---
title: "Two Cities"
author: "Sergei Bulgakov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Два града"
author_ru: "Сергей Булгаков"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 2 of 27
url: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/2/
cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Two Cities, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/2/"
---

# Two Cities

*Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Два града, Сергей Булгаков

Essays on the two cities of man and God, from Augustine to Marx.

## 2. The Religion of Man-Godhood in L. Feuerbach · 1 of 3

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/2/#p-N

[¶0] Recently (in 1904) the centenary was celebrated of the birth of a remarkable thinker who, although he spent the greater part of his adult life in rural seclusion, remaining faithful to it even in the revolutionary year 1848, nevertheless exerted through his philosophical ideas a profound influence on his contemporaries, an influence that is still far from spent. And, properly speaking, among the names that express the spiritual countenance of the nineteenth century, alongside Hegel and Darwin, Marx and Auguste Comte, Spencer and Mill, we should place the comparatively little-known name of the recluse of Bruckberg, Ludwig Feuerbach.

> Russian: Недавно (в 1904 году) праздновалось столетие со дня рождения замечательного мыслителя, который, хотя провел большую часть своей сознательной жизни в деревенском отшельничестве, не изменив ему даже в революционный 1848 год, однако своими философскими идеями оказал глубокое влияние на своих современников, далеко не изжитое до сих пор. И по-настоящему в ряду имен, выражающих собой духовный облик XIX века, наравне с именами Гегеля и Дарвина, Маркса и Ог. Конта, Спенсера и Милля, следует поставить и малоизвестное сравнительно имя брукбергского отшельника - Людвига Фейербаха.

[¶1] But although Feuerbach’s ideas remain alive, so that he may justly be counted among the spiritual leaders of modern humanity, his name suffers undeserved neglect and oblivion. The centenary, too, brought nothing except a few newspaper notices, in most cases entirely insignificant. Only one exception can be cited. A new, enlarged edition of Feuerbach’s works is now appearing through the efforts of Jodl and Bolin, two present-day Feuerbachians, and, in addition, a study of Feuerbach by the same Jodl has appeared in the series “Fromann’s Klassiker der Philosophie” (together with the monographs by Starcke and Bolin, it almost exhausts the scant literature about him). Although I am a determined and principled opponent of Feuerbach’s worldview in its very foundations, I should nevertheless particularly like to draw public attention to his ideas and his writings. For, thanks to the immense merits of the latter, foremost among which must be placed Feuerbach’s philosophical radicalism and candid directness, they pose with irresistible force the fundamental questions concerning the highest and ultimate human values, questions so often relegated to the background. Feuerbach belongs among those thinkers who do a great deal to help people consciously determine their position in one direction or the other. From him, as from a philosophical crossroads, roads diverge sharply in opposite directions; and everyone would do well, before finally setting out along the winding paths that lead deeper into the thickets, to come to this crossroads, from which the initial difference between the paths is visible. Such is the general significance of L. Feuerbach’s philosophy for our time.

> Russian: Но если живы до сих пор идеи Фейербаха, которого, по справедливости, можно поэтому причислить к разряду духовных вождей современного человечества, то имя его находится в незаслуженном небрежении и забвении. Исполнившийся столетний юбилей также не принес ничего, кроме нескольких, в большинстве случаев совершенно незначительных газетных заметок. Можно указать на одно только исключение. В настоящее время выходит — трудами Иодля и Болина, двух современных фейербахианцев, — новое, дополненное издание сочинений Фейербаха и вышла, кроме того, в серии «Fromann's Klassiker der Philosophie» работа о Фейербахе, принадлежащая перу того же Иодля (вместе с монографиями Старке и Болина почти исчерпывающая скудную литературу о нем). Будучи решительным и принципиальным противником мировоззрения Фейербаха в самых его основах, я, однако, особенно желал бы привлечь общественное внимание к его идеям и к его сочинениям, ибо благодаря огромным достоинствам последних, в числе которых на первое место следует поставить философский радикализм и откровенную прямолинейность Фейербаха, в них с неотразимой энергией ставятся основные вопросы о высших и последних человеческих ценностях, столь часто отодвигаемых на задний план. Фейербах принадлежит к числу таких мыслителей, которые в высокой степени содействуют сознательному самоопределению человека в ту или другую сторону, от него, как от философского распутья, резко расходятся дороги в противоположные стороны, и полезно каждому, прежде чем окончательно вступить на извилистые тропинки, углубляющиеся в дебри, прийти к этому распутью, откуда видно исходное различие путей. Таково общее значение философии Л. Фейербаха для нашего времени.

[¶2] It is not at all difficult to understand why Feuerbach receives so little attention from representatives of contemporary philosophical thought, especially German academic philosophy. This is chiefly because he is too unlike them: this rough, audacious, even revolutionary writer differs far too much from the solid and decorous representatives of “scientific” critical philosophy, who are shocked by Feuerbach’s militant and passionate atheism but are unwilling to discern and appreciate in it genuinely human motives and real human suffering. Nietzsche has already become fashionable, but Feuerbach’s turn has not yet come, and perhaps never will. The fundamental and deepest reason for this cold indifference to Feuerbach (which also long prevented Nietzsche from being properly seen) is that philosophy for Feuerbach is not a matter of the academy and academic specialization, as it is for many specialists in philosophy, but a matter of life. Feuerbach lived in his philosophy; hence its agitation and inconsistency, and his constant, restless propensity to develop, recast, and alter his system. In this sense there is something Nietzschean about him. Once philosophy really becomes a matter of life, this necessarily affects its themes and fundamental problems. Problems of an academic, propaedeutic, or technical character recede into the background, often, let us admit, to the detriment of precision and clarity of thought. (Feuerbach, for example, has no specialized treatises on the theory of knowledge at all, horribile dictu; when he does touch on these questions, he lapses into a helpless, childish sensationalism that an average philosophy student could refute.) Instead, his whole attention is absorbed by philosophy’s tasks in life, questions about absolute values or the meaning of human life, that is, religious questions. Religious interest remained predominant in Feuerbach throughout his life, so that the characterization of one of Dostoevsky’s heroes applies to him fully: “God has tormented me all my life.” And despite all Feuerbach’s atheism, he ought in fairness to be called an atheistic theologian. He says of himself, in the lectures on religion that he delivered in his declining years on almost his only public appearance: “Despite the diversity of subjects in my writings, strictly speaking they all have only one aim, one will and thought, one theme. This theme is precisely religion and theology and everything connected with them.… In all my writings I have never lost sight of the relation to religion and theology, and have always occupied myself with this principal object of my thought and life, although, of course, differently at different ages.”

> Russian: Понять, почему Фейербах так мало пользуется вниманием со стороны представителей современной философской мысли, в особенности немецкой школьной философии, весьма нетрудно. Это объясняется больше всего тем, что он слишком на них не похож, - шероховатый, дерзкий, даже революционный писатель чересчур отличается от солидных и чинных представителей «научной» критической философии, шокирующихся воинствующим и страстным атеизмом Фейербаха, но не желающих усмотреть и оценить в нем подлинно человеческих мотивов и настоящих человеческих страданий. Пришла уже мода на Ницше, но не дошла еще, а может быть, и не дойдет очередь до Фейербаха. Основная и коренная причина этого холодного равнодушия к Фейербаху (она же долгое время препятствовала тому, чтобы разглядеть также и Ницше) состоит в том, что философия для Фейербаха не есть дело школы и школьной специальности, как для многих специалистов по философии, но дело жизни. Фейербах жил в своей философии, отсюда ее взволнованность, непоследовательность и постоянная, неугомонная его склонность развивать, переделывать и изменять свою систему. В этом смысле в нем есть нечто ницшеанское. Раз философия действительно становится делом жизни, то это необходимо отражается и на ее темах, на основных ее проблемах. Отступают на задний план - не будем отрицать, нередко в ущерб точности и ясности мышления - проблемы характера школьного, пропедевтического, технического (у Фейербаха, например, совсем отсутствуют — horribile dictu — специальные трактаты по теории познания, когда же он касается этих вопросов, то впадает в беспомощный ребяческий сенсуализм, доступный для опровержения со стороны среднего студента философии). Зато все внимание его поглощают жизненные задачи философии, вопросы об абсолютных ценностях или о смысле человеческой жизни, т. е. вопросы религиозные. Религиозный интерес у Фейербаха всю жизнь оставался господствующим, так что к нему вполне применима характеристика одного из героев Достоевского: «Меня всю жизнь Бог мучил», и, несмотря на весь фейербаховский атеизм, его, по справедливости, следует назвать атеистическим богословом. Он сам говорит о себе в лекциях о религии, читанных им уже на склоне жизни в единственное почти его выступление перед публикой: «Несмотря на различие тем моих сочинений; все они имеют, строго говоря, только одну цель, одну волю и мысль, одну тему. Именно эта тема есть религия и теология и все, что связано с ними... Во всех своих сочинениях я никогда не упускал из внимания отношения к религии и теологии и всегда занимался этим главным предметом моей мысли и жизни, хотя, конечно, и различно в соответствии с различием лет».

[¶3] Even a cursory acquaintance with his writings is enough to establish the justice of this characterization. He first appeared in print with Thoughts on Death and Immortality; his principal work, one of the most remarkable and characteristic monuments of nineteenth-century thought, is The Essence of Christianity, to which he wrote another entire volume of additions and explanations. There followed The Essence of Religion, Lectures on Religion, Theogony, and many short critical and polemical studies, even poems (couplets). This intensity of religious searching, the atheistic passion that possessed Feuerbach, the ceaseless exertions of his struggle against God, unable to find repose or finally vanquish the “tormenting” God, in short, this absence of the religious indifferentism so usual in our time, makes Feuerbach a highly distinctive and significant phenomenon in the religious life of the nineteenth century. And all these traits, which estrange him from his present-day compatriots, strangely bring him close to us and our present-day searchings. His lack of rigor in the academic sense does not repel us, for it is not for us to lay claim to such rigor; but how dear and intelligible to us are this religious ardor, the concentrated self-enclosure of his thought, his religious, albeit atheistic, enthusiasm. Stirner ironically dubbed Feuerbach a “pious atheist” (frommer Atheist), and in fact Feuerbach is pious in his atheism, although at the same time there was in him a certain implacable obstinacy (which in our view constitutes the most characteristic feature of his face in his portrait), a certain heavy fixation on a single thought that turned his heart away from God and made him a contradiction incarnate, a “pious” fighter against God. Yet perhaps sincere, arduous, agonizing struggle against God really does contain a particular (though, so to speak, preliminary) type of piety. Can it be that Feuerbach, Nietzsche, even Stirner (and among us today, Shestov), like kites devouring their own livers, so alien to and far removed from the balanced and tranquil, “sober” indifferentism of the positivists, will really find no place for themselves in one of the “many mansions” prepared by the Father, and will not at last put their searching fingers, the fingers of doubting Thomas, into the wounds of the nails? Can it be that these sincere religious sufferings will go unrewarded!?

> Russian: И достаточно беглого знакомства с его сочинениями, чтобы убедиться в справедливости этой характеристики. Он выступил впервые в литературе с «Мыслями о смерти и бессмертии»; основное его сочинение, представляющее собой один из замечательнейших и характернейших памятников мысли XIX века, есть «Сущность христианства», к которому он написал еще целый том дополнений и объяснений. Далее следовали: «Сущность религии», «Лекции о религии», «Теогония» и многие мелкие этюды критические, полемические, даже стихи (двустишия). И эта напряженность религиозных исканий, атеистическая страсть, которой одержим был Фейербах, постоянные усилия богоборчества, не могущего успокоиться и окончательно победить «мучащего» Бога, — словом, это отсутствие религиозного индифферентизма, столь обычного в наше время, делает Фейербаха весьма своеобразным и значительным явлением религиозной жизни XIX века. И все эти черты, которые отчуждают его от его теперешних соотечественников, странным образом приближают его к нам, к нашим теперешним исканиям. Нам не претит его нестрогость в школьном смысле слова, ибо не нам на нее претендовать, но зато как дорога и понятна нам эта религиозная распаленность, сосредоточенная замкнутость его мысли, его религиозный, хотя и атеистический энтузиазм. Штирнер иронически обозвал Фейербаха «благочестивым атеистом» (frommer Atheist), и на самом деле Фейербах благочестив в своем атеизме, хотя в то же время в нем было какое-то непримиримое упрямство (составляющее, на наш взгляд, самую характерную черту в его лице на портрете), какое-то тяжелое однодумство, которое отвращало его сердце от Бога и делало его воплощенным противоречием, — «благочестивым» богоборцем. Но в искреннем и тяжелом, мучительном богоборчестве, может быть, и впрямь заключается особый (хотя и, так сказать, предварительный) тип благочестия. Неужели же Фейербах, Ницше, даже Штирнер (у нас теперь Шестов), как коршуны, сами поедающие свою печень, столь чуждые и далекие от уравновешенного и успокоенного, «трезвого» индифферентизма позитивистов, и впрямь не найдут для себя места в одной из «многих обителей», уготованных Отцом, и не вложат наконец свои пытующие персты неверующего Фомы в язвы гвоздиные? Неужели не вознаграждены будут эти искренние религиозные страдания!?

[¶4] But if Feuerbach is so close to us by virtue of his right hand, by which we mean the direction of his thought that is free of religious indifferentism, he acquires no less vital a significance through his left hand, by which we mean the entire positive content of his teaching, his atheistic dogmatics, his religious and philosophical doctrine as a whole. This doctrine lives on to the present day, above all among the masses who profess the teaching of Marx and Engels, for in religious and philosophical matters both are disciples of Feuerbach, and unoriginal disciples at that, who for their part merely dried out their master’s doctrine. Those acquainted with the genesis of Marxism know the enormous influence exerted here by Feuerbach’s ideas. Engels himself, indeed, describes it in his pamphlet, which, though it has no independent philosophical significance, is of great historical interest: L. Feuerbach and the Outcome of Classical Philosophy. There we read the following: “…then Feuerbach’s Wesen des Christenthums appeared. At one stroke it destroyed the contradiction by unceremoniously placing materialism back on the throne. Nature exists independently of all philosophy; it is the foundation upon which we have grown; we human beings are ourselves a product of nature; outside nature and man nothing exists, and the higher beings created by our religious philosophy are merely fantastic reflections of our own being. The spell was broken, the ‘system’ burst and was cast aside, the contradiction was removed, although it existed only in the imagination. One had to experience the liberating influence of this book oneself to form an idea of it. Enthusiasm was universal: we all instantly became Feuerbachians.”

> Russian: Но если Фейербах столь близок нам своей десницей, которой мы считаем чуждое религиозного индифферентизма направление его мысли, то не менее жизненное значение получает он и благодаря своей шуйце, которой мы считаем все положительное содержание его учения, его атеистическую догматику, вообще его религиозно-философскую доктрину. Эта доктрина живет и по настоящее время, и прежде всего в массах, исповедующих учение Маркса и Энгельса, ибо в религиозно-философском отношении оба они являются учениками Фейербаха, и притом неоригинальными учениками, со своей стороны только иссушившими доктрину учителя. Для знакомых с генезисом марксизма известно, какое огромное влияние имели здесь идеи Фейербаха. Впрочем, об этом рассказывает сам Энгельс в своей брошюре, хотя и не имеющей самостоятельного философского значения, но представляющей большой интерес исторический, — «Л. Фейербах и исход классической философии». Здесь мы читаем следующее: «...тогда появилось "Wesen des Christenthums" Фейербаха. Одним ударом оно уничтожило противоречие, возведя без обиняков снова на трон материализм. Природа существует независимо от всякой философии; она есть основа, на которой мы выросли; мы, люди, сами продукт природы; вне натуры и человека не существует ничего, и высшие существа, которых создала наша религиозная философия, суть только фантастические отражения нашего собственного существа. Чары были разрушены, "система" лопнула и отброшена в сторону, противоречие устранено, хотя оно имелось только в воображении. Нужно было пережить на себе освободительное влияние этой книги, чтобы составить себе о нем представление. Воодушевление было общее: мы все моментально стали фейербахианцами».

[¶5] Marx’s early writings, dating from the 1840s and now republished by Mehring, reflect this enthusiasm for Feuerbach (Heilige Familie, Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie, in part Zur Judenfrage; in Engels, Die Lage Englands). Later Marx and Engels departed from orthodox Feuerbachianism, but Engels undoubtedly exaggerates the extent of this disagreement enormously. The materialist conception of history and the doctrine of class struggle merely supplemented and, so to speak, gave concrete form to Feuerbach’s general formula; they did not affect its essence in the slightest degree. In general philosophical ideas Marx took not the smallest step beyond Feuerbach, whose teaching was the soil in which Marxism grew and remains to this day its true general philosophical foundation. Feuerbach’s atheistic humanism constitutes the soul of Marxist socialism and is no less characteristic of it than Marx’s own doctrine of political economy, which can also be compatible with a fundamentally opposed general worldview. With the philosophical genealogy of ideas in mind, we can boldly advance the seemingly paradoxical proposition that Feuerbach is far more the spiritual father of Marxism than Marx himself, who merely gave flesh to Feuerbach’s ideas. Therefore, if present-day Social Democracy is pursued down to its general philosophical foundations, Feuerbach’s ideas will be found at its base. This connection of ideas, however, is only very faintly recognized, or not recognized at all, by participants in the contemporary Social Democratic movement, owing to its general philosophical impoverishment, which increases the further we move away from the philosophical fountainhead. In any event, anyone wishing to criticize the essence of Marxism must reckon not with socialist ideas (which are not so characteristic of Marxism as such, since they can also be combined with an opposing theoretical worldview), nor even with “economic materialism,” which is merely a superstructure erected upon Feuerbach’s teaching, but with Feuerbach’s religious and philosophical ideas. Here lies the religious and metaphysical center of Marxism, as of all materialist, atheistic socialism generally. For the purposes of religious and philosophical criticism, Marxism must be understood precisely as Feuerbachianism.

> Russian: Ранние сочинения Маркса, относящиеся к 40-м годам и переизданные теперь Мерингом, отражают это увлечение Фейербахом (Heilige Familie, Zur Kritik der Hegelschen Rechtsphilosophie, отчасти - Zur Judenfrage, у Энгельса - Die Lage Englands). Позднее Маркс и Энгельс отступили от ортодоксального фейербахианства, но Энгельс, несомненно, страшно преувеличивает степень этого разногласия. Материалистическое понимание истории и учение о классовой борьбе явились только восполнением и, так сказать, конкретизированием общей формулы Фейербаха, но ни в какой степени не затронули ее сущность. В отношении общефилософских идей Маркс не сделал ни малейшего шага вперед против Фейербаха, и учение последнего было той почвой, на которой вырос марксизм, и по сие время остается его действительным общефилософским фундаментом. Атеистический гуманизм Фейербаха составляет душу марксистского социализма и характерен для него не меньше, нежели политико-экономическая доктрина самого Маркса, которая может быть совместима и с принципиально противоположным общим миросозерцанием. Имея в виду эту философскую генерацию идей, мы смело можем выставить парадоксальное на первый взгляд положение, что Фейербах в гораздо большей степени является духовным отцом марксизма, нежели сам Маркс, который дал только плоть для идей Фейербаха, и потому, если углубить теперешний социал-демократизм до его общефилософских оснований, то в фундаменте его окажутся идеи Фейербаха. Эта связь идей, однако, очень слабо сознается или совсем даже не сознается участниками современного социал-демократического движения вследствие общего его философского оскудения, которое тем увеличивается, чем дальше мы отходим от философского первоисточника. Во всяком случае, если хотят подвергнуть критике существо марксизма, то нужно считаться не с социалистическими идеями (которые еще не так характерны для марксизма как такового, ибо могут соединяться и с противоположным теоретическим мировоззрением) и даже не с «экономическим материализмом», представляющим лишь надстройку над учением Фейербаха, но с религиозно-философскими идеями этого последнего. Здесь религиозно-метафизический центр марксизма, как и всего вообще материалистического, атеистического социализма. В целях религиозно-философской критики следует понять марксизм именно как фейербахианство.

[¶6] But Feuerbach lives on not only in Marxism, for Feuerbachianism is far broader than Marxism: the latter is only a particular case of the former, and there can be several such particular cases. Certainly, the sphere of Feuerbach’s direct or indirect influence is not limited to Marxism. It makes itself felt throughout the most recent anti-religious humanistic movement, throughout atheistic humanism, in the atheistic religion of humanity that characterizes modern times. Here his influence meets and merges with the kindred influence of Comte, likewise a preacher of the religion of humanity.

> Russian: Но Фейербах живет не только в марксизме, ибо фейербахианство гораздо шире марксизма, последний есть только частный случай первого, и подобных частных случаев может быть несколько; несомненно, марксизмом не ограничивается сфера непосредственного или косвенного влияния Фейербаха. Оно сказывается во всем новейшем антирелигиозно-гуманитарном движении, во всем атеистическом гуманизме, в атеистической религии человечества, которою новое время характеризуется. Здесь его влияние сталкивается и сливается с однозвучащим влиянием Конта, тоже проповедника религии человечества.

[¶7] This coincidence of fundamental ideas, and the simultaneous appearance of two kindred thinkers, strangers in blood and language who scarcely knew or had heard of one another, yet were bound together by the real unity of European civilization and the spirit of the age, is astonishing. While the recluse of Bruckberg was nurturing his teachings on the religion of humanity in a Bavarian village, another recluse in Paris was creating his astonishingly, mysteriously similar doctrine of “positive polity,” founded upon the same religion of humanity. The two thinkers are separated by every difference that exists between the cultures and characters of the countries that produced them. One, a representative of the exact sciences, contemptuous of speculative philosophy and very poorly acquainted with it, arrived through scientific investigations at his final ideas, to which he gave the crudely dogmatic form of a kind of papism without a pope. The other came from Hegel, from the depths of absolute German idealism: a son of reflection and abstraction who contradicted himself in the tangled course of his thoughts and retained to the end the indelible stamp of Hegelianism; a writer of whom Lange, reserved and accustomed to philosophical subtleties, speaks as follows: “Feuerbach’s system is marked by a mystical obscurity that is not in the least clarified by its emphasis on sensuousness and self-evidence.”

> Russian: Поразительно это совпадение основных идей и одновременное выступление двух сродных мыслителей, чуждых по крови, по языку, едва ли знавших и слышавших друг о друге, но связанных реальным единством общеевропейской цивилизации и духа времени. В то время как брукбергский отшельник вынашивал в баварской деревне свои учения о религии человечества, другой отшельник в Париже создавал свою до поразительности, до загадочности близкую доктрину «позитивной политики», основанную на той же религии человечества. Обоих мыслителей разделяет вся разница, какая только существует между культурами и характером породивших их стран. Один представитель точных наук, с презрением к спекулятивной философии и с весьма слабым знакомством с ней, после научных изысканий пришел к своим заключительным идеям, которым придал догматически-топорную форму какого-то папизма без папы. Другой вышел от Гегеля, из недр абсолютного немецкого идеализма, сын рефлексии и абстракции, противоречивший себе в запутанном ходе своих мыслей и до конца сохранивший неизгладимую печать гегельянства, писатель, о котором сдержанный и привычный к философским тонкостям Ланге выражается так: «Система Фейербаха отличается мистическою темнотой, которая нисколько не проясняется подчеркиванием чувственности и очевидности».

[¶8] And so these very different thinkers said the same thing at the same time in different languages: they posed, and then resolved as best they could, the question of a religion without a personal God, but with humanity as god. They gave philosophical expression to modern humanity’s aspiration, in Dostoevsky’s words, to “make a life without God,” fully and definitively.

> Russian: И вот столь разные мыслители на разных языках в одно время сказали одно и то же: поставили и затем посильно разрешили вопрос о религии без личного Бога, но с богом-человечеством, дали философское выражение стремлению новейшего человечества, по выражению Достоевского, «устроиться без Бога», притом вполне и окончательно.

[¶9] Comte fared better among us than Feuerbach: he was better known and more revered. But as a thinker Feuerbach is much deeper, more significant, and more interesting than Comte. He offers a better introduction to the complex problem of man-godhood; his argument is subtler and stronger, although its greater complexity also reveals a greater number of weak points. It was precisely Feuerbach who gave the idea of man-godhood, the religion of humanity, full and as complete an expression as possible.

> Russian: Конту повезло у нас больше, чем Фейербаху, его больше знали и чтили. Но как мыслитель Фейербах гораздо глубже, значительней и интересней Конта, он лучше вводит в сложную проблему человекобожия, его аргументация тоньше и сильнее, хотя в силу большей сложности обнаруживает и большее количество слабых сторон. Полное и возможно законченное выражение идее человекобожия, религии человечества, дал именно Фейербах.

[¶10] The reader can see why Marxism is only a particular case of Feuerbachianism or Comtism, for in substance these amount to the same thing in the respect under consideration (although this does not prevent Marx from giving Comte a good kick on occasion, with his customary harshness). Atheistic humanism, or the religion of humanity, finds many forms of expression in modern history besides Marxism. It is a universal, encompassing phenomenon in the spiritual life of the modern age, insofar as that life takes shape outside Christianity or even in conscious opposition to it. The religion of humanity is the most significant religious creation of modern times. This product of the age’s religious creativity, so contradictory and complex, demands an attentive, conscientious, and impartial attitude, and the importance of studying it attentively cannot be overstated.

> Russian: Читателю ясно, почему марксизм есть только частный случай фейербахианства или контизма, ибо, по существу дела, в рассматриваемом отношении представляет одно и то же (хотя это не мешает Марксу при случае дать Конту, с обычной для него резкостью, хорошего пинка). Атеистический гуманизм, или религия человечества, находит в новой истории много форм выражения и помимо марксизма. Он есть универсальное, обобщающее явление в духовной жизни нового времени, поскольку она определяется вне христианства или даже в сознательной противоположности ему. Религия человечества есть значительнейшее религиозное создание нового времени. Этот продукт его религиозного творчества, столь противоречивый и сложный, требует внимательного, добросовестного и беспристрастного к себе отношения, и нельзя преувеличить всю важность внимательного его исследования.

[¶11] Feuerbach left a large literary legacy in the form of works on philosophy, the history of philosophy, and religious philosophy, so that an account of these works would require an entire monograph. Furthermore, we must not forget that Feuerbach evolved throughout his life, beginning with Hegelianism and ending with a more or less resolute materialism. In view of this, a great many questions can be raised about his philosophical development and teaching, concerning different aspects of his worldview at different periods. We do not set ourselves so broad a task. The fact is that Feuerbach is of very different interest in the different aspects of his teaching. We have little interest, for example, in his theory of knowledge (if one can speak of such a thing), which lapses into sensationalist materialism, and of a vulgar cast at that. We are also little interested in his purely philosophical position, although it is highly characteristic of the general dissolution of Hegelianism and therefore of interest to a student of the fortunes of Hegelian philosophy. Finally, we may also leave aside Feuerbach’s direct attacks on the Christian religion and his criticism of Christian dogmas. This criticism is inseparably connected with Feuerbach’s own metaphysics; and, with its superficially rationalistic character, it does not in itself appear serious enough to require consideration on its own terms. It acquires interest and significance only in connection with his own positive teaching about religion, his philosophy of religion.

> Russian: Фейербах оставил большое литературное наследство в виде трудов по философии, истории философии и религиозной философии, так что ознакомление с этими трудами потребовало бы целой монографии. Кроме того, не надо забывать, что Фейербах эволюционировал в течение всей жизни, начав с гегельянства, а кончив более или менее решительным материализмом. Ввиду этого относительно его философского развития и учения может быть поставлено весьма немало проблем, касающихся разных сторон его мировоззрения в разные эпохи. Мы не ставим себе столь широкой задачи. Дело в том, что в разных сторонах своего учения Фейербах представляет весьма различный интерес. Нас мало интересует, например, его теория познания (если можно о ней говорить), сбивающаяся на сенсуалистический материализм, притом вульгарного оттенка. Мало интересует нас также и чисто философская его позиция, хотя и весьма характерная для общего разложения гегельянства и любопытная поэтому для исследователя судеб гегельянской философии. Наконец, можно оставить в стороне и прямые нападения Фейербаха на христианскую религию с его критикой догматов христианства. Эта критика неразрывно связана с собственной метафизикой Фейербаха и, при своем поверхностно-рассудочном характере, не представляется сама по себе настолько серьезной, чтобы с ней надо было считаться как с таковой. Она получает интерес и значение только в связи с его собственным положительным учением о религии, с его философией религии.

[¶12] It is in this last that we see the center of gravity and the principal interest of Feuerbach’s teaching. He himself, too, saw the main work of his life in a new doctrine of religion, which he regarded as a turning point in history. “The task of modern times,” he says, “was the reification and humanization of God, the transformation and rebirth of theology as anthropology.”

> Russian: В этой последней мы и видим центр тяжести и главный интерес учения Фейербаха. Он и сам видел главное дело своей жизни в новом учении о религии, которое считал поворотным пунктом в истории. «Задачей нового времени, - говорит он, - было овеществление и очеловечение Бога — превращение и перерождение теологии в антропологию».

[¶13] Feuerbach’s anthropological doctrine of religion; Feuerbach as a preacher of the religion of humanity, as a religious teacher of humanistic atheism: this is the subject of the present essay. In the fundamental propositions of this doctrine of his, Feuerbach remained comparatively stationary; he tried to improve and supplement it, but left its foundations intact, foundations that had already been fully established in Wesen des Christenthums.

> Russian: Антропологическое учение Фейербаха о религии, Фейербах как проповедник религии человечества, как религиозный учитель гуманитарного атеизма — такова тема этого очерка. В основных положениях этой свой доктрины Фейербах оставался сравнительно неподвижен; он старался ее усовершенствовать и восполнять, но оставлял в неприкосновенности ее основы, вполне определившиеся уже в сочинении «Wesen des Christenthums».

[¶14] Feuerbach developed and deepened the fundamental ideas about the essence of religion expressed in that work in Wesen der Religion, Vorlesungen über das Wesen der Religion, Ergänzungen und Erläuterungen zum Wesen des Christenthums, and so on. In doing so he burdened the exposition of his ideas with endless repetitions in different, sometimes scarcely different, words, with the insistence of a man obsessed by a single thought who, moreover, had grown somewhat unsociable in the countryside. Yet everywhere, throughout his activity, one question runs: what is the secret of religion? Why does man create a God for himself? Characterizing his spiritual evolution, which began with the study of theology, passed through metaphysics, and ended with the philosophy of rationalism, positivism, and atheism, Feuerbach says of himself: “God was my first thought, reason my second, man my third and final thought.” This frequently quoted statement characterizes the different answers he gave at different times of life to one and the same vital question, namely the question of God as the object of religion. God was Feuerbach’s first, second, and final thought.

> Russian: Основные мысли о сущности религии, выраженные в этом сочинении, Фейербах развивал и углублял в «Wesen der Religion», в «Vorlesungen über das Wesen der Religion», в «Ergänzungen und Erläuterungen zum Wesen des Christenthums» и т. д. Изложение своих мыслей он обременял при этом бесконечными повторениями в разных, иногда даже малоразнящихся словах, с настойчивостью однодума, вдобавок несколько одичавшего в деревне. Но везде, через всю его деятельность проходит один вопрос: в чем тайна религии? Почему человек создает себе Бога? Характеризуя свою духовную эволюцию, отправным пунктом которой было изучение богословия, срединным - метафизики, а конечным - философии рационализма, позитивизма и атеизма, Фейербах говорит о себе: «Бог был моей первой мыслью, разум — второй, человек - третьей и последней мыслью». Это часто цитируемое его выражение характеризует различие ответов, даваемых им в разные времена жизни на один и тот же жизненный вопрос, именно вопрос о Боге как предмете религии. Бог был и первой и второй, и последней мыслью Фейербаха.

[¶15] III

> Russian: III

[¶16] A preacher of atheism, Feuerbach not only does not reject religion in general, but sees in it the essential distinction between man and the animals, which have no religion. He connects this with the nature of human consciousness, to which the idea of the infinite, the chief mark of religion, is intrinsic. “Consciousness, in the strict or proper sense of the word, and consciousness of the infinite are inseparable; limited consciousness is not consciousness.”

> Russian: Проповедник атеизма, Фейербах не только не отрицает религии вообще, но видит в ней существенное отличие человека от животных, которые не имеют религии. Он ставит это в связь с природой человеческого сознания, которому свойственна идея бесконечного - главный признак религии. «Сознание, в строгом или собственном смысле слова, и сознание бесконечного неразделимы; ограниченное сознание не есть сознание».

[¶17] Feuerbach seeks not to abolish religion but to humanize it, to bring it down from heaven to earth, dissolve it in the elemental force of feeling, and, most importantly, present it as man’s division against himself, which, once recognized, must be abolished and consciously replaced by the religion of humanity. “The absolute being, man’s god, is his own being.” In the preface to his collected works, Feuerbach formulates his fundamental thought about religion in these terms:

> Russian: Фейербах стремится не упразднить религию, а ее очеловечить, свести с неба на землю, растворить ее в стихийной силе чувства и, самое главное, представить ее как раздвоение человека с самим собой, которое, раз осознано, подлежит упразднению и сознательной замене религией человечества. «Абсолютное существо, бог человека, есть его собственное существо». В предисловии к собранию своих сочинений Фейербах в таких выражениях формулирует свою основную мысль о религии:

[¶18] “The question of whether god exists or not, the opposition between atheism and theism, belongs to the eighteenth and seventeenth centuries, not the nineteenth. I deny god: by this I mean that I deny the negation of man. In place of the illusory, fantastic, heavenly affirmation (Position) of man, which in real life necessarily leads to the negation of man, I put the sensuous, real, and therefore necessarily also political and social affirmation of man. For me, the question of the existence or nonexistence of god is precisely the question of the existence or nonexistence of man.”

> Russian: «Вопрос о том, существует бог или нет, противоположность атеизма и теизма принадлежит XVIII и XVII, но не XIX столетию. Я отрицаю бога - это значит у меня: я отрицаю отрицание человека. Я ставлю на место иллюзорного, фантастического небесного утверждения (Position) человека, которое в действительной жизни необходимо приводит к отрицанию человека, чувственное, действительное, а следовательно, необходимо также и политическое и социальное утверждение человека. Вопрос о бытии или небытии бога у меня есть именно вопрос о бытии или небытии человека».

[¶19] “What god is for man is his spirit, his soul, and what constitutes his spirit, his soul, his heart is his god: god is man’s inner being laid open, his self (Selbst) expressed; religion is the solemn disclosure of man’s hidden treasures, the avowal of his most secret thoughts, the open confession of the mystery of love.” “Religion, at least Christian religion, is man’s relation to himself or, more precisely, to his own being, but a relation to his own being as to another being. The divine being is nothing other than the human being or, better, the being of man, freed from the limits of the individual, that is, actual, bodily man, objectified (vergegenständlicht), that is, regarded and revered as another, distinct, separate being; all determinations of the divine being are therefore determinations of the human being.”

> Russian: «То, что есть для человека бог, это его дух, его душа, и то, что составляет его дух, его душу, его сердце, это и есть его бог: бог есть открытая внутренность, высказанная самость (Selbst) человека, религия есть торжественное раскрытие скрытых сокровищ человека, признание в сокровеннейших мыслях, открытое исповедание таинства любви». «Религия, по крайней мере христианская, есть отношение человека к самому себе или, точнее, к своему существу, но отношение к своему существу как к другому существу. Божественное существо есть не что иное, как человеческое существо или, лучше, существо человека, освобожденное от границ индивидуального, т. е. действительного, телесного человека, опредмеченное (vergegenständlicht), т. е. считаемое и почитаемое как другое, от него отличное, особое существо — все определения божественного существа суть поэтому определения человеческого существа».

[¶20] “Religion is man’s division against himself; he sets god over against himself as a being opposed to himself. God is not what man is; man is not what god is. God is an infinite being, man a finite one; god is perfect, man imperfect; god is eternal, man temporal; god is almighty, man powerless; god is holy, man sinful. God and man are opposites (Extreme): god is the exclusively positive principle, the sum of all realities; man is the exclusively negative, the sum of all nullities (Nichtigkeiten). But in religion man objectifies his own being. Thus it must be demonstrated that this opposition, this division between god and man with which religion begins, is man’s division against his own being.”

> Russian: «Религия есть разделение человека с самим собой; он противопоставляет себе бога как противоположное себе существо. Бог не есть то, что есть человек, человек не есть то, что есть бог. Бог есть бесконечное, человек - конечное существо; бог совершенен, человек несовершенен; бог вечен, человек временен; бог всемогущ, человек бессилен; бог свят, человек грешен. Бог и человек суть противоположности (Extreme): бог исключительно положительное начало, совокупность всех реальностей, человек - исключительно отрицательное, совокупность всех ничтожностей (Nichtigkeiten). Но человек опредмечивает в религии свое собственное существо. Таким образом, должно быть доказано, что эта противоположность, это раздвоение бога и человека, которым начинается религия, есть раздвоение человека со своим собственным существом».

[¶21] “You believe in love as a divine attribute because you yourself love; you believe that god is a wise, good being because you know nothing higher above yourself than goodness and reason; and you believe that god exists, that he is therefore a subject or a being, because you yourself exist, are yourself a being.… For you god is something existing (ein Existierendes), a being, on the very same grounds on which he is for you wise, blessed, and good.”

> Russian: «Ты веришь в любовь как божественное свойство, ибо ты сам любишь, ты веришь, что бог есть мудрое, благое существо, ибо ты ничего не знаешь над собой высшего, чем доброта и разум, и ты веришь, что бог существует, что он есть, следовательно, субъект или существо, ибо ты сам существуешь, сам представляешь собой существо... Бог есть для тебя нечто существующее (ein Existierendes), существо на том же самом основании, на котором он является для тебя мудрым, блаженным, благим».

[¶22] On this basis, “to deny man means to deny religion,” and “where man ceases, religion ceases too.”

> Russian: На этом основании «отрицать человека - значит отрицать религию» и «там, где прекращается человек, прекращается и религия».

[¶23] Thus, “belief in god is nothing other than belief in human dignity, in the divine significance of the human person.” “Man is the beginning of religion, man is the middle of religion, man is the end of religion.”

> Russian: Таким образом, «вера в бога есть не что иное, как вера в человеческое достоинство, в божественное значение человеческой личности». «Человек есть начало религии, человек есть средина религии, человек есть конец религии».

[¶24] “Our attitude toward religion,” Feuerbach sums up, “is therefore not merely negative but critical: we separate the true from the false. Religion is man’s first self-consciousness. Religions are sacred precisely because they are the traditions of the first consciousness. But what comes first for religion, god, is in reality second, for he is only man’s objectified being; and what comes second for it, man, must be posited and declared to be first. Love for humanity must not be derivative; it must become original (ursprünglich). Only then does love become a true, sacred, and dependable power. If man’s being is the highest being for man, then in practice, too, man’s love for man must be the first and highest law. Homo homini deus est: such is the highest practical rule; this is the turning point of world history. The relations of children and parents, spouses, brothers, friends, of man to man in general, in short, moral relations, are in themselves truly religious relations. Life in general is, in its essential aspects, wholly divine in nature.”

> Russian: «Наше отношение к религии, — подводит Фейербах свой итог, — не является поэтому только отрицательным, но критическим, мы выделяем истинное от ложного. Религия есть первое самосознание человека. Религии священны именно потому, что они суть предания первого сознания. Но то, что для религии является первым, - бог, то в действительности есть второе, ибо он есть лишь опредмеченное существо человека, а что для нее второе, - человек - это должно быть полагаемо и высказываемо как первое. Любовь к человечеству не должна быть производной, она должна сделаться самобытной (ursprünglich). Только тогда любовь становится истинной, священной и надежной силой. Если существо человека есть высшее существо для человека, то и практически любовь человека к человеку должна быть первым и высшим законом. Homo homini deus est — таково высшее практическое правило, — это есть поворотный пункт мировой истории. Отношения детей и родителей, супругов, братьев, друзей, вообще человека к человеку, короче, моральные отношения сами по себе суть поистине религиозные отношения. Жизнь вообще в своих существенных сторонах вполне божественной природы».

[¶25] Thus, homo homini deus est is the lapidary formula expressing the essence of Feuerbach’s religious views. This is not the denial of religion, nor even atheism: it is, in contrast to theism, anthropo-theism, with anthropology, by the nature of the case, assuming the role of theology.

> Russian: Итак, homo homini deus est — вот лапидарная формула, выражающая сущность религиозных воззрений Фейербаха. Это не отрицание религии и даже не атеизм, это, в противоположность теизму, антропо-теизм, причем антропология силою вещей оказывается в роли богословия.

[¶26] Feuerbach subsequently adds a second story to this original teaching. In his later writings (Wesen der Religion and Vorlesungen über das Wesen der Religion), the essence of religion is also seen in the feeling of dependence (Abhängigkeitsgefühl, Schleiermacher’s well-known formula) upon nature, and the original formula, Theologie ist Antropologie, receives the further addition und Physiologie. Moving ever closer to naturalism and vulgar materialism, and fearing that even his first formula sounds too idealistic, Feuerbach hastens to safeguard it against such an interpretation by giving it a corresponding materialistic interpretation.

> Russian: К этому первоначальному учению Фейербах впоследствии пристраивает еще второй этаж. Именно в позднейших сочинениях (в «Wesen der Religion» и «Vorlesungen über das Wesen der Religion») сущность религии и усматривается еще в чувстве зависимости (Abhängigkeitsgefühl - известная формула Шлейермахера) от природы и к первоначальной формуле: Theologie ist Antropologie — делается еще прибавка - und Physiologie. Приближаясь все больше и больше к натурализму и вульгарному материализму и опасаясь, что и первая его формула звучит слишком идеалистически, Фейербах спешит обезопасить ее от такого истолкования соответственной материалистической интерпретацией.

[¶27] “The essence that man presupposes, to which he is necessarily related, without which neither his existence nor his being can be conceived, is nothing other than nature.” The divine essence revealed in nature is nothing other than nature itself, which reveals, presents, and impresses itself upon man as a divine being.… Nature is not only the first, original object; it is also the abiding foundation, the constantly existing, though hidden, ground (Hintergrund) of religion.” “My doctrine is expressed in two words: nature and man. The essence of man that I presuppose, the essence that is the ground or cause of man, to which he owes his origin and existence, is, and is called by me, not god, a mystical, incomprehensible, ambiguous word, but nature, a clear, sensuous, unambiguous word and essence.” (!!!).

> Russian: «Сущность, которую предполагает человек, с которой он связан необходимым отношением, без которой не может мыслиться ни его существование, ни его существо, есть не что иное, как природа». Божественная же сущность, открывающаяся в природе, есть не что иное, как сама природа, которая открывается, представляется и отпечатлевается для человека как божественное существо... Природа есть не только первый, первоначальный объект, она есть также пребывающее основание, постоянно существующая, хотя и скрытая основа (Hintergrund) религии». «Моя доктрина выражается в двух словах: природа и человек. Предполагаемая мной сущность человека, сущность, которая есть основание или причина человека, которой он благодарен своим возникновением и существованием, это есть и называется у меня не бог - мистическое, непонятное, многозначное слово, но природа — ясное, чувственное, недвусмысленное слово и сущность» (!!!).

[¶28] Feuerbach painstakingly adds to his principal drawing the caption: “Behold a lion, not a dog”; this must be understood materially and sensuously, not idealistically and abstractly. A former follower of Hegel, who has presumably also passed through Kant, and a philosophically educated man in general, he waves away the phantom of religion that pursues him, fences himself off from God with a crudely mythological concept of nature, which he accepts without any criticism or analysis. Although this side of his teaching has a certain distinctive historical and psychological interest, which is why we too could not pass over this later theoretical extension in silence, if only because the author himself attached such fundamental importance to it, these later self-interpretations have no philosophical interest or independent significance. We shall therefore dwell on them no further, but turn to a closer study of Feuerbach’s fundamental religious and philosophical idea, his anthropo-theism.

> Russian: Фейербах старательно подписывает к своему основному рисунку: «Се лев, а не собака», - сие надо понимать материалистически и чувственно, но не идеалистически и отвлеченно. Бывший последователь Гегеля, прошедший, надо думать, и через Канта и вообще человек философски образованный, отмахивается от преследующего его фантома религии, отгораживается от Бога вульгарно-мифологическим понятием природы, которое берет без всякой критики, без всякого анализа. Если эта сторона учения и представляет своеобразный исторический и психологический интерес, почему и мы не могли обойти молчанием эту позднейшую теоретическую пристройку, хотя бы ради того, что сам автор придавал ей такую принципиальную важность, то никакого философского интереса и самостоятельного значения эти позднейшие самоинтерпретации не имеют и мы далее не будем на них останавливаться, а обратимся к более внимательному изучению основной религиозно-философской идеи Фейербаха, его антропо-теизма.

[¶29] Here the fundamental question arises first of all: if man really is, or must become, the true object of religion, then which man precisely? This man here or anyone one encounters, myself or another, the individual or the species; in other words, man or humanity?

> Russian: Здесь возникает прежде всего основной вопрос: если человек в действительности является или должен стать истинным предметом религии, то какой именно человек: вот этот или каждый встречный, я или другой, индивид или же вид, иначе, человек или человечество?

[¶30] Anthropo-theism, or, in Dostoevsky’s Russian expression, man-godhood, may take as its object either particular chosen individuals or the entire human species. It may be aristocratic, oligarchic, and even egoistic (“egotism”), or democratic, extending in idea to the whole human species. It is precisely this democratic deification of the human species as a whole that characterizes Feuerbach’s worldview. His homo homini deus est must be translated as follows: the human species is god for the individual human being; the species is god for the individual.

> Russian: Антропо-теизм или, по русскому выражению Достоевского, человекобожие может иметь своим объектом или отдельных избранников, или весь человеческий род, быть аристократическим, олигархическим и даже эгоистическим («эготизм») или же демократическим, распространяясь в идее на весь человеческий род. Именно таким демократическим обожествлением человеческого рода в целом характеризуется мировоззрение Фейербаха. Homo homini deus est у него надо перевести так: человеческий род есть бог для отдельного человека, вид есть бог для индивида.

[¶31] “The concept of divinity (we read in Feuerbach) coincides completely with the concept of humanity. All divine determinations, all the determinations that make god god, are determinations of the species. Although these are limited in the individual, their limits are removed in the essence of the species and even in its existence, insofar as it has a corresponding existence in the totality of all human beings. My knowledge, my will are limited; but limits for me are not at the same time limits for another, to say nothing of humanity; what is difficult for me is easy for another; what is impossible and incomprehensible for one age is comprehensible and possible for a future age. My life is bound to a particular time, but humanity’s life is not (?!). The history of humanity consists in nothing other than the progressive overcoming of limits that, at any particular time, are considered the limits of humanity and therefore absolute and insuperable. The future reveals ever more clearly that the supposed limits of the species were only limits of individuals.… Thus the species is unlimited; only the individual is limited.

> Russian: «Понятие божества (читаем мы у Фейербаха) совпадает воедино с понятием человечества. Все божественные определения, все определения, которые делают бога богом, суть определение рода, которые хотя в отдельном индивиде ограничены, но границы эти устраняются в сущности рода и даже в его существовании, поскольку он имеет соответственное существование в совокупности всех людей. Мое знание, моя воля ограничены; но границы для меня не суть в то же время границы и для другого, не говоря уже о человечестве; что мне тяжело, другому легко; что невозможно, непонятно для одного времени, то понятно и возможно для будущего. Моя жизнь связана с определенным временем, жизнь же человечества нет (?!). История человечества состоит не в чем ином, как в прогрессирующем преодолении границ, которые в каждое определенное время считаются границами человечества и потому абсолютными, непреодолимыми. Будущее раскрывает все более, что предполагаемые границы рода были лишь границами индивидов... Таким образом, род неограничен, ограничен только индивид.

[¶32] But the feeling of limitation is oppressive; the individual frees himself from this oppression in contemplating a higher being; in it he possesses what he lacks. The Christians’ God is nothing other than the intuition (Anschauung) of the immediate unity of species and individual, of the universal and particular being. God is the concept of the species as an individual, the concept or essence of the species, which is the species as a universal being, as the sum of all perfections, all attributes freed from the actual or imagined limits of the individual, but at the same time an individual, particular being. ‘Essence and existence are identical for god.’ This means nothing other than that he is the concept of the species, the species-being, immediately existing also as a particular being.”

> Russian: Но чувство ограниченности тягостно, от этой тягостности индивидуум освобождается в созерцании высшего существа; в нем владеет он тем, чего ему не хватает. Бог у христиан есть не что иное, как созерцание (Anschauung) непосредственного единства рода и индивида, общего и отдельного существа. Бог есть понятие рода как индивида, понятие или сущность рода, которая является родом в качестве всеобщего существа, как совокупности всех совершенств, всех свойств, освобожденных от действительных или мнимых границ индивида, но вместе с тем и индивидуальным, особым существом. "Сущность и существование для бога идентичны". - Это значит не что иное, как то, что он есть родовое понятие, родовое существо, непосредственно существующее и как отдельное существо».

[¶33] “The idea of the species (Feuerbach elaborates in his polemic with Stirner) is necessary and inalienable for the separate individual, and everyone is, after all, a separate individual. ‘We are sufficiently perfect,’ as the Unique One (Stirner) justly and elegantly puts it; but at the same time we feel ourselves limited and imperfect, for we necessarily compare ourselves not only with others but with ourselves as well. We feel ourselves limited not only morally but also sensuously, in space and time; we, these particular individuals, exist only in this particular place, in this limited time. How can we be healed of the feeling of this limitation except in the thought of the unlimited species, that is, in the thought of other people, other places, other happy times? Whoever does not therefore put the species in place of the deity leaves a gap in the individual that is necessarily filled by the idea of god, that is, the personified being of the species. Only the species is capable of abolishing divinity and religion and at the same time replacing them. (Here Feuerbach lets slip the genuine motive of struggle against God that called his religion of humanity into existence.) To have no religion means to think only of oneself; to have religion means to think of others. And this religion alone abides, for as soon as we have even two people, husband and wife, we already have religion. Two, differentiation, is the origin of religion: you are god for me, for I do not exist without you; I depend upon you; without you, there is no me either.” In Grundsätze der Philosophie der Zukunft we find the following decisive aphorisms on the divinity of the species:

> Russian: «Идея рода (развивает Фейербах в полемике с Штирнером) необходима, неотъемлема для отдельного индивида, а каждый ведь является отдельным. "Мы достаточно совершенны", справедливо и изящно выражается Единственный (Штирнер); но в то же время мы чувствуем себя ограниченными и несовершенными, ибо мы необходимо сравниваем себя не только с другими, но и с самими собой. Мы чувствуем себя ограниченными не только морально, но и чувственно, в пространстве и времени; мы, данные индивиды, существуем лишь на этом определенном месте, в этом ограниченном времени. Как можем мы исцелиться от чувства этой ограниченности, если не в мысли о неограниченном роде, т. е. в мысли о других людях, других местах, других счастливых временах? Кто не ставит поэтому на место божества род, тот оставляет в индивиде пробел, который необходимо заполняется представлением о боге, т. е. персонифицированном существе рода. Лишь род в состоянии упразднить божество и религию, а вместе и заменить их. (Фейербах проговаривается здесь о подлинном, богоборческом мотиве, которым вызвана к жизни его религия человечества.) Не иметь никакой религии - значит, думать только о самом себе, иметь религию - значит, думать о других. И эта религия есть единственно пребывающая, ибо, раз только мы имеем хотя бы двух людей — мужа и жену, мы имеем уже религию. Двое, различение, есть происхождение религии - ты есть бог для меня, ибо я не существую без тебя, я завишу от тебя, нет тебя, нет и меня». В «Grundsätze der Philosophie der Zukunft» мы находим следующие решительные афоризмы о божественности рода:

[¶34] “The individual man by himself does not have the being of man within him, either as a moral or as a thinking being. The being of man is contained only in community, in the unity of man with man, a unity resting solely upon the reality of the distinction between I and you” (no. 59). “Solitude is finitude and limitation; social life is freedom and infinity. Man by himself (für sich) is only man (in the ordinary sense of the word); man with man, the unity of I and you, is god” (§ 60).

> Russian: «Отдельный человек сам по себе не имеет существа человека в себе ни как в моральном, ни как в мыслящем существе. Существо человека содержится только в общении, в единстве человека с человеком - единстве, опирающемся лишь на реальности различия между я и ты» (№ 59). «Одиночество есть конечность и ограниченность, общественность есть свобода и бесконечность. Человек сам по себе (für sich) есть только человек (в обычном смысле слова); человек с человеком — единство я и ты — есть бог» (§ 60)

[¶35] Thus there can be no doubt that what is at issue here is nothing other than the religious deification of humanity, whether in the person of the first “you” one encounters or in the human species as a whole. Feuerbach constantly wavers (and this wavering, as we shall see below, follows from the very nature of the matter and is an unavoidable property of the philosophical position he has adopted) between a narrow and a broad understanding of humanity as God. In his polemic with Stirner he even points to the difference of the sexes and the family union as the necessary basis of a religious attitude toward man, so that the temple of this deity now contracts to the marital bedroom and nursery, now expands to embrace the arena of the life of all historical humanity. Particularistic and universalistic tendencies struggle within Feuerbach’s worldview. If, with the former in mind, Lange called it tuism (from tu, you), then with the latter in mind it must be called humanism in the broadest sense of the word. And when Feuerbach was not pressed so hard against the wall by devastating criticism, as he was in the case of Stirner, he was inclined to view the object of his religion universalistically, even showing a clear tendency to personify the species, to give the idea of humanity not only abstract but real existence, to feel the Grand-être of which Auguste Comte taught. His judgments about Christ are extraordinarily characteristic in this respect, showing how, unwittingly and against his will, certain truths of Christianity were nevertheless dear and close to the man who made the struggle against Christianity his life’s task. We read:

> Russian: Таким образом нет никакого сомнения в том, что речь идет здесь не о чем другом, как именно о религиозном обожении человечества в лице ли первого встречного ты или же совокупного человеческого рода. Фейербах постоянно колеблется (и колебание это, как мы убедимся ниже, вытекает из самого существа дела, есть неизбежное свойство занятой им философской позиции) между узким и широким пониманием человечества как Бога. В полемике со Штирнером он указывает даже на различие полов и семейный союз как необходимую основу религиозного отношения к человеку, так что храм этого божества то суживается до супружеской спальни и детской, то расширяется, охватывая собой арену жизни всего исторического человечества. В мировоззрении Фейербаха борются партикуляристическая и универсалистическая тенденции, и если, имея в виду первую, Ланге обозначил его названием туизма (от tu — ты), то, имея в виду вторую, его нужно назвать гуманизмом в самом широком смысле слова. И когда Фейербах не бывал так притиснут к стене сокрушительной критикой, как это было в случае со Штирнером, он склонен был рассматривать предмет своей религии универсалистически, обнаруживая даже явное стремление персонифицировать род, придать идее человечества не только абстрактное, но и реальное существование, ощутить Grand-être, о котором учил Ог. Конт. Необыкновенно характерны в этом отношении его суждения о Христе, показывающие, как помимо ведома и против воли были все же дороги и близки некоторые истины христианства тому, кто борьбу с христианством сделал своей жизненной задачей. Мы читаем:

[¶36] “Christ is nothing other than the image in which the unity of the species was imprinted and expressed for popular consciousness. Christ loved human beings; He wished to unite them all, without distinction of sex, age, rank, or nationality. Christ is humanity’s love for itself (!!), as an image (in accordance with the developed nature of religion) or as a person, but a person who (in the religious respect) has the significance only of a symbol, an ideal person. That is why love is set forth as the distinguishing mark of His disciples. But love, as has been said, is nothing other than the practical realization of the unity of the species in disposition (Gesinnung). The species is not merely a thought: it exists in feeling, in disposition, in the energy of love. The species is what instills love in me. A heart full of love is the heart of the species. Thus Christ as the consciousness of love is the consciousness of the species. We must all become one in Christ. Christ is the consciousness of our unity. Therefore, whoever loves man for man’s sake, whoever rises to love of the species, to universal love corresponding to the essence of the species, is a Christian, is himself Christ. He does what Christ did, what made Christ Christ. Where, therefore, consciousness of the species as species arises, there Christ disappears, although His true essence is preserved, for He was only a substitute, an image of the consciousness of the species.”

> Russian: «Христос есть не что иное, как образ, в котором отпечатлелось и выразилось для народного сознания единство рода. Христос любил людей; Он хотел объединить их всех, без различия пола, возраста, звания и национальности. Христос есть любовь человечества к самому себе (!!), как образ (в соответствии развитой природе религии) или как лицо, но лицо, которое (в религиозном отношении) имеет значение только символа, есть лицо идеальное. Поэтому любовь и выставляется как отличительный признак Его учеников. Но любовь, как сказано, есть не что иное, как практическое осуществление единства рода в настроении (Gesinnung). Род не есть одна только мысль; он существует в чувстве, в настроении, в энергии любви. Род есть то, что вселяет в меня любовь. Полное любви сердце есть сердце рода. Таким образом, Христос как сознание любви есть сознание рода. Все мы должны сделаться едины во Христе. Христос есть сознание нашего единства. Итак, кто любит человека ради человека, кто возвышается до любви к роду, до универсальной, соответствующей сущности рода любви, тот есть христианин, тот сам есть Христос. Он делает то, что делал Христос, что Христа делало Христом. Где, следовательно, возникает сознание рода как рода, там исчезает Христос, хотя и сохраняется Его истинная сущность, ибо Он был лишь заместителем, образом сознания рода».

[¶37] Despite all the religious poverty of these judgments, which completely eliminate the living Countenance of Christ imprinted in the hearts of those who believe in Him, they express clearly enough the thought of the real, rather than merely abstract, unity of the human species. Refusing to see this real mystical unity in the God-man, yet instinctively feeling the full importance and necessity of this unity, Feuerbach is compelled to seek it in Leviathan, and humanity is declared to be the body of Leviathan instead of the body of Christ. Inexorable logic punishes Feuerbach’s idolatrous atheism, driving him, the lover of freedom and the communist, step by step through the Hegelian deification of the state to the Roman deification of the head of state. Having rejected Christ, he sets up the head of state as the real head of humanity: Divus Caesar! Anyone who regards this as slander is invited to follow Feuerbach’s next judgments attentively:

> Russian: Несмотря на все религиозное убожество этих суждений, в которых совершенно устраняется живой Лик Христов, печатлеющийся в сердцах верующих в Него, в них достаточно ясно выражена мысль о реальном, а не отвлеченном только единстве человеческого рода. Отказываясь видеть это реальное мистическое единство в Богочеловеке, но инстинктивно чувствуя всю важность, всю необходимость этого единства, Фейербах принужден искать его в Левиафане, и человечество, вместо тела Христова, объявляется телом Левиафана. Неумолимая логика карает идолопоклоннический атеизм Фейербаха, шаг за шагом толкая его, свободолюбца и коммуниста, через гегелевское обожествление государства к римскому обожествлению главы государства. Отвергнув Христа, он ставит реальной главой человечества главу государства — Divus Caesar! Тех, кто сочтет это за клевету, приглашаем внимательно проследить следующие суждения Фейербаха:

[¶38] “The subjective origin of the state is explained by belief in man as god for man. In the state, man’s powers are differentiated and developed so that, through this division and their renewed union, an infinite being may be established; many people, many powers, are one power. The state is the sum of all realities; the state is providence for man. In the state one person replaces another, one supplements another; what I cannot do or do not know, another can. I am not alone, abandoned to the contingencies of natural force; others exist for me; I am embraced (umfangen) by the universal being, am a member of the whole. The true state is unlimited, infinite, true, perfect, divine man. Only the state is man determining himself, relating to himself, absolute man.… The bond of the state is practical atheism; people exist in the state because they exist in the state without god; the state is god for man, and for this reason it rightfully claims for itself the divine predicate of ‘majesty’ (Majestät).”

> Russian: «Субъективное происхождение государства объясняется верой в человека как бога для человека. В государстве выделяются и развиваются силы человека для того, чтобы при помощи этого разделения и их нового соединения установить бесконечное существо; многие люди, многие силы суть одна сила. Государство есть совокупность всех реальностей, государство есть провидение для человека. В государстве один заменяет другого, один восполняет другого; чего я не могу, не знаю, может другой. Я не один, отданный случайностям естественной силы; другие существуют для меня, я окружен (umfangen) всеобщим существом, являюсь членом целого. Истинное государство есть неограниченный, бесконечный, истинный, совершенный, божественный человек. Лишь государство есть человек, сам себя определяющий, к самому себя относящийся, абсолютный человек... Связь государства есть практический атеизм; люди существуют в государстве потому, что они существуют в государстве без бога, государство есть бог для человека, почему оно и виндицирует себе по праву божественный предикат "величества" (Majestät)».

[¶39] A singular cult! But let us listen further:

> Russian: Своеобразный культ! Но послушаем еще:

[¶40] “Man is the fundamental being (Grundwesen) of the state. The state is the realized, organized, manifested totality (Totalität) of the human being. In the state, man’s essential qualities or kinds of activity are embodied in the various estates, but in the person of the head of state they are once again brought into identity (Identität). The head of state represents all estates without distinction: before him they are all equally necessary and have equal rights. The head of state is the representative of universal man.”

> Russian: «Человек есть основное существо (Grundwesen) государства. Государство есть реализованная, организованная, выявленная целокупность (Totalität) человеческого существа. В государстве воплощаются в различных сословиях существенные качества или виды деятельности человека, но в лице главы государства снова сводятся к тождеству (Identität). Глава государства представляет все сословия без различия: пред ним все они равно необходимы и равноправны. Глава государства есть представитель универсального человека».

[¶41] This, then, is the content ultimately acquired by the formula homo homini deus est: the head of state becomes god for man, and all that remains is to revive the outward vesture of this ancient idea as well, that is, to restore sacred images of the head of state, sacrifices offered to them, and so on. Does there not pass over this, like a fateful presentiment, the shadow of him who will one day sit in the temple as god and demand divine honors for himself!..

> Russian: Вот какое содержание в конце концов получает формула «homo homini deus est»: богом для человека является глава государства, и остается только воскресить и внешнюю оболочку этой античной идеи, т. е. восстановить священные изображения главы государства, принесение им жертв и т. д. Не проносится ли здесь, как роковое предчувствие, тень того, кто некогда воссядет во храме как бог и потребует для себя божеских почестей!..

[¶42] Be that as it may, such is the religion preached by Feuerbach. For what is at issue is precisely a religion capable of opposing the Christian religion, a consciously anti-Christian religion. A philosophical teaching alone, such as the various theories have hitherto been, is not enough for Feuerbach.

> Russian: Так или иначе, но такова религия, проповедуемая Фейербахом. Ибо речь идет именно о религии, которая была бы способна противостоять христианской религии, о сознательно антихристианской религии. Фейербаху мало одного философского учения, какими являлись до сих пор разные теории.

[¶43] “Philosophy hitherto (die bisherige) could not replace religion; it was philosophy, but not religion, without religion. It left the distinctive essence of religion outside itself; it claimed (vindicirte) for itself only the form of thought (Gedankenform). But if philosophy is called upon to replace religion, it must become religion as philosophy; it must take into itself, in a manner proper to it (ihr konform), what constitutes the essence of religion, the advantages that the latter has over philosophy.”

> Russian: «До сих пор (die bisherige) философия не могла заместить религии; она была философией, но не религией, без религии. Она оставляла своеобразную сущность религии вне себя, она притязала (vindicirte) для себя лишь на форму мышления (Gedankenform). Если же философия призвана заместить религию, то она должна сделаться религией как философия, она должна принять в себя способом, ей свойственным (ihr konform), то, что составляет сущность религии, те преимущества, которые имеет последняя пред философией».

[¶44] “If in practice man has now taken the place of the Christian, then in theory, too, the human essence must take the place of the divine. In a word, we must express what we wish to become in one supreme principle, in one supreme word: only in this way do we sanctify our life and establish the ground of our tendency. Only in this way do we free ourselves from the contradiction that at present poisons our inward being: the contradiction between our life and thought and a religion fundamentally opposed to them. For we must become religious again: politics must become our religion; but this is possible only if, in our worldview too, we take as the highest of all that which turns politics into religion for us.”

> Russian: «Если практически человек стал теперь на место христианина, то и теоретически человеческая сущность должна стать на место божественной. Словом, мы должны то, чем мы хотим стать, выразить в одном высшем принципе, в одном высшем слове: лишь таким образом освящаем мы нашу жизнь, обосновываем нашу тенденцию. Лишь таким образом освобождаемся мы от противоречия, которое отравляет в настоящее время наше внутреннее существо: от противоречия между нашей жизнью и мышлением и коренным образом противоречащей им религии. Ибо мы должны снова сделаться религиозными, — политика должна делаться нашей религией, но это возможно в том лишь случае, если мы и в нашем мировоззрении будем иметь в качестве самого высшего то, что обращает для нас политику в религию».