---
title: "Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт"
author: "Sergei Bulgakov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Владимир Соловьев и Анна Шмидт"
author_ru: "Сергей Булгаков"
languages: [ru, en]
shelf: "LCI editions"
url: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/
cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/"
---

# Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт

*Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Владимир Соловьев и Анна Шмидт, Сергей Булгаков

Bulgakov’s essay of 1915 on Solovyov’s mystical poetry, his encounters with Sophia, and Anna Schmidt, the Nizhny Novgorod journalist who believed she had lived the same visions and corresponded with him about them. With its second part, missing from the digital text, restored from the 1918 printing. In Russian beside a new English translation.

> Russian: С. Н. Булгаков, «Владимир Соловьев и Анна Шмидт», in Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. (Moscow, 1918); digital text from az.lib.ru (after Третий Завет, St Petersburg, 1993), with Section II, missing there, restored from the 1918 facsimile, pp. 76–81.

> English: Laurentium Cultural Industries, complete bilingual annotated working translation. The translator’s commentary stays in the master and is not shown here.

## Contents

1. [I. The Poems of Vladimir Solovyov](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/1.md)
2. [II. “From the Manuscripts of Anna Nikolaevna Schmidt”](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/2.md)
3. [III. Towards the Problem · 1 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/3.md)
4. [III. Towards the Problem · 2 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/4.md)
5. [III. Towards the Problem · 3 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/5.md)
6. [III. Towards the Problem · 4 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6.md)
7. [III. Towards the Problem · 5 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/7.md)
8. [III. Towards the Problem · 6 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/8.md)
9. [III. Towards the Problem · 7 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/9.md)
10. [III. Towards the Problem · 8 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/10.md)
11. [III. Towards the Problem · 9 of 9](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/11.md)
12. [Bulgakov’s notes](https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/12.md)

## 1. I. The Poems of Vladimir Solovyov

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/1/#p-N

[¶0] I. THE POEMS OF VLADIMIR SOLOVYOV

> Russian: I. СТИХОТВОРЕНИЯ ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЕВА

[¶1] Vladimir Solovyov’s poems have now appeared in a sixth edition [A1]. For those who value his poetry, the new edition has a special worth, since it includes, among the posthumous pieces, a whole series of poems that have not appeared in print. Some of these have considerable poetic and religious-philosophical value (‘At the Hour of Silent Sunset’, ‘From the Flame of Passions Impure and Cruel’, ‘Near, Far, Neither Here nor There’, a remarkable poem from the ‘Sophian’ cycle). The notes, which contain chronological and biographical commentary and variants, are also of some value; one cannot but be grateful to the editor for them. Finally, an extensive biographical sketch has been appended. Despite certain simplifying and apologetic tendencies in its interpretation of Solovyov’s complex, contradictory personality, which remains essentially enigmatic, it makes interesting reading and contains valuable factual information. Finally, two new and interesting portraits of Solovyov have been added to the edition.

> Russian: Уже шестым изданием выходят стихотворения Вл. Соловьева [A1]. Для ценителей его поэзии новое издание имеет нарочитую ценность ввиду того, что в нем помещен, в числе посмертных, целый ряд стихотворений, не появляющихся в печати, и среди них имеются представляющие немалую поэтическую и религиозно-философскую ценность ("В час безмолвного заката", "От пламени страстей нечистых и жестоких", "Близко, далеко, не здесь и не там" -- примечательное стихотворение из "софийного" цикла). Известную ценность представляют здесь примечания, содержащие хронологические и биографические комментарии и варианты, -- нельзя не быть благодарным за них редактору издания. Наконец, к нему приложен обширный биографический очерк, который, несмотря на некоторые упростительные и апологетические тенденции при истолковании сложной, противоречивой и в существе своем все-таки загадочной личности Вл. Соловьева, читается с интересом и содержит ценные фактические указания. Наконец, к изданию приложены два новых и интересных портрета Вл. Соловьева.

[¶2] Solovyov’s poetry already occupies so indisputable a place in Russian literature that it is superfluous even to speak of it: its enchanting freshness and fragrance draw us irresistibly, and it is a joy, from time to time, to immerse one’s soul in this noble spring. The enormous influence that this poetry has exerted, and continues to exert, upon contemporary poets is already evident. Alexander Blok, Andrei Bely, Vyacheslav Ivanov and the younger poets have, in a certain sense, come from Solovyov, whose poetic influence may have joined with that of Novalis, Goethe and Tyutchev. Indeed, we have to acknowledge that Solovyov’s poetic influence is more elusive and subtler, yet also deeper and more lasting, than his purely philosophical influence. Among contemporary representatives of religious-philosophical thought in Russia there is, of course, more than one who honours Solovyov as the philosophical ‘schoolmaster unto Christ’ of his own past. Yet Solovyov’s philosophising, taken by itself, is gradually losing its force, and even some of its attraction, for those who have lived through it. His poetry, however, invariably retains its delicate and noble fragrance, and in moments of inspired stillness of the soul the little volume of his poems opens of its own accord. More and more insistently the thought suggests itself that, within Solovyov’s many-tiered, artificial and complex creative work, poetry alone possesses unconditional authenticity, so that even his philosophy can, and indeed should, be tested against his poetry. What is absent from the poetry must therefore be regarded as artificial, scholastic or incidental in the philosophy too. Thus, the poetry contains no equivalent of Solovyov’s deductions, schemes and categories, borrowed to a considerable extent from the Germans; no partisan and somewhat opportunistic polemic against the Slavophiles; no many-tiered, rationalistic ‘justification of the good’. Yet it contains everything that so captivates and quickens us in Solovyov: profound insights into the religion of the Old and New Testaments, ardent veneration of the All-Pure Virgin, worship of ‘Earth the Sovereign Lady’, the mysticism of love, a living bond with the departed. Perhaps an inward sense of justice towards Solovyov would require us to expound his world-view on the basis of the poems themselves, treating his ‘works’ as their philosophical commentary, rather than the other way round, as is now done. It was not for nothing that Solovyov was so sparing with poems, while writing articles on various subjects so readily. Perhaps the criticism of time will itself bring about this revaluation and preserve for posterity, in Solovyov, the philosophical poet more than the poetising philosopher. His deep personal religious life and his personal mysticism are inseparable from his poetry. It is already clear that Solovyov the mystic, with his particular, rich and distinctive mystical experience, is more significant, original and interesting than Solovyov the philosopher. Indeed, what would the author of the Critique of Abstract Principles be to us without his personal mysticism of Eternal Femininity, without those mysterious relations with ‘Sophia’ which are hinted at so obscurely and indistinctly in philosophical terms in the Lectures on Divine Humanity or La Russie et l’Eglise Universelle, yet recounted so enchantingly and vividly in the poems? Apparently, not everything is yet known, in this respect, of what exists, or may be supposed to exist, in Solovyov’s archive as material for understanding his mysticism. In any event, the most astonishing and enigmatic feature of his poetry and mysticism is the concreteness of his relations with ‘Eternal Femininity’ or ‘Sophia’, his mystical encounters with her. What matters here is not only the principal encounters described in Three Encounters, but also the more fleeting ones, not precisely dated, that left only a passing reflection in his poetry. Solovyov’s Sophian inspiration was awakened not only by the outward romantic episodes of his life, when, in Novalis’s phrase, divine Sophia was revealed to him through little ‘Sonechka’, but evidently also without such an occasion. In this sense his erotic poetry is, so to speak, a kind of letter without an address, for the bearer, male or female, yet retaining complete concreteness of feeling. In this respect Solovyov’s poetry seems unique of its kind. As an example, reread just that marvellous poem included in this edition in the poet’s own handwriting:

> Russian: Поэзии Соловьева уже принадлежит настолько бесспорное место в русской литературе, что излишне об этом и говорить: ее чарующая свежесть и благоуханность притягивают к себе неотразимо, и отрадно время от времени погружаться душой в этот благородный источник. Очевидно уже и теперь то огромное влияние, которое поэзия эта оказала и оказывает на современных поэтов: А. Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов и более молодые поэты вышли в известном смысле от Вл. Соловьева, влияние которого в поэзии соединилось, быть может, с Новалисом, Гете и Тютчевым. И в сущности приходится признать, что поэтическое влияние Соловьева неуловимее и тоньше, но зато глубже и прочнее, нежели чисто философское. Правда, в ряду современных представителей религиозно-философской мысли в России найдется, конечно, не один из тех, кто чтит в Соловьеве философского "детоводителя ко Христу" в своем прошлом. Однако само по себе философствование Соловьева постепенно утрачивает и свою силу, и отчасти даже свою привлекательность для ее переживших. Но поэзия Соловьева неизменно сохраняет свой тонкий и благородный аромат, и в минуты вдохновенной тишины души сам собою раскрывается томик его стихотворений. И все определеннее напрашивается мысль, что в многоэтажном, искусственном и сложном творчестве Соловьева только поэзии принадлежит безусловная подлинность, так что и философию его можно и даже должно поверять поэзией. Поэтому то, чего нет в поэзии, надо считать искусственным, схоластическим или случайным и в философии: так, в поэзии нет эквивалента для соловьевских дедукций, схем и категорий, в значительной степени заимствованных у немцев, нет пристрастной и несколько оппортунистической полемики со славянофилами, нет многоэтажного и рассудочного "оправдания добра". Зато есть все, что так пленяет и живит в Соловьеве: глубокие проникновения в ветхозаветную и новозаветную религию, пламенное почитание Пречистой Девы, поклонение "земле-Владычице", мистика любви, живая связь с отшедшими. Быть может, внутренняя справедливость по отношению к Соловьеву требовала бы излагать его мировоззрение, имея основой именно стихотворения, а "сочинения" рассматривать как философский к ним комментарий, но не наоборот, как делается это теперь. Недаром так скуп был Соловьев на стихотворения и в то же время так легко писал статьи на разные темы. Быть может, критика времени сама собой произведет эту переоценку и сохранит для потомства в Соловьеве философского поэта более, нежели поэтизирующего философа. С поэзией Соловьева неразрывно связана и его глубокая личная религиозность, и его личная мистика. Теперь уже ясно, что Соловьев как мистик с особым, богатым и своеобразным мистическим опытом значительнее, оригинальнее и интереснее, нежели Соловьев-философ. В самом деле, чем был бы для нас автор "Критики отвлеченных начал" без личной мистики Вечной Женственности, без каких-то таинственных отношений с "Софией", о которых так глухо и невнятно намекается философски в "Чтениях о Богочеловечестве" или в "La Russie et l'Eglise Universelle", но так пленительно и жизненно рассказывается в стихотворениях? По-видимому, в этом отношении не все еще известно из того, что имеется или можно предполагать имеющимся в соловьевском архиве в качестве материалов для постижения его мистики. Во всяком случае, самая поразительная и загадочная черта в соловьевской поэзии и соловьевской мистике это -- конкретность его отношений к "Вечной Женственности" или "Софии", его мистические встречи с нею. Притом имеют значение не только те основные встречи, которые описаны в "Трех свиданиях", но и более мимолетные, точно не датированные, сохранившие лишь беглое отражение в его поэзии. Софийная окрыленность Соловьева пробуждалась не только внешними романическими эпизодами его жизни (когда, по выражению Новалиса, чрез маленькую "Сонечку ему открывалась божественная София), но, очевидно, и без такого повода. В таком смысле его поэтическая эротика представляет собою, так сказать, род писем без адреса, на предъявителя или предъявительницу при полной, однако, конкретности чувства. В этом отношении поэзия Соловьева представляется в своем роде единственною. Перечитайте для примера хотя бы то дивное стихотворение, которое приложено к настоящему изданию в виде автографа:

[¶3] As soon as you drift off by day, or wake at midnight,

> Russian: Лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи,

[¶4] Someone is here; there are two of us.

> Russian: Кто-то здесь, мы вдвоем.

[¶5] The poems of the ‘Sophian’ cycle sometimes seem to have an incantatory as well as a poetic character. This impression is indirectly confirmed by the fact that, in 1874, when Solovyov experienced the first upsurge of his Sophian creativity, (the second occurred in the very last years of his life), the following incantatory ‘prayer for the revelation of the great mystery’ was entered in his album. This document is published for the first time in the present edition:

> Russian: Стихотворения "софийного" цикла иногда имеют не только поэтический, но как будто и заклинательный характер. Это впечатление косвенно подтверждается и тем обстоятельством, что в 1874 г., когда Соловьев испытывал первый подъем софийного творчества (второй был в самые последние годы его жизни), в альбоме его записана следующая заклинательная "молитва об откровении великой тайны" (документ этот впервые опубликован в настоящем издании):

[¶6] In the name of the Father and the Son and the Holy Spirit

> Russian: Во имя Отца и Сына и Св. Духа

[¶7] An-Soph, Jah, Soph-Jah.

> Russian: An-Soph, Jah, Soph-Jah.

[¶8] ‘By the ineffable, fearful and almighty name I adjure gods, demons, human beings and all living creatures. Gather together the rays of your power, dam up the source of your willing, and become participants in my prayer: may we be able to catch the pure dove of Zion, may we find the priceless pearl of Ophir, and may roses be united with lilies in the valley of Sharon. Most Holy Divine Sophia, essential image of beauty, sweetness of the supra-essential God, luminous body of eternity, soul of worlds and sole queen of all souls, by the depth of your ineffable and grace-filled first son and beloved Jesus Christ I beseech you: descend into the prison of the soul, fill our darkness with your radiance, melt the fetters of our spirit with the fire of your love, grant us light and freedom, appear to us in a visible and substantial form, become incarnate yourself in us and in the world, restoring the fullness of the ages; may the deep be enclosed within bounds, and may God be all in all.’ Of course, this ‘prayer’ in itself by no means yet testifies to his own experience [A2], but it characterises the direction of his thought and interest.

> Russian: "Неизреченным, страшным и всемогущим именем заклинаю богов, демонов, людей и всех живущих. Соберите воедино лучи силы вашей, преградите источник вашего хотения и будьте причастниками молитвы моей: да возможем уловить чистую голубицу Сиона, да обретем бесценную жемчужину Офира, и да соединятся розы с лилиями в долине Саронской. Пресвятая Божественная София, существенный образ красоты и сладость сверхсущего Бога, светлое тело вечности, душа миров и единая царица всех душ, глубиною неизреченного и благодатного первого сына твоего и возлюбленного Иисуса Христа молю тебя: снизойди в темницу душевную, наполни мрак наш своим сиянием, огнем любви своей расплавь оковы духа нашего, даруй нам свет и волю, образом видимым и существенным явись нам, сама воплотись в нас и в мире, восстановляя полноту веков, да покроется глубина пределом и да будет Бог все во всем". Конечно, эта "молитва" сама по себе отнюдь еще не говорит о собственном опыте [A2], но характеризует направление мысли и интереса.

[¶9] Through his Sophian-erotic poems, as though through mystical appeals and incantations, Solovyov must, one supposes, have diffused some kind of energy, and his appeals may have been audible to natures endowed with Sophian gifts. Were they really heard by anyone? Who knows? Yet one fact of this kind has recently become known: Anna Nikolaevna Schmidt, in Nizhny Novgorod, heard Solovyov’s call and applied it to herself, saying: that is I; I am that female alter ego whom Solovyov awaited and sought. This mystical encounter, even if we regard it as a product of mystical fantasy and misunderstanding, is something of the greatest interest, and by no means accidental, in Solovyov’s biography. It may be seen as an indirect confirmation of the mystical realism of his erotic poetry.

> Russian: Своими софийно-эротическими стихотворениями, как бы некоторыми мистическими призывами и заклинаниями, Соловьев, надо думать, рассеивал какую-то энергию, и его призывы могли быть и слышны софийно-одаренным натурам. Были ли они, действительно, кем-либо услышаны? Кто знает. Однако один факт в этом роде недавно сделался известен: А. Н. Шмидт в Нижнем услышала зов Соловьева и отнесла его к себе, сказала: это -- я, я -- то женское al ter ego Соловьева, которого он ждал и искал. Эта мистическая встреча, даже если считать ее плодом мистической фантастики и недоразумения, представляет собой нечто в высокой степени интересное и отнюдь не случайное в биографии Соловьева. В этом можно видеть косвенное подтверждение мистического реализма его поэтической эротики.

[¶10] In the final period of Solovyov’s life, before his death, this mystical atmosphere around him thickens once again. The poems ‘As Soon as You Drift Off by Day’, ‘Three Encounters’, ‘Das Ewig Weibliche’ and ‘Les revenants’ belong to this period. Then, suddenly, the tautly stretched string snaps. Some mysterious and purifying severance takes place, a liberation of the soul from enchantment, a catharsis. And now the dying song of a bird struck by a shot rings out in the last and highest inspiration of Solovyov’s muse. A mysterious and marvellous rebirth of the word takes place here; it sounds as though from another world. There is no longer any magic or incantatory enchantment here. It is the song of Lermontov’s ‘Angel’, with which he accompanies the soul into this world and calls it back out of the world. Once again the angelic flowers, the ‘white bellflowers’, have gathered round it, and the heart hears their heavenly chime.

> Russian: В последний, предсмертный период жизни Соловьева эта мистическая атмосфера около него снова сгущается. К этому периоду относятся стихотворения: "Лишь забудешься днем", "Три свидания", "Das Ewig Weibliche", "Les revenants". И вдруг туго натянутая струна лопнула. Происходит какой-то таинственный и очистительный отрыв, освобождение души от чар, катарсис. И звенит уже предсмертная песня подстреленной птицы в последнем и высшем вдохновении музы Соловьева. Здесь происходит таинственное и чудесное перерождение слова, оно звучит как бы из другого мира. Тут нет уже никакой магии или заклинательных чар, то песня лермонтовского "Ангела", которою он сопровождает душу в этот мир и отзывает ее из мира. Вновь обступили ее ангельские цветы "белые колокольчики", и слышит сердце небесный их звон.

[¶11] In the menacing, scorching

> Russian: В грозные, знойные

[¶12] Summer days,

> Russian: Летние дни

[¶13] White and slender,

> Russian: Белые, стройные

[¶14] They are still the same.

> Russian: Те же они.

[¶15] Though the phantoms of spring

> Russian: Призраки вешние

[¶16] Have been burnt,

> Russian: Пусть сожжены,

[¶17] You are here, from beyond this world,

> Russian: Здесь вы, нездешние,

[¶18] Faithful dreams.

> Russian: Верные сны.

[¶19] Evil, forgotten,

> Russian: Зло позабытое

[¶20] Drowns in blood.

> Russian: Тонет в крови.

[¶21] Washed clean, there rises

> Russian: Всходит омытое

[¶22] The sun of love.

> Russian: Солнце любви.

[¶23] Bold designs

> Russian: Замыслы смелые

[¶24] In the ailing heart;

> Russian: В сердце больном,

[¶25] White angels

> Russian: Ангелы белые

[¶26] Have gathered round.

> Russian: Встали кругом.

[¶27] Slender and ethereal,

> Russian: Стройно-воздушные

[¶28] They are still the same

> Russian: Те же они

[¶29] In the scorching, stifling,

> Russian: В знойные, душные,

[¶30] Oppressive days.

> Russian: Тяжкие дни.

[¶31] The fourth stanza has a variant:

> Russian: Четвертая строфа имеет вариант:

[¶32] Bold designs

> Russian: Замыслы смелые

[¶33] Grow stronger in the breast;

> Russian: Крепнут в груди,

[¶34] White angels

> Russian: Ангелы белые

[¶35] Whisper: go.

> Russian: Шепчут: иди.

[¶36] Go! The poet had heard the quiet approach of the white angel of death, the liberator from captivity in the menacing, stifling July days of life.

> Russian: Иди! То услышал поэт тихое приближение белого ангела смерти, освободителя из плена грозных, душных, июльских дней жизни.

## 2. II. “From the Manuscripts of Anna Nikolaevna Schmidt”

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/2/#p-N

[¶0] II. ‘From the Manuscripts of Anna Nikolaevna Schmidt’.

> Russian: II. «Из рукописей А. Н. Шмидт».

[¶1] 1.

> Russian: 1.

[¶2] The name of Anna Nikolaevna Schmidt means anything to very few people. An obscure provincial woman, a private tutor and later a contributor to the Nizhny Novgorod newspapers, Schmidt was widely known only in Nizhny, as a kind and sympathetic person with a public-spirited streak, and also as a great eccentric. The eccentricities of her dress and way of life, however, were also explained by her extreme poverty and her arduous struggle for existence: with her meagre earnings she not only supported herself but tenderly cared for her mother, who outlived her by five years. In the general press, Schmidt appeared, so far as I know, only in the pages of Novy Put, where her essay ‘On the Future’ was published in 1903 under the signature ‘A. Timshevsky’. Around this time, having heard (first, I think, from G. I. Chulkov) that she had had some correspondence with Vladimir Solovyov, I approached her to ask whether she would share these letters with the readers of Novy Put. In reply I received only copies of two letters for my personal use, and she added that the correspondence was intimate in character and could not be printed before her death or the occurrence of ‘one event’ (evidently her own ‘transfiguration’, which she was expecting); one or the other was to follow soon. Indeed, she died shortly afterwards, one to one and a half years later, in 1905, seemingly taking her secret to the grave[R1]. Yet both the tone and the content of the letters from Vladimir Solovyov that she had communicated to me (I subsequently managed to obtain copies of his other letters too) testified to the exceptional importance of this correspondence for Solovyov, and of this encounter generally, which took place almost on the eve of his death. In his very first letter (there were seven letters in all, and also a brief meeting in person in Vladimir), he wrote that she had ‘come close to the truth on a question of the greatest importance, rooted in the very essence of Christianity, but not yet clearly posed either in ecclesial or in general philosophical consciousness, although individual theosophists do speak of this aspect of Christianity’... ‘Since 1878 I have had occasion’ (Vladimir Solovyov continued) ‘to touch upon this subject many times in public lectures, articles and books, exercising due caution. On the basis of much evidence, I think that this truth is destined to become widely disseminated in the consciousness and life of Christianity and of all humanity in the near future, and your appearance seems to me very important and significant.’ These words, which establish an unexpected affinity between the guiding idea of Vladimir Solovyov’s life and Anna Nikolaevna Schmidt, who knew nothing of Solovyov’s teaching and was generally insufficiently educated, remain a hieroglyph until Anna Nikolaevna’s original manuscripts become known. As it turns out, these did survive her death, though in an incomplete and chaotic state. These manuscripts, hitherto known only to a very limited circle of people who happened to gain access to them, have now become public property and have appeared in print together with her previously published articles, some letters and a short biographical sketch. Solovyov’s letters to her are also appended to this edition[R2]. Here we have not only a human document of extraordinary interest, the history of a soul whose destiny was utterly exceptional, and not only a hidden page of Vladimir Solovyov’s intimate biography, but also a mystical treatise of the first importance, which can confidently bear comparison with the works of such first-rate European mystics as J. Böhme, Pordage, Swedenborg and others. Anna Nikolaevna Schmidt’s mysticism is so substantial and rich that any assessment of it can only be the result of prolonged, searching investigation from the most varied perspectives. Its distinctive character lies in its being a woman’s mysticism, the voice of femininity from the depths of being, mystical erotics in the most exalted sense, revelations of the love of bride, wife and mother, and perhaps above all of motherhood itself. Only in the mysticism of the Kabbalah (of which, by all indications, Schmidt had not the slightest knowledge) can kindred motifs be found. Another feature of her mysticism is its unheard-of apocalyptic intensity, its conviction that the end of world history is near, and its will towards the end; in her writings we find a penetrating mystical interpretation of the Apocalypse, bearing no resemblance whatever to the rationalistic search for a key to the ‘prophetic alphabet’ (from Newton to Beyningen). At a time when Dostoevsky was beginning to be seized by apocalyptic awe, while Vladimir Solovyov had not yet approached eschatological themes, the Sibyl of Nizhny Novgorod was committing to paper her enigmatic visions and insights into ‘the Future’, deciphering the mystery of Russia in her own way[R3].

> Russian: Очень немногим говорит что-либо имя А. Н. Шмидт. Безвестная провинциалка, домашняя учительница, а позднее сотрудница нижегородских газет, А. Н. Шмидт пользовалась только в Нижнем широкой известностью, как добрый, отзывчивый человек с общественной жилкой, да еще как большая чудачка, эксцентричность которой в костюме и образе жизни, впрочем, объяснялись и ее крайней бедностью, напряженной борьбой за существование: грошевыми заработками она не только содержала себя, но и лелеяла свою мать, пережившую ее на 5 лет. В общей печати А. Н. Шмидт выступала, насколько мне известно, лишь на страницах «Нового Пути», где был помещен в 1903 году за подписью «А. Тимшевский» очерк «О будущности». Около этого времени, услыхав (впервые, кажется, от Г. И. Чулкова), что она имела какую-то переписку с Вл. Соловьевым, я обратился к ней с просьбой, не поделится ли она с читателями «Нового Пути» этими письмами. В ответ я получил от нее лишь копии двух писем для себя лично, причем она прибавляла, что переписка эта имела интимный характер и не может быть напечатана ранее ее смерти или наступления «одного события» (очевидно, ожидаемого ею своего «преображения»), последовать же то или другое должно было скоро. Она, действительно, вскоре, через 1–1½ года, в 1905 г. умерла, казалось, унеся в могилу свою тайну[R1]. Между тем, и тон и содержание сообщенных ею писем Вл. С. (впоследствии мне удалось добыть копии и остальных его писем) свидетельствовали об исключительной важности этой переписки для Соловьева, как и вообще этой встречи, происшедшей почти накануне его смерти. Уже в первом письме (всего писем было 7, кроме того, было краткое личное свидание во Владимире) он писал ей, что она «близко подошла к истине по вопросу величайшей важности, заложенному в самой сущности христианства, но еще не поставленному отчетливо ни в церковном, ни в общефилософском сознании, хотя отдельные теософы и говорят об этой стороне христианства»... «Мне приходилось (продолжал Вл. С.) много раз с 1878 года касаться этого предмета в публичных чтениях, статьях и книгах, соблюдая должную осторожность. Думаю на основании многих данных, что широкое распространение этой истины в сознании и жизни христианства и всего человечества предстоит в ближайшем будущем, и ваше появление кажется мне очень важным и знаменательным». Эти слова, в которых установляется неожиданное сближение между жизненною идеей Вл. Соловьева и А. Н. Шмидт, об учении Соловьева ничего не знавшей и вообще недостаточно образованной, остаются иероглифом до тех пор, пока неизвестны подлинные рукописи А. Н-ны, которые, как оказывается, после ее смерти все же сохранились, хотя и в неполном и хаотическом виде. Эти рукописи, доселе известные лишь весьма ограниченному кругу лиц, случайно получавших к ним доступ, в настоящее время сделались общим достоянием и появились в печати вместе с опубликованными уже ее статьями, некоторыми письмами и кратким биографическим очерком. При этом издании прилагаются и письма к ней Вл. Соловьева[R2]. Здесь мы имеем не только интереснейший человеческий документ, историю души, совершенно исключительной по своей судьбе, не только сокровенную страницу интимной биографии Вл. Соловьева, но и первостепенной важности мистический трактат, который смело выдержит сравнение с произведениями первоклассных европейских мистиков, каковы Я. Бёме, Пордедж, Сведенборг и др. Мистика А. Н. Шмидт настолько содержательна и богата, что та или иная оценка ее может стать лишь делом продолжительного и углубленного ее расследования в самых разнообразных отношениях. Своеобразие ее в том, что это — женская мистика, голос женственности из глубин бытия, мистическая эротика в самом возвышенном смысле, откровения любви невесты, жены и матери, и, быть может, больше всего именно материнства. Только в мистике кабалы (о которой А. Н. Шмидт по всем данным не имела и понятия) можно найти созвучные мотивы. Другая черта ее мистики это неслыханная апокалипсическая напряженность, убеждение в близости конца мировой истории и воля к концу; мы находим у нее проникновенное мистическое истолкование Апокалипсиса, отнюдь не похожее на рационалистическое искание ключа к «пророческой азбуке» (от Ньютона до Бейнингена). В то время, когда Достоевского начинает охватывать апокалипсический трепет, а Вл. Соловьев еще не приближался к эсхатологическим темам, нижегородская Сивилла заносила на бумагу свои загадочные видения и прозрения в «Будущность», по-своему разгадывая тайну России[R3].

[¶3] 2.

> Russian: 2.

[¶4] Anna Nikolaevna Schmidt’s works are not only interesting but also profoundly enigmatic and uncanny. They deal with the ultimate questions of Christian consciousness, and with a boldness that knows no bounds. They are full of dogmatic innovations in the teaching on the Holy Spirit, the Mother of God, the Church, Christ and the Holy Trinity.

> Russian: Произведения А. Н. Шмидт являются не только интересными, но и в высшей степени загадочными и жуткими. Они трактуют о последних вопросах христианского сознания, и притом с дерзновенностью, не знающей границ. Они полны догматических новшеств в учении о св. Духе, о Богоматери, о Церкви, о Христе и о святой Троице.

[¶5] It is true that Anna Nikolaevna’s sincere Church-mindedness and her love of Orthodoxy can hardly be doubted. Nor, for anyone acquainted with the history of the Church, are most of her dogmatic teachings innovations in an absolute sense; moreover, they concern questions not yet elucidated in dogmatic self-consciousness. In other words, Anna Nikolaevna Schmidt does not cast the slightest doubt on the truth of the existing dogmas of Orthodoxy, and speaks only of new dogmatic creativity, an idea which, in itself, contains nothing unorthodox. Yet she already speaks in the name of ‘revelation’ about what can be born only within the depths of the Church’s self-consciousness, and she regards her ‘Third Testament’ as just such a revelation. Within herself she feels the incarnate spirit of the Church, at once individual and conciliar, and feels herself to be in communion with a heavenly ‘Beloved’, who subsequently turns out to be incarnate in Vladimir Solovyov. This concreteness of Schmidt’s mysticism stamps it with exceptional distinctiveness and significance; at the same time, it is precisely this that makes it so fraught with temptation, so enigmatic and uncanny. Naturally, those whose consciousness is ecclesial cannot adopt the position of directly recognising Anna Nikolaevna’s mysticism as ‘revelation’, as she demands. Such questions are decided by an act of suprapersonal, ecclesial self-consciousness, rather than by individual assessment, and require other signs and attestations than a declaration made, thus far, only in a literary work. Yet this raises with full force the problem, or mystery, of how such a self-consciousness could have arisen and what it might mean. Various hypotheses are possible here, and will probably emerge as this mystical document is studied. It would be very difficult to interpret this self-consciousness theoretically as a kind of mystical illusion or self-delusion, and to show its sources and meaning. But the final, decisive word here belongs, of course, not to theoretical investigation but to immediate religious feeling, which does not speak in Anna Nikolaevna’s favour, at least not unreservedly.

> Russian: Правда, искренняя церковность А. Н. и ее любовь к православию едва ли может подлежать сомнению. Также и большинство ее догматических учений для знакомого с историей церкви отнюдь не являются новшествами безусловными и, кроме того, касаются вопросов, не раскрытых еще в догматическом самосознании. Иначе говоря, А. Н. Шмидт не подвергает ни малейшему сомнению истинность существующих догматов православия и говорит только о новом догматическом творчестве, — мысль, сама по себе, ничего неправославного не заключающая. Но о том, что может родиться лишь в недрах церковного самосознания, она говорит уже от имени «откровения», каковым и считает свой «Третий Завет». В себе она ощущает воплотившийся дух церкви, одновременно единоличной и соборной, и чувствует себя находящейся в общении с небесным «Возлюбленным», который впоследствии оказывается воплощенным в Вл. С. Соловьеве. Эта конкретность мистики А. Н. Шмидт кладет на нее печать исключительного своеобразия и значительности, но вместе с тем именно она-то и делает ее столь соблазнительной, загадочной и жуткой. Разумеется, для людей церковного сознания невозможно стать на почву прямого признания мистики А. Н-ы за «откровение», чего она требует. Такие вопросы решаются актом сверхличного, церковного самосознания, а не индивидуальной оценкой, и требуют иных знамений и ознаменований, нежели заявление пока лишь в литературном произведении. Но проблема или загадка, как могло родиться подобное самосознание и что оно может означать, тем самым становится со всею остротою, и об этом возможны разные гипотезы, которые, вероятно, и будут возникать при изучении этого мистического документа. Теоретически истолковать это самосознание как своего рода мистическую иллюзию или самопрельщение и показать его источники и смысл, было бы очень трудно. Но последнее и решающее слово здесь говорит, конечно, не теоретическое исследование, а непосредственное религиозное чувство, которое не свидетельствует в пользу А. Н-ны, по крайней мере, до конца.

[¶6] Yet in such matters even the surest judgement of taste must leave room for a reservatio mentalis: non liquet. Let life itself, the reality of the Church itself, pronounce the decisive word here.

> Russian: Однако, в таких вопросах приходится даже для самого уверенного вкуса оставлять reservatio mentalis: non liquet. — Решающее слово пусть произнесет здесь сама жизнь, сама церковная действительность.

[¶7] There will undoubtedly be many to whom Anna Nikolaevna Schmidt’s mysticism will seem mere delirium, madness and nonsense, or else a collection of blasphemies and heresies inspired by a ‘spirit of deception’. Without laying claim to the gift of ‘discernment of spirits’, we can only observe that Schmidt herself had no will towards heresy, as she testified repeatedly (among other places, in her letter to Father John of Kronstadt). Whatever attitude one takes towards her fundamental assertions and her own self-consciousness, there is undoubtedly, quite apart from this, much that is important and instructive in her mysticism, bearing the stamp of mystical insight and fidelity to Orthodox teaching. This includes a good deal of precisely what is central for her too, in the mysticism of sex and motherhood[R4].

> Russian: Несомненно, найдутся многие, кому мистика А. Н. Шмидт покажется просто бредом, безумием и вздором или же совокупностью хул и ересей, порожденных вдохновением «духа лестча». Не притязая на дар «различения духов», мы можем только отметить, что сама А. Н. Шмидт не имела воли к ереси, как о том неоднократно и свидетельствовала (между прочим, в письме к о. Иоанну Кронштадтскому). И как бы ни относиться к основным ее утверждениям и ее собственному самосознанию, несомненно, и помимо этого, в мистике ее найдется немало важного и поучительного, отмеченного печатью мистической проницательности и верности православному учению. Сюда относится как раз многое из того, что и для нее является центральным, — в мистике пола и материнства[R4].

[¶8] There are no grounds for thinking that Vladimir Solovyov, too, shared all her views; it is more reasonable to suppose that he too recoiled from the concreteness of her religious self-consciousness, although even here much remains open to dispute. The ‘truth of the greatest importance’, however, which he emphatically acknowledged in Anna Nikolaevna Schmidt’s exposition, apparently concerns the teaching on the personal-conciliar nature of the Church and the mystical erotics connected with that teaching.

> Russian: Нет оснований думать, чтобы и Вл. Соловьев разделял все ее мнения; правильнее полагать, что от конкретности ее религиозного самосознания и он отшатывался, хотя и здесь далеко не все бесспорно. «Истина же величайшей важности», которую он в изложении А. Н. Шмидт признал решительно, по всем видимостям, относится к учению о лично-соборной природе церкви и к мистической эротике, с этим учением связанной.

[¶9] But even if one accords Anna Nikolaevna Schmidt’s writings no theoretical or mystical value whatever, they retain their significance as a human document, as the autobiography or confession of an exceptionally rich and passionate woman’s soul. No one on earth had any use for these riches, these gifts; yet earthly love did not die within her soul, but blazed up into the flame of heavenly love. One cannot think of this destiny without the deepest emotion, and it speaks of mysteries, of the unfathomable depths of the human spirit.

> Russian: Но если не признавать за сочинениями А. Н. Шмидт даже никакой теоретической или мистической ценности, — они сохраняют значение, как человеческий документ, как автобиография или исповедь исключительно богатой и страстной женской души. Никому на земле не понадобились эти богатства, эти дары, но земная любовь в душе ее не умерла, а разгорелась в пламень небесной любви. Нельзя думать без величайшего волнения об этой судьбе, и говорит она о тайнах, о неисследимых глубинах человеческого духа.

[¶10] It inhabits us, not Tartarus, nor the stars of heaven;
The Spirit that lives within us made them.

> Russian: Nos habitat non tartara, sed nec sidera coeli
Spiritus in nobis qui viget illa fecit.

## 3. III. Towards the Problem · 1 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/3/#p-N

[¶0] III. TOWARDS THE PROBLEM

> Russian: III. К ПРОБЛЕМАТИКЕ

[¶1] Along with my name they will repeat
Yours: why should they part the dead?
Lermontov

> Russian: С моим названьем станут повторять
Твое: зачем им мертвых разлучать?
Лермонтов

[¶2] With a simple-hearted directness untouched by half-shades or ambiguities, Anna Nikolaevna Schmidt wished to see in Vladimir Solovyov one of the incarnations of Christ; in herself, long before meeting him, she had recognised a personal incarnation of Sophia. This heavenly “romance”, like its earthly embodiment, is grounded and given meaning by her entire mystical system, by those “revelations” which for her never existed apart from her self-consciousness. Nor had she doubted herself since her Sophian self-consciousness awakened within her. Solovyov, however, was a discovery she made for herself: from a vague theoretical postulate, or merely a possibility, the earthly incarnation of her “Beloved” became a concrete reality; the “geometrical locus” acquired real content, and the heavenly “Beloved” merged with a particular person registered in his police passport as Doctor of Philosophy Vladimir Sergeyevich Solovyov. For this purpose he also possesses the corresponding mystical passport. In Schmidt’s eyes, the satisfactory document establishing his distinctive mystical features was, above all, what Vladimir Solovyov himself had proclaimed to the entire reading public in his poems and had illuminated accordingly in his philosophy. Was Schmidt justified in appealing to these testimonies of Solovyov concerning himself to substantiate her strange claims upon him, or did she falsely accuse him here? Do the relevant poems contain something quite different from what she read in them, or is it indeed impossible to read anything else in them, provided one reads with open eyes and without any preconceptions? Now, following Schmidt’s posthumous publication, this question of the actual sense and significance of Solovyov’s poems acquires a new urgency and exceptional importance, while also becoming terribly weighty and difficult. Yet no one who attaches serious significance to Solovyov’s life’s work and feels intimately connected with him any longer has the right to evade an attempt, according to their ability, to understand this question. Thus, although the final answer to the question of the actual meaning of the mystical events in Solovyov’s life, recorded by him in his poems, can be given only through religious experience, we can no longer refrain from putting this question to ourselves. Let anyone disconcerted or shocked by the delicacy of this subject know that these very questions express, at any rate, more trust, respect and love for Solovyov than does the timid suppression of dangerous subjects. What, then, does Solovyov tell us about himself in a particular group of poems belonging to the Sophian-erotic cycle?

> Russian: А. Н. Шмидт с простодушной прямолинейностью, чуждой полутеней и двусмысленностей, хотела видеть во Вл. Соловьеве одно из воплощений Христа; в себе же она сыздавна, за много лет до встречи с ним, осознала личное воплощение Софии. Этот небесный "роман" так же, как и земное его воплощение, обосновывается и осмысливается всею ее мистической системой, теми "откровениями", которые для нее никогда не существовали в отдельности отличного ее самосознания. В себе она и не сомневалась с тех пор, как в ней пробудилось софийное ее самосознание. Соловьева же она для себя открыла: из смутного теоретического постулата, или только возможности, земное воплощение ее "Возлюбленного" стало конкретной действительностью, "геометрическое место точек" наполнилось реальным содержанием, и небесный "Возлюбленный" слился с определенным лицом, которое прописано по полицейскому паспорту доктором философии Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Для этого он обладает и соответствующим мистическим паспортом. Таким удовлетворительным документом, устанавливающим особые мистические приметы, в глазах А. Н. Шмидт прежде всего являлось то, что оглашено было для всего читающего мира самим Владимиром Соловьевым в его стихотворениях и соответственным образом освещено было и в его философии. Имела ли основание А. Н. Шмидт ссылаться на эти самосвидетельства Вл. Соловьева для подтверждения своих странных к нему притязаний, или же она возвела здесь на него напраслину? Содержится ли в соответственных его нечто совсем иное по сравнению с тем, что она в них вычитала, или же ничего другого и на самом деле вычитать нельзя, если только читать с открытыми глазами и без всякой предвзятости? Теперь, после посмертного выступления А. Н. Шмидт, вопрос этот о действительном смысле и значении соловьевских стихотворений приобретает новую остроту и исключительную важность, а вместе с тем становится страшно ответственным и трудным. И однако от попытки посильно разобраться в этом вопросе не имеет уже права уклониться никто из тех, кто только придает серьезное значение жизненному делу Соловьева и чувствует себя интимно с ним связанным. Поэтому, хотя окончательный ответ на вопрос о действительном смысле мистических событий, происшедших в жизни Соловьева и записанных им в стихотворениях, может быть дан только через религиозный опыт, однако нельзя уже нам не ставить для себя этого вопроса. Пусть тот, кто будет смущен или шокирован щекотливостью этой темы, знает, что в самих этих вопрошаниях выражается во всяком случае больше доверия, уважения и любви к Вл. Соловьеву, нежели в робком замалчивании опасных тем. Итак, что же рассказывает о себе Вл. Соловьев в определенной группе стихотворений софийно-эротического цикла?

[¶3] 1

> Russian: 1

[¶4] We must first establish that these poems concern a romance, albeit a mystical, “sublimated” one, transferred to the transcendent realm: a romance at once earthly and heavenly. In the spirit of Plato and Solovyov himself, one may say that this is true of every romance in which love, with its soaring inspiration and clairvoyance, is worthily experienced. Solovyov’s poetic diary also contains records of earthly romances, or rather of romantic episodes accessible to every mortal. Here, however, we wish to record our observations not on these human romances, but on one alone: the superhuman Romance κατ’ εξοχήν.

> Russian: Прежде всего надлежит здесь установить, что речь идет в них о романе, хотя и мистическом "сублимированном", отнесенном в трансцендентную область: одновременно и земном, и небесном романе. Можно сказать в духе Платона и самого Вл. Соловьева, что таков и всякий роман, в котором достойным образом переживается любовь с ее окрыленностью и ясновидением. Имеются в поэтическом дневнике Вл. Соловьева записи и о земных романах, вернее о романических эпизодах, доступных каждому смертному. Однако не об этих романах человеческих, но лишь об одном, -- Романе κατ' εξοχήν, -- сверхчеловеческом, хотим мы запечатлеть здесь свои наблюдения.

[¶5] In his essay on Polonsky’s poetry (Works, vol. VI, pp. 618–619), Solovyov himself says the following on the question that concerns us: “Shelley, the most inspired of English poets, speaks thus of the beginning of his creative work:

> Russian: Сам Вл. Соловьев в очерке о поэзии Полонского (Сочинения. Т. VI. С. 618--619) говорит следующее по интересующему нас вопросу: "Самый вдохновенный из английских поэтов Шелли так говорит о начале своего творчества:

[¶6] There is a being, a feminine Shade,

> Russian: Есть существо, есть женственная Тень,

[¶7] Desired in sorrowful visions.

> Russian: Желанная в видениях печальных.

[¶8] In the dawn of my earliest years

> Russian: На утре лет моих первоначальных

[¶9] She appeared to me every day,

> Russian: Она ко мне являлась каждый день,

[¶10] And every moment among forest clearings,

> Russian: И каждый миг среди лесных прогалин,

[¶11] Among enchanted, wild mountains,

> Russian: Среди завороженных диких гор,

[¶12] Among castles in the air and ruins

> Russian: Среди воздушных замков и развалин

[¶13] She captivated my eager, childish gaze.

> Russian: Она пленяла детский жадный взор.

[¶14] Changing her ineffable outlines,

> Russian: Меняясь в очертаньях несказанных,

[¶15] Gliding with her foot over the fabric of dreams,

> Russian: Скользя своей стопой по ткани снов,

[¶16] She came from distant shores,

> Russian: Она пришла с далеких берегов,

[¶17] From mysterious, mist-shrouded regions,

> Russian: Из областей загадочно-туманных,

[¶18] A beauty from islands beyond this world,

> Russian: Красавицей нездешних островов,

[¶19] And on a joyous, hot summer’s day,

> Russian: И в летний день, ликующий и жаркий,

[¶20] When the vault of heaven shone with fire,

> Russian: Когда небесный свод огнем блистал,

[¶21] She passed by, so wondrously bright

> Russian: Она прошла такой чудесно-яркой,

[¶22] That I, alas, did not see her.

> Russian: Что я -- увы! -- ее не увидал.

[¶23] Yet even when invisible in her own form, she made herself felt by the poet in everything that came from her:

> Russian: Но и невидимая в своем собственном образе, она давала себя чувствовать поэту во всем, что было от нее:

[¶24] In the deep silence of solitude,

> Russian: В глубокой тишине уединенья,

[¶25] Amid the fragrance of flowers,

> Russian: Среди благоухания цветов,

[¶26] To the sound of streams, their ringing song,

> Russian: Под шум ручьев, под звонкое их пенье,

[¶27] Through the ceaseless murmur of forests,

> Russian: Сквозь гул неумолкающих лесов,

[¶28] She spoke softly with me,

> Russian: Она со мною тихо говорила,

[¶29] And everything breathed of her alone:

> Russian: И все дышало только ей одной,

[¶30] The river with its silver wave,

> Russian: Река с своей серебряной волной,

[¶31] And hosts of clouds, and distant stars,

> Russian: И сонмы туч, и дальние светила,

[¶32] The enamoured air, the warm breeze,

> Russian: Влюбленный воздух, теплый ветерок,

[¶33] And the sparkling torrent of rain,

> Russian: И дождевой сверкающий поток,

[¶34] And the song of summer birds, and all that breathes,

> Russian: И пенье летних птиц, и все, что дышит,

[¶35] That feels, sounds, lives and hears.

> Russian: Что чувствует, звучит, живет и слышит.

[¶36] In the words of lofty imaginings and dreams,

> Russian: В словах высоких вымыслов и снов,

[¶37] And in songs, and in profound prophecies,

> Russian: И в песнях, и в пророчествах глубоких,

[¶38] In the inheritance of vanished centuries,

> Russian: В наследии умчавшихся веков,

[¶39] Of departed days, both near and distant,

> Russian: Отшедших дней и близких, и далеких,

[¶40] In love for others, in the wish to be radiant,

> Russian: В любви к другим, в желаньи светлым быть,

[¶41] In the sayings of a noble teaching

> Russian: В сказаньях благородного ученья,

[¶42] That bids us forget ourselves for ever

> Russian: Что нам велит навек себя забыть

[¶43] And know the blessed meaning of suffering,

> Russian: И познавать блаженный смысл мученья, --

[¶44] She shone through and lived in everything

> Russian: Во всем она сквозила и жила

## 4. III. Towards the Problem · 2 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/4/#p-N

[¶0] In which there was truth and harmony.

> Russian: В чем правда и гармония была.

[¶1] All true poets knew or felt this ‘feminine Shade’ in one way or another, but few speak of her so clearly; among our own, the clearest of all is Ya. P. Polonsky... No one since Shelley has indicated with such clarity the superhuman, ‘otherworldly’ and at the same time wholly real, indeed seemingly personal, source of pure poetry.

> Russian: Все истинные поэты так или иначе знали или чувствовали эту "женственную Тень", но немногие так ясно говорят о ней; из наших яснее всех -- Я. П. Полонский... Никто после Шелли не указал с такой ясностью на сверхчеловеческий, "запредельный" и вместе с тем совершенно действительный и даже как бы личный источник чистой поэзии.

[¶2] From my childhood I remember

> Russian: В дни ребячества я помню

[¶3] The wondrous delirium of youth:

> Russian: Чудный отрочества бред:

[¶4] I fell in love with the Tsar-Maiden,

> Russian: Полюбил я Царь-Девицу,

[¶5] Than whom none in the world is fairer.

> Russian: Что на свете краше нет.

[¶6] The sun shone upon her brow,

> Russian: На челе сияло солнце,

[¶7] The moon hid in her braid,

> Russian: Месяц прятался в косе,

[¶8] Stars glowed red in her plaits:

> Russian: По косицам рдели звезды, --

[¶9] God shone in her beauty.

> Russian: Бог сиял в ее красе.

[¶10] And that Tsar-Maiden lived

> Russian: И жила та Царь-Девица

[¶11] Beyond anyone’s reach,

> Russian: Недоступна никому

[¶12] And with golden keys

> Russian: И ключами золотыми

[¶13] Locked herself in her tower.

> Russian: Замыкалась в терему.

[¶14] Only at night did she come out

> Russian: Только ночью выходила

[¶15] To rustle in the shade of birches:

> Russian: Шелестить в тени берез:

[¶16] Now she dropped her keys,

> Russian: То ключи свои роняла,

[¶17] Now she dropped tears.

> Russian: То роняла капли слез.

[¶18] Only on feast days, when I

> Russian: Только в праздники, когда я

[¶19] Wandered home half-asleep,

> Russian: Полусонный брел домой,

[¶20] From beyond the grove her bright, moist

> Russian: Из-за рощи яркий, влажный

[¶21] Eye followed me.

> Russian: Глаз ее следил за мной.

[¶22] And how did it happen:

> Russian: И уж как случилось это, --

[¶23] Waking or in a dream?!

> Russian: Наяву или во сне?!

[¶24] Once, on a spring morning,

> Russian: Раз она весной в час утра

[¶25] She glowed rosy in the window:

> Russian: Зарумянилась в окне:

[¶26] The curtain stirred,

> Russian: Всколыхнулась занавеска,

[¶27] A bush of double roses flared,

> Russian: Вспыхнул роз махровых куст,

[¶28] And, closing my eyes, I met

> Russian: И, закрыв глаза, я встретил

[¶29] The kiss of fragrant lips.

> Russian: Поцелуй душистых уст.

[¶30] But scarcely had I managed

> Russian: Но едва-едва успел я

[¶31] To catch the radiance of her face

> Russian: Блеск лица ее поймать,

[¶32] When, slipping away, the visitor

> Russian: Ускользая, гостья ко лбу

[¶33] Branded her seal upon my brow.

> Russian: Мне прижгла свою печать.

[¶34] Since then, nothing can

> Russian: С той поры ее печати

[¶35] Wash her seal from me;

> Russian: Мне ничем уже не смыть,

[¶36] To the ever-young Tsar-Maiden

> Russian: Вечно-юной Царь-Девице

[¶37] I cannot be unfaithful...

> Russian: Я не в силах изменить...

[¶38] I wait until, with a second kiss

> Russian: Жду, -- вторичным поцелуем

[¶39] Sealing my lips,

> Russian: Заградив мои уста, --

[¶40] Beauty, to her secret tower,

> Russian: Красота в свой тайный терем

[¶41] Will open the gates for me.

> Russian: Мне отворит ворота.

[¶42] “It is clear,” Solovyov adds, “that the poet is sincere here, that this is his true faith, even if at times he wavers in it...” In his clearest understanding, beauty and poetry could no longer be an empty deception; like Shelley, he knew that this was a being and the true essence of all beings, and that if she appeared as a shade, it was not one cast by earthly objects.

> Russian: "Ясно, -- прибавляет Соловьев, -- что поэт здесь искренен, что это его настоящая вера, хотя бы порою он и колебался в ней..." Для его лучшего сознания красота и поэзия не могли уже быть пустым обманом, он, как и Шелли, знал, что это -- существо и истинная сущность всех существ, и если она и является как тень, то не от земных предметов.

[¶43] Together with Solovyov, we have quoted the testimony of both poets, who in his opinion were specially chosen by the “female being”. One of them, the greatest, admits that, although he felt this “feminine Shade” in everything, he nevertheless never saw her face to face; the other, although distinguished by her with the seal of a “kiss”, remained for ever in perpetual expectation of the Tsar-Maiden. In other words, both poets knew Sophia in her cosmic rather than personal aspect, sharing in the Sophian character of creation [A3], its beauty. Let us now compare these confessions with Solovyov’s own records.

> Russian: Мы привели, вместе с Соловьевым, свидетельства обоих поэтов, которые, по его мнению, были особыми избранниками "женского существа". Из них один, величайший, признается, что он, во всем чувствуя эту "женственную Тень", однако лицом к лицу ее все же не увидал, другой же, хотя и был ею отличен печатью "поцелуя", однако навсегда остался в вечном лишь ожидании Царь-Девицы. Иначе говоря, оба поэта ведали Софию не в личном, а в космическом аспекте, будучи причастны софийности твари [A3], ее красе. Теперь сопоставим с этими признаниями записи самого Соловьева.

[¶44] Unfortunately, the lack of complete information prevents us from providing a precise biographical commentary on his love poems. Moreover, there are a number of poems about which we must remain uncertain whether they refer to some particular object, to the “feminine Shade” from the “otherworldly” realm, or finally to both at once. Thus, for example, the following subtly veiled poem (1892) presents itself to us in a double aspect:

> Russian: К сожалению, мы не имеем возможности дать точный биографический комментарий к его любовным стихотворениям за отсутствием полных данных. Более того, есть ряд стихотворений, относительно которых приходится колебаться, имеют ли они отношение к какому-либо определенному объекту или же к "женственной Тени" из "запредельного" мира, или, наконец, сразу к обоим. Так двоится в наших глазах, напр<имер>, следующее, тонко завуалированное, стихотворение (1892):

## 5. III. Towards the Problem · 3 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/5/#p-N

[¶0] Oh, what do all words and speeches matter,

> Russian: О, что значат все слова и речи,

[¶1] The ebb or surge of these feelings,

> Russian: Этих чувств отлив или прибой

[¶2] Before the mystery of our otherworldly meeting,

> Russian: Перед тайною нездешней нашей встречи,

[¶3] Before eternal, unmoving fate?

> Russian: Перед вечною, недвижною судьбой?

[¶4] In this world of lies, oh, how false you are!

> Russian: В этом мире лжи -- о как ты лжива!

[¶5] Amid deceptions you are a living deception,

> Russian: Средь обманов ты живой обман,

[¶6] Yet it is with me, it is mine, that happy moment

> Russian: Но ведь он со мной, он мой, тот миг счастливый,

[¶7] Which will dispel all earthly mist.

> Russian: Что рассеет весь земной туман.

[¶8] Even if you do not believe in this meeting,

> Russian: Пусть и ты не веришь этой встрече,

[¶9] It makes no difference: I do not argue with you.

> Russian: Все равно, -- не спорю я с тобой.

[¶10] Oh, what do all words and speeches matter

> Russian: О, что значат все слова и речи

[¶11] Before eternal, unmoving fate?

> Russian: Перед вечною, недвижною судьбой?

[¶12] The following poem (1892), also important for our purpose, is perhaps deliberately double in meaning.

> Russian: Преднамеренно, быть может, двойственным по значению является и следующее, тоже важное для нашей цели, стихотворение (1892).

[¶13] I see your emerald eyes,

> Russian: Вижу очи твои изумрудные,

[¶14] A radiant figure rises before me.

> Russian: Светлый облик встает предо мной.

[¶15] Into these waking dreams, from which there is no waking,

> Russian: В эти сны наяву, непробудные

[¶16] A new wave has carried me away.

> Russian: Унесло меня новой волной.

[¶17] You have drooped, in an earthly web

> Russian: Ты поникла, земной паутиною

[¶18] Wholly entangled, my poor friend,

> Russian: Вся опутана, бедный мой друг,

[¶19] But do not fear: I shall not forsake you;

> Russian: Но не бойся: тебя не покину я, --

[¶20] It has closed, the magic circle.

> Russian: Он сомкнулся, магический круг.

[¶21] Into these waking dreams, from which there is no waking,

> Russian: В эти сны наяву, непробудные

[¶22] A single wave will carry us away.

> Russian: Унесет нас волною одной.

[¶23] I see your emerald eyes,

> Russian: Вижу очи твои изумрудные,

[¶24] A radiant figure stands before me*.

> Russian: Светлый облик стоит предо мной*.

[¶25] Nor can the object of the following poem (1892) be determined with complete certainty:

> Russian: Нельзя также с полной уверенностью определить предмет и следующего стихотворения (1892):

[¶26] The day has passed in merciless bustle.

> Russian: День прошел с суетой беспощадною.

[¶27] A blessed stillness surrounds me,

> Russian: Вокруг меня благодатная тишь,

[¶28] And in my soul you alone, my dearest,

> Russian: А в душе ты одна, ненаглядная,

[¶29] You alone reign undivided.

> Russian: Ты одна нераздельно царишь.

[¶30] All rebellious impulses and feelings,

> Russian: Все порывы и чувства мятежные,

[¶31] The evil life that seethed in my blood,

> Russian: Злую жизнь, что кипела в крови,

[¶32] Have been engulfed by the boundless yearning

> Russian: Поглотило стремленье безбрежное

[¶33] Of fateful, unreserved love.

> Russian: Роковой, беззаветной любви.

[¶34] By day the moon, like a pale cloud,

> Russian: Днем луна словно облачко бледное

[¶35] Barely gleams with its whiteness,

> Russian: Чуть мелькнет белизною своей,

[¶36] But at night, before her, all-conquering,

> Russian: А в ночи -- перед ней всепобедною

[¶37] The sparks of heavenly fires go out.

> Russian: Гаснут искры небесных огней.

[¶38] Finally, the object of the following poem, so significant and enigmatic, somehow astral in character (also from 1892), likewise defies precise determination.

> Russian: Наконец, также не поддается точному определению предмет и следующего, столь значительного и загадочного, какого-то астрального, стихотворения (также 1892 г.).

[¶39] Why words? In the azure boundlessness

> Russian: Зачем слова? В безбрежности лазурной

[¶40] The harmonious currents of ethereal waves

> Russian: Эфирных волн созвучные струи

[¶41] Carry to you the tempestuous flame of desires

> Russian: Несут к тебе желаний пламень бурный

[¶42] And the secret sigh of love falling silent.

> Russian: И тайный вздох немеющей любви.

[¶43] And, trembling at the beloved threshold,

> Russian: И, трепеща у милого порога,

[¶44] A swarm of forgotten dreams hastens towards you.

> Russian: Забытых грез к тебе стремится рой.

## 6. III. Towards the Problem · 4 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/#p-N

[¶0] The airy road is not long;

> Russian: Недалека воздушная дорога,

[¶1] A single moment, and I am before you.

> Russian: Один лишь миг, -- и я перед тобой.

[¶2] And in that moment of invisible meeting

> Russian: И в этот миг незримого свиданья

[¶3] An otherworldly light will illumine you again,

> Russian: Нездешний свет вновь озарит тебя,

[¶4] And the heavy sleep of everyday consciousness

> Russian: И тяжкий сон житейского сознанья

[¶5] You will shake off, yearning and loving.

> Russian: Ты отряхнешь, тоскуя и любя.

[¶6] Strange as it may seem, the mystical landscape “On Lake Saimaa in Winter” is marked by the same ambiguity, although it has a definite object which, moreover, does not belong to the human world. Following his habit of turning the most intimate questions into jokes and brushing them aside with humour, Solovyov even expressly certified, in the preface to the third edition of his poems, in answer to the suspicions of certain moralists, that he meant here merely “a northern lake, not unknown to geography, which I have come to love en tout bien tout honneur”. And yet let us listen closely to this poem (1894): it is certainly about more than a lake.

> Russian: Как ни странно, но такою же двусмысленностью отличается и мистический пейзаж "На Сайме зимой", хотя оно имеет определенный объект, не принадлежащий притом к человеческому миру. По своей манере зашучивать и отшучиваться в самых интимных вопросах Вл. Соловьев даже особо удостоверил в предисловии к 3-му изданию стихотворений, в ответе на подозрительность некоторых моралистов, что здесь имеется в виду лишь "одно северное озеро, небезызвестное в географии и полюбившееся мне en tout bien tout honneur". A между тем вслушаемся в это стихотворение (1894): конечно, речь в нем идет не об одном озере.

[¶7] You have wrapped yourself wholly in a fluffy fur coat;

> Russian: Вся ты закуталась шубой пушистой,

[¶8] You lie still in untroubled sleep.

> Russian: В сне безмятежном затихнув лежишь,

[¶9] This radiant air does not breathe of death,

> Russian: Веет не смертью здесь воздух лучистый,

[¶10] This transparent, white stillness.

> Russian: Эта прозрачная, белая тишь.

[¶11] In deep, undisturbed peace

> Russian: В невозмутимом покое глубоком

[¶12] No, it was not in vain that I sought you.

> Russian: Нет, не напрасно тебя я искал.

[¶13] Your image is unchanged before my inner eye,

> Russian: Образ твой тот же пред внутренним оком,

[¶14] Fairy, mistress of pines and rocks.

> Russian: Фея -- владычица сосен и скал.

[¶15] You are pure as the snow beyond the mountains,

> Russian: Ты непорочна, как снег за горами,

[¶16] You are full of thought as the winter night,

> Russian: Ты многодумна, как зимняя ночь,

[¶17] You are bathed in rays, like the polar flame,

> Russian: Вся ты в лучах, как полярное пламя,

[¶18] Bright daughter of dark chaos!

> Russian: Темного хаоса светлая дочь!

[¶19] Although we cannot say with certainty that all the poems quoted refer to an earthly object, we may at any rate suppose that they do. Solovyov also has erotic inspirations, however, for which even this possibility seems to be ruled out in advance. In theory, the philosopher himself judges the matter as follows (in the essay “The Meaning of Love”): “The object of true love is not simple but twofold; we love, first, the ideal being (not in the abstract sense, but in the sense of belonging to another, higher sphere of being) whom we must introduce into our ideal world, and, secondly, we love the natural human being who provides the living personal material for this realisation... Thus true love is inseparably both ascending and descending (amor ascendens and amor descendens), or those two Aphrodites whom Plato distinguished well but separated badly

> Russian: Относительно всех приведенных стихотворений, хотя и нельзя с уверенностью сказать, что они относятся действительно к земному объекту, но во всяком случае можно это предполагать. Однако есть у Вл. Соловьева и такие эротические вдохновения, относительно которых и сама эта возможность как будто заранее исключена. Теоретически сам философ таким образом судит об этом (в очерке "Смысл любви"): "Предмет истинной любви не прост, а двойствен; мы любим, во-первых, то идеальное (не в смысле отвлеченном, а в смысле принадлежности к другой, высшей сфере бытия) существо, которое мы должны ввести в наш идеальный мир, и, во-вторых, мы любим то природное человеческое существо, которое дает живой личный материал для этой реализации... Таким образом, истинная любовь есть нераздельно и восходящая, и нисходящая (amor ascendens и amor descendens), или те две Афродиты, которых Платон хорошо различал, но дурно разделял

[¶20] Ἀφροδίτη Οὐρανία and Ἀφροδίτη Πάνδημος

> Russian: Ἀφροδίτη Οὐρανία и Ἀφροδίτη Πάνδημος

[¶21] (VI, 405). Yet for Solovyov himself, his true love precisely lacked this twofold character proper to it: he knew the Heavenly Aphrodite, the Divine Sophia, and wished to love her directly, without any mediation; moreover, he felt himself loved by her in return. For him personally, therefore, love had one direction rather than two. The well-known poem “Three Encounters” must occupy the first place here. It is wholly and indisputably devoted to this love for Aphrodite Urania [A4]. The author himself testifies that it describes “the most significant” thing that happened to him in his life. Moreover, written less than two years before the poet’s death (in September 1898), it represents a wholly mature and profoundly responsible judgement by the poet on the dreams of his youth, their solemn reaffirmation shortly before his death. Nor should the poem’s jocular tone, at times passing into buffoonery, diminish the seriousness of this confession: Solovyov’s habitual manner of making a joke of what is serious, although shocking at first sight, is in essence the only possible manner for this peculiar “song of songs”. Otherwise Solovyov would have had to speak outright in the tone of Schmidt’s “revelations”, or turn to psalmody. Solovyov prefers to laugh himself rather than risk becoming an object of ridicule. The poem begins with a personal and, in fact, rather intimate address to his “eternal companion”.

> Russian: (VI, 405). Ну так вот для самого-то Соловьева истинная его любовь как раз и не имела этой двойственности, ей присущей, он знал и хотел любить прямо Афродиту Небесную, Божественную Софию, без всякого посредства, и, мало того, ощущал на себе, что он любим ею ответной любовью. Для него самого любовь, таким образом, имела одно направление, а не два. Первое место здесь должно занять известное стихотворение "Три свидания". Оно целиком и бесспорно посвящено этой любви к Афродите Урании [A4]. Сам автор свидетельствует, что здесь описано "самое значительное" из случившегося с ним в жизни. К тому же, написанное менее, чем за два года до смерти поэта (в сентябре 1898), оно представляет собой совершенно зрелое и в высшей степени ответственное суждение поэта о грезах его юности, их торжественное подтверждение незадолго уже до смерти. И этой серьезности исповедания не должен умалять шуточный тон стихотворения, переходящего порой в буффонаду: обычная манера Соловьева зашучивать серьезное, хотя и шокирует на первый взгляд, однако есть в сущности единственно возможная для этой своеобразной "песни песней". Иначе же Вл. Соловьеву осталось бы прямо заговорить в тоне "откровений" А. Н. Шмидт или перейти в псалмодию. Соловьев предпочитает смеяться сам, вместо того, чтобы подвергнуться риску оказаться в смешном положении. Начинается стихотворение личным и, в сущности, довольно интимным обращением к "вечной подруге".

[¶22] Triumphing over death in advance

> Russian: Заранее над смертью торжествуя

[¶23] And overcoming the chain of time through love,

> Russian: И цепь времен любовью одолев,

[¶24] Eternal companion, I shall not name you,

> Russian: Подруга вечная, тебя не назову я,

[¶25] But you will sense the trembling (variant: caressing) melody*.

> Russian: Но ты почуешь трепетный (вариант: ласкающий) напев*.

[¶26] Did you not reveal yourself three times to living sight,

> Russian: Не трижды ль ты далась живому взгляду,

[¶27] Not in a movement of thought, oh no?

> Russian: Не мысленным движением, о нет,

[¶28] As a foretoken, or a help, or a reward,

> Russian: В предвестие, иль в помощь, иль в награду

[¶29] Your image answered the call of my soul.

> Russian: На зов души твой образ был ответ.

[¶30] Thus the poem concerns a threefold vision of the “eternal companion”, who in the pagan world is named Aphrodite Urania, and in Christian theology, at least as Solovyov himself understands it, the Divine Sophia. The “encounters” are dated with complete precision in the poem: Moscow–London–Egypt, 1862–75–76. The first appearance, to a boy of only nine, took place in church during the singing of the Cherubic Hymn [A5].

> Russian: Итак речь идет о троекратном видении "вечной подруги", которая в мире языческом именуется Афродита Урания, в христианском же богословии, по крайней мере, в понимании самого Соловьева -- божественная София. "Свидания" датированы в стихотворении совершенно точно: Москва--Лондон--Египет--1862--75--76. Первое явление еще 9-летнему отроку произошло в церкви во время пения Херувимской [A5].

[¶31] Suffused with golden azure,

> Russian: Пронизана лазурью золотистой,

[¶32] Holding a flower from otherworldly lands,

> Russian: В руке держа цветок нездешних стран,

[¶33] You stood with a radiant smile,

> Russian: Стояла ты с улыбкою лучистой,

[¶34] Nodded to me and vanished into the mist.

> Russian: Кивнула мне и скрылася в туман.

[¶35] It is remarkable that, as a result of this vision, his childhood love with its “passionate torments” “became alien” to him: amor descendens was displaced by amor ascendens.

> Russian: И замечательно, что детская любовь с ее "страстными муками", в результате этого видения, ему "чужою стала", amor de-scendens вытеснен был через amor ascendens.

[¶36] The second meeting, in the British Museum in London, involved Solovyov essentially summoning her, after feeling her proximity throughout a long period of study guided by “secret powers” (nor was jealousy absent from the affair, for when the young adept was disobedient, “such things would happen there that I went home in confusion”). And so one day, towards autumn,

> Russian: Второе свидание в Британском музее в Лондоне сопровождалось тем, что в сущности Соловьев ее вызвал, после того, как ощущал ее близость в течение продолжительного времени своих занятий, направляемых "тайными силами" (при этом дело было и не без ревности, потому что, в случае непослушания молодого адепта, "такие тут истории бывали, что я в смущеньи уходил домой"). И вот однажды к осени

[¶37] I said to her: oh, flowering of divinity!

> Russian: Я ей сказал: о, божества расцвет!

[¶38] You are here, I sense it; why have you not revealed

> Russian: Ты здесь, я чую -- что же не явила

[¶39] Yourself to my eyes since childhood?

> Russian: Себя глазам моим ты с детских лет?

[¶40] And no sooner had I thought this word

> Russian: И только я помыслил это слово,

[¶41] Than suddenly all was filled with golden azure,

> Russian: Вдруг золотой лазурью все полно,

[¶42] And before me she shines once more:

> Russian: И предо мной она сияет снова, --

[¶43] Her face alone, that alone.

> Russian: Одно ее лицо, -- оно одно.

[¶44] But seeing her face alone now seemed too little, and a request for more followed:

> Russian: Однако видеть только одно лицо теперь уже показалось мало, последовала просьба и о большем:

## 7. III. Towards the Problem · 5 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/7/#p-N

[¶0] I said to her: your face has appeared,

> Russian: Я ей сказал: твое лицо явилось,

[¶1] But I wish to see the whole of you.

> Russian: Но всю тебя хочу я увидать.

[¶2] What you freely gave to a child

> Russian: Чем для ребенка ты не поскупилась,

[¶3] You surely cannot refuse a young man.

> Russian: В том юноше нельзя же отказать.

[¶4] The answer was a summons to Egypt, where the third meeting took place in the desert, described in these terms: having arrived in Egypt,

> Russian: Ответом был зов в Египет, где и произошло третье свидание в пустыне, описанное такими чертами: приехав в Египет,

[¶5] Meanwhile I awaited the cherished meeting,

> Russian: Я ждал, меж тем, заветного свиданья,

[¶6] And once, in the quiet hour of night,

> Russian: И вот однажды, в тихий час ночной,

[¶7] Like the cool breath of a breeze:

> Russian: Как ветерка прохладное дыханье:

[¶8] “I am in the desert; follow me there.”

> Russian: "В пустыне я -- иди туда за мной".

[¶9] There follows a humorous description of the journey into the desert, at which “you must have laughed”, as did the author with her:

> Russian: Далее следует юмористическое описание путешествия в пустыню, над которым "смеялась, верно, ты", а с нею вместе и автор:

[¶10] I laugh with you: gods and men alike

> Russian: Смеюсь с тобой: богам и людям сродно

[¶11] Laugh at troubles once they are past.

> Russian: Смеяться бедам, раз они прошли.

[¶12] Night in the desert. Cold and stars, in a struggle against sleep.

> Russian: Ночь в пустыне. Холод и звезды, -- в борьбе со сном.

[¶13] And long I lay in eerie drowsiness,

> Russian: И долго я лежал в дремоте жуткой,

[¶14] And then a breath stirred: “Sleep, my poor friend!”

> Russian: И вот повеяло; "Усни, мой бедный друг!"

[¶15] And I fell asleep; when I awoke alert,

> Russian: И я уснул: когда ж проснулся чутко, --

[¶16] The earth and vault of heaven breathed of roses.

> Russian: Дышали розами земля и неба круг.

[¶17] And in the purple of heavenly radiance,

> Russian: И в пурпуре небесного блистанья

[¶18] With eyes filled with azure fire,

> Russian: Очами полными лазурного огня

[¶19] You gazed, like the first shining

> Russian: Глядела ты, как первое сиянье

[¶20] Of the day of universal creation.

> Russian: Всемирного и творческого дня.

[¶21] What is, what was, what shall ever come:

> Russian: Что есть, что было, что грядет вовеки --

[¶22] One motionless gaze embraced it all...

> Russian: Все обнял тут один недвижный взор...

[¶23] Seas and rivers gleam blue beneath me,

> Russian: Синеют подо мной моря и реки,

[¶24] And a distant forest, and the heights of snowy mountains.

> Russian: И дальний лес, и выси снежных гор.

[¶25] I saw everything, and everything was but one thing,

> Russian: Все видел я, и все одно лишь было,

[¶26] One image alone of feminine beauty...

> Russian: Один лишь образ женской красоты...

[¶27] The immeasurable was contained within its measure:

> Russian: Безмерное в его размер входило, --

[¶28] Before me, within me, you alone.

> Russian: Передо мной, во мне -- одна лишь ты.

[¶29] Oh, radiant one! You have not deceived me:

> Russian: О, лучезарная! тобой я не обманут:

[¶30] I saw the whole of you in the desert...

> Russian: Я всю тебя в пустыне увидал...

[¶31] Those roses will not fade in my soul,

> Russian: В моей душе те розы не завянут,

[¶32] Wherever the surge of life may carry me.

> Russian: Куда бы ни умчал житейский вал.

[¶33] A single moment! The vision vanished,

> Russian: Один лишь миг! Видение сокрылось, --

[¶34] And the orb of the sun rose into the sky.

> Russian: И солнца шар всходил на небосклон.

[¶35] Silence in the desert. My soul prayed,

> Russian: В пустыне тишина. Душа молилась,

[¶36] And within it the peal of good tidings never ceased.

> Russian: И не смолкал в ней благовестный звон.

[¶37] The poem ends with another address to her:

> Russian: Стихотворение заканчивается снова обращением к ней:

[¶38] Eternal companion, I shall not name you,

> Russian: Подруга вечная, тебя не назову я,

[¶39] And forgive my faltering melody.

> Russian: А ты прости нетвердый мой напев.

[¶40] It is fitting to ask what further naming of the “eternal companion” can be at issue once all her distinguishing features have been given, her complete mystical passport revealed. If this name is Sophia, the Wisdom of God, Solovyov names her dozens of times in his works; besides, is this even a name? Or, alongside it, is there also a proper, personal name of the female figure described, which can either be named or left unnamed? The perplexed question remains unanswered; Schmidt, however, answers it in her own way: this name is “Anna Margarita”.

> Russian: Уместно спросить, о каком же еще наименовании "вечной подруги" может идти речь, после того, как даны все признаки, явлен ее полный мистический паспорт? Если это имя есть София, Премудрость Божия, то оно названо десятки раз Соловьевым в его сочинениях, да к тому же разве это есть имя! Или же, наряду с ним, речь идет еще о собственном, личном имени описываемого женского лица, которое можно назвать или не назвать? Недоуменный вопрос так и остается без ответа, но на него по-своему ответствует А. Н. Шмидт: это имя -- "Анна Маргарита".

[¶41] “Three Encounters” gives the most explicit account, admitting of no reinterpretation, of the special, personal character of Vladimir Solovyov’s relationship with Eternal Femininity, which for him took on the features of a hypostatic woman. We find repeated testimony to this in a number of his poems. In view of the importance of the question, we shall quote the most important of them in full or in extracts.

> Russian: В "Трех Свиданиях" дано наиболее явное, не подлежащее никакому перетолкованию повествование об особом, личном характере отношений, существовавших у Владимира Соловьева к Вечной Женственности, принимавшей для него черты ипостасной женщины. Повторные свидетельства о том мы находим в ряде его стихотворений. Ввиду важности вопроса приведем важнейшие из них полностью, или в отрывках.

[¶42] One of the foremost places here belongs to a poem recently published (in the sixth edition of the poems), evidently an early one (from the late 1870s?).

> Russian: Одно из первых мест занимает здесь недавно опубликованная (в 6-м издании стихов) пьеса, очевидно, из ранних (конца 70-х годов?).

[¶43] Near, far, neither here nor there,

> Russian: Близко, далеко, не здесь и не там,

[¶44] In the kingdom of mystical dreams,

> Russian: В царстве мистических грез,

## 8. III. Towards the Problem · 6 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/8/#p-N

[¶0] In a world invisible to mortal eyes,

> Russian: В мире невидимом смертным очам,

[¶1] In a world without laughter or tears,

> Russian: В мире без смеха и слез,

[¶2] There, goddess, I first came to know you

> Russian: Там я, богиня, впервые тебя

[¶3] On a misty night.

> Russian: Ночью туманной узнал.

[¶4] I was a strange child then.

> Russian: Странным ребенком был я тогда.

[¶5] I dreamt strange dreams.

> Russian: Странные сны я видал.

[¶6] You appeared in a wondrous form,

> Russian: В образе чудном являлася ты,

[¶7] Your voice sounded indistinctly,

> Russian: Смутно твой голос звучал,

[¶8] As the vague consciousness of a childhood dream

> Russian: Смутным сознанием детской мечты

[¶9] I long regarded you.

> Russian: Долго тебя я считал.

[¶10] Now you appear to me again

> Russian: Ныне опять ты являешься мне

[¶11] With the tenderness of unexpected love;

> Russian: С лаской нежданной любви,

[¶12] I see you now no longer in a dream,

> Russian: Вижу тебя я уже не во сне,

[¶13] Your words are clear to me.

> Russian: Ясны мне речи твои.

[¶14] To me, deafened in an alien world

> Russian: Мне, оглушенному в мире чужом

[¶15] By the clamour of unintelligible speech,

> Russian: Гулом невнятных речей,

[¶16] There suddenly sounded in your greeting

> Russian: Вдруг прозвучало в привете твоем

[¶17] A word from my homeland.

> Russian: Слово отчизны моей.

[¶18] The voice of my homeland in your magical words,

> Russian: Голос отчизны в волшебных речах,

[¶19] In the light of azure eyes,

> Russian: В свете лазурных очей,

[¶20] A gleam of my homeland in ethereal rays,

> Russian: Отблеск отчизны в эфирных лучах,

[¶21] In the gold of wondrous curls.

> Russian: В золоте чудных кудрей.

[¶22] All that sustains my heart and mind,

> Russian: Все, чем живет мое сердце и ум,

[¶23] All that trembles in my breast,

> Russian: Все, что трепещет в груди,

[¶24] All the powers of feeling, desire and thought

> Russian: Все силы чувства, желаний и дум

[¶25] I have given into your hands.

> Russian: Отдал я в руки твои

[¶26] . . . . . . . . . . . . . . . .

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶27] . . . . . . . . . . . . . . . .

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶28] I am altar, sacrifice and priest;

> Russian: Я и алтарь, я и жертва, и жрец

[¶29] With the anguish of bliss I stand before you.

> Russian: С мукой блаженства стою пред тобой.

[¶30] What “goddess” is meant here, and what “homeland”? Perhaps the poems about the “queen” (also from the 1870s) will shed some further light. In the first, shorter poem, we hear a recollection of the meeting in Egypt.

> Russian: О какой "богине" здесь идет речь и о какой "отчизне"? Быть может, еще некоторый свет прольют стихотворения (тоже 70-х годов) о "царице". В первом, более кратком, звучит воспоминание о свидании в Египте.

[¶31] All in azure today appeared

> Russian: Вся в лазури сегодня явилась

[¶32] Before me my queen;

> Russian: Предо мною царица моя, --

[¶33] My heart beat with sweet rapture,

> Russian: Сердце сладким восторгом забилось,

[¶34] And in the rays of the dawning day

> Russian: И в лучах восходящего дня

[¶35] My soul shone with a quiet light,

> Russian: Тихим светом душа засветилась,

[¶36] While in the distance, burning out, there smouldered

> Russian: А вдали, догорая, дымилось

[¶37] The evil flame of earthly fire.

> Russian: Злое пламя земного огня.

[¶38] And this is what this “queen” is like:

> Russian: А вот какова эта "царица":

[¶39] My queen has a lofty palace,

> Russian: У царицы моей есть высокий дворец,

[¶40] It stands upon seven golden pillars;

> Russian: О семи он столбах золотых,

[¶41] My queen has a seven-sided crown,

> Russian: У царицы моей семигранный венец,

[¶42] In it are countless precious stones.

> Russian: В нем без счету камней дорогих.

[¶43] Is it not clear that this is a direct paraphrase of the biblical text concerning the Wisdom of God: “Wisdom has built herself a house and established seven pillars” (Proverbs 9:1)? This symbolism is also adopted in iconography, specifically in the Kiev Sophia. The continuation, and especially the conclusion, of this poem therefore becomes all the more instructive:

> Russian: Не ясно ли, что здесь дается прямой перифраз библейского текста О Премудрости Божией: "Премудрость созда себе дом и утверди столпов седмь" (Притчей Солом. 9, 1). Такая символика принята и в иконографии, именно в Киевской Софии. Тем поучительнее становится продолжение и особенно заключение этого стихотворения:

[¶44] And in my queen’s green garden

> Russian: И в зеленом саду у царицы моей

## 9. III. Towards the Problem · 7 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/9/#p-N

[¶0] The loveliness of roses and lilies has blossomed,

> Russian: Роз и лилий краса расцвела,

[¶1] And in its clear waters the silvery brook

> Russian: И в прозрачной волне серебристый ручей

[¶2] Catches the gleam of her curls and brow,

> Russian: Ловит отблеск кудрей и чела,

[¶3] But the queen does not hear what the brook whispers,

> Russian: Но не слышит царица, что шепчет ручей,

[¶4] Nor does she glance at the flowers:

> Russian: На цветы и не взглянет она:

[¶5] Sorrow dims the light of her azure eyes,

> Russian: Ей туманит печаль свет лазурных очей,

[¶6] And her dream is full of grief.

> Russian: И мечта ее скорби полна.

[¶7] She sees: far away, in the northern land,

> Russian: Она видит: далеко, в полночном краю,

[¶8] Amid frosty mists and snowstorms,

> Russian: Средь морозных туманов и вьюг,

[¶9] In solitary battle with the evil power of darkness,

> Russian: С злою силою тьмы в одиночном бою

[¶10] The friend she has abandoned is perishing.

> Russian: Гибнет ею покинутый друг.

[¶11] And she casts aside her diamond crown,

> Russian: И бросает она свой алмазный венец,

[¶12] Leaves her golden chamber

> Russian: Оставляет чертог золотой

[¶13] And at her faithless friend’s, an unexpected visitor,

> Russian: И к неверному другу, -- нежданный пришелец, --

[¶14] Knocks with a hand full of grace.

> Russian: Благодатной стучится рукой.

[¶15] . . . . . . . . . . . . . . . .

> Russian: . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶16] And with eternal love in her azure eyes

> Russian: И с любовью вечной в лазурных очах

[¶17] She says softly to her friend:

> Russian: Тихо другу она говорит:

[¶18] “I know, your will is no steadier than the waves of the sea,

> Russian: "Знаю, воля твоя волн морских не верней,

[¶19] You swore to remain faithful to me,

> Russian: Ты мне верность клялся сохранить,

[¶20] You broke your vow, but by your betrayal

> Russian: Клятве ты изменил, но изменой своей

[¶21] Could you change my heart?”

> Russian: Мог ли сердце мое изменить?"

[¶22] So, here love is mutual, and the ‘friend’ is under the ‘queen’s’ unsleeping, jealous, solicitous protection. Let us listen further to the confessions of 1884.

> Russian: Итак, любовь здесь взаимна, и "друг" находится под неусыпной, ревнивой, заботливой охраной "царицы". Вслушаемся далее в признания 1884 г

[¶23] Beneath the alien power of a sultry blizzard,

> Russian: Под чужой властью знойной вьюги

[¶24] Forgetting former visions,

> Russian: Виденья прежние забыв,

[¶25] Once more, from my mysterious companion,

> Russian: Я вновь таинственной подруги

[¶26] I heard a fading call.

> Russian: Услышал гаснущий призыв.

[¶27] And with a cry of horror and pain,

> Russian: И с криком ужаса и боли,

[¶28] An eagle caught in iron,

> Russian: Железом схваченный орел,

[¶29] My spirit trembled in captivity

> Russian: Затрепетал мой дух в неволе

[¶30] And tore the net and soared aloft...

> Russian: И сеть порвал и в высь ушел...

[¶31] And here is an entry from 1886:

> Russian: А вот запись от 1886 года:

[¶32] What a heavy dream! In a crowd of silent visions,

> Russian: Какой тяжелый сон! В толпе немых видений,

[¶33] Pressing and hovering all around,

> Russian: Теснящихся и реющих кругом,

[¶34] In vain I seek that grace-giving shadow

> Russian: Напрасно я ищу той благодатной тени,

[¶35] That touched me with its wing.

> Russian: Что тронула меня своим крылом.

[¶36] But as soon as I yield to the onslaught of evil doubts,

> Russian: Но только уступлю напору злых сомнений,

[¶37] Gripped by dull anguish and horror,

> Russian: Глухой тоской и ужасом объят, --

[¶38] Again I sense above me the unseen shadow’s wing,

> Russian: Вновь чую над собой крыло незримой тени,

[¶39] Her words ring out as before.

> Russian: Ее слова по-прежнему звучат.

[¶40] What a heavy dream! The crowd of silent visions

> Russian: Какой тяжелый сон! Толпа немых видений

[¶41] Grows, grows and blocks the way,

> Russian: Растет, растет и заграждает путь,

[¶42] And the shadow’s distant voice is scarcely heard:

> Russian: И еле слышится далекий голос тени:

[¶43] Do not trust the fleeting; love and do not forget.

> Russian: Не верь мгновенному, люби и не забудь.

[¶44] And an even more significant entry from 1898:

> Russian: И еще более знаменательная запись 1898 года:

## 10. III. Towards the Problem · 8 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/10/#p-N

[¶0] As soon as you drift off by day, or wake at midnight, —

> Russian: Лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи, --

[¶1] Someone is here... There are two of us,

> Russian: Кто-то здесь... Мы вдвоем, --

[¶2] Radiant eyes look straight into the soul

> Russian: Прямо в душу глядят лучезарные очи

[¶3] In the dark night and by day.

> Russian: Темной ночью и днем.

[¶4] The ice melts, the gloomy clouds dissolve,

> Russian: Тает лед, расплываются хмурые тучи,

[¶5] Flowers blossom...

> Russian: Расцветают цветы...

[¶6] And in the transparent stillness of motionless harmonies

> Russian: И в прозрачной тиши неподвижных созвучий

[¶7] You are reflected...

> Russian: Отражаешься ты...

[¶8] These entries in the poetic diary run through the whole of Solovyov’s conscious life, recording how, for the chosen one, ‘one pair of eyes alone shines’.

> Russian: На протяжении всей сознательной жизни Соловьева тянутся эти записи поэтического дневника о том, как избраннику "блещут очи одни".

[¶9] So, what is described here is undoubtedly love, personal and mutual, sometimes giving the lovers cause for jealous laments and crowning them with bliss beyond this world. Outwardly, we know the hero of this romance: he is the author of the poems, in his earthly and mortal guise Vladimir Solovyov, Doctor of Philosophy. The heroine, however, in her mystical essence, is Eternal Femininity herself, the World Soul, Sophia; whether she also has an earthly guise cannot be inferred directly from the poems. Yet this possibility is perhaps not excluded; Anna Nikolaevna Schmidt will assure the hero of the romance that this is so. He himself, it seems, does not think so, although some grounds for a different conclusion may be offered by the obscure allusions in such inherently ambiguous and unclear poems as ‘Oh, What Does It Mean’, ‘I See Your Eyes’, ‘Why Words’ and ‘Not by the Will of Fate’: precisely those with which Anna Nikolaevna Schmidt later substantiated her claims, maintaining that they spoke of her herself as Solovyov’s female alter ego. In any event, the heroine of the ‘romance’ here is first and foremost the World Soul herself, and it is this fact that analysis must address before all else.

> Russian: Итак, несомненно здесь описывается любовь, личная взаимная, подающая порой любящим поводы к ревнивым сетованиям и венчающая их нездешним блаженством. Героя этого романа внешне мы знаем: это автор стихотворений, в земной и смертной своей оболочке д-р философии Владимир Соловьев. Героиня же -- по мистической сущности своей -- есть сама Вечная Женственность, Душа Мира, София; имеет ли она еще и земную оболочку, этого из стихотворений прямо не следует. Впрочем, возможность эта, быть может, и не исключается, так будет об этом уверять героя романа А. Н. Шмидт. Сам же он этого как будто не думает, хотя некоторый повод к иному заключению могут подать глухие намеки в таких двойственных и неясных по существу стихотворениях, как "О, что значит", "Вижу очи твои", "Зачем слова", "Не по воле судьбы", т.е. тех именно, которыми впоследствии подтверждала свои притязания А. Н. Шмидт, утверждая, что речь в них идет именно о ней самой, как женском al ter ego Соловьева. Во всяком случае в первую очередь героиней "романа" здесь является сама Душа Мира, с этим фактом и надлежит иметь дело прежде всего при анализе.

[¶10] In the history of poetry, mysticism and speculation, Vladimir Solovyov is the only figure who not only had poetic and philosophical contemplations of Sophia, but also claimed a personal relationship with her, taking on an erotic character, of course in the most exalted sense. For this reason, he generally experienced earthly love as something of a fall or an act of infidelity. He could not become a father or a husband, for he felt himself as though betrothed (the articles on ‘The Meaning of Love’ also bear indirect witness to this). Of course, this was something quite different from what is described in Pushkin’s enigmatic poem ‘The Poor Knight’ [A6]: Solovyov’s shield bore not M. D. but S., and the difference lay not in the initials but in the mystical entities. Through the introduction of this element, in the light of this, so to speak, erotic epistemology, Sophia appears for the first time in Vladimir Solovyov not merely as a metaphysical essence but also as a hypostasis, a concrete female person, who can arrange rendezvous, write little notes (those who have seen them say that such notes, produced through ‘automatic’ writing, can be found in Solovyov’s archive), and generally ‘fuss over’ her adepts, to use Vladimir Solovyov’s familiar expression [A7].

> Russian: В истории поэзии, мистики, умозрения Владимир Соловьев является единственным, который не только имел поэтические и философские созерцания относительно Софии, но приписывал себе еще и личные к ней отношения, принимающие эротический характер, разумеется, в самом возвышенном смысле. Поэтому земную любовь он ощущал для себя, в общем, как некоторое падение или измену. Он не мог сделаться отцом или мужем, ибо чувствовал себя как бы обрученным (об этом косвенно свидетельствуют и статьи о "Смысле любви"). Конечно, здесь было нечто совсем другое, чем то, что описано в загадочной поэме Пушкина "Бедный рыцарь" [A6]: не M. D., a S. было начертано на щите у Соловьева, и разница здесь не в инициалах, а в мистических сущностях. Благодаря внесению этого момента, -- в свете этой, так сказать, эротической гносеологии, у Вл. Соловьева София впервые является не только метафизической сущностью, но и ипостасью, конкретною женскою личностью, которая может назначать свидания, писать записочки (видевшие говорят, что в соловьевском архиве можно найти таковые, написанные через "автоматическое" письмо) и вообще "возиться" с своими адептами, по фамильярному выражению Вл. Соловьева [A7].

[¶11] The distinctive character and, in its own kind, uniqueness of Vladimir Solovyov’s mystical experience stand out clearly when it is compared with that of the great masters in this field, foremost among whom is Jacob Boehme. Despite being called ewige Jungfrau, Sophia in Boehme is essentially not at all a principle of Eternal Femininity [A8], still less a person who could be an ‘eternal companion’ and arrange ‘rendezvous’, however mystical. She is a principle of the universe, or the totality of creative energies in the Godhead. If, with considerable stretching of the point, she can still be called a Virgin, this is rather to indicate her opposition to woman. Let us recall that Boehme’s governing idea is not a pre-eternal sexual polarity, but its overcoming in the supra-sexual androgyne, the ‘mannliche Jungfrau’. Such was Adam before the Fall, whose integral image Christ restored in himself. Eve, on the other hand, the female principle, has only a temporary significance and must be overcome, as something bound up with sin. Thus, in Boehme’s system, Sophia has the significance of a metaphysical principle expressed in mystical language. Nor is there anything in Boehme’s personal experience, insofar as he tells us of it himself and it shines through his complex constructions, that would bring it close to Solovyov’s. On the contrary, the possibility of a mystical ‘romance’ is just as excluded here as, for example, in Hegel and his Idea, which is a metaphysical correlate of Boehme’s Sophia. Boehme and Vladimir Solovyov can be brought together only at one particular point, beyond which their inner dialectic takes them in different directions. The same must be said of such thinkers as Pordage, Saint-Martin and Baader, who, in their thinking about Sophia, either draw directly upon Boehme or reproduce him, and are guilty of neither a cult of Eternal Femininity nor a mystical romance with Sophia. There is no need here to dwell on the details of their doctrines [A9].

> Russian: Своеобразие и в своем роде единственность мистического опыта Вл. Соловьева с наглядностью выступает при его сопоставлении с корифеями в этой области, к числу которых относится прежде всего Яков Бёме. София, несмотря на свое наименование ewige Jungfrau, в сущности вовсе не является у Бёме началом вечной женственности [A8] и уж тем более не есть лицо, которое могло бы быть "вечной подругой" и назначать хотя бы и мистические "свидания". Это есть принцип мироздания или совокупность творческих энергий в божестве. Если ее, с большими натяжками, еще и можно назвать Девой, то скорее для обозначения противоположности женщине. Вспомним, что руководящая мысль Бёме сводится не к предвечной половой полярности, но к ее преодолению в сверхполом андрогине "mannliche Jungfrau". Таковым до грехопадения и был Адам, коего целостный образ восстановил в себе Христос. Едва же, начало женское, имеет лишь временное значение и подлежит преодолению, как связанное с грехом. Поэтому София в системе Бёме имеет значение метафизического принципа, выраженного на мистическом языке. Также и в личном опыте Бёме, насколько он поведан им самим и просвечивает через сложные его построения, нет ничего, что сближало бы его с соловьевским. Напротив, возможность мистического "романа" здесь также исключена, как, напр<имер>, у Гегеля с его идеей, представляющей собой метафизический коррелат бёмевской Софии. Сближение Бёме и Вл. Соловьева возможно лишь на одном определенном моменте, по миновании которого внутренняя диалектика уводит их в разные стороны. То же самое приходится повторить по поводу таких мыслителей, как Пордэдж, Сэн-Мартен, Баадер, которые в вопросе о Софии или прямо исходят из Бёме, или же его воспроизводят, и ни в каком культе вечной женственности или мистическом романе с Софией они неповинны. Останавливаться на частностях их учений нам здесь нет нужды [A9].

[¶12] The poets of modern times, whose precursors are Dante and Petrarch, began to speak of Eternal Femininity: Shelley, Goethe and Novalis. Yet in none of them do we see the traits peculiar to Solovyov’s eroticism. Least of all in Dante, with his apotheosis of love in the figure of Beatrice (or Petrarch with Laura). Beatrice (like Laura) is a particular earthly woman, who has departed this world and revealed to believing love its heavenly content. This love is Sophian in the highest degree. For Dante, Beatrice is an embodiment or countenance of Sophia, and yet she is still not Sophia. She has a definite earthly biography that continues in heaven.

> Russian: О вечной женственности заговорили новейшие поэты, имеющие родоначальников в Данте и Петрарке. Это -- Шелли, Гете, Новалис. Но ни в одном из них мы не замечаем черт, присущих эротике Соловьева. И менее всего Данте с его апофеозом любви в образе Беатриче (как и Петрарка с Лаурой). Беатриче (как и Лаура) есть определенная земная женщина, отошедшая из этого мира и раскрывшая верующей любви ее небесное содержание. Эта любовь -- софийна в высочайшей степени. Беатриче есть для Данте воплощение или лик Софии, и, однако, все же не есть София. Она имеет определенную земную биографию, которая продолжается на небесах.

[¶13] We already know what femininity is in Shelley from Solovyov’s own account: here the difference is still deeper. Goethe spoke with renewed force of the ‘eternally feminine’ in the mystical epilogue to Faust. By these words he enchanted even those who would not have wished to love him. And yet, how did he speak? It is not she, but it, das ewig weibliche, the principle of Sophian character, the female principle. This is better than Boehme’s misogyny, hidden under the mask of ‘androgynism’, but it is still only ‘das’, not ‘sie’. Of course, even this is already a mystical and poetic discovery, in whose light both the figure of Margaret and the female beings of the higher spheres about the throne of the Mother of God acquire a new meaning. Here the sphere of Sophia, of Sophian character, is outlined, but within it both its centres, the Mother of God and Sophia, merge without distinction. In Goethe’s depiction it is precisely the Mother of God, Mater gloriosa, who is the centre of the ‘eternally feminine’, towards which male and female beings are drawn, among them Una poenitentium, sonst Gretchen genannt, and Faust is drawn after her (it is curious that Goethe here repeats the mystical aberration of Pushkin’s ‘Poor Knight’, who likewise made ‘A. M. D.’ the centre of mystical eroticism). Although this merging of Sophia and the Mother of God has sufficient grounds in a certain sense, on the same grounds a distinction is also required, and its absence does not go unpunished. It should be mentioned here that this distinction was made with impeccable clarity, and wholly in the spirit of Solovyov’s teaching, by Anna Nikolaevna Schmidt in one of her ‘exoteric’ articles [A10]. Solovyov, for his part, not only distinguished firmly between the two mystical centres in his philosophising, but also separated them perfectly clearly in his poetry: witness, alongside the poems of the Sophian cycle already known to us, his own magnificent work of translation, ‘Praises and Supplications to the Most Holy Virgin’ (from Petrarch). We must therefore acknowledge that, on the question of Eternal Femininity, the great German poet has been surpassed and left behind by our contemplative. Goethe knew the one with whom Vladimir Solovyov had his ‘rendezvous’ neither poetically nor mystically. Nor did Novalis know her. The ‘blue rose’ of German Romanticism, the Sophian character of woman shining through Sonechka by virtue of love, recalls Dante and Beatrice and is, in any event, closer to Goethe than to Vladimir Solovyov. The Russian singers of Eternal Femininity, too, Lermontov and, among our contemporary poets, the earlier Alexander Blok and Vyacheslav Ivanov, do not coincide with Solovyov on this decisive point. They are in harmony with him insofar as it is a question of Eternal Femininity under its various countenances: the azure of heaven, the Beautiful Lady or the Unknown Woman, the luxuriant mystical rose; but this personal striving directly towards ‘Sophia Urania’ is foreign to them. Solovyov’s case still remains unique, at least in literature.

> Russian: Чем является женственность у Шелли, мы уже знаем по характеристике самого Соловьева: здесь различие еще глубже. С новою силой о "вечно женственном" заговорил Гете в мистическом эпилоге к Фаусту. Этой речью он заворожил даже тех, кто и не хотел бы его любить. И, однако, как же он заговорил? То не она, но оно, das ewig weibliche, принцип софийности, женское начало. Это лучше, чем скрытое под маской "андрогинизма" бёмевское женоненавистничество, но это все-таки только "das", a не "sie". Конечно, и то есть уже мистико-поэтическое обретение, в свете которого осмысливаются по-новому и образ Маргариты, и женские сущности высших сфер около престола Богоматери. Здесь очерчивается сфера Софии, -- софийность, но в ней сливаются неразличенными оба ее центра: Богоматерь и София. В изображении Гете именно Богоматерь, Mater gloriosa, есть центр "вечно женственного", к которому притягиваются мужские и женские сущности, в числе их и Una poenitentium, sonst Gretchen genannt, a за нею влечется и Фауст (любопытно при этом, что Гете повторяет здесь мистическую аберрацию пушкинского "Бедного рыцаря", сделавшего также "A. M. D." центром мистической эротики). Хотя это слияние Софии и Богоматери в известном смысле и имеет для себя достаточные основания, но на таких же основаниях требуется и различение, отсутствие которого не проходит безнаказанно. Следует упомянуть здесь, что различение это с безукоризненной четкостью и притом вполне в духе учения Соловьева было произведено А. Н. Шмидт в одной из "экзотерических" ее статей [A10]. Соловьев же не только твердо различал оба мистические центра в своем философствовании, но совершенно ясно разделял их и в своей поэзии: свидетельством тому является, наряду с известными нам стихотворениями софийного цикла, его же великолепное переводное произведение: "Хвалы и моления Пресвятой Деве" (из Петрарки). Итак, приходится признать, что великий германский поэт в вопросе о вечной женственности превзойден и оставлен позади нашим созерцателем. И той, с кем имел "свидания" Вл. Соловьев, Гете ни поэтически, ни мистически не знал. Не знал ее и Новалис. "Голубая роза" немецкого романтизма, софийность женщины, просвечивающая через Сонечку благодаря любви, это напоминает Данте и Беатриче и стоит во всяком случае ближе к Гете, чем к Вл. Соловьеву. И у русских певцов вечной женственности, -- у Лермонтова, а из наших современных поэтов -- у прежнего А. Блока и Вяч. Иванова отсутствует совпадение с Соловьевым в этом решающем пункте. Они созвучны с ним, поскольку дело идет о вечной женственности под разными ликами: о небесной лазури, о прекрасной даме или незнакомке, о пышной мистической розе, но они чужды этого личного устремления непосредственно к "Софии Урании". Случай Соловьева пока остается все же единственным, по крайней мере, в литературе.

[¶14] To add the final touch to this characterisation, let us subject the motif of Solovyov’s poetry that concerns us to the sharpest reagent at our disposal. Once again, Pushkin, with his wondrous insight, supplies it. He did not pass by mystical eroticism either: remaining inwardly alien to it himself, he managed, as though in passing, with the ease and grace peculiar to him alone, to recognise a profound mystical problem in a deviation characteristic of medieval Catholicism. I am speaking, of course, of ‘The Poor Knight’ in its original, unpolished, but more extensive version. There we read:

> Russian: Чтобы положить последний штрих в этой характеристике, подвергнем интересующий нас мотив поэзии Соловьева самому острому реактиву, который вообще имеется в нашем распоряжении. Его дает нам все тот же Пушкин с его чудесным прозорливством. Не прошел он и мимо мистической эротики: сам ей внутренне оставаясь чуждым, он сумел как бы мимоходом, с легкостью и грацией, ему одному присущими, в уклоне, свойственном средневековому католичеству, опознать глубокую мистическую проблему. Говорю я здесь, конечно, о "Бедном рыцаре" в его первоначальной, неотделанной, но зато более обширной редакции. Здесь читаем:

[¶15] There lived in the world a poor knight,

> Russian: Был на свете рыцарь бедный,

[¶16] Brave and upright in spirit,

> Russian: Духом смелый и прямой,

[¶17] Gloomy and pale in appearance,

> Russian: С виду сумрачный и бледный,

[¶18] Silent and simple.

> Russian: Молчаливый и простой.

[¶19] He had a single vision,

> Russian: Он имел одно виденье,

[¶20] Which he did not understand

> Russian: Непонятное ему

[¶21] (later variant: beyond the mind’s comprehension)

> Russian: (вариант позднейший: непостижное уму)

[¶22] And its impression deeply

> Russian: И глубоко впечатленье

[¶23] Engraved itself upon his heart.

> Russian: В сердце врезалось ему.

[¶24] (Once) he travelled to Geneva,

> Russian: (Раз) поехал он в Женеву,

[¶25] He saw (beside the cross)

> Russian: Он увидел (у креста)

[¶26] On the way the Virgin Mary,

> Russian: На пути Марию Деву,

[¶27] The Mother of the Lord Christ.

> Russian: Матерь Господа Христа.

[¶28] From that time, his soul asleep,

> Russian: С той поры, заснув душою,

[¶29] He looked at no woman,

> Russian: Он на женщин не смотрел,

[¶30] And until the grave, to none of them

> Russian: И до гроба ни с одною

[¶31] Would he speak a word.

> Russian: Молвить слова не хотел.

[¶32] . . . . . . . . . . . .

> Russian: . . . . . . . . . . . .

[¶33] Filled with (childlike) love,

> Russian: Полон (детскою) любовью,

[¶34] Faithful to his devout dream,

> Russian: Верен набожной мечте,

[¶35] Ave Mater Dei in blood

> Russian: Ave Mater Dei кровью

[¶36] He wrote upon his shield.

> Russian: Написал он на щите.

[¶37] He spent... whole nights

> Russian: Проводил... целы ночи

[¶38] Before the Most Holy Virgin’s icon,

> Russian: Пред иконой Пресвятой,

[¶39] Fixing his (languid) eyes upon her,

> Russian: Устремив к ней (томны) очи,

[¶40] Quietly shedding a river of tears.

> Russian: Тихо слезы лил рекой.

[¶41] To sing psalms to the Father and the Son

> Russian: Петь псалмы Отцу и Сыну

[¶42] And to the Holy Spirit, throughout his life,

> Russian: И Святому Духу век

[¶43] Was something the paladin never did:

> Russian: Не случалось Паладину --

[¶44] He was a strange man.

> Russian: Был он странный человек.

## 11. III. Towards the Problem · 9 of 9

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/11/#p-N

[¶0] Returning to his distant castle,

> Russian: Возвратясъ в свой замок дальний,

[¶1] He lived as though imprisoned,

> Russian: Жил он, будто заключен,

[¶2] Ever in love... sorrowful,

> Russian: Все влюбленный... печальный,

[¶3] He died without Communion.

> Russian: Без причастия умер.

[¶4] As he struggled (with death)

> Russian: Как боролся он (с кончиной)

[¶5] A cunning demon appeared;

> Russian: Бес лукавый подоспел;

[¶6] The knight’s soul he meant

> Russian: Душу рыцаря сбирался

[¶7] To carry off into his own domain:

> Russian: Унести он в свой предел:

[¶8] “He, they say, did not pray to God,

> Russian: "Он-де Богу не молился,

[¶9] Nor did he know fasting,

> Russian: Он не ведал и поста,

[¶10] The Mother of Christ he

> Russian: Он за Матерью Христа

[¶11] Pursued indecently.”

> Russian: Непристойно волочился.

[¶12] But the Most Pure Virgin, from her heart,

> Russian: Но Пречистая сердечно

[¶13] Interceded for him,

> Russian: Заступилась за него,

[¶14] And admitted into the eternal kingdom

> Russian: И пустила в царство вечно

[¶15] Her own paladin.

> Russian: Паладина своего.

[¶16] Leaving aside the ending with its multiple meanings, which may give rise to various interpretations, we see that a mystical romance is described here, admittedly directed towards an improper object, but also without any claim to reciprocity. In Solovyov’s case we have a similar mystical romance, only directed towards a different object. What this object is becomes clear from the whole of Solovyov’s own teaching, and in particular from the following definition: ‘Humanity, united with God in the Holy Virgin, in Christ and in the Church, is the realisation of substantial Wisdom, or the absolute substance of God, taking the name of Mary in its feminine personification, Jesus in its masculine personification, and retaining its own name for its full and universal manifestation in the perfect Church of the future, the Bride and wife of the Word of God’ [A11]. But if the ‘eternal companion’, the World Soul, is the Wisdom of God turned towards the cosmos and humanity in the process of becoming, then Solovyov, unlike the Poor Knight, who made no claims, did make certain claims, so that he himself felt the need to guard against possible reproaches on this account. In the preface to the third edition of his poems, he says that two works, ‘Das ewig weibliche’ and ‘Three Encounters’, ‘may give grounds for accusing me of pernicious false teaching. Is not the feminine principle introduced here into the Godhead itself? Without entering into an examination of this theosophical question on its merits’, Solovyov declares, with regard both to ‘the transference of carnal animal-human relations into the superhuman realm’ and to ‘the worship of female nature in itself’, that ‘true veneration of Eternal Femininity, as having truly received from eternity the power of the Godhead, truly contained the fullness of goodness and truth, and through them the imperishable radiance of beauty, has nothing in common with this folly and that abomination’. The Poor Knight could have subscribed fully to this profession, all the more since he too turned away from both the one and the other, remaining in contemplation of ‘Eternal Femininity’, ‘who had received the power of the Godhead’. And in this feeling he committed not only the greatest blasphemy, upon which the demon wished to catch him out (and was forgiven, perhaps, only for the purity of his motives), but also definitively went beyond the bounds of the human, renouncing all human love not for the sake of the ascetic labour of renunciation, but out of contemptuous arrogance or a proud sense of being chosen. In any event, if we abstract from the concrete content, we can say that in ‘The Poor Knight’ Pushkin provided the formal pattern of a mystical romance [A12]. Solovyov, however, if explanations were required at all, should have explained not the ‘theosophical question’ of transferring the feminine principle into the Godhead, but the nature and meaning of his personal relationship to that principle, himself as a kind of ‘Poor Knight’. Yet he preferred to pass over this delicate question in silence, and did nothing to ease our task of unravelling the riddle that now troubles us.

> Russian: Оставляя в стороне многосмысленный конец, могущий подать к разным истолкованиям, мы видим, что здесь описан мистический роман, правда, направленный к недолжному объекту, но зато и без притязаний на взаимность. В случае Соловьева мы имеем подобный же мистический роман, только направленный на иной объект. А о том, каков этот объект, это явствует из всего учения самого Соловьева, а в частности и из следующего определения: "Человечество, соединенное с Богом в Святой Деве, во Христе, в Церкви, есть реализация существенной Премудрости или абсолютной субстанции Бога, принимающая имя Марии в своем женском олицетворении, Иисуса в своем мужском олицетворении и сохраняющая свое собственное имя для своего полного и всемирного явления в совершенной Церкви будущего, Невесте и жене Слова Божьего" [A11]. Но если "вечная подруга", душа мира, есть Премудрость Божия, обращенная к становящемуся космосу и человечеству, то Соловьев, в отличие от Бедного Рыцаря, ни на что не притязавшего, кое на что притязал, так что и сам чувствовал потребность оградиться от возможных по этому поводу упреков. В предисловии к 3-му изданию своих стихотворений он говорит, что два произведения: "Das ewig weibliche" и "Три свидания" -- "могут подать повод к обвинению меня в пагубном лжеучении. Не вносится ли здесь женское начало в самое Божество? Не входя в разбор этого теософского вопроса по существу", Соловьев заявляет, что ни с "перенесением плотских животно-человеческих отношений в область сверхчеловеческую", ни с "поклонением женской природе самой по себе", "ничего общего с этой глупостью и тою мерзостью не имеет истинное почитание вечной женственности, как действительно от века восприявшей силу Божества, действительно вместившей полноту добра и истины, а через них нетленное сияние красоты". Под этим признанием мог бы вполне подписаться и Бедный Рыцарь, тем более что и он отвращался как от того, так и от другого, пребывая в созерцании "вечной женственности", "восприявшей силу Божества". И в этом чувстве он допустил не только величайшее кощунство, на котором и хотел изловить его бес (и был прощен, быть может, только за чистоту своих мотивов), но и определенно вышел за пределы человеческого, отрицаясь всякой человеческой любви не во имя подвига отсечения, а из брезгливого высокомерия или же горделивого чувства своего избранничества. Во всяком случае, если отвлечься от конкретного содержания, можно сказать, что Пушкин в "Бедном рыцаре" дал формальную схему мистического романа [A12]. Соловьеву же надо было бы давать объяснения, если уж пошло дело на объяснения, не о "теософском вопросе" о перенесении женского начала в Божество, но о характере и значении своего личного отношения к этому началу, о себе, как своего рода "Бедном рыцаре". Однако он предпочел обойти молчанием этот щекотливый вопрос и не облегчил нам разгадыванья тревожащей теперь загадки.

[¶17] Undoubtedly, besides the audacity of an erotic relationship to the Godhead, the ‘Poor Knight’ sinned by being inflamed with this feeling towards the Mother of God, whose maternal heart burns with love for all humanity. She is also the Mother of all who fall at her feet; in her the Motherhood of the Church is revealed, and this perversion of feeling in the Poor Knight is the sin of a mystical Oedipus. Solovyov is innocent of such a sin. (Yet we should not forget that the being he called his ‘eternal companion’, as the Church, is also, in another sense, the universal Mother of her children, including Vladimir.)

> Russian: Несомненно, "Бедный рыцарь" прегрешил, помимо дерзновенности эротического отношения к Божеству, тем, что он воспылал этим чувством к Матери Божией, Коей Материнское сердце пламенеет любовью ко всему человечеству. Она есть и Матерь всех, к Ней припадающих, в Ней раскрывается Материнство Церкви, и грехом мистического Эдипа является это извращение чувства у Бедного Рыцаря. В таком грехе неповинен Соловьев. (Впрочем, не следует забывать, что и то существо, которое он называл своею "вечною подругой", как Церковь, есть тоже в ином смысле всеобщая Мать чад своих, а в том числе и Владимира.)

[¶18] As is well known, the teaching on Sophia, though sketched only in the broadest outlines, is undoubtedly the most original feature of Solovyov’s philosophising. What, then, is Sophia according to his teaching? Besides the definition already quoted, let us recall the following:

> Russian: Как известно, учение Софии, хотя и намеченное только в самых общих контурах, является, безусловно, наиболее оригинальной чертой философствования Соловьева. Чем же является София по смыслу его учения? Кроме ранее уже приведенного определения, припомним следующее:

[¶19] ‘In the divine organism of Christ, the active unifying principle, the principle that expresses the unity of the unconditionally existent, is evidently the Word or Logos. In Christian theosophy, unity of the second kind, produced unity, bears the name Sophia... which is thus the expressed, realised Idea. Sophia is the body of God, the matter of the Godhead, permeated by the principle of divine unity. As the integral divine organism, at once universal and individual, Christ, who realises or bears this unity within himself, is both Logos and Sophia’ (Works, vol. III, p. 106). Further, this ‘second, produced unity, to which we have given the mystical name Sophia, is the principle of humanity... ideal, perfect humanity, eternally contained in the integral divine being, or Christ’ (III), ‘the all-human organism as the eternal body of God and the eternal World Soul’ (116). In explaining the significance of Novgorod’s Sophia, Solovyov says: ‘This great, royal and feminine Being, which, being neither God, nor the eternal Son of God, nor an angel, nor a holy human being, receives veneration both from the one who brings the Old Testament to completion and from the foundress of the New: who is it but true, pure and complete humanity itself, the highest and all-embracing form and the living soul of nature and the universe, eternally united with the Godhead and, in the temporal process, uniting with it and uniting with it all that exists? Undoubtedly, this is the full meaning of the Great Being, half felt and half understood by Comte, but not at all understood by our forefathers, the pious builders of churches dedicated to Sophia’ (vol. VIII, p. 241). ‘God, as the One, distinguishing from himself his other, that is, everything that is not he himself, unites all this with himself, presenting it to himself all together at once, in an absolutely perfect form, and therefore as one. This other... is, in relation to God, a passive, feminine unity... it truly exists as the object of God’s love, as his eternal other... For God, his other (that is, the universe) has from eternity the image of perfect femininity; but he wills that this image should not be for him alone, but should be realised and embodied for every individual being capable of uniting with it. Eternal Femininity herself strives towards the same realisation and embodiment; she is not merely an inactive image in the mind of God, but a living spiritual being possessing the entire fullness of powers and activities’ (vol. VI, pp. 404–405). Undoubtedly, the same question is at issue in Vladimir Solovyov’s first letter to Anna Nikolaevna Schmidt, who had sent him an exposition of her teaching. Though we do not possess the original of her letter, she says that it concerned ‘all the new beliefs’ she held, among which the doctrine of the Church occupies the central place. ‘Having read your letter with the greatest attention, I was glad to see how closely you have approached the truth on a question of the utmost importance, rooted in the very essence of Christianity, but not yet clearly formulated either in ecclesiastical or in general philosophical consciousness, although individual theosophists do speak of this side of Christianity. I have had occasion many times, while observing due caution, to touch upon this question in public lectures, articles and books. On the basis of much evidence, I believe that a widespread unfolding of this truth in the consciousness and life of Christianity and of all humanity lies in the near future, and your appearance seems to me very important and significant.’ This statement by Solovyov acquires its proper meaning only when compared with Schmidt’s ideas; indeed, she also states outright that he ‘gave confirmation concerning the Holy Spirit and the Church, orally and in letters’. In any event, Schmidt’s teaching is here a sharp reagent, dissolving the film of evasiveness and allowing much to be read between the lines. As a result of this excursus, we must say that, whether because of ‘due caution’ or for other reasons, Solovyov’s teaching on Sophia, though unmistakable in its general meaning, remains unfinished and not fully articulated. In his poetry, however, he lays aside ‘caution’ and says the rest: Sophia turns out to be not only the World Soul, but also... an ‘eternal companion’. He could safely entrust his mystical secrets to his verses, confidently counting on not being understood. This solitary and reserved man was outwardly easy to get on with; he had many casual friends in different circles and for different, so to speak, specialities, but it seems he had no friend of the heart, nor is he likely to have felt the need for one. Could he count here on being understood in what was most fundamental and intimate? One suspects that more than once, with bitter laughter, he heard the judgement passed upon him: ‘of course, intelligence confers the right to folly’, or ‘Volodenka, ah, he is far too stupid!’ Such, after all, could only have been public opinion, in stylised form, of course, about his autobiography, which, as Solovyov remarks with not a little sly irony, ‘pleased (!) some poets and some ladies’. At most, there might have been the misunderstanding over which Solovyov laughed so merrily in connection with Lake Saimaa: some people would not believe that ‘a woman’s pretty little head’ consisted only of rays of light, rather than being related by blood, perhaps even to those Bedouins who at first thought of killing the stranger, and then took his top hat and travelling cape to be the attributes of a deity. Or it was easiest of all to take it for ‘poetic invention’, a tale ‘of things that never happen’. At least, I have not noticed any follower of Solovyov seriously stumble over this threshold and feel some embarrassment about what on earth ‘this unreformed eccentric’ is actually recounting in his verses. Is he declaring his love to a lake? Oh, we understand: it is a cosmic feeling, as in Shelley and Tyutchev. Is he telling of his romances? We understand that, too: the philosopher was not immune to tender passion. Is he conversing with ‘the departed’?... We understand that, too, although we find these conversations too lively for mere recollections. Is he conversing with devils? We understand! We mystics understand everything; let the rationalists who do not recognise the personal character of evil laugh at it; it indicates only the philosopher’s mystical gifts, and are not the Prologues and the Reading Menaia full of it, and is it not firmly acknowledged in the Catechism as well? But what about the rendezvous with his ‘eternal companion’, the ‘poor knight’s’ romance with Sophia? What is said about this in the Prologues and the Reading Menaia, in the lives of the hermits who laboured ascetically in this same Thebaid, and are there any indications of it in Philaret? This question went unnoticed. Yet it would be interesting to see what faces would be pulled by the spiritual fathers in Zagreb and Rome, where they rejoiced at the young philosopher’s Catholic sympathies, or by those zealots of Orthodoxy who would not be averse to seeing the ‘poor knight’ in a monastic hood.

> Russian: "В божественном организме Христа действующее единящее начало, начало, выражающее собой единство безусловно-сущего, очевидно есть Слово или Логос. Единство второго рода, единство произведенное, в христианской теософии носит название Софии... которая таким образом есть выраженная, осуществленная идея. София есть тело Божие, материя Божества, проникнутая началом божественного единства. Осуществляющий в себе или носящий это единство, Христос как цельный божественный организм, универсальный и индивидуальный вместе, есть и Логос и София" (Соч. Т. III. С. 106). Далее, это "второе, произведенное единство, которому мы дали мистическое имя Софии, есть начало человечества... идеальное, совершенное человечество, вечно заключающееся в цельном божественном существе или Христе" (III), "организм всечеловеческий как вечное тело Божие и вечная душа мира" (116). Изъясняя значение новгородской Софии, Соловьев говорит: "Это великое, царственное и женственное Существо, которое, не будучи ни Богом, ни вечным Сыном Божьим, ни ангелом, ни святым человеком, принимает почитание и от завершителя Ветхого Завета и от родоначальницы Нового, -- кто же оно, как не само истинное, чистое и полное человечество, высшая и всеобъемлющая форма и живая душа природы и вселенной, вечно соединенная и во временном процессе соединяющаяся с Божеством и соединяющая с Ним все, что есть. Несомненно, что в этом полный смысл Великого Существа, наполовину почувствованный и сознанный Контом, но вовсе не сознанный нашими предками, благочестивыми строителями Софийских храмов" (Т. VIII. С. 241). "Бог, как единый, различая от себя свое другое, т. е. все, что не Он сам, соединяет с собой это все, представляя ей себе вместе зараз, в абсолютно совершенной форме, следовательно, как единое. Это другое... есть относительно Бога единство пассивное, женское... оно истинно есть как предмет любви Божией, как Его вечное другое... Для Бога Его другое (т. е. вселенная) имеет от века образ совершенной женственности, но Он хочет, чтобы этот образ был не только для Него, но чтобы он реализовался и воплотился для каждого индивидуального существа, способного с ним соединиться. К такой же реализации и воплощению стремится и сама вечная Женственность, которая не есть только бездейственный образ в уме Божием, а живое духовное существо, обладающее всею полнотою сил и действий" (Т. VI. С. 404--405). Несомненно, о том же самом вопросе идет речь и в первом письме Вл. Соловьева к А. Н. Шмидт, которая прислала ему изложение своего учения. Хотя мы и не имеем подлинного ее письма, но, по ее словам, там речь шла "обо всех новых верованиях" ее, среди которых учение о Церкви занимает центральное место. "Прочитав с величайшим вниманием Ваше письмо, я рад был видеть, как близко подошли Вы к истине по вопросу величайшей важности, заложенному в самой сущности христианства, но еще не поставленному отчетливо ни в церковном, ни в общефилософском сознании, хотя отдельные теософы и говорят об этой стороне христианства. Мне приходилось много раз, соблюдая должную осторожность, касаться этого вопроса в публичных чтениях, статьях и книгах. Думаю на основании многих данных, что широкое раскрытие этой истины в сознании и жизни христианства и всего человечества предстоит в ближайшем будущем, и Ваше появление кажется мне очень важным и знаменательным". Это заявление Соловьева получает надлежащий смысл лишь при сопоставлении с идеями Шмидт, которая, впрочем, и прямо заявляет, что "о Духе Св. и Церкви устно и в письмах подтвердил". Во всяком случае учение Шмидт является здесь острым реактивом, разлагающим пленку уклончивости и позволяющим читать многое между строк. Приходится сказать, в результате этого экскурса, что, вследствие ли "должной осторожности" или других причин, учение Соловьева о Софии, хотя и является несомненным по общему смыслу, однако остается незаконченным и недоговоренным. Зато в поэзии своей он оставляет "осторожность" и договаривает: София оказывается не только душой мира, но и ... "вечной подругой". Своим стихам он мог спокойно вверять свои мистические тайны, уверенно рассчитывая остаться непонятым. Этот одинокий и замкнутый человек внешне легко сходился, имел много приятелей в разных кругах и на разные, так сказать, специальности, но друга сердца он, кажется, не имел, да и вряд ли чувствовал потребность иметь. Мог ли он рассчитывать здесь на понимание в самом основном и интимном? Думается, не раз он с горьким смехом слышал над собой приговор: "конечно, ум дает права на глупость", или "Володенька, ах, слишком он глюпа!" Таково, ведь, только и могло быть, конечно, стилизованное общественное мнение относительно его автобиографии, которая, как не без коварной иронии замечает Соловьев, "понравилась (!) некоторым поэтам и некоторым дамам". Ну, самое большее, могло произойти недоразумение, над которым Соловьев так весело посмеялся по поводу озера Сайма: иные не поверили бы, что "хорошенькая женская головка" состоит только из световых лучей, а не находится в кровном родстве -- хотя бы с теми бедуинами, которые сначала думали убить незнакомца, а затем приняли его цилиндр и крылатку за атрибуты божества. Или же легче всего было принять все это за "поэтический вымысел", рассказ "о том, чего никогда не бывает". Я не замечал, по крайней мере, чтобы кто-либо из соловьевистов серьезно запнулся об этот порог и почувствовал себя в некотором смущении по поводу того, о чем же это, наконец, рассказывает в стихах "сей неисправленный чудак"? В любви объясняется озеру? О, понимаем, это -- космическое чувство, как у Шелли, у Тютчева. Романы свои рассказывает? -- Тоже понимаем, философ не был недоступен нежной страсти. Беседует с "отшедшими"?.. Тоже понимаем, хотя и находим, что эти беседы слишком живы для одних лишь воспоминаний. С чертями беседует? Понимаем! Мы, мистики, все понимаем, пусть смеются над этим рационалисты, не признающие личного характера зла; это указывает лишь на мистическую одаренность философа, и разве не полны этим прологи и Четьи-Минеи, да и в Катехизисе это твердо признано. Ну, а насчет свиданий с "вечной подругой", романа "бедного рыцаря" с Софией? Что сказано об этом в прологах и Минеях Четьих, в житиях пустынножителей, подвизавшихся в этой же Фиваиде, имеются ли о сем указания у Филарета? Этого вопроса не заметили. А интересно было бы видеть, какую мину состроили бы духовные отцы в Загребе и Риме, где торжествовали по поводу католических симпатий молодого философа, или те из ревнителей православия, которые не прочь были бы видеть "бедного рыцаря" в монашеском клобуке.

[¶20] Thus, apparently no one during Solovyov’s lifetime noticed or appreciated the full singularity of this question concerning the true sense and significance of his encounters. Yet only a few months before his death he met A. N. Schmidt, who noticed everything and understood it in her own way. She also demanded that Solovyov draw the ultimate conclusions from the fact. These enigmatic relations were cut short by his death soon afterwards. In any event, Solovyov’s secret had been divined, albeit by only one woman; the word had been spoken. In his strange correspondent he had indeed encountered, as it were, a female alter ego. One cannot escape the thought that this meeting must have sharpened his own self-awareness. During his final year he was already living in anticipation of his imminent death (see the preface to Three Conversations), and A. N. Schmidt proved to be an angel of death for him, for she asked him about the ultimate things, about which death alone asks...

> Russian: Итак, всей единственности этого вопроса о действительном смысле и значении соловьевских свиданий при жизни его, по-видимому, никто не заметил и не оценил. Но лишь за несколько месяцев до его смерти с ним встретилась А. Н. Шмидт, которая все заметила и по своему поняла. Она и от Соловьева потребовала окончательных выводов из факта. Загадочные отношения эти прервались скорой его смертью. Во всяком случае тайна Соловьева была угадана, хотя и одним всего женским существом, слово произнесено. В странной своей корреспондентке он встретил, действительно, как бы женское alter ego. Нельзя отделаться от мысли, что встреча эта должна была обострить в нем его собственное самосознание. Последний год он и без того живет уже в предчувствии скорой смерти (см. предисл<овие> к "Трем разговорам"), и А. Н. Шмидт оказалась для него ангелом смерти, ибо спросила его о последнем, о чем спрашивает только смерть...

[¶21] 4

> Russian: 4

[¶22] We must now put the question sharply and directly, laying it bare without mercy: if the ‘eternal companion’ appeared to Solovyov, and we have his own teaching about her and therefore know how he understood her essence, what, then, was his own self-awareness? What must he have considered himself to be, the fortunate chosen one deemed worthy of Sophia’s love and of face-to-face encounters with her, without any mediation by an earthly woman? He could not have failed to put this question to himself: he was by no means characterised by naïve spontaneity, and was all too accustomed to giving himself an account of the most important questions. Yet in all the volumes of his writings we find no hint of an answer (unless we count as such the somewhat autobiographical and seemingly self-flagellating A Tale of the Antichrist). In his profound isolation and reserve, so at odds with his outward accessibility, Solovyov concealed his most intimate secret from others, and perhaps was bound to conceal it; there was something inhuman, superhuman, in this consignment to secrecy. If one dislikes and distrusts Solovyov, one may even find sleight of hand and theatrical props in him; yet even such a judgement does not deny that there was something unnatural in him and, if you will, supernatural [A13].

> Russian: Теперь мы должны поставить вопрос резко и прямо, с беспощадной обнаженностью: если Соловьеву являлась "вечная подруга", о которой мы имеем его же собственное учение, следовательно, знаем, как он понимал ее сущность, то каково же при этом было его собственное самосознание? Кем он должен был почитать самого себя, счастливого избранника, удостоенного любви Софии и свиданий с нею лицом к лицу, без всякого посредства земной женщины? Не ставить этого вопроса перед собою он же не мог, -- он вовсе не отличался наивной непосредственностью, да и слишком привык отдавать себе отчет в важнейших вопросах. И однако во всех томах его сочинений мы не находим никакого намека на ответ (если только не считать за таковой до известной степени автобиографическую и как бы самобичующую "Повесть об Антихристе"). В своей глубокой отъединенности и замкнутости, столь противоречащей внешней доступности, Соловьев таил от людей, а, может быть, и должен был таить свое самое интимное, и в этой обреченности тайне было и нечто нечеловеческое, сверхчеловеческое. При нелюбви, при недоверии к Соловьеву в нем можно найти даже престижитаторство и бутафорию, но и в такой оценке не отрицается в нем нечто неестественное, если угодно, и сверхъестественное [A13].

[¶23] A. N. Schmidt offered her own interpretation of Solovyov’s mystical experience: she viewed it in connection with her own kindred experience, in the light of her self-awareness. Accepting the account of Three Encounters positively and with complete faith, she decided that someone deemed worthy of being so chosen by Sophia was evidently, in some sense requiring further definition, an incarnation of the Logos, for only to Him does such a relationship with Sophia belong, as follows, among other things, from Solovyov’s own constructions. She expressed this directly in her well-known addition to the seventh article of the Creed. In any event, she demanded that Solovyov draw all the ultimate conclusions concerning his own self-awareness from the fact of his personal communion with Sophia: who can legitimately lay claim to this? And judging by the correspondence, one cannot help saying that Solovyov seems disconcerted, evasive, and inclined to laugh it off, which, however, was not so easy in the face of his alter ego’s persistence. Hardly anyone close to him suspected the full significance of this meeting for him [A14]: well, another female admirer, and in the guise of Naina at that! Are there so few psychopathic women capable of falling for a philosopher and elevating him to any rank they please? An obsessive, manic psychopath? Perhaps; but one endowed with mystical insight of genius, and at the same time a provincial newspaper reporter who, when necessary, was level-headed and capable of a little innocent guile. Above all, she had more than sufficient grounds for her exceptional attitude towards Solovyov. After all, she neither invented nor could have invented his poetic testimonies about himself, just as she did not invent her own mystical experience, whatever its religious value might turn out to be. Not without grounds, she reached the conclusion that their experiences were essentially kindred, if not directly identical. One may formulate the following mystical proportion:

> Russian: А. Н. Шмидт дала свое истолкование мистическому опыту Соловьева, она посмотрела на него в связи со своим собственным, сродным опытом, в свете своего самосознания Отнесшись к рассказу о "Трех свиданиях" положительно и с полной верой, она решила, что тот, кто удостоен был такого избранничества Софии, очевидно, и есть в каком-то, подлежащем ближайшему определению, смысле воплощение Логоса, ибо только ему соответствует таковое отношение к Софии, как это следует, между прочим, и из построений самого Соловьева. Это она и выразила прямо в известной своей прибавке к Символу веры в 7-м члене. И во всяком случае она потребовала от Соловьева всех окончательных выводов относительно его собственного самосознания из факта его личного общения с Софией: кто правомерно может на это притязать? И по впечатлению от переписки нельзя не сказать, что Соловьев, кажется смущенным, уклоняется, отшучивается, что, однако, было не так легко ввиду настойчивости его alter ego. Едва ли кто-либо из близких подозревал о всей значительности для него этой встречи [A14]: ну, еще одна поклонница, притом в образе Наины! Да разве мало психопаток, способных увлечься философом и возвести его в какой угодно ранг? Навязчивая, маниакальная психопатка? Может быть, но одаренная гениальной мистической проницательностью, а при этом, когда нужно, трезвая, нечуждая невинного лукавства репортерша провинциальной газеты. А главное, она имела слишком достаточно оснований для своего исключительного отношения к Соловьеву. Ведь его поэтических самосвидетельств она же не сочинила и не могла сочинить, как не сочинила она и своего собственного мистического опыта, какова бы ни оказалась его религиозная ценность. Она не без основания пришла к тому заключению, что опыт обоих в существе сроден, если только не прямо тождественен. Можно составить такую мистическую пропорцию:

[¶24] V. S. Solovyov Appearances of the Beloved

> Russian: В. С. Соловьев Явления Возлюбленного

[¶25] A. N. Schmidt Three Encounters

> Russian: А. Н. Шмидт Три Свидания

[¶26] In other words, the question concerning the heroine of V. Solovyov’s mystical romance and the hero of A. N. Schmidt’s equally mystical romance is one and the same question, or a question about the same thing. Admittedly, one or another resolution of this common question does not yet imply the personal identity of the two figures: that is, it does not necessarily establish that the person who appeared to V. S. Solovyov was in some sense consubstantial with A. N. Schmidt, and the person who appeared to her consubstantial with Vladimir Solovyov. Yet, in all honesty, if the common question is answered affirmatively, it is difficult to avoid a further, purely personal association. A. N. Schmidt worked through this entire chain of mystical syllogisms in drawing up her mystical passport shared with Vladimir Solovyov; and one cannot deny that her logic displays here an iron consistency, characteristic of her thinking in general. This is anything but a psychopath’s whim. The conclusion can be rejected only by eliminating one or both premises, that is, by judging the visions of one or the other person to be ‘spiritual delusion’. It may be supposed that V. Solovyov himself held this opinion of his mystical partner, as do the alarmed Solovyovians who are rescuing the philosopher from the mystical lawsuit brought by the sibyl of Nizhny Novgorod: for them, Vladimir Solovyov’s visions retain both their authenticity and their mystical soundness, while they consider only A. N. Schmidt a victim of spiritual delusion. This supposed or actual victim herself incorporated Solovyov’s mysticism into her own so thoroughly that separating them, sacrificing one in favour of the other, becomes impossible. In truth, it is indeed difficult to divide this common question and pronounce separate verdicts, for there seem to be no serious mystical or religious grounds for setting the experiences of Vladimir Solovyov and A. N. Schmidt in marked opposition: they are essentially equally hazardous and, from the standpoint of dogmatic theology, equally innovative. For if we express in dogmatic terms what is related in a humorous form in Three Encounters, the result will be precisely the ninth article of the Creed in A. N. Schmidt’s version (that is, concerning the Church as a female person), and then her seventh article as well (that is, concerning Christ’s incarnation in Vladimir Solovyov). And why should the first of two testimonies to the same thing be considered authentic, while the second is viewed with suspicion? No: the more one reflects on the ‘case’ of Vladimir Solovyov and A. N. Schmidt, the more one comprehends how indissoluble and unique this AND is. In the history of world thought I know no other phenomenon equally enigmatic and distinctive.

> Russian: Иначе говоря, вопрос о героине мистического романа В. Соловьева и о герое мистического же романа А. Н. Шмидт есть один и тот же вопрос или о том же. Правда, то или иное решение этого общего вопроса еще не предполагает личного тождества обоих персонажей, т. е. этим еще не устанавливается непременно, что В. С. Соловьеву являлось лицо, в каком-то смысле единосущное А. Н. Шмидт, а последней -- лицо, единосущное Вл. Соловьеву. Однако, говоря по совести, в случае положительного решения общего вопроса трудно уклониться и от дальнейшего, чисто персонального сближения. Всю эту цепь мистических силлогизмов и проделала А. Н. Шмидт при составлении своего общего с Вл. Соловьевым мистического паспорта, и нельзя отрицать, что логика ее отличается здесь железной последовательностью, и вообще ее мышлению свойственной, -- это менее всего каприз психопатки. Отвергнуть вывод можно лишь устранивши посылки, одну или же обе сразу, т. е. признать "прелестью" видения того или другого лица. Можно предположить, что такого мнения придерживался и сам В. Соловьев относительно мистической своей партнерши, а также придерживаются и перетревоженные соловьевцы, спасающие философа от мистического иска нижегородской сивиллы: для них видения Вл. Соловьева сохраняют и подлинность, и мистическую доброкачественность, и лишь А. Н. Шмидт считают они жертвой прелести. Сама же эта мнимая или действительная жертва так инкорпорировала соловьевскую мистику в состав своей собственной, что разъединить их, жертвуя одной в пользу другой, становится уже невозможно. Сказать правду, и на самом деле трудно рассечь этот общий вопрос и произнести раздельный приговор, потому что не чувствуется серьезных оснований, мистических и религиозных, особенно противопоставлять опыт Вл. Соловьева и А. Н. Шмидт, в сущности одинаково рискованный и представляющий в равной степени новшество с точки зрения догматики. Ведь если выразить догматически то, о чем в шуточной форме рассказывается в "Трех свиданиях", то как раз и получится 9-й член символа веры в изложении А. Н. Шмидт (т. е. о Церкви как женском лице), а затем и 7-й член у нее же (т. е. о воплощении Христа во Вл. Соловьева). И почему же из двух свидетельств об одном и том же первое считать подлинным, а второе заподозривать? Нет, чем больше вдумываешься в "дело" Вл. Соловьева и А. Н. Шмидт, тем более постигается вся несокрушимость и единственность этого И. Не знаю в истории мировой мысли другого явления, столь же загадочного и своеобразного.

[¶27] 5

> Russian: 5

[¶28] But let us try for the moment to forget this AND, so as to remain alone with Solovyov. Let us now ask our religious conscience: what is our attitude, not to the ‘revelations’ of the disputed A. N. Schmidt, vilified in the eyes of many, but to the visions of Vladimir Solovyov himself? Do we believe in their authenticity and objective significance? Do we share his own understanding of them, namely that the Virgin Sophia really did appear to him, and that he rightly called her his ‘eternal companion’? And in that case, what must we consider someone deemed worthy of being so chosen to be? How should we regard his words, writings, and deeds? I fear that even in the calendar of saints we shall find no corresponding rank for the ‘honour of this highest calling’. But if we cast doubt on, or wholly reject, the mystical authenticity, and still more the soundness, of the visions, horror seizes us at the thought of the spiritual delusion in which he himself must have lived, seeing in them ‘the most important event of his life’ and believing in them. Whom, in that case, did he call his ‘eternal companion’? Lilith? A demon masquerading as a ‘woman with a Greuze-like head’? It is frightening even to utter these questions, for what is at issue here is the hidden nerve of an entire life, its innermost secret. These are no epistemological constructions that can be changed like gloves, nor even theological systems, theocratic dreams, and the like. In comparison with this, all that is inessential and is left behind at death’s threshold. But what if that after which ‘the soul prayed’ proved to be a demonic deception? And what was described as ‘triumphing over death in advance’ proved to be death’s mask? Merely posing the question is so horrifying that it is painful to dwell on it any longer, since we have no grounds for accepting it as the only possibility. Yet we cannot fail to see it, partly thanks to A. N. Schmidt, who opened even timid and indolent eyes here, fearlessly directing a beam of light into a dark and terrifying realm.

> Russian: Но попытаемся пока забыть об этом И, чтобы остаться наедине с Соловьевым. Спросим же теперь свою религиозную совесть: как относимся мы -- не к "откровениям" пререкаемой, ошельмованной в глазах многих А. Н. Шмидт, но к видениям самого Вл. Соловьева? Веруем ли мы в их подлинность и объективную значимость? разделяем ли мы с ним его собственное понимание, т. е. что ему, действительно, являлась Дева София, которую он и называл по праву "вечною подругой?" И в таком случае за кого должны мы почитать того, кто удостоен был такого избранничества? Как следует относиться к его словам, писанию, деяниям? Боюсь, что даже и в святцах не найдем мы соответствующего ранга для "почести сего высшего звания". А если заподозрить или вовсе отвергнуть мистическую подлинность и тем более доброкачественность видений, то ведь ужас охватывает при мысли о том, в каком же прельщении находился он сам, который видел в них "важнейшее событие жизни", верил им? Кого он называл в таком случае "вечной подругой?" Лилит? Беса, прикинувшегося "женщиной с грезовской головкой"? Страшно даже произносить эти вопросы, ибо здесь идет речь о скрытом нерве всей жизни, об ее сокровенной тайне. Это не гносеологические построения, которые можно менять как перчатки, это даже не богословские системы, теократические мечтания и под<обное>. Сравнительно с тем это все несущественно и остается у смертного порога. Но если то, после чего "душа молилась", оказалось бесовским обманом? И то, о чем писалось: "заранее над смертью торжествуя", явилось личиною смерти? Уже самая постановка вопроса настолько ужасна, что больно долее останавливаться на ней, раз нет у нас оснований принимать ее как единственно возможною. Однако не видеть ее мы не можем, и отчасти благодаря А. Н. Шмидт, которая здесь открыла глаза даже робким и ленивым, бесстрашно наведя луч света на темную и жуткую область.

[¶29] If, on the basis of Vladimir Solovyov’s own teaching on Sophia, we must establish that the active, creative principle of the Logos in relation to Sophia, as the ‘body’ of the Godhead or pre-eternal Femininity, belongs to Christ alone, must we not acknowledge that Solovyov in some sense understood himself in precisely this way in relation to his ‘eternal companion’? But, we hear voices on every side, everything militates against this supposition, one might even call it suspicion. Does not the whole labour of the philosopher’s life cry out in his defence, all these volumes of philosophical, literary, and journalistic writings, and indeed his entire life, outwardly fairly ordinary, though homeless? And, finally, does not such self-awareness contradict his whole general assessment of himself, so far as it can be read between the lines and in the substance of his writings? Yes, we are fully conscious of all the difficulty and incongruity of such a supposition; yet we feel no less the difficulty of dismissing it. After all, Three Encounters and the rest were written by Solovyov himself, and about himself, so what follows?... Here we encounter a fatal and seemingly inescapable mystical antinomy: impossible to accept, impossible to reject.

> Russian: Если на основании собственного учения Вл. Соловьева о Софии приходится установить, что только Христу принадлежит активное, творческое начало Логоса в отношении к Софии, как "телу" Божества или предвечной Женственности, то не придется ли признать, что Соловьев в каком-то смысле -- именно так сознавал себя в отношении к "вечной подруге"? Но, слышим мы со всех сторон голоса, ведь все противится этому предположению, можно даже сказать заподазриванию. Разве не вопиет в защиту философа весь его жизненный труд, и эти тома сочинений философских, литературных, публицистических, да и вся его, внешне довольно ординарная, хотя и бездомная жизнь? И, наконец, разве такому самосознанию не противоречит вся общая его самооценка, насколько ее можно вычитать между строк и в содержании его писаний? Да, вся трудность, вся несообразность такого предположения вполне отчетливо нами сознается, однако не менее ощущается трудность и его отстранения. Ведь "Три свидания" и пр<очее> все-таки Соловьевым и про себя же написаны, значит?.. Здесь получается роковая и как будто неисходная мистическая антиномия: невозможно принять, невозможно и отвергнуть.

[¶30] All that remains is, ‘saving the honour of our native land’, to shift the question to another plane and, through this apologetic

> Russian: Остается, "родной земли спасая честь", перевести вопрос в иную плоскость и этим апологетическим

[¶31] μετάβασις εἰς ἄλλο γένος

> Russian: μετάβασις εἰς ἄλλο γένος

[¶32] blunt its edge and seek a way out of the aporia. We may suppose that a mortal, as one consubstantial with the Lord in His humanity, is granted in moments of illumination by grace a communion with Christ that allows him to behold divine Sophia face to face as well. Here one must tread a taut tightrope, where the slightest false movement threatens a fall: Christification in the sacraments of the Church, most especially in Holy Communion, is separated by an impassable boundary from Khlystism, with its claim to hypostatic fusion with Christ. Thus we may maintain that in his poems Vladimir Solovyov claims no more for himself than this illumination (however difficult it is to defend this idea on the basis of their text). Certain indications or analogies favourable to such an interpretation may also be drawn from history, chiefly from women’s mysticism. For example, it is well known that in Christian literature a virgin is often called a bride of Christ, dedicating herself to the heavenly Bridegroom [A15]. It is also well known that virgins and female martyrs are usually depicted with the same features in Orthodox liturgy [A16]. If we take this as a mystical reality rather than metaphorically (and this is indeed how it must be understood), we may say that these virgins who have pleased God are accorded an identification with Sophia in relation to the Heavenly Bridegroom: here we have a Sophian multiplicity of hypostases together with consubstantiality. In the Church, every soul also turns its feminine, receptive side towards the creative and active principle of the Logos (in this sense, in Christ Jesus there is neither male nor female, for the Church has only a feminine nature, in both the male and the female sex). And only in this way, through reflections and polarisation, do we recognise the masculine element of the soul, through which we sense the feminine soul of the world, behold the world’s Sophian character, and are drawn to her in sacred erotic ecstasy. Solovyov’s distinctive feature in this respect as well is that he addresses Sophia directly from the masculine centre of his soul and in his own person, thereby defining himself as the Logos; this primacy of the masculine principle sets him apart from other seers. We cannot offer as an analogy here, for example, the appearances of the Mother of God to the Venerable Sergius or the Venerable Seraphim and other saints. These appearances attested to holiness, to their inclusion in a certain holy kindred (‘he is of our kindred’, it was said of the Venerable Seraphim), but not to an individual’s being uniquely chosen by the ‘eternal companion’, with reciprocal attraction between them. Thus, however we may limit the force and degree of Solovyov’s transformation, his experience nevertheless remains unique, as he himself recognises. And so, albeit in a mitigated form, our earlier question returns: how did Vladimir Solovyov understand himself as Sophia’s chosen one?

> Russian: смягчить его остроту и поискать выхода из апории. Можно допустить, что смертному, как единосущному с Господом в Его человечестве, в моменты благодатного озарения дано такое общение с Христом, которое позволяет зреть лицом к лицу и божественную Софию. Здесь приходится скользить на туго натянутом канате, причем малейшее неверное движение грозит падением: охристосование в таинствах Церкви, наипаче же в св<ятом> приобщении, непреходимой гранью отделяется от хлыстовства с его притязанием на ипостасное слияние со Христом. Итак, можно утверждать, что Вл. Соловьев в своих стихах большего, чем это озарение, себе и не приписывает (как ни трудно защищать эту мысль на основе их текста). Некоторые наведения или аналогии, благоприятствующие такому истолкованию, могут быть приведены и из истории, по преимуществу из женской мистики. Напр<имер>, известно, что в христианской письменности нередко девственница именуется невестой Христовой, посвящающей себя небесному Жениху [A15]. Известно также, что с такими же чертами изображаются обычно девственницы и мученицы в православной литургике [A16]. Если брать это не метафорически, но реально-мистически (а именно так и надо понимать), то ведь можно сказать, что этим угодившим Богу девам присваивается отождествление с Софией в отношении к Небесному Жениху, здесь мы имеем софийную многоипостасность при единосущии. В Церкви и всякая душа обращена женской восприемлющей своей стороной к творческому и активному началу Логоса (в этом смысле во Христе Иисусе нет ни мужского пола, ни женского, ибо Церковь имеет только женственную природу как в мужском, так и в женском поле). И лишь таким путем, через отражения и поляризацию, опознаем мы и мужскую стихию души, благодаря коей ощущаем и женственную душу мира, зрим его софийность и влечемся к ней в священно эротическом экстазе. Особенность Соловьева и в этом отношении состоит в том, что он непосредственно из мужского центра души и от своего лица обращается к Софии, самоопределяясь тем самым как Логос, и этот примат мужского начала выделяет его из ряда других ясновидцев. Здесь нельзя привести на аналогию, напр<имер>, явления Богоматери преп. Сергию или преп. Серафиму и другим святым. Эти явления свидетельствовали о святости, о причислении их к некоему святому роду ("он из нашего рода", сказано было о преп. Серафиме), но не об единоличном избранничестве со стороны "вечной подруги" при взаимном к ней влечении. Стало быть, как бы ни ограничивать силу и степень соловьевского перевоплощения, все же его опыт остается единственным в своем роде, как это сознает он и сам. А потому, хотя бы в смягченной форме, снова возвращается наш прежний вопрос о том, как же сознавал Вл. Соловьев себя в качестве избранника Софии.

[¶33] To escape this tormenting question, we may allow yet another interpretation of the incident in the desert, which already, to some extent, brings it down from its exalted position. Vladimir Solovyov may in fact have had an astral romance, so that there was a confusion of the occult with the mystical. Such a supposition would eliminate the further questions, while the victim of this confusion would be condemned to illusions and misunderstandings. On this supposition, Vladimir Solovyov saw, as it were in an astral mirror, his own self with his feelings, which in turn induced a responding current in an apparatus attuned accordingly (such as A. N. Schmidt also possessed). A certain thickening of the astral atmosphere around Vladimir Solovyov supports this supposition [A17]; this astral cloudiness and atmospheric opacity, this impurity, could hardly fail to obstruct the clarity of mystical vision. Yet to be satisfied with this explanation alone means evading an answer and fending off the question itself.

> Russian: Чтобы спастись от этого мучительного вопроса, можно допустить еще одно истолкование происшествия в пустыне, представляющее собой уже в известной степени его развенчивание. У Вл. Соловьева на самом деле мог быть астральный роман, так что здесь произошло смешение оккультного с мистическим. Таким предположением снимались бы дальнейшие вопросы, а жертва такого смешения обреклась бы на иллюзии и недоразумения. По смыслу такого предположения Вл. Соловьев видел как бы в астральном зеркале самого же себя со своими чувствами, которые при этом индуцировали ответный ток в соответственным образом установленном аппарате (каковым, между прочим, обладала и А. Н. Шмидт). Известная сгущенность астральной атмосферы около Вл. Соловьева говорит в пользу такого предположения [A17], эта астральная облачность и непрозрачность атмосферы, ее нечистота не могла не служить препятствием для ясности мистического зрения. Однако довольствоваться только этим объяснением означает уклоняться от ответа и отражать самый вопрос.

[¶34] A. N. Schmidt’s own mysticism would provide an indirect test of Solovyov’s experience, if it were taken literally. Yet here too we may suppose that, through spiritual or philosophical inexperience, or in a state of ‘spiritual delusion’, she projected her feminine mysticism, with its immanently human, anthropological significance, into the transcendent realm without justification or sufficient critical scrutiny. Possessing Sophian genius, she made herself into Sophia herself. Her Christology was determined accordingly: where she ought to have beheld the action or overshadowing of Christ’s grace, she already saw Christ, which is why Vladimir Solovyov appeared in her eyes as His incarnation. This confusion of planes and perspectives characterises her entire system, making a reverse interpretation of it possible, a translation from the transcendent to the immanent: through this her mysticism by no means loses its objectivity, although it loses its significance as a ‘Third Testament’, or indeed as a new ‘revelation’, and becomes human. Such a

> Russian: Косвенную проверку соловьевского опыта дала бы собственная мистика А. Н. Шмидт, если принять ее буквально. Однако и здесь возможно думать, что она, по духовной или философской неопытности, или же в состоянии "прелести", свою женскую мистику, имеющую имманентно человеческое антропологическое значение, неправомерно и без достаточной критики проэцировала в область трансцендентного. Обладая софийною гениальностью, себя она превращала в самое Софию. А соответственно опредилилась и ее христология: там, где следовало зреть действие или осенение благодатью Христовой, она видела уже Христа, почему Вл. Соловьев оказался в ее глазах Его воплощением. Это смешение планов и перспектив отличает и всю ее систему, почему и возможна ее обратная интерпретация, перевод с трансцендентного на имманентное: через это мистика ее отнюдь не утрачивает своей объективности, хотя и теряет значение "третьего завета", вообще нового, "откровения", очеловечивается. Такая

[¶35] μετάβασις εἰς ἄλλο γένος

> Russian: μετάβασις εἰς ἄλλο γένος

[¶36] likewise, of course, entails some reduction of the exalted status of both protagonists of the mystical romance as persons, without, however, wholly removing the seriousness and significance of these experiences. If we descend one step further in this reduction of their stature, there remains the possibility of regarding A. N. Schmidt’s experiences as nothing but a kind of astral adventure, not without Vladimir Solovyov’s participation as an astral jeune premier and sorcerer. Formally, such a supposition is possible, but it is scarcely convincing. Yet in so difficult and momentous a case it is better to anticipate all avenues and exhaust all modes of consideration, that is, the religious, mystical, and occult. We entirely reject as superficial and unconvincing a purely psychological or psychiatric interpretation that takes everything to be illusions or hallucinations, the fruit of imagination and mood: it concerns only the psychological mechanism, not the what but the how, whereas here only the former is of interest.

> Russian: тоже, конечно, влечет известное развенчание обоих героев мистического романа, как личностей, хотя и не устраняет всей серьезности и значения этих переживаний. Если опуститься еще ступенью ниже в этом развенчивании, то останется и переживания А. Н. Шмидт рассматривать исключительно как некоторое астральное приключение, не без участия Вл. Соловьева в качестве астрального jeune premier и чародея. Формально возможно такое предположение, только оно мало убедительно. Однако в таком трудном и ответственном случае лучше предвидеть все пути и исчерпать все способы рассмотрения, т. е. религиозный, мистический и оккультный. Чисто психологическое или психиатрическое истолкование, принимающее все за иллюзии или галлюцинации, плод воображения и настроения, мы совершенно отметаем как поверхностное и неубедительное: в нем речь идет только о психологическом механизме, не о что, но о как, между тем как здесь интересует только первое.

[¶37] Thus we have examined all the possibilities we could envisage in resolving the question; each has its strengths and weaknesses. But we do not feel able wholly to embrace any one of them and thereby regard the question as settled for ourselves. ‘Wise Oedipus! Solve it.’ Yet it seems that the answer cannot be found or invented, but can only be given, given from above. ‘Seek, and ye shall find.’ But we must seek, and to do so we must put the question with merciless sharpness, without evasion or hiding from it. It seems that for the spirit of the departed philosopher, and likewise for his female alter ego, it would be better to disperse the mystical mist swirling around them. If both really fell into the snares of subtle self-deception, its exposure is needed both for those they led astray and for themselves, who erred honestly and sincerely. If, however, they are heralds of a new truth coming into the world, its paths should be made level.

> Russian: Итак, мы перебрали все возможности, какие предвидели при разрешении вопроса, каждая из них имеет свои сильные и слабые стороны. Но не чувствуем в себе силы всецело присоединиться к одной из них и тем признать вопрос для себя решенным. "Мудрый Эдип! разреши". Однако думается, что ответ и не может быть найден или выдуман, а только дан, дан свыше. "Ищите и обрящете". Но надо искать, для этого же ставить вопрос в беспощадной остроте, не уклоняясь и не закрываясь. Думается, что и для духа почившего философа, как и женского его alter ego, лучше рассеивать мистическую мглу, около них клубящуюся. Если они оба, действительно, попали в сети тонкого самообмана, его обличение нужно и для соблазненных ими и для них самих, честно и искренне заблуждавшихся. Если же они являются провозвестниками новой истины, грядущей в мир, то следует уравнивать пути для нее.

[¶38] Such is the mystery left to the world, the shared mystery of Vladimir S. Solovyov and A. N. Schmidt, which we must now unravel.

> Russian: Такова оставленная миру тайна, общая тайна Вл. С. Соловьева и А. Н. Шмидт, которую нам приходится теперь разгадывать.

## 12. Bulgakov’s notes

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/12/#p-N

[¶0] A1. Vladimir Solovyov. Poems. Sixth edition, considerably expanded, with variants, bibliographical notes, a biography, a facsimile and two portraits. Edited by Sergei Solovyov. Moscow, 1915.

> Russian: A1. Владимир Соловьев. Стихотворения. Издание 6-е, значительно дополненное, с вариантами, библиографическими примечаниями, биографией, факсимиле и 2-мя портретами. Издание Сергея Соловьева. М., 1915 г.

[¶1] A2. Pp. 294–295. The editor of the poems regards this prayer as ‘composed by Vladimir Solovyov’, but supplies no evidence beyond the fact that Solovyov entered it in his album. To me this prayer distinctly gives the impression of a translation of some Gnostic text, perhaps one found by Solovyov during his studies in the British Museum (the inscription is especially suggestive), for example a text of the Ophites. Incidentally, the poem ‘The Song of the Ophites’, from this same period, contains the very same, typically Gnostic symbolism.

> Russian: A2. С. 294--295. Редактор стихотворений считает эту молитву "составленною Вл. С<оловьевы>м", не приводя, однако, никаких данных, кроме того, что эта молитва записана Соловьевым в своем альбоме. На меня эта молитва определенно производит впечатление перевода какого-нибудь гностического текста, быть может, найденного Соловьевым во время занятий в Британском музее (особенно выразительна надпись), наприм<ер>, офитов. Кстати сказать, стихотворение "Песня офитов" этого же самого периода содержит ту же самую, типически гностическую символику.

[¶2] A3. I use here, as already available, concepts whose precise meaning will be given in my book The Unfading Light: Contemplations and Speculations (Moscow: Put’, 1917).

> Russian: A3. Я пользуюсь здесь, как готовыми, понятиями, точный смысл которых дастся в моей книге "Свет Невечерний. Созерцания и умозрения" (М.: Путь, 1917).

[¶3] A4. It is interesting that the same sheet on which the poem ‘Near, Far’ was written also contains a list of projected poems. One of them (2) is entitled ‘To Sophia Urania’ (Vladimir Solovyov’s Poems, sixth edition, Notes, p. 350).

> Russian: A4. Интересно, что на том же листке, на котором написано стихотворение "Близко, далеко", имеется и список задуманных стихотворений. Одно из них (2) называется "Софии Урании" (Стихотворения Вл. Соловьева. 6-е издание. Примечания. С. 350).

[¶4] A5. A kind of correspondence with Sophia!
It is interesting that the first appearance of Anna Nikolaevna Schmidt’s ‘Beloved’ also took place, according to her diary, in a church or chapel.

> Russian: A5. Род переписки с Софией!
Интересно, что первое явление "Возлюбленного" А. Н. Шмидт также имело место, согласно ее дневнику, в церкви или в часовне.

[¶5] A6. This comparison occurs in P. P. Kudryavtsev’s essay ‘The Idea of Holy Sophia’ (Christian Thought, 1916, nos. IX–X; 1917, no. 1). The distinctive feature of Solovyov’s poetry, its orientation towards Sophia, is pointed out there.

> Russian: A6. Это сопоставление встречается в очерке П. П. Кудрявцева "Идея св. Софии" (Христ<ианская> мысль. 1916. No IX--X; 1917. No 1). Здесь указана отличительная черта поэзии Соловьева, -- ее обращенность к Софии.

[¶6] A7. ‘All three (Gichtel, Arnold and Pordage) had personal experience almost the same as mine, and that is the most interesting thing … I think Sophia fussed over them more for their innocence than for anything else’ (Letters of V. S. Solovyov, II, p. 200).

> Russian: A7. "Все трое (Гихтель, Арнольд и Пордэдж) имели личный опыт, почти такой же, как и мой, и это самое интересное... Я думаю, София возилась с ними больше за их невинность, чем за что-нибудь другое" (Письма В. С. Соловьева. П. 200).

[¶7] A8. For proofs and corroboration, see my book The Unfading Light, the special excursus in Part II: ‘Jungfrau Sophie in Böhme’.

> Russian: A8. Доказательства и подтверждения см. в моей книге "Свет Невечерний", особый экскурс в отделе II: "Jungfrau Sophie у Бёме".

[¶8] A9. The Jewish Kabbalah occupies a special place in this question; it is, however, not an individual work but a treasury of age-old mystical wisdom. The Shekhinah, corresponding to the feminine principle in the Godhead, is, so to speak, the substance of femininity, which the pious Jew possesses in his wife and through his wife. Strictly speaking, a man has two companions: a heavenly one and an earthly one (Zohar, translated by J. de Pauly, I, p. 290). ‘This mystery consists in this: believers must direct their soul and thoughts towards the heavenly companion at the moment of union with the earthly one, for the latter is the image of the former.’ The Shekhinah does not leave the house because the wife is present there, but remains in it. ‘Thus the man here below is surrounded by two women, after the pattern of the higher realm.’ The Kabbalah therefore gives an apotheosis of earthly marriage and sacred childbearing, whereas Solovyov’s mystical eroticism turns one away from both.

> Russian: A9. Особое место в этом вопросе занимает еврейская Каббала, которая, впрочем, является не индивидуальным произведением, но сокровищницей вековой мистической мудрости. Шехина, соответствуя женскому началу в Божестве, есть, так сказать, субстанция женственности, которую благочестивый иудей имеет в своей жене и через жену. Мужчина, собственно говоря, имеет две подруги: небесную и земную (Zohar, trad. de J. de Pauly. 1. 290). "Тайна эта состоит в том, что верующие люди должны направлять свою душу и мысли к небесной подруге в момент соединения с дольней, потому что это есть образ той". Шехина не оставляет дома вследствие присутствия в нем жены, но остается там. "Таким образом, мужчина здесь внизу окружен двумя женщинами по примеру высшего". Поэтому Каббала дает апофеоз земного брака и священного деторождения, между тем как мистическая эротика Соловьева отвращает от того и другого.

[¶9] A10. ‘A Remark on a Theosophical Article’, in From the Manuscripts of A. N. Schmidt, pp. 16–21.

> Russian: A10. Замечание по поводу одной теософской статьи // Из рукописей А.Н.Шмидт. С. 16--21.

[¶10] A11. Vladimir Solovyov, Russia and the Universal Church, p. 369.

> Russian: A11. Соловьев Вл. Россия и Вселенская Церковь. С. 369.

[¶11] A12. It is curious that Pushkin himself, in the final and shortened version of ‘The Poor Knight’, introduced as a little song into Scenes from the Age of Chivalry, greatly simplified his original conception. ‘The Poor Knight’ became a symbol of Platonic love for the ‘beautiful lady’, and even Fyodor Mikhailovich Dostoevsky received it in this way, giving it an appropriate place in The Idiot to characterise Prince Myshkin. When reading it, Aglaya even makes the tasteless substitution of different initials, those of Nastasya Filippovna, for A. M. D. on the shield. In any event, the full mystical sharpness of this conception remained hidden and unnoticed. Only now, after the draft sketch was published in full in 1887, do we grasp what Pushkin was really aiming at here, although perhaps his final thought remained not entirely clear even to himself, which is why he abandoned the original, more complicated version.

> Russian: A12. Любопытно, что сам Пушкин в окончательной и сокращенной редакции "Бедного рыцаря", введенного в качестве песенки в "Сцены из рыцарских времен", чрезвычайно упростил первоначальный замысел. "Бедный рыцарь" стал символом платонической любви к "прекрасной даме", и так он воспринят был даже Ф. М. Достоевским, который дал ему соответственное место в "Идиоте" для характеристики кн. Мышкина (причем Аглая при чтении допускает даже бесвкусную замену инициалов на щите A. M. D. другими, -- именем Настасьи Филипповны). Во всяком случае, вся мистическая острота этого замысла осталась скрыта и незамечена. И только теперь, после того как в 1887 году опубликован был полностью черновой набросок, мы постигаем, куда действительно здесь метил Пушкин, хота, может быть, окончательная его мысль осталась и не вполне ясна даже для него самого (почему он и отказался от первоначальной, усложненной, редакции).

[¶12] A13. Among such penetrating judgements of him, though not prompted by love and therefore one-sided, are these passing lines by V. V. Rozanov: Solovyov ‘was altogether brilliant, cold, steely. Perhaps there was something “divine” in him, as he claimed, or, in my judgement, something deeply demonic, precisely infernal; but there was nothing, or very little, human in him. The “Son of Man”, in the everyday sense, had not even begun in him; and it seemed that his ceaseless lamenting over himself was connected with this, which I constantly sensed during our personal acquaintance. Solovyov was a strange, richly gifted and frightening man. There is no doubt that he considered and felt himself above all those around him, above Russia, its Church, all those “pilgrims” and “wise men Pansophiuses” whom he brought on stage in the “Antichrist” and knocked about like pieces on the chessboard of his literature … The vulgar nickname that ran through the streets, calling him the “Antichrist”, the “handsome dark-haired Antichrist”, is not so vulgar after all; it actually arose in the street under the irresistible impression of his personality and of everything taken together … He was not really a philosopher who “had forgotten where I live”, but a man who had nothing to talk about with human beings, who “spoke only with God”. Here he involuntarily faltered, that is, his nature pushed him towards “the awareness of being a prophet”, which was neither affected nor feigned’, and so on (V. V. Rozanov, Literary Exiles, St Petersburg, 1913, vol. I, pp. 142–143).

> Russian: A13. К числу таких прозорливых, хотя и не любовью подсказанных, а потому и однобоких о нем суждений относятся беглые строки В.В. Розанова: Соловьев "весь был блестящий, холодный, стальной. Может быть, было в нем "божественное", как он претендовал, или, по моему определению, глубоко демоническое, именно преисподнее: но ничего или очень мало в нем было человеческого. "Сына человеческого" (по-житейскому) в нем даже не начиналось, -- и, казалось, сюда относится вечное оплакивание им себя, что я в нем непрерывно чувствовал во время личного знакомства. Соловьев был странный, многоодаренный и страшный человек. Несомненно, что он себя считал и чувствовал выше всех окружающих людей, выше России, ее Церкви, всех тех "странников" и "мудрецов Пансофов", которых выводил в "Антихристе" и которыми стучал как костяшками на шахматной доске своей литературы... Пошлое, побежавшее по улицам прозвище его "Антихристом", "красивым брюнетом Антихристом", не так пошло и собственно сказалось в улице под неодолимым впечатлением от личности и от всего в совокупности... Он собственно не был "запамятовавший, где я живу", философ; а был человек, которому с человеками не о чем было поговорить, который "говорил только с Богом". Тут он невольно пошатнулся, т. е. натура пошатнула его в сторону "самосознания в себе пророка", которое не было ни деланным, ни притворным" и т. д. (Розанов В. В. Литературные изгнанники. СПб., 1913. Т. I. С. 142--143).

[¶13] A14. At V. S. Solovyov’s funeral, according to M. A. Novosyolov’s testimony, Anna Nikolaevna Schmidt proved to be unknown even to his brother, M. S. Solovyov.

> Russian: A14. На похоронах В. С. Соловьева А. Н. Шмидт, по свидетельству М. А. Новоселова, оказалась неизвестна даже брату его М. С. Соловьеву.

[¶14] A15. This motif is already quite clearly expressed in the work of St Methodius of Patara (third century), The Banquet of the Ten Virgins, or On Virginity; it also recurs in various commentaries on the Song of Songs.

> Russian: A15. Этот мотив уже вполне определенно выражен в творении св. Мефодия Патарского (III в.) "Пир десяти дев, или О девстве"; он же повторяется в различных комментариях на "Песнь Песней".

[¶15] A16. Here are a few examples chosen at random. From the service to the Great Martyr Barbara (4 December), canon, ode 3: ‘Wounded by your love, O Master, as by a bridegroom’s, with an unrestrainable longing, Barbara the passion-bearer came to hate all her father’s godlessness. Neither the beauty of pleasures, nor the bloom of loveliness, nor riches, nor the delights of youth gave you delight, glorious Barbara, good virgin betrothed to Christ.’ To the Venerable Xenia (24 January), the Church sings (canon, odes 5, 8): ‘Like a young heifer longing for the divine beauty of the Shepherd, you cried out: where do you now pasture your flock, O Bridegroom? Where do you rest? Tell me. I long to see your surpassingly beautiful appearance, and I burn all over. “You who love my beauty,” cries the Bridegroom, “noble one, seeking me and arrayed in virtues, look for me in the heavens: there I pasture my flock, and always call my sheep.” “My soul has clung to you, O Christ,” you cried out in love: “like a thirsting land I seek you, the living water, O Lord; I bring you clouds of tears; give me to drink of the stream of your love, O Saviour, for all ages.”’ To the martyr Agatha (5 February), the Church sings: ‘Your lamb, O Jesus, cries with a mighty voice: I love you, my Bridegroom, and seeking you I suffer, and am crucified with you, and am buried with you in your baptism; and I suffer for your sake, that I may reign in you; and I die for you, that I may also live with you.’ While in Orthodoxy the expressions of such feelings retain a chaste sobriety, in Catholicism these same motifs are often coloured by sensual passion.

> Russian: A16. Вот наудачу несколько примеров. Из службы великомуч. Варваре (4 дек.), канон, песнь 3: "Уязвляема любовию Твоею яхо жениховой, Владыко, неодержным стремлением страстотерпица Варвара, все отеческое безбожие возненавиде. -- Ни сладости красота, ни цвет доброты, ни богатство же, ни сладости юностныя усладили тя, Варваре славная, Христу уневестившуяся, добрая дево". Преп. Ксении (24 янв.) церковь поет (канон, песнь 5, 8): "Яко юница, желающи пастыря божественную доброту, взывала еси: где ныне пасеши, Женише? где почивавши, рцы ми? желаю Твое видети преизящное видение, и распаляются всюду. -- Рачительная доброты Моея, вопиет Жених, ищущи, честная, добродетельными об листавшися, в небесах Мя смотри: тамо пасу Аз, и Мои призываю всегда овцы". -- Душа моя в след Тебе прилегшей, Христе, вопияла еси любовию: яко земля жаждущая, тя воду живу ищу, Господи, Тебе тучи приношу слез, Твоея любве струею напой мя, Спасе, во вся веки". Муч. Агафий (5февр.) церковь поет: "Агница Твоя, Иисусе, зовет велиим гласом: Тебе, Женише мой, люблю, и Тебе ищущи страдальствую и сраспинаюся, и спогребаюся крещению Твоему, и стражду Тебе ради, яко да царствую в Тебе, и умираю за Тя, да и живу с Тобою". Если в православии выражения таких чувств сохраняют целомудренную трезвенность, то в католичестве эти же мотивы окрашиваются нередко в чувственную страстность.

[¶16] A17. One swaggering expression of such astral flirtation is the verse farce about Sophia, ‘The White Lily’, which borders on mystical pornography while also including entirely serious and inspired Sophian poems. It is one of Solovyov’s most ambiguous and unpleasant works. Perhaps his morbid propensity for salaciousness also belongs here, sometimes around the most hazardous themes, as the reminiscences of those who knew him testify.

> Russian: A17. Одним из бравирующих выражений такого астрального флирта является стихотворный фарс о Софии "Белая лилия", граничащий с мистической порнографией и, вместе с тем, включающий в себя вполне серьезные и вдохновенные софийные стихотворения. Это одно из самых двухсмысленных и неприятных произведений Соловьева. Быть может, сюда же относится и болезненная склонность Соловьева к скабрезности, притом иногда около самых рискованных тем, как это свидетельствуется воспоминаниями лиц, его знавших.

[¶17] Starred note to record 152. * It is worth noting that for Schmidt the meaning of this and other, no less enigmatic poems seems in no way doubtful: “Notice,” she writes to V. A. T-v, “that all his life he divined and awaited an unknown person, his female alter ego living somewhere, with a double nature, a double spirit, earthly and heavenly. This is especially clear in the poems ‘Not by the Will of Fate’, ‘I See Your Emerald Eyes’, ‘Why Words?’”.

> Russian: Starred note to record 152. * Заслуживает внимания, что для А. Н. Шмидт смысл как этого, так и других, не менее загадочных стихотворений, отнюдь не представляется сомнительным: "Обратите внимание (пишет она В. А. Т-ву), что он всю жизнь угадывал и ждал неизвестное лицо, где-то живущее свое женское alter ego, с двойным естеством, двойным духом, земным и небесным. Это особенно ясно в стихотворении "Не по воле судьбы, Вижу очи твои изумрудные, Зачем слова?"".

[¶18] Starred note to record 199. * What self-consciousness!

> Russian: Starred note to record 199. * Какое самосознание!

[¶19] R1. I quoted an extract from one of Vladimir Solovyov’s letters to Anna Nikolaevna Schmidt in my essay on apocalyptic thought (Two Cities, vol. II, p. 127). At that time I was not yet acquainted with Schmidt’s own manuscripts. They are mentioned in the book by Father P. A. Florensky, The Pillar and Ground of the Truth.

> Russian: R1. Отрывок из одного письма Вл. С. Соловьева к А. Н. Шмидт был приведен мною в очерке об апокалиптике (Два града, т. II, стр. 127). Тогда я не был еще знаком с рукописями самой А. Н. Шмидт. Упоминание о последних встречается в книге свящ. П. А. Флоренского. Столп и утверждение истины.

[¶20] R2. From the Manuscripts of Anna Nikolaevna Schmidt, with an Appendix of Letters to Her from Vladimir Solovyov. With portraits and facsimiles. 288 + XVI pp. Moscow, 1916. Available from the Put publishing house. (Contents: Biographical Sketch; On the Future; Remarks on a Theosophical Article; Third Testament; Letter to Father John of Kronstadt; From the Diary; Letter to V. A. T.; Letter to M. A. N.; Letters from Vladimir Solovyov to Anna Nikolaevna Schmidt.) Price: 2 roubles 50 kopecks.

> Russian: R2. Из рукописей А. Н. Шмидт с приложением писем к ней Вл. Соловьева. С портретами и факсимиле. Стр. 288 + XVI. Москва. 1916. Склад издания при книгоиздательстве «Путь». (Содержание: Биографический очерк. — О будущем. — Замечания по поводу одной теософской статьи. — Третий Завет. — Письмо к о. Иоанну Кронштадтскому. — Из дневника. — Письмо к В. А. Т. — Письмо к М. А. Н. — Письма Вл. С. Соловьева к А. Н. Шмидт). Ц. 2 р. 50 к.

[¶21] R3. It is worth noting that Anna Nikolaevna Schmidt’s picture of the near future also includes Israel’s conversion to Christianity, and that the faith of the Third Testament is called ‘Neo-Israelite’.

> Russian: R3. Заслуживает внимания, что в картину близкого будущего у А. Н. Шмидт входит и обращение в христианство Израиля, причем и третьезаветная вера получает название «новоизраильской».

[¶22] R4. Cf. the corresponding chapters in my book The Unfading Light.

> Russian: R4. Ср. соответственные главы в моей книге «Свет Невечерний».