---
title: "Karl Marx as a Religious Type · Карл Маркс как религиозный тип"
author: "Sergei Bulgakov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Карл Маркс как религиозный тип"
author_ru: "Сергей Булгаков"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
section: 4 of 8
url: https://scriptura.si/works/bulgakov-marx-religious-type/4/
cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Karl Marx as a Religious Type · Карл Маркс как религиозный тип, section 4. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-marx-religious-type/4/"
---
# Karl Marx as a Religious Type · Карл Маркс как религиозный тип
*Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent*
Russian: Карл Маркс как религиозный тип, Сергей Булгаков
Bulgakov’s 1906 essay on Marx the man: his temperament, his debt to Feuerbach’s religion of man-godhood, and socialism as a faith in its own right, written by a former Marxist on his way back to the Church. In Russian beside a new English translation.
> Russian: С. Н. Булгаков, «Карл Маркс как религиозный тип» (Московский еженедельник, 1906; St Petersburg: D. E. Zhukovsky, 1907).
> English: Laurentium Cultural Industries, bilingual revision (8 October 2026). The thematic section headings are editorial.
## 4. D. Feuerbach, religion and human emancipation
Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-marx-religious-type/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-marx-religious-type/4/#p-N
[¶0] We know[13](#note-13) that the central place in Feuerbach's philosophy is occupied by the religious problem; its fundamental theme is the denial of the religion of God-manhood in the name of the religion of man-godhood, a God-defying militant atheism. It was precisely this motif that found the greatest resonance in Marx's soul; amid all the abundance and variety of philosophical motifs that sounded in this epoch of the dissolution of Hegelianism into every possible tendency, Marx's ear singled out the religious motif, and specifically the God-defying one.
> Russian: Нам известно[13](#note-13), что центральное место в философии Фейербаха занимает религиозная проблема, основную тему ее составляет отрицание религии богочеловечества во имя религии человекобожия, богоборческий воинствующий атеизм. Именно для этого-то мотива и оказался наибольший резонанс в душе Маркса; из всего обилия и разнообразия философских мотивов, прозвучавших в эту эпоху распадения гегельянства на всевозможные направления, ухо Маркса выделило мотив религиозный, и именно богоборческий.
[¶1] In 1848 Feuerbach's Das Wesen des Christenthums was published, and this work made such an impression on Marx and Engels (according to the latter's accounts) that both immediately became Feuerbachians. In 1844 Marx, together with Ruge, edits in Paris the journal Deutsch-Französische Jahrbücher, of which, however, only one issue (a double one) appeared. Here Marx published two articles: "Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie" and "Zur Judenfrage," which are of enormous, indeed paramount, importance in characterizing his worldview. In both articles (as in Die Heilige Familie, belonging to the same period) Marx appears as an orthodox Feuerbachian. One can note perhaps only a peculiar nuance in his reception of Feuerbach's teaching on religion, which has, so to speak, two fronts. Feuerbach not only criticizes Christianity and all theism but at the same time preaches an atheistic religion of humanity, wants to be the prophet of this new religion, and even displays a peculiar "piety" in this role, which Stirner so mercilessly ridicules in him. This very "piety" of Feuerbach, his touching desire to bow before the sacred, even if it be the crudest logical idol, is completely alien to Marx's soul. He takes only one side of Feuerbach's teaching—the critical one—and turns the edge of his criticism against all religion, probably making no exception in this regard even for his teacher's religion. He strives for the complete and final abolition of religion, for pure atheism, in which no sun shines any longer either in heaven or on earth. But let us instead allow Marx himself to speak.
> Russian: В 1848 году вышло «Das Wesen des Christenthums» Фейербаха, и сочинение это произвело на Маркса и Энгельса (по рассказам этого последнего) такое впечатление, что оба они сразу стали фейербахианцами. В 1844 г. Маркс вместе с Руге редактирует в Париже журнал «Deutsch-Französische Jahrbücher», из которого вышла, впрочем, только одна книжка (двойная). Здесь Маркс поместил две своих статьи: «Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie» и «Zur Judenfrage», имеющие огромное, первостепенное значение для характеристики его мировоззрения. В обеих статьях (как и в относящейся к этому же времени «Heilige Familie») Маркс выступает ортодоксальным фейербахианцем. Можно отметить разве только своеобразный оттенок при восприятии учения Фейербаха о религии, которое имеет у него, так сказать, два фронта. Фейербах не только критикует христианство и всякий теизм, но и проповедует в то же время атеистическую религию человечества, хочет быть пророком этой новой религии и обнаруживает даже своеобразное «благочестие» в этой роли, которое так беспощадно и высмеивает в нем Штирнер. Вот это-то «благочестие» Фейербаха, его трогательное стремление преклонения перед святыней, хотя бы это был грубейший логический идол, совершенно несвойственно душе Маркса. Он берет только одну сторону учения Фейербаха – критическую, и острие его критики оборачивает против всякой религии, вероятно, не делая в этом отношении исключения и для религии своего учителя. Он стремится к полному и окончательному упразднению религии, к чистому атеизму, при котором не светит уже никакое солнце ни на небе, ни на земле. Однако предоставим лучше слово самому Марксу.
[¶2] The article "Toward a Critique of Hegel's Philosophy of Right"[14](#note-14) begins with the following decisive statement:
> Russian: Статья «К критике философии права Гегеля»[14](#note-14) начинается следующим решительным заявлением:
[¶3] > "For Germany the criticism of religion is in the main complete (!!), and the criticism of religion is the prerequisite of all criticism. The foundation of irreligious criticism is this: man makes religion, religion does not make man. Religion is indeed the self-consciousness and sense of self of man who has either not yet found himself or has already lost himself again. But man is no abstract being standing outside the world. Man is the world of man—state, society. This state and this society produce religion, which is an inverted consciousness of the world, because they are an inverted world. Religion is the general theory of this world, its encyclopedic compendium, its logic in popular form, its spiritualistic point d'honneur, its enthusiasm, its moral sanction, its solemn complement, its universal ground of consolation and justification. It is the fantastic realization of the human essence (Wesen—Feuerbach's usual term), since the human essence possesses no true reality. The struggle against religion is therefore indirectly the struggle against that world whose spiritual aroma is religion. Religious distress (Elend) is in some people the expression of real distress, and in others a protest against real distress. Religion is the sigh of the oppressed creature, the sentiment of a heartless (herzlosen) world, and also the spirit of a soulless age. It is opium for the people.
> Russian: > «Для Германии критика религии в существе закончена (!!), а критика религии есть предположение всякой критики. Основание нерелигиозной критики таково: человек делает религию, а не религия делает человека. Именно религия есть самосознание и самочувствие человека, который или не нашел себя, или же снова себя потерял. Но человек не есть абстрактное, вне мира стоящее существо. Человек – это есть мир людей, государство, общество. Это государство, это общество производят религию, извращенное сознание мира, потому что они сами представляют извращенный мир. Религия есть общая теория этого мира, ее энциклопедический компендиум, ее логика в популярной форме, ее спиритуалистический point d'honneur, ее энтузиазм, ее моральная санкция, ее торжественное восполнение, ее всеобщее основание для утешения и оправдания. Она есть фантастическое осуществление человеческой сущности (Wesen – обычный термин Фейербаха), ибо человеческая сущность не обладает истинной действительностью. Борьба против религии посредственно есть, стало быть, и борьба против того мира, духовным ароматом которого является религия. Религиозное убожество (Elend) в одних есть выражение действительного убожества, в других есть протест против действительного убожества. Религия есть вздох утесненного создания, настроение бессердечного (herzlosen) мира, а также дух бездушной эпохи. Она есть опиум для народа.
[¶4] > The abolition of religion as the illusory happiness of the people is the demand for their real happiness. The demand to eliminate illusions about one's existence is the demand to eliminate a condition that requires illusions. Thus the criticism of illusions is, in essence, the criticism of the vale of sorrow in which religion is a phantom of holiness. Criticism has plucked the imaginary flowers from the chains, not so that man would bear chains devoid of fantasy and consolation, but so that he would throw off the chains and begin to pluck living flowers. The criticism of religion disillusions man, so that he may think and act, determining the reality around him as a disillusioned man who has come to his senses, so that he may revolve around himself and consequently around his real sun."
> Russian: > Уничтожение религии как иллюзорного счастия народа есть требование его действительного счастья. Требование устранения иллюзий относительно своего существования есть требование устранения такого состояния, которое требует иллюзий. Таким образом, критика иллюзий в существе дела есть критика юдоли скорби, в которой призраком святости является религия. Критика сорвала с цепей воображаемые цветы не затем, чтобы человек нес лишенные фантазии, утешения цепи, но затем, чтобы он сбросил цепи и стал срывать живые цветы. Критика религии разочаровывает человека, чтобы он думал, действовал, определяя окружающую действительность как разочарованный, образумившийся человек, чтоб он двигался около самого себя, следовательно, около действительного своего солнца».
[¶5] All this is an exposition of Feuerbach's fundamental propositions, set out almost in his own words. But in Marx the practical, revolutionary application of this "critique of religion" is expressed much more vividly.
> Russian: Это все – изложение основных положений Фейербаха, сделанное почти его же словами. Но у Маркса гораздо ярче выражено практическое, революционное приложение этой «критики религии».
[¶6] > "The critique of heaven," he says, "turns into the critique of the earth, the critique of religion into the critique of law, the critique of theology into the critique of politics... The weapon of criticism cannot, of course, replace criticism by weapons; material force must be overthrown by material force; but theory also becomes a material force as soon as it has gripped the masses. Theory is capable of gripping the masses if it is capable of demonstrating ad hominem, and it is capable of demonstrating ad hominem if it is radical. To be radical is to grasp the root of the matter. But for man the root is man himself. The obvious proof of the radicalism of German theory, and hence of its practical energy, is its adoption of the decisive, positive abolition of religion as its starting point (Ausgang). The critique of religion ends with the teaching that man is the highest being for man, and consequently, through a categorical imperative, overturns all conditions in which man is a humiliated, shackled, abandoned, despised being."
> Russian: > «Критика неба, – говорит он, – превращается в критику земли, критика религии – в критику права, критика теологии – в критику политики... Оружие критики, конечно, не может заменить критики оружия, материальная сила должна быть свергнута материальной силой, но и теория становится материальной силой, раз она охватывает массы. Теория способна охватить массы, если она способна демонстрировать ad hominem, а она способна демонстрировать ad hominem, если она радикальна. Быть же радикальным значит брать дело в корне. Корнем же для человека является сам человек. Очевидным доказательством радикализма для немецкой теории, стало быть, и для ее практической энергии, есть ее отправление (Ausgang) от решительного положительного устранения религии. Критика религии кончает учением, что человек есть высшее существо для человека, следовательно, категорическим императивом опрокидывает все условия, в которых человек является униженным, окованным, покинутым, презренным существом».
[¶7] At the close of this article one hears the "music of the future," the fundamental motif of Marx's sociological doctrine: "The only practically possible liberation of Germany is liberation from the standpoint of the theory which proclaims that man is the highest being for man (i.e., Feuerbach's teaching!—Author). The emancipation of the German is the emancipation of man. The head of this emancipation is philosophy, its heart is the proletariat. Philosophy cannot be realized without the abolition (Aufhebung) of the proletariat; the proletariat cannot abolish itself without the realization of philosophy." The work of philosophy, that is, Feuerbach's teaching—namely the theoretical liberation of humanity from religion—and the work of the proletariat are here united into one whole—the proletariat is entrusted with the mission of carrying out in history the work of atheism, that is, the practical liberation of man from religion. Here is the genuine Marx, here the true "secret" of Marxism is revealed, its true essence!
> Russian: В статье этой в заключение слышится «музыка будущего», основной мотив социологической доктрины Маркса: «Единственное практически возможное освобождение Германии есть освобождение на точке зрения теории, которая объявляет человека высшим существом для человека (т. е. учения Фейербаха! – Авт.). Эмансипация немца есть эмансипация человека. Голова этой эмансипации есть философия, ее сердце – пролетариат. Философия не может быть осуществлена без устранения (Aufhebung) пролетариата, пролетариат не может устраниться без осуществления философии». Дело философии, т. е. учения Фейербаха, именно теоретическое освобождение человечества от религии, и дело пролетариата объединяются здесь в одно целое, – пролетариату поручается миссия исторического осуществления дела атеизма, т. е. практического освобождения человека от религии. Вот где подлинный Маркс, вот где обнаруживается настоящая «тайна» марксизма, истинное его естество!
[¶8] This passage is usually quoted to confirm the supposed connection between Marxism and classical philosophy, which Engels too sought to establish. The reader sees, however, that nothing of the sort can be discerned in it. On the contrary, such a connection is rather rejected here, insofar as classical idealist philosophy was invariably associated with religious ideas of one kind or another[15](#note-15), and insofar as, moreover, Feuerbach's teaching, which is actually meant here, fundamentally rejects idealist philosophy. In keeping with this worldview, in Marx's language "human emancipation" means at this time precisely liberation from religion. This point of view emerges especially clearly in the dispute with Bauer on the Jewish question. He points here to the insufficiency of purely political emancipation, because under it religion still persists.
> Russian: Это место цитируется обыкновенно для подтверждения мнимой связи марксизма с классической философией, как ее хотел установить и Энгельс. Читатель видит, однако, что в нем нельзя усмотреть ничего подобного. Напротив, здесь скорее отвергается такая связь, поскольку классическая идеалистическая философия неизменно соединялась с теми или иными религиозными идеями[15](#note-15) и поскольку, кроме того, учение Фейербаха, в действительности здесь разумеющееся, отрицает идеалистическую философию в основе. Сообразно такому мировоззрению на языке Маркса «человеческая эмансипация» значит в это время именно освобождение от религии. Эта точка зрения особенно выясняется в споре с Бауэром по еврейскому вопросу. Он указывает здесь недостаточность чисто политической эмансипации, потому что при ней остается еще религия.
[¶9] > "The question is this: how does complete political emancipation relate to religion? If even in a country with complete political emancipation we find religion not merely existing but flourishing, this proves that the existence of religion does not contradict the completeness of the state. But since the existence of religion is connected with the existence of a certain defect (Mangels), the cause of this defect must be sought in the very essence of the state. Religion no longer appears to us as the cause but only as the manifestation of nonreligious (weltlichen) limitation. We therefore explain the religious limitations of the citizens of a free state by their general (weltlichen) limitations.
> Russian: > «Вопрос таков, как относится полная политическая эмансипация к религии? Если мы даже в стране, полной политической эмансипации, находим религию не только просто существующей, но и процветающей, то этим доказывается, что существование религии не противоречит законченности государства. Но так как существование религии связано с существованием некоторого изъяна (Mangels), то причину этого изъяна следует искать уже в самом существе государства. Религия уже не представляется для нас причиной, но лишь проявлением внерелигиозной (weltlichen) ограниченности. Мы объясняем поэтому религиозную ограниченность граждан свободного государства их общей (weltlichen) ограниченностью.
[¶10] > We do not assert that they must free themselves from religious limitations in order to free themselves from their general (weltlichen) limitations. We assert that they free themselves from their religious limitations only by freeing themselves from their general limitations. We do not turn secular questions into theological ones; we turn human questions into secular ones. History has been dissolved in superstitions long enough; we dissolve superstition in history. The question of the relationship between political emancipation and religion becomes for us the question of the relationship between political emancipation and human emancipation... The limits of political emancipation manifest themselves precisely in the fact that the state can free itself from a particular limitation without man becoming free in this respect, that the state can become a free state without man becoming a free man. <...>
> Russian: > Мы не утверждаем, что они должны освободиться от религиозной ограниченности для того, чтобы освободиться от общей (weltlichen) ограниченности. Мы утверждаем, что они освобождаются от своей религиозной ограниченности, лишь освободившись от своей общей ограниченности. Мы не превращаем мирских вопросов в теологические, мы превращаем человеческие вопросы в мирские. Историю достаточно уже растворяли в суевериях, мы суеверие растворяем в истории. Вопрос об отношении политической эмансипации и религии становится для нас вопросом об отношении политической эмансипации и человеческой эмансипации... Границы политической эмансипации проявляются именно в том, что государство может освободиться от известной ограниченности без того, чтоб и человек становился в этом отношении свободным, что государство может стать свободным государством без того, чтоб и человек стал свободным человеком. <...>
[¶11] > The members of the political state are religious owing to the dualism between individual and species-life, between the life of civil society and political life; religious insofar as man relates to state life, which is otherworldly for his actual individuality, as to his true life; religious insofar as religion is the spirit of bourgeois society, the expression of the separation and estrangement of man from man. Political democracy is Christian insofar as in it man—not man in general but every man—is considered sovereign, the highest being, and moreover man in his uncultivated, unsocial form (Erscheinung), in the accidental (!) form of existence, man as he is in life, man as he is corrupted by the whole organization of our society, lost, alienated from himself, given over to the domination of inhuman elements and forces—in a word, man who is not yet truly a species-being (Gattungswesen). The fantastic image, the dream-vision, the postulate of Christianity—the sovereignty of man, but of man as an alien being distinct from the real man—is sensuous reality in democracy."
> Russian: > Члены политического государства религиозны вследствие дуализма между индивидуальной и родовой жизнью, между жизнью гражданского общества и политической жизнью, религиозной, поскольку человек относится к государственной жизни, являющейся потусторонней для его действительной индивидуальности, как к своей истинной жизни, религиозны, поскольку религия есть дух буржуазного общества, выражение отделения и удаления человека от человека. Политическая демократия является христианской, поскольку в ней человек – не человек вообще, но каждый человек, – считается суверенным, высшим существом, притом человек в своем некультивированном, не социальном виде (Erscheinung), в случайной (!) форме существования, человек, как он есть в жизни, человек, как он испорчен всей организацией нашего общества, потерян, отрешен от самого себя, отдан господству нечеловеческих стихий и элементов, словом, – человек, который еще не есть действительно родовое существо (Gattungswesen). Фантастический образ, грезы сна, постулат христианства, суверенитет человека, но как чуждого, отличного от действительного человека существа в демократии есть чувственная действительность».
[¶12] It is not difficult to recognize here Feuerbach's idea of the Gattungswesen, of the human species as the final and highest authority for man. In Marx this "love for the distant" and for what does not yet exist turns into contempt for the existing "neighbor" as corrupted and lost, and Christianity is reproached for professing the equal worth of all persons, for teaching us to honor man in every man.
> Russian: Нетрудно узнать здесь идею Фейербаха о Gattungswesen, о человеческом роде как последней высшей инстанции для человека. У Маркса эта «любовь к дальнему» и еще не существующему превращается в презрение к существующему «ближнему» как испорченному и потерянному, и христианству ставится в упрек, что оно исповедует равноценность всех личностей, учит в каждом человеке чтить человека.
[¶13] Here again Marx's characteristic disregard for personality surfaces.
> Russian: Здесь снова всплывает характерное пренебрежение Маркса к личности.
[¶14] The true man will appear only under the following conditions:
> Russian: Настоящий человек явится только при следующих условиях:
[¶15] > "Only when the real individual man takes back into himself (in sich zurücknimmt) the abstract citizen of the state, and as an individual man in his individual situation, in his individual labor, in his empirical life becomes a species-being; only when man has recognized and organized his own forces (forces propres) as social forces and therefore no longer separates social forces from himself in the form of political force—only then will human emancipation be accomplished."
> Russian: > «Лишь когда действительный индивидуальный человек вберет в себя (in sich zurücknimmt) абстрактного государственного гражданина и как индивидуальный человек в своем индивидуальном положении, в своем индивидуальном труде, в своей эмпирической жизни станет родовым существом, лишь когда человек свои forces propres познал и организовал как силы общественные и потому уже не отделяет общественных сил от себя в виде политической силы, – лишь тогда совершится человеческая эмансипация».
[¶16] So, when man abolishes his individuality and human society turns into something like Sparta, or an anthill, or a beehive, then human emancipation will be accomplished. With the same ease with which Marx generally passes over the problem of individuality, here too, in the name of human emancipation, that is, the destruction of religion, he is ready to dissolve this personality being emancipated in the dark and dense fog from which this "species-being" is woven, which hovered in Feuerbach's imagination and melts into air at every attempt to grasp it.
> Russian: Итак, когда человек упразднит свою индивидуальность и человеческое общество превратится не то в Спарту, не то в муравейник или пчелиный улей, тогда и совершится человеческая эмансипация. С той легкостью, с которой Маркс вообще перешагивает через проблему индивидуальности, и здесь он во имя человеческой эмансипации, т. е. уничтожения религии, готов растворить эту эмансипируемую личность в темном и густом тумане, из которого соткано это «родовое существо», предносившееся воображению Фейербаха и растаивающее в воздухе при всякой попытке его осязать.
[¶17] But this judgment also reveals the characteristic impotence of atheistic humanism, which is unable to sustain both personality and the whole at once, and therefore constantly falls from one extreme to another: either personality, by its revolt, destroys the whole and, in the name of the rights of the individual, denies the species (Stirner, Nietzsche), or personality is abolished by the whole, by some socialist Sparta, as in Marx. Only on religious soil, where the highest manifestation of individuality makes all kin and unites them in supra-individual love and a common life, only the union of people through Christ in God—that is, the Church, a personal and at the same time supra-personal union—is capable of overcoming this difficulty and, while affirming individuality, preserving the whole. But the idea of ecclesial or religious community is so remote from modern consciousness...
> Russian: Но в этом суждении сказывается и характерное бессилие атеистического гуманизма, который не в состоянии удержать одновременно и личность и целое, и поэтому постоянно из одной крайности попадает в другую: то личность своим бунтом разрушает целое и, во имя прав индивида, отрицает вид (Штирнер, Ницше), то личность упраздняется целым, какой-то социалистической Спартой, как у Маркса. Только на религиозной почве, где высшее проявление индивидуальности роднит и объединяет всех в сверх-индивидуальной любви и общей жизни, только соединение людей через Христа в Боге, т. е. церковь, личный и вместе сверхличный союз, способен преодолеть эту трудность и, утверждая индивидуальность, сохранить целое. Но идея церковной или религиозной общественности так далека современному сознанию...