--- title: "Two Cities" author: "Sergei Bulgakov" translator: "S. Alexander Laurent" title_ru: "Два града" author_ru: "Сергей Булгаков" languages: [en, ru] shelf: "LCI editions" section: 15 of 27 url: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/15/ cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Two Cities, section 15. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/15/" --- # Two Cities *Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent* Russian: Два града, Сергей Булгаков Essays on the two cities of man and God, from Augustine to Marx. ## 15. On Early Christianity · 3 of 3 Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/15/#p-N [¶0] It is not out of idle curiosity, even scholarly curiosity, that we bow down to the sacred ground of early Christianity, upon which the apostles' feet walked. No, in it we wish to know and understand ourselves, to illuminate the twilight of our present condition with a light kindled from the lamp that glimmered in the catacombs. We need instruction, rather than study, and in search of it our age comes to the sources of those waters that the centuries of history have so polluted and choked with sand, and would, if only they could, have buried altogether. What, then, can we now learn from early Christianity? In what does it remain for us an unattainable model and norm? What is the normative significance of early Christianity? > Russian: Не из праздного, хотя бы даже и научного, любопытства припадаем мы к священной почве первохристианства, по которой ходили ноги апостолов. Нет, в нем мы хотим познать и понять себя самих, светом зажженным от лампады, теплившейся в катакомбах, осветить сумрак нашего теперешнего состояния. Не изучение, но поучение нужно нам, и за ним приходит наше время к истокам тех вод, которые века истории так загрязнили, затянули песками и, если бы только могли, совсем бы засыпали. Итак, чему же мы теперь можем научиться у первохристианства? В чем оно остается для нас недосягаемым образцом и нормою? Каково нормативное значение первохристианства? [¶1] Early Christianity was the seed from which the many-branched tree of historical Christianity grows. It is clear that, albeit in embryo, in a simple and undeveloped form, it must contain within itself what is essential to the Christian religion in general. At the present time, with the complexity of its spiritual culture, we have religious philosophy, religious history and an endlessly expanding literature about religion. We often mistake our desire to possess genuine living religion, or our ideas about it, or, in the absence of such ideas, at least our words about it, for authentic religion, losing the ability to distinguish a counterfeit banknote from a full-weight coin. Comparison between early Christianity, with its simplicity but also its great truthfulness, and contemporary philosophy vividly shows the difference between religious philosophy or scholarship, however high they may stand, and religion, between a bloodless, abstract theory and a living, immediate fact. At its core religion is life rather than theory, an experience of the divine, religious experience; strictly speaking, this religion cannot be learned by assimilating certain ideas: life itself alone teaches it. If this seed, that is, religion, is present, there is a trunk around which the tree can grow; if it is absent, there is nothing, only dry leaves, rustling but dead. This personal experience, and then the union of many personal experiences into a collective, ecclesial one, is what is essential to Christianity. This alone was present in early Christianity, but it was present to the highest degree. In this religious immediacy it is for us a norm, a promised land, the joyful dawn of a new day. > Russian: Первохристианство было тем зерном, из которого вырастает многоветвистое древо исторического христианства. Ясно, что хотя бы и в зародыше, в простой и неразвитой форме, но оно должно иметь в себе то, что существенно для христианской религии вообще. В настоящее время, при сложности его духовной культуры, мы имеем религиозную философию, религиозную историю и бесконечно разрастающуюся литературу о религии. И свое желание иметь настоящую живую религию или же свои идеи о ней, или, за отсутствием таковых, хотя бы свои слова о ней мы часто принимаем за подлинную религию, теряя способность фальшивую ассигнацию отличить от полновесной монеты. И сопоставление первохристианства, с его простотой, но и великой правдивостью, и современной философии наглядно показывает, какова разница между религиозной философией или наукой, на какой бы высоте они ни стояли, и религией, между бескровной, отвлеченной теорией и живым непосредственным фактом. В зерне своем религия есть не теория, а жизнь, переживание божественного, религиозный опыт; строго говоря, этой религии нельзя научиться усвоением известных идей, ей учит только самая жизнь. Если есть это зерно, т. е. религия, есть ствол, около которого может разрастаться дерево, а нет его, то нет ничего, одни сухие листья, шумящие, но мертвые. Это личное переживание и затем соединение многих личных переживаний в коллективное, церковное, и является существенным для христианства, только это и было, но зато в высочайшей степени в первохристианстве. И в этой религиозной непосредственности своей оно является для нас нормой, землей обетованной, радостной зарей нового дня. [¶2] But, conversely, its historical flesh, especially the outward circumstances of its manifestation, belongs to history, that is, to the changing stream of events, and therefore cannot possess normative significance for all time. If we formulate briefly the entire difference that exists here between early Christianity and all historical Christianity, it comes down to this: for early Christianity there was no history and no historical care in our present sense, whereas we feel ourselves within history and drawn into the circle of its tasks. Apart from everything else, we differ from early Christianity in our historical age. A later hour inevitably differs from an earlier one, and still more from the first hour in the history of Christianity. Above all, this difference concerns what may be called the eschatological sense of the world. It cannot be eliminated from Christianity, just as the idea of an end, the idea of a goal, cannot be eliminated from any rational, purposive process. The prayer ‘Even so, come, Lord!’ will not fall silent until it is fulfilled. But nineteen centuries of lived experience have not passed without leaving a trace. Passive expectation of the end as a sudden world upheaval, as a deus ex machina, has for us largely blended with an active sense of history, an awareness of the historical process and, only through that process, of the world's inward ripening towards its destined renewal. If this expectation has faded in vividness and immediacy, although direct expectation of the end has more than once revived in history at the onset of historical crises, so that one German scholar rightly called this feeling the hand on history's clock-face, it has instead become more actual for us. In our sense of the world, history has become as it were a bridge leading from time into eternity. The absolute, religious meaning of history, its noumenon, whose phenomenal vesture we know, remains unknown to us; we can only conjecture about it. Yet the immediate content of history also engrosses us with its interests. We feel ourselves labourers in the field of history, bearing our historical obedience, each in his own furrow. We are conscious of ourselves as sons of our age, nationality, state, social order and culture. We feel ourselves caught up in this mighty current, which carries us along, yet not without our will and participation. In this our historically coloured self-awareness differs from that of early Christianity. Yet for early Christianity too eschatology did not obscure the immediate tasks of life. For all its intensity, early Christianity fulfilled its historical task of the initial preaching of Christianity. This labour astonishes the historian by its success and energy. The early Christian mission, sealed by the blood of martyrdom, the sufferings of confessorship and the labours of apostleship, is the greatest historical achievement. The early Christians, so disposed to stand outside history, also did their work in the field of historical labour and enjoined all coming generations to follow their example, each in its own historical turn. > Russian: Но, напротив, его историческая плоть, особенно внешняя обстановка его проявления, принадлежит истории, т. е. изменяющему потоку событий, и потому не может иметь на все времена нормативного значения. Если формулировать кратко всю разницу, которая существует здесь между первохристианством и всем историческим христианством, то она сводится к тому, что для первохристианства не было истории и не было исторической заботы в нашем теперешнем смысле, мы же чувствуем себя в истории и втянуты в круг ее задач. Мы разнимся от первохристианства помимо всего остального своим историческим возрастом. Более поздний час неизбежно отличается от раннего, а тем более первого часа в истории христианства. Прежде всего эта разница касается того, что можно назвать эсхатологическим мироощущением. Оно неустранимо из христианства, как неустранима идея конца, идея цели из всякого разумного, целесообразного процесса. Молитва: «Ей, гряди, Господи!» не замолкнет, пока не исполнится. Но девятнадцать веков жизненного опыта не прошли бесследно. Пассивное ожидание конца как внезапного мирового переворота, как deus ex machina, в значительной степени срастворилось для нас с активным чувством истории, ощущением исторического процесса и лишь через него внутреннего созревания мира к предназначенному обновлению. Если оно поблекло в яркости и непосредственности (хотя не раз в истории непосредственное ожидание конца возрождалось при наступлении исторических кризисов, так что один немецкий ученый справедливо назвал это чувство стрелкой на циферблате истории), зато оно сделалось для нас более актуальным. История стала в нашем мироощущении как бы мостом, ведущим из времени в вечность. Абсолютный, религиозный смысл истории, ее нумен, коего феноменальное облачение мы знаем, нам остается неведом, мы можем только гадать о нем. Но и непосредственное содержание истории захватывает нас своими интересами, мы чувствуем себя работниками на исторической ниве, несущими историческое послушание, каждый на своей борозде. Мы сознаем себя сынами своего века, народности, государства, социального строя, культуры. Мы чувствуем себя захваченными этим могучим потоком, который несет нас, но не без нашей воли и участия. И в этом наше исторически окрашенное самочувствие отличается от первохристианского. Однако и для него эсхатология не заслоняла непосредственных жизненных задач. При всей ее напряженности, первохристианство исполнило свою историческую задачу первоначальной проповеди христианства. И труд этот поражает историка своей успешностью и энергией. Первохристианская миссия, запечатленная кровью мученичества страданиями исповедничества, трудами апостольства, есть величайший исторический подвиг. Первохристиане, столь внеисторично настроенные, и на поприще исторической работы сделали свое дело и заповедали всем грядущим поколениям следовать своему примеру, каждому на своей исторической череде. [¶3] ‘And Jesus came near and said to them: all authority in heaven and on earth has been given to Me. Therefore go and teach all nations, baptising them in the name of the Father and of the Son and of the Holy Spirit, and teaching them to observe everything I have commanded you; and behold, I am with you until the end of the age. Amen’ (Matt. 28, 18–20). In this parting commandment of the Lord, given to the eleven disciples and through them to the whole Christian world, the norm of Christian activity in history is indicated. Teaching all nations the true faith and observing Christ's commandments, bringing new life and a new spirit into the whole of life: this is the creative task of Christian history. The task of the Christian mission in the proper sense, the preaching of the faith and its apologetic defence, which belongs, of course, not only to the early Christian epoch but to all others, is necessarily accompanied by the disclosure of Christianity's truths through the natural powers of the human being, which had been given to him even before Christ. Human philosophy, science and culture, as though blind in the pre-Christian world, become sighted, receive their logos, which unfolds in their natural historical development, and likewise become an instrument of ‘teaching’. No less all-embracing is the commandment to ‘observe’ Christ's injunctions, for it opens boundless prospects both for the perfection of the person with his inner world and for the correction of external human relations, that is, for what we now call political and social progress. Christianity gives no programmes, prescribes no panaceas, but it has the power to place its own content into the elemental, instinctively forming shapes of life by creating a new human being. A new theme of world history has appeared: the human person. In a certain sense the whole of history can be regarded as the working out of this theme, as the search by the autonomous person, liberated by Christianity, for corresponding forms of external life. The problem of the free person is the axis around which modern thought turns. In relation to this problem, modern social science, political economy and the study of the state are only a technique that, on the basis of studying the laws of social life, solves the tasks set for it, but possesses no independent ideal; that ideal is supplied by a religious attitude towards the person. Many now renounce Christianity, but none of those who renounce the tree has renounced this fruit that grew upon it. > Russian: «И, приблизившись, Иисус сказал им: дана Мне всякая власть на небе и на земле. Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Св. Духа и уча их соблюдать все, что Я повелел вам, и се Я с вами до скончания века. Аминь». (Мф. 28, 18-20). В этой напутственной заповеди Господа, данной одиннадцати ученикам, а в лице их всему христианскому миру, указана норма христианской деятельности в истории. Научение всех народов истинной вере и соблюдение повелений Христовых, внесение новой жизни и нового духа во всю жизнь - вот творческая задача христианской истории. Задача христианской миссии в собственном смысле, проповеди веры, апологетической ее защиты, относящаяся, конечно, не к одной первохристианской эпохе, но и ко всем другим, необходимо сопровождается и раскрытием истин христианства естественными силами человека, которые даны были ему и до Христа. Человеческая философия, наука, культура, как бы слепые в дохристианском мире, становятся зрячими, получают свой логос, раскрывающийся в их естественном историческом развитии, и также становятся орудием «научения». Не менее всеобъемлюща заповедь «соблюдения» повелений Христовых, ибо она открывает беспредельные перспективы как для усовершенствования личности с ее внутренним миром, так и для исправления внешних человеческих отношений, т. е. для того, что мы называем теперь политическим и социальным прогрессом. Христианство не дает программ, не указывает панацей, но в стихийные, инстинктивно слагающиеся формы жизни оно сильно вложить свое содержание, создавая нового человека. Явилась новая тема всемирной истории - человеческая личность, и всю ее можно в известном смысле рассматривать как разработку этой темы, как искание автономной, освобожденной христианством личностью соответствующих форм внешней жизни. Проблема свободной личности есть ось, около которой обращается мысль нового времени. По отношению к этой проблеме новейшая социальная наука, политическая экономия, государствоведение, есть только техника, на основании изучения законов социальной жизни разрешающая поставляемые ей задачи, но не имеющая самостоятельного идеала, который дается религиозным отношением к личности. Многие отказываются теперь от христианства, но никто из отрекающихся от дерева не отрекся от этого плода, на нем выросшего. [¶4] Christianity, restoring the person's ideal dignity in the consciousness of his divine sonship, also gives the highest norm of fellowship between these persons in the ideal of the Church, of inward unity and brotherhood in Christ after the image of the tri-hypostatic God, the absolute union of the three hypostases, the consubstantial and indivisible Trinity, in whose name those entering the Church are baptised. Thus before Christian consciousness stands the task of work continued from generation to generation upon humanity's historical flesh, to transform it in the spirit of Christian dispositions and commandments for as long as it is destined to grow and ripen, until the ‘fullness of times’. Yet the path through which Christianity directly influences the world is still the inner human being, his heart, the living spirit. It is this that is the creative energy in history, rather than the dead elements of nature or of the social body. The greatest spiritual danger of our time lies in enslavement to these elements of historical flesh, in the paganisation of the person, in the immersion of the spirit in the created world with forgetfulness of the Creator. Against this very earthbound condition of the human being, early Christianity again and again raises its quiet voice, nevertheless audible across the distance of the centuries. Like a distant church bell, it calls upwards those bowed down towards the earth. In the historical torrent of the great migration of peoples, ancient civilisation with its enchantments and its powers was not saved; the old flesh of history did not survive. Only the new soul of history, the early Christian Church, was preserved. This spiritual power, born in the depths of the religious person and transforming him in his feelings, dispositions and deeds, also transforms the new flesh of history, the historical face of the world. It is of this kindling, purifying and regenerating power of religious fire, whose first spark is lit in individual souls but which then blazes up into a world-historical conflagration, that the Lord's saying preserved for us by tradition speaks: ‘He who is near Me is near the fire’; or, as it is said in the Gospel of Luke: ‘I came to cast fire upon the earth, and how I wish that it were already kindled’ (XII, 49). > Russian: Христианство, восстановляя идеальное достоинство личности в сознании ее богосыновства, дает и высшую норму общения этих личностей в идеале церкви, внутреннего единства и братства во Христе по образу триипостасного Бога, абсолютного единения трех ипостасей, единосущной и нераздельной Троицы, во имя Которой крещаются вступающие в Церковь. Таким образом, пред христианским сознанием становится задача преемственной работы над исторической плотью человечества для преобразования ее по духу христианских настроений и заповедей, покуда ей суждено расти и зреть, до «полноты времен». Но путь, через который христианство непосредственно влияет на мир, все-таки есть внутренний человек, его сердце, живой дух. Он есть творческая энергия в истории, но не мертвые стихии природы или социального тела. В порабощении этим стихиям исторической плоти, в объязычении личности, в погружении духа в мир тварный с забвением о Творце лежит наибольшая духовная опасность нашего времени. И против этого-то оземлянения человека снова и снова поднимает свой тихий, однако слышный через даль веков голос первохристианство. Как отдаленный благовест, призывает он вверх долу поникших. В историческом потоке великого переселения народов не спаслась античная цивилизация с ее чарами и ее силами, не уцелела старая плоть истории, сохранилась лишь новая душа истории - первохристианская церковь. И эта духовная сила, зарождающаяся в недрах религиозной личности и преобразующая ее в чувствах, настроениях, делах, преобразовывает и новую плоть истории, историческое лицо мира. Об этой воспламеняющей, очищающей и перерождающей силе религиозного огня, первая искра которого зажигается в отдельных душах, но который разгорается потом во всемирноисторический костер, и говорится в изречении Господа, сохраненном нам преданием: «Кто близ Меня, тот близ огня», или же, как сказано в Евангелии от Луки: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (XII, 49).