--- title: "Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт" author: "Sergei Bulgakov" translator: "S. Alexander Laurent" title_ru: "Владимир Соловьев и Анна Шмидт" author_ru: "Сергей Булгаков" languages: [ru, en] shelf: "LCI editions" section: 6 of 12 url: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/ cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/" --- # Vladimir Solovyov and Anna Schmidt · Владимир Соловьев и Анна Шмидт *Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent* Russian: Владимир Соловьев и Анна Шмидт, Сергей Булгаков Bulgakov’s essay of 1915 on Solovyov’s mystical poetry, his encounters with Sophia, and Anna Schmidt, the Nizhny Novgorod journalist who believed she had lived the same visions and corresponded with him about them. With its second part, missing from the digital text, restored from the 1918 printing. In Russian beside a new English translation. > Russian: С. Н. Булгаков, «Владимир Соловьев и Анна Шмидт», in Тихие думы. Из статей 1911–1915 гг. (Moscow, 1918); digital text from az.lib.ru (after Третий Завет, St Petersburg, 1993), with Section II, missing there, restored from the 1918 facsimile, pp. 76–81. > English: Laurentium Cultural Industries, complete bilingual annotated working translation. The translator’s commentary stays in the master and is not shown here. ## 6. III. Towards the Problem · 4 of 9 Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-solovyov-anna-schmidt/6/#p-N [¶0] The airy road is not long; > Russian: Недалека воздушная дорога, [¶1] A single moment, and I am before you. > Russian: Один лишь миг, -- и я перед тобой. [¶2] And in that moment of invisible meeting > Russian: И в этот миг незримого свиданья [¶3] An otherworldly light will illumine you again, > Russian: Нездешний свет вновь озарит тебя, [¶4] And the heavy sleep of everyday consciousness > Russian: И тяжкий сон житейского сознанья [¶5] You will shake off, yearning and loving. > Russian: Ты отряхнешь, тоскуя и любя. [¶6] Strange as it may seem, the mystical landscape “On Lake Saimaa in Winter” is marked by the same ambiguity, although it has a definite object which, moreover, does not belong to the human world. Following his habit of turning the most intimate questions into jokes and brushing them aside with humour, Solovyov even expressly certified, in the preface to the third edition of his poems, in answer to the suspicions of certain moralists, that he meant here merely “a northern lake, not unknown to geography, which I have come to love en tout bien tout honneur”. And yet let us listen closely to this poem (1894): it is certainly about more than a lake. > Russian: Как ни странно, но такою же двусмысленностью отличается и мистический пейзаж "На Сайме зимой", хотя оно имеет определенный объект, не принадлежащий притом к человеческому миру. По своей манере зашучивать и отшучиваться в самых интимных вопросах Вл. Соловьев даже особо удостоверил в предисловии к 3-му изданию стихотворений, в ответе на подозрительность некоторых моралистов, что здесь имеется в виду лишь "одно северное озеро, небезызвестное в географии и полюбившееся мне en tout bien tout honneur". A между тем вслушаемся в это стихотворение (1894): конечно, речь в нем идет не об одном озере. [¶7] You have wrapped yourself wholly in a fluffy fur coat; > Russian: Вся ты закуталась шубой пушистой, [¶8] You lie still in untroubled sleep. > Russian: В сне безмятежном затихнув лежишь, [¶9] This radiant air does not breathe of death, > Russian: Веет не смертью здесь воздух лучистый, [¶10] This transparent, white stillness. > Russian: Эта прозрачная, белая тишь. [¶11] In deep, undisturbed peace > Russian: В невозмутимом покое глубоком [¶12] No, it was not in vain that I sought you. > Russian: Нет, не напрасно тебя я искал. [¶13] Your image is unchanged before my inner eye, > Russian: Образ твой тот же пред внутренним оком, [¶14] Fairy, mistress of pines and rocks. > Russian: Фея -- владычица сосен и скал. [¶15] You are pure as the snow beyond the mountains, > Russian: Ты непорочна, как снег за горами, [¶16] You are full of thought as the winter night, > Russian: Ты многодумна, как зимняя ночь, [¶17] You are bathed in rays, like the polar flame, > Russian: Вся ты в лучах, как полярное пламя, [¶18] Bright daughter of dark chaos! > Russian: Темного хаоса светлая дочь! [¶19] Although we cannot say with certainty that all the poems quoted refer to an earthly object, we may at any rate suppose that they do. Solovyov also has erotic inspirations, however, for which even this possibility seems to be ruled out in advance. In theory, the philosopher himself judges the matter as follows (in the essay “The Meaning of Love”): “The object of true love is not simple but twofold; we love, first, the ideal being (not in the abstract sense, but in the sense of belonging to another, higher sphere of being) whom we must introduce into our ideal world, and, secondly, we love the natural human being who provides the living personal material for this realisation... Thus true love is inseparably both ascending and descending (amor ascendens and amor descendens), or those two Aphrodites whom Plato distinguished well but separated badly > Russian: Относительно всех приведенных стихотворений, хотя и нельзя с уверенностью сказать, что они относятся действительно к земному объекту, но во всяком случае можно это предполагать. Однако есть у Вл. Соловьева и такие эротические вдохновения, относительно которых и сама эта возможность как будто заранее исключена. Теоретически сам философ таким образом судит об этом (в очерке "Смысл любви"): "Предмет истинной любви не прост, а двойствен; мы любим, во-первых, то идеальное (не в смысле отвлеченном, а в смысле принадлежности к другой, высшей сфере бытия) существо, которое мы должны ввести в наш идеальный мир, и, во-вторых, мы любим то природное человеческое существо, которое дает живой личный материал для этой реализации... Таким образом, истинная любовь есть нераздельно и восходящая, и нисходящая (amor ascendens и amor descendens), или те две Афродиты, которых Платон хорошо различал, но дурно разделял [¶20] Ἀφροδίτη Οὐρανία and Ἀφροδίτη Πάνδημος > Russian: Ἀφροδίτη Οὐρανία и Ἀφροδίτη Πάνδημος [¶21] (VI, 405). Yet for Solovyov himself, his true love precisely lacked this twofold character proper to it: he knew the Heavenly Aphrodite, the Divine Sophia, and wished to love her directly, without any mediation; moreover, he felt himself loved by her in return. For him personally, therefore, love had one direction rather than two. The well-known poem “Three Encounters” must occupy the first place here. It is wholly and indisputably devoted to this love for Aphrodite Urania [A4]. The author himself testifies that it describes “the most significant” thing that happened to him in his life. Moreover, written less than two years before the poet’s death (in September 1898), it represents a wholly mature and profoundly responsible judgement by the poet on the dreams of his youth, their solemn reaffirmation shortly before his death. Nor should the poem’s jocular tone, at times passing into buffoonery, diminish the seriousness of this confession: Solovyov’s habitual manner of making a joke of what is serious, although shocking at first sight, is in essence the only possible manner for this peculiar “song of songs”. Otherwise Solovyov would have had to speak outright in the tone of Schmidt’s “revelations”, or turn to psalmody. Solovyov prefers to laugh himself rather than risk becoming an object of ridicule. The poem begins with a personal and, in fact, rather intimate address to his “eternal companion”. > Russian: (VI, 405). Ну так вот для самого-то Соловьева истинная его любовь как раз и не имела этой двойственности, ей присущей, он знал и хотел любить прямо Афродиту Небесную, Божественную Софию, без всякого посредства, и, мало того, ощущал на себе, что он любим ею ответной любовью. Для него самого любовь, таким образом, имела одно направление, а не два. Первое место здесь должно занять известное стихотворение "Три свидания". Оно целиком и бесспорно посвящено этой любви к Афродите Урании [A4]. Сам автор свидетельствует, что здесь описано "самое значительное" из случившегося с ним в жизни. К тому же, написанное менее, чем за два года до смерти поэта (в сентябре 1898), оно представляет собой совершенно зрелое и в высшей степени ответственное суждение поэта о грезах его юности, их торжественное подтверждение незадолго уже до смерти. И этой серьезности исповедания не должен умалять шуточный тон стихотворения, переходящего порой в буффонаду: обычная манера Соловьева зашучивать серьезное, хотя и шокирует на первый взгляд, однако есть в сущности единственно возможная для этой своеобразной "песни песней". Иначе же Вл. Соловьеву осталось бы прямо заговорить в тоне "откровений" А. Н. Шмидт или перейти в псалмодию. Соловьев предпочитает смеяться сам, вместо того, чтобы подвергнуться риску оказаться в смешном положении. Начинается стихотворение личным и, в сущности, довольно интимным обращением к "вечной подруге". [¶22] Triumphing over death in advance > Russian: Заранее над смертью торжествуя [¶23] And overcoming the chain of time through love, > Russian: И цепь времен любовью одолев, [¶24] Eternal companion, I shall not name you, > Russian: Подруга вечная, тебя не назову я, [¶25] But you will sense the trembling (variant: caressing) melody*. > Russian: Но ты почуешь трепетный (вариант: ласкающий) напев*. [¶26] Did you not reveal yourself three times to living sight, > Russian: Не трижды ль ты далась живому взгляду, [¶27] Not in a movement of thought, oh no? > Russian: Не мысленным движением, о нет, [¶28] As a foretoken, or a help, or a reward, > Russian: В предвестие, иль в помощь, иль в награду [¶29] Your image answered the call of my soul. > Russian: На зов души твой образ был ответ. [¶30] Thus the poem concerns a threefold vision of the “eternal companion”, who in the pagan world is named Aphrodite Urania, and in Christian theology, at least as Solovyov himself understands it, the Divine Sophia. The “encounters” are dated with complete precision in the poem: Moscow–London–Egypt, 1862–75–76. The first appearance, to a boy of only nine, took place in church during the singing of the Cherubic Hymn [A5]. > Russian: Итак речь идет о троекратном видении "вечной подруги", которая в мире языческом именуется Афродита Урания, в христианском же богословии, по крайней мере, в понимании самого Соловьева -- божественная София. "Свидания" датированы в стихотворении совершенно точно: Москва--Лондон--Египет--1862--75--76. Первое явление еще 9-летнему отроку произошло в церкви во время пения Херувимской [A5]. [¶31] Suffused with golden azure, > Russian: Пронизана лазурью золотистой, [¶32] Holding a flower from otherworldly lands, > Russian: В руке держа цветок нездешних стран, [¶33] You stood with a radiant smile, > Russian: Стояла ты с улыбкою лучистой, [¶34] Nodded to me and vanished into the mist. > Russian: Кивнула мне и скрылася в туман. [¶35] It is remarkable that, as a result of this vision, his childhood love with its “passionate torments” “became alien” to him: amor descendens was displaced by amor ascendens. > Russian: И замечательно, что детская любовь с ее "страстными муками", в результате этого видения, ему "чужою стала", amor de-scendens вытеснен был через amor ascendens. [¶36] The second meeting, in the British Museum in London, involved Solovyov essentially summoning her, after feeling her proximity throughout a long period of study guided by “secret powers” (nor was jealousy absent from the affair, for when the young adept was disobedient, “such things would happen there that I went home in confusion”). And so one day, towards autumn, > Russian: Второе свидание в Британском музее в Лондоне сопровождалось тем, что в сущности Соловьев ее вызвал, после того, как ощущал ее близость в течение продолжительного времени своих занятий, направляемых "тайными силами" (при этом дело было и не без ревности, потому что, в случае непослушания молодого адепта, "такие тут истории бывали, что я в смущеньи уходил домой"). И вот однажды к осени [¶37] I said to her: oh, flowering of divinity! > Russian: Я ей сказал: о, божества расцвет! [¶38] You are here, I sense it; why have you not revealed > Russian: Ты здесь, я чую -- что же не явила [¶39] Yourself to my eyes since childhood? > Russian: Себя глазам моим ты с детских лет? [¶40] And no sooner had I thought this word > Russian: И только я помыслил это слово, [¶41] Than suddenly all was filled with golden azure, > Russian: Вдруг золотой лазурью все полно, [¶42] And before me she shines once more: > Russian: И предо мной она сияет снова, -- [¶43] Her face alone, that alone. > Russian: Одно ее лицо, -- оно одно. [¶44] But seeing her face alone now seemed too little, and a request for more followed: > Russian: Однако видеть только одно лицо теперь уже показалось мало, последовала просьба и о большем: