---
title: "Two Cities"
author: "Sergei Bulgakov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Два града"
author_ru: "Сергей Булгаков"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 26 of 27
url: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/26/
cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Two Cities, section 26. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/26/"
---

# Two Cities

*Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Два града, Сергей Булгаков

Essays on the two cities of man and God, from Augustine to Marx.

## 26. Reflections on Nationality

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/26/#p-N

[¶0] FROM THE PHILOSOPHY OF CULTURE

> Russian: ИЗ ФИЛОСОФИИ КУЛЬТУРЫ

[¶1] I. REFLECTIONS ON NATIONALITY

> Russian: I. РАЗМЫШЛЕНИЯ О НАЦИОНАЛЬНОСТИ

[¶2] Our attitude towards the problem of nationality, as towards other problems in the philosophy of culture, necessarily reveals the character of our general worldview or of those general philosophical premises which are invariably present alongside it, sometimes even without the awareness of those making the judgements, and which partly predetermine the course of the argument. The question of nationality, this must be said plainly and affirmed decisively, by no means belongs among those questions which can be considered and studied apart from such premises, voraussetzungslos (if indeed any such questions exist), solely through the rigorous application of scientific methods. However important the scientific study of the various manifestations of nationality may be, the general metaphysical problem of the nation, that is, questions concerning its nature, value and idea, is neither posed nor encompassed within it. Here, as elsewhere, science merely leads us up to these questions and supplies its material for posing them, but stops at that point, provided that it is critical, that is, aware of its actual competence. That nationality exists at all as a quite particular, distinctive historical force is, of course, disputed by no one, not even by anyone who would wish to abolish this fact. We learn ever more about how a nation expresses itself in history, everyday life, customs and institutions from our expanding historical experience of life and from scientific study. But the question of what a nation is shifts the discussion to a still more general plane. In answering it, the fundamental metaphysical disagreements must inevitably emerge. Two fundamental tendencies have naturally taken shape in the history of philosophy, assuming different formulations within it: the counterparts in modern philosophy to the nominalism and realism of medieval philosophy are positivism, empiricism or idealism (of course, “transcendental” idealism), in their opposition to mystical or spiritualistic realism. For the first view, being is exhausted by the immediate givenness of states of consciousness, which, in its expression and logical elaboration, clothes itself in the symbolism of general concepts and judgements. For the other view, reality is incomparably deeper than what is given in experience; the testimony of experience consists merely in the contact of genuine res with our subjectivity, in its changing and imperfect, inadequate symbols (“alles Vergängliche ist nur ein Gleichniss”). If the first view, nominalism, inevitably dissolves the world into the subjective illusionism of a closed, immanent experience (one, moreover, artificially restricted and dissected), the second postulates and seeks to comprehend, in the form now accessible to us, the world of things, of that which is (τό ὄντως ὄν). Applied to the question of the nation, this division in philosophical thought produces the following results. For positivistic or idealistic nominalism and illusionism, the nation is wholly dissolved into an aggregate of facts connected in one way or another with national life, and is merely an abstraction from these facts, or a collective concept in the sense in which, for example, a forest is an aggregate of many trees. Here the content of the concept of the nation is in principle exhausted by the aggregate of national traits and manifestations, determined through as complete an enumerationem simpli. cem as possible, and an explanation of its origin by the means available to history fully resolves its problem. Such is the standpoint of the philosophy of the Enlightenment, old and new; Chernyshevsky already reasoned about the nation in this way, and Milyukov reasons in approximately the same way today. The present adherents of neo-Kantian idealism ought also to reason thus if they are to remain consistent, although, through some misunderstanding, some of them do speak of creating a national culture. The philosophy of realism illuminates the question of the nation quite differently. For it, the nation is not merely the aggregate of its phenomenological manifestations, enumerated and studied by science, but above all a certain substantial principle, creatively producing its manifestations, yet never contained wholly within any one of them and therefore never merging with them. The historical school of law did not think through the idea of the “national spirit”, with which it operated, precisely from this metaphysical side; nevertheless, the actual relation of things was formulated in it (albeit in application to the particular question of the formation of law) quite correctly, though in the terms of positivistic historicism. The nation exists not as a collective concept or a logical abstraction, but as a creative living principle, as a spiritual organism whose members are inwardly and vitally connected with it. When we experience national feeling, sense the nation in ourselves or ourselves in the nation, we apprehend a determination of ourselves that belongs to being, and is not merely epiphenomenal. The customary comparison of our relation to the fatherland with our relation to our mother becomes especially interesting and instructive when these two opposing worldviews are set beside one another. What are the relations of sonship, fatherhood and motherhood, or that force, so beloved of natural scientists, so mysterious and enigmatic, called heredity? For some, these are sexual conception, then the development of the organism in the mother's womb, a “nine-month lodging”, then an aggregate of everyday relations, childhood memories, habits and so on and so forth, and, in addition, the hereditary transmission, together with diseases and predispositions to them, of sometimes the minutest traits of character. For others, here is the mystery of mysteries, an almost immediate self-manifestation of the transcendent. In nothing, perhaps, are the mystery and depth of life and the real unity of the human being so manifest as here. The fatherland (patria, patrie, Vaterland, fatherland, πατρίς) is merely an extended concept of fatherhood and sonship, an assembly of fathers and mothers who have begotten and continually beget sonship. This idea of the nation as a real unity of blood found a vivid embodiment in the language of the Bible (and not only there), in which tribes and peoples are designated as persons by the names of their progenitors or leaders (the names of the tribes of Israel, Asshur, Moab, Gog and others); this personification of nationalities is, of course, not merely an artistic image or a manner of expression, but implies a definite religious-metaphysical idea.

> Russian: В отношении к проблеме национальности, как и к другим проблемам философии культуры, необходимо проявляется характер общего мировоззрения или тех общефилософских предпосылок, которые неизменно соприсутствуют - иногда даже помимо сознания судящих, - а отчасти предопределяют ход рассуждения. Вопрос о национальности — это надо прямо сказать и решительно утвердить — отнюдь не принадлежит к числу таких вопросов, которые рассматривались бы и изучались бы вне этих предпосылок, voraussetzungslos (если только и вообще существуют такие вопросы), одним только строгим применением научных методов. Как ни важно научное изучение разных проявлений национальности, однако в нем не ставится и не вмещается общая метафизическая проблема нации, т. е. вопросы об ее природе, ценности, идее. Как и в других случаях, наука лишь подводит к этим вопросам, дает свой материал для их постановки, но на этом и останавливается, если только она критична, т. е. находится в сознании своей действительной компетенции. Что национальность вообще существует как совершенно особая, своеобразная историческая сила, об этом, конечно, никто не спорит, ни даже тот, кто желал бы этот факт уничтожить. О том, как выражается нация в истории, в быте, в нравах, в учреждениях, об этом мы все более узнаем из расширяющегося жизненного исторического опыта и из научного изучения. Но вопрос о том, что есть нация, переводит обсуждение на еще более общую почву. При ответе на этот вопрос неизбежно должны проявиться и основные метафизические разногласия. Два основных направления, естественно, обозначились в истории философии, принимая в ней разные формулировки: номинализму и реализму средневековой философии в новейшей соответствуют позитивизм, эмпиризм или идеализм (конечно, «трансцендентальный») в их противоположности реализму мистическому или спиритуалистическому. Для первого воззрения бытие исчерпывается непосредственной данностью состояний сознания, которая в своем выражении и логической обработке облекается в символику общих понятий и суждений. Для другого воззрения действительность несравненно глубже опытной данности, показания опыта суть только касания подлинных res о нашу субъективность, ее изменчивые и несовершенные, неадекватные символы («alles Vergängliche ist nur ein Gleichniss»). Если первое воззрение, номинализм, неизбежно разрешает мир в субъективный иллюзионизм замкнутого, имманентного опыта (притом искусственно ограниченного и отпрепарированного), то второе воззрение постулирует и стремится постигать в доступной нам теперь форме мир вещей, сущего (τό ὄντως ὄν). В применении к вопросу о нации это раздвоение философского мышления дает такие результаты. Для позитивистического или идеалистического номинализма и иллюзионизма нация всецело разрешается в совокупность фактов, так или иначе связанных с национальной жизнью, и есть только абстракция от этих фактов, или собирательное понятие в том смысле, в каком, напр<имер>, лес есть совокупность многих деревьев. Совокупностью национальных черт и проявлений, определяемой через возможно полную enumerationem simpli. cem, принципиально исчерпывается здесь содержание понятия нации, а объяснение ее происхождения средствами, доступными истории, вполне разрешает ее проблему. Такова точка зрения философии просветительства, старого и нового; так рассуждал о нации еще Чернышевский, приблизительно так рассуждает теперь Милюков. Так должны бы рассуждать, оставаясь последовательными, и теперешние сторонники неокантианского идеализма, хотя, по некоторому недоразумению, иные из них и говорят о создании национальной культуры. Совершенно иначе вопрос о нации освещается философией реализма. Для нее нация есть не только совокупность феноменологических своих обнаружений, исчисляемых и изучаемых наукой, но прежде всего некое субстанциальное начало, творчески производящее свои обнаружения, однако всецело не вмещающееся ни в одном из них и потому не сливающееся с ними. Идея «национального духа», которой оперировала историческая школа права, не была продумана ею именно с этой метафизической стороны, но действительное соотношение вещей было формулировано в ней (впрочем, в применении к частному вопросу о правообразовании) совершенно верно, хотя и в терминах позитивистического историзма. Нация есть не как коллективное понятие или логическая абстракция, но как творческое живое начало, как духовный организм, члены которого находятся во внутренней живой связи с ним. Когда мы переживаем национальное чувство, ощущаем в себе нацию или себя в нации, мы познаем бытийственное, а не эпифеноменальное лишь свое определение. Обычное сравнение отношения к отечеству с отношением к матери становится особенно интересно и поучительно при сопоставлении двух этих противоположных мировоззрений. Что такое представляют собою отношения сыновства, отцовства, материнства или же столь излюбленная естествоиспытателями, столь таинственная и загадочная сила, именуемая наследственностью? Для одних это - половое зачатие, затем развитие организма в чреве матери, «девятимесячная квартира», затем совокупность отношений бытовых, воспоминаний детства, привычки и пр. и пр., и, кроме того, передача по наследству вместе с болезнями и предрасположениями к ним иногда мельчайших черт характера. Для других — здесь тайна из тайн, почти непосредственное самообнаружение запредельного. Ни в чем, может быть, тайна и глубинность жизни и реальное единство человека так не обнаруживается, как здесь. Отечество (patria, patrie, Vaterland, fatherland, πατρίς) есть только расширенное понятие отцовства и сыновства, собрание отцов и матерей, породивших и непрерывно порождающих сыновство. Эта идея нации как реального, кровного единства получила пластическое выражение в языке Библии (впрочем, и не в ней одной) в том, что племена и народы здесь обозначаются как лица по именам их родоначальников или вождей (имена колен Израилевых, Ассур, Моав, Гог и др.), и эта персонификация национальностей, конечно, не есть только художественный образ или способ выражения, но подразумевает определенную религиозно-метафизическую идею.

[¶3] Thus both philosophical views, nominalism and realism, necessarily lead to different metaphysics of the nation: in the one case dissolving it wholly into phenomenology, in the other affirming it as a transcendent reality intuitively recognised in immediate experience. These metaphysical disagreements have no bearing whatever on the empirical study of the nation, on a science of the nation which, if faithful to its own methods, can to a certain extent be pursued independently of philosophical premises. But they become very keenly felt when questions of values are discussed, and generally whenever a person acts not merely as a scientific recorder but as an agent guided by particular ideas, dispositions and impulses of the will. Starting from the premises of mystical realism, we must conceive and feel nationality solely as a certain substantial being, existing before consciousness and constituting its ontological prius. We are conscious of ourselves as members of the nation because we really belong to it as to a living spiritual organism. This belonging of ours is entirely independent of our consciousness; it exists before it, apart from it, and even in spite of it. It is not only a product of our consciousness or our will; rather, on the contrary, this very consciousness of nationality and the will towards it are products of nationality, in the sense that conscious and volitional life in general already presuppose for their existence a certain ontological core of personality, as a nourishing organic medium in which they arise and develop, subsequently acquiring, of course, the capacity to act upon the personality itself. However we define this core of personality, as instinct with Bergson, or subliminal consciousness with James, or in any other rationalistic concepts created in the light of daytime consciousness already made manifest, all these will be attempts more or less suitable in practice for orientation towards “instrumental” ends, but in essence, of course, equally inadequate, to express in words, to logicise that which is alogical or supralogical or even antilogical, yet at the same time serves as a substratum for the logos. Consciousness moves along the boundary between being and non-being; it is differentiation, or, as Hegel showed, every Werden is synthesised from Sein and Nichtsein, omnis definitio est negatio. Therefore the empirical “I” not only fails to express our genuine, substantial personality, but cannot even lay claim to doing so: it is inadequate to it; it merely discloses, reveals it, and does so in a state of being affected by another being and in accordance with the character of that affection. Yet the human being, although endowed with creative powers together with the image of the Creator, is nevertheless a creature, and not his own creator; in this sense he is a given even to himself, that is, a creation. And by the immutable determination of the Creator, the human being is created as a son and at the same time a father, as a daughter or a mother, not merely in a verbal but in a real sense, just as the branches of trees in a forest do not grow straight out of the air or the earth, but grow out of the trunk. And once again our consciousness is powerless to change anything essential in this reality, just as a Russian cannot be reborn a foreigner, even if he were as French at heart as the brigadier’s wife in Fonvizin.

> Russian: Итак, оба философские воззрения, номинализм и реализм, необходимо приводят и к различной метафизике нации, в одном случае разрешая ее всецело в феноменологию, в другом утверждая ее как трансцендентную реальность, интуитивно опознаваемую в непосредственном переживании. Эти метафизические разногласия совершенно не касаются опытного изучения нации, науки о нации которая при верности своим методам может вестись до известной степени независимо от философских предпосылок. Но они становятся очень чувствительны, когда обсуждаются вопросы о ценностях, и вообще в таких случаях, когда человек выступает не только как научный регистратор, но и как деятель, руководимый известными идеями, настроениями, волевыми импульсами. Исходя из предпосылок мистического реализма, мы должны мыслить и чувствовать национальность лишь как некоторое субстанциональное бытие, существующее прежде сознания и составляющее его бытийственный prius. Мы сознаем себя членами нации, потому что мы реально принадлежим к ней как к живому духовному организму. Эта наша принадлежность совершенно не зависит от нашего сознания; она существует и до него, и помимо него и даже вопреки ему. Она не только есть порождение нашего сознания или нашей воли, скорее, наоборот, само это сознание национальности и воля к ней суть порождения ее в том смысле, что вообще сознательная и волевая жизнь уже предполагают для своего существования некоторое бытийственное ядро личности как питательную органическую среду, в которой они возникают и развиваются, конечно, получая затем способность воздействовать и на самую личность. Как бы мы ни определяли это ядро личности - как инстинкт вместе с Бергсоном, или сублиминальное сознание вместе с.Джемсом, или в каких-либо иных рационалистических понятиях, созданных при свете дневного, уже проявленного сознания, все это будут практически, для ориентировки в целях «инструментальных», более или менее пригодные, но, по существу, конечно, одинаково неадекватные попытки выразить словом, логизировать то, что алогично или сверхлогично или даже антилогично, но служит в то же время субстратом для логоса. Сознание проходит по грани между бытием и небытием; оно есть различение, или, как показал Гегель, всякое Werden синтезировано из Sein и Nichtsein, omnis definitio est negatio. Поэтому эмпирическое «я» не только не выражает нашу подлинную, субстанциальную личность, но и не может на это притязать, неадекватно ей; оно ее только обнаруживает, выявляет, притом в состоянии аффекции иным бытием и в соответствии характеру этой аффекции. Однако человек, хотя получил вместе с образом Творца и творческие силы, все же есть тварь, а не свой собственный творец; он в этом смысле и сам для себя есть данность, т. е. создание. И создается человек, по непреложному определению Творца, как сын и вместе отец, как дочь или мать, не в вербальном только, но в реальном смысле, так как ветки деревьев не растут в лесу прямо из воздуха или из земли, но вырастают из ствола. И в этой реальности опять-таки бессильно что-либо изменить по существу наше сознание, так же точно, как русскому нельзя переродиться в иностранца, хотя бы он был такой же француз в душе, как фонвизинская бригадирша.

[¶4] In scientific thought, which inhabits a world of abstractions, the abstract and therefore more general becomes more familiar than the real and concrete; science, as it were, merely condescends to permit the existence of an individual specimen of a given species or genus in all its rebellious and unruly individuality; at any rate, for science individuality is accidentia, while general traits of the species are essentia. Science cannot, of course, be reproached for this convention, which arises from its “pragmatic” aims and the limitations of human cognitive powers, compelling it to resort to abstraction; but at the same time one must always resist the extension of this habit of thought beyond the boundaries of science. According to this habit, it is customary to think that humanity or the human being in general exists immediately (homo sapiens is likewise a characteristic designation of the species in natural science), although this human being also happens to belong to a particular nation, speak a particular language (until the invention of Esperanto) and, finally, be a member of a family. The actual relation is precisely the opposite of this representation. What exists in reality is the concrete human being, the individual; he is born into a particular family, into a particular tribe and nation, and enters each of these broader groupings only through the mediation of his own immediate concreteness, without destroying it, but merely in a certain sense outgrowing it. Abstract, cosmopolitan universal human beings, out of whom an equally abstract universal humanity is composed, do not exist at all; in reality it is composed of nations, and nations are made up of tribes and families. One has only to translate the abstract language of science into the concrete language of reality for the whole problem of the relation between the universally human and the national or individual to be entirely recast: what now becomes problematic is no longer, as before, the existence of the national alongside the universally human, but, on the contrary, the possibility of the universally human within the national, of the universal within the concrete.

> Russian: В научном мышлении, живущем в мире отвлеченностей, абстрактное и потому более общее становится привычнее реального и конкретного, наука как бы только снисходит, дозволяя существовать отдельному экземпляру данного вида или рода во всей его бунтовщической и непослушной индивидуальности, во всяком случае, для науки индивидуальность это accidentia, общие же, видовые признаки - essentia. Нельзя, конечно, упрекать науку за эту условность, которая проистекает из ее «прагматических» целей и ограниченности познавательных сил человека, заставляющей его прибегать к помощи абстракции, но следует в то же время всегда бороться с распространением этой привычки мысли и за пределы науки. Согласно этой привычке принято думать, что непосредственно существует человечество или человек вообще (homo sapiens - тоже характерное видовое определение естествознания), хотя этот человек, между прочим, принадлежит к известной нации, говорит определенным языком (до изобретения эсперанто), наконец, состоит членом семьи. Действительное же соотношение как раз противоположно так изображаемому. Существует в действительности конкретный человек, индивид, он родится в определенной семье, в определенном племени, нации, причем в каждую из этих более широких группировок он вступает лишь чрез посредство своей непосредственной конкретности, не уничтожая ее, но лишь в известном смысле перерастая. Абстрактных, космополитических всечеловеков, из которых состоит абстрактное же всечеловечество, вообще не существует; в действительности оно состоит из наций, а нации составляются из племен и из семей. Стоит только переложить абстрактный язык науки на конкретный язык действительности, как вся проблема о соотношении общечеловеческого и национального или индивидуального получает полную перестановку, и проблематичным становится уже не существование национального рядом с общечеловеческим, как прежде, но, наоборот, возможность общечеловеческого в национальном, всеобщего в конкретном.

[¶5] Thus reality is concrete, and it is this concreteness that is lived through in experience. In experience, unless we arbitrarily restrict it and close our eyes to its testimony, we also find such primordial feelings as fatherhood, sonship and nationality. These are precisely, and above all, feelings or, if you will, instincts, and only in the moment of reflection are they apprehended as ideas. Here, as elsewhere, it is not consciousness that produces being or instinct, but being that produces consciousness. Nationality cannot be invented or created by a conscious, reflective ideology; it exists before that ideology as its foundation. Various explanations of the genesis of this feeling may be sought: for example, the prevailing evolutionary doctrine seeks to resolve the question by assuming imperceptible, infinitesimal changes and adaptations which, retained by “heredity”, subsequently produce the phenomenon to be explained. An explanation of this kind entirely destroys the substance of the question, dissolving it into evolution. However we explain the genesis of the human being in evolutionary terms, it nevertheless remains indisputable that human beings are born, that is, that there exists some transcensus inaccessible to scientific investigation, beyond which a new individuality, a new human being, suddenly comes into being. By seeking with all its might to efface this fateful boundary, evolution imagines that it resolves the question by abolishing it. Likewise with nationalities: although they arise historically from complex ethnographic mixtures, it nevertheless remains true that nationalities are born, that is, that there exists a historical boundary beyond which an ethnographic mixture becomes a nation with its own particular being, self-consciousness and instinct, and that this nation then leads an independent life and struggles to defend its existence and distinctive character. And the entire logical trick of the theory of “the descent of man from the ape” in its crude form amounts solely to the tacit abolition of precisely this ultimate boundary separating the human being from the ape, so that no explanation of the descent of man from the ape is given, but only an abolition of the difference between them, substituted for such an explanation.

> Russian: Итак, действительность конкретна, и эта конкретность ее и переживается в опыте. В нем, если мы не будем произвольно суживать его и закрывать глаза на его показания, мы находим и такие изначальные чувства, как отцовство, сыновство, национальность. Это именно прежде всего чувства, или, если угодно, инстинкты, и лишь в моменте рефлексии они сознаются как идеи. Здесь, как и в других случаях, не сознанием порождается бытие или инстинкт, но бытием порождается сознание. Национальности нельзя выдумать или создать сознательной, рефлектирующей идеологией, она существует раньше нее как ее основа. Можно искать различных объяснений генезиса этого чувства, напр<имер>, господствующая эволюционная доктрина стремится разрешить вопрос допущением нечувствительных, бесконечно малых изменений, приспособлений, которые, удерживаясь «наследственностью», и создают потом объясняемое явление. Этого типа объяснением совершенно уничтожается, растворяется в эволюции сущность вопроса. Как бы мы ни изъясняли эволюционно генезис человека, все-таки остается неопровержимым, что люди родятся, т. е. что существует какой-то неисследимый научно transcensus, за которым внезапно получается новая индивидуальность, новый человек. Стирая всеми силами эту роковую грань, эволюция думает разрешить вопрос его упразднением. Подобным же образом и национальности, хотя они исторически возникают из сложных этнографических смешений, но в то же время остается верным и то, что национальности родятся, т. е., что существует историческая грань, за которой этнографическая смесь превращается в нацию с ее особым бытием, самосознанием, инстинктом, и эта нация затем ведет самостоятельную жизнь, борется, отстаивая свое существование и самобытность. И весь логический фокус теории «происхождения человека от обезьяны» в ее грубой форме только и сводится к молчаливому уничтожению именно этой предельной грани, которая человека от обезьяны разделяет, так что не дается объяснения происхождения человека от обезьяны, но происходит лишь уничтожение их различия, подставляемое в качестве такого объяснения.

[¶6] Thus nationality is recognised in the intuitive experience of reality, or in mystical experience, in which noumenal being manifests itself as that which is and which underlies its own phenomenology. But this phenomenology does not contain that which is itself: it only discloses, reveals it. The national spirit is not exhausted by any of its manifestations, does not merge with them and does not ossify within them. The national spirit, a living and creative principle, cannot finally be identified with any one of them, however valuable it may be. Here lies the condemnation of a wingless, exclusively conservative attitude towards nationality, for in it the living is in effect conceived as dead or deadened; but here too lies the condemnation of a frivolous and disrespectful attitude towards the past, for the same spiritual substance finds historical expression in it.

> Russian: Итак, национальность опознается в интуитивном переживании действительности или в мистическом опыте, в котором обнаруживается нуменальное бытие как сущее, лежащее в основе своей феноменологии. Но эта последняя не содержит самого этого сущего, а только обнаруживает, выявляет его. Национальный дух не исчерпывается никакими своими обнаружениями, не сливается с ними, не окостеневает в них. Ни к одному из них, как бы ни было оно ценно, нельзя окончательно приурочить национальный дух, начало живое и творческое. В этом лежит осуждение бескрылого, исключительно консервативного отношения к национальности, ибо в нем живое фактически мыслится мертвым или омертвевшим, но в этом же заключается и осуждение легкомысленного и непочтительного отношения к прошлому, ибо в нем исторически выражается та же духовная субстанция.

[¶7] The noumenal is recognised by us in mystical experience as that which is, but we come to know it only in its phenomenology. We can come to know ourselves in the national sense not by peering into our own bosoms or examining ourselves through a magnifying glass, but by studying national creativity as objectified in its individual products. This study is inductive, not intuitive, although without that original intuition it would be blind. Only a strong, immediate feeling can give it sight. That is why, in periods of excited, heightened national self-consciousness, eyes are opened to national phenomenology too: the people’s language, lyric poetry, epic, art, customs and so forth are studied, and everything that went unnoticed or undistinguished by a slumbering national self-consciousness comes alive, becomes colourful and vivid. The very turning of attention in this direction, its sharpening, the awakening of love for what is one’s own, already renders a service to national self-consciousness, for this is what nurtures it. Instinct passes into consciousness, and consciousness becomes self-knowledge. And from this new national creativity may also be born. Of course, one cannot be national to order or deliberately, for at its foundation nationality is a subconscious or, better, a superconscious instinct, and everything instinctive is unpremeditated and in this sense naïve (which is why all deliberate straining after a show of national character is so cloying and disagreeable); but national consciousness and feeling can be cultivated in a certain way and, of course, can also be perverted.

> Russian: Нуменальное опознается нами в мистическом опыте как сущее, но познается оно нами лишь в своей феноменологии. Познавать самих себя в национальном смысле мы можем не заглядыванием себе за пазуху или рассматриванием себя в лупу, но изучением национального творчества, объективированного в отдельных его продуктах. Это изучение индуктивно, а не интуитивно, хотя без этой первоначальной интуиции оно было бы слепо. Сделать его зрячим может только сильное непосредственное чувство. Вот почему в эпохи возбужденного, обостренного национального самосознания открываются глаза и на национальную феноменологию, изучается народный язык, лирика, эпос, искусство, обычаи и т.д. и все то, что не замечалось или не различалось дремлющим национальным самосознанием, оживает, становится красочным и колоритным. Самый поворот внимания в эту сторону, его изощрение, пробуждение любви к родному есть уже заслуга перед национальным самосознанием, ибо на этом оно воспитывается. Инстинкт переходит в сознание, а сознание становится самопознанием. А отсюда может родиться и новое национальное творчество. Конечно, нельзя быть национальным на заказ или преднамеренно, ибо в основе своей национальность есть подсознательный или, лучше, сверхсознательный инстинкт, а все инстинктивное непреднамеренно и в этом смысле наивно (потому как приторны и неприятны всякие преднамеренные потуги к национальничанью), но национальное сознание и чувство может известным образом воспитываться и, конечно, также и извращаться.

[¶8] The instinct of nationality, gaining sight from blindness and passing into consciousness, is experienced as a certain profound, mystical attraction towards one’s own people, as love, not in the impoverished, moralistic understanding of rationalistic ethics (as, for example, in Tolstoy), but in the mystical sense, as a kind of eros that gives the soul wings, as finding oneself in unity with others, an experience of sobornost, a real going-out from oneself, a particular transcensus. Of course, this natural unity or sobornost is fundamentally different from the one, truly catholic sobornost in the realm of grace, the Church; and insofar as any such natural sobornost (people, class, humanity, state) puts itself in the place of this catholic sobornost, it becomes a false sobornost, denying the higher and grace-filled in the name of the lower and elemental. In the order of sobornost too there exists a certain hierarchy, whose succession of degrees cannot be violated with impunity. Yet every overcoming of one’s individualistic separation from the whole, of one’s natural “Protestantism”, every feeling of sobornost, is already experienced by the human being as a certain erotic pathos, as love which grants the lover a particular clairvoyance concerning the beloved. The stronger the love, the stronger the faith: the one rests upon the other, and each sustains the other. Our fundamental and deepest feelings are not born of reasoning; they arise before reasoning, out of the dark depths of our personality. Proofs therefore have a secondary significance here. In them, love already felt seeks to become conscious of itself and to unfold more fully; but it would be mistaken to think that it is born because of them.

> Russian: Инстинкт национальности, из слепого становясь зрячим, переходя в сознание, переживается как некоторое глубинное, мистическое влечение к своему народу, как любовь не в скудном, моралистическом понимании рационалистической этики (как, напр<имер>, у Толстого), но в мистическом смысле, как некоторый род эроса, рождающего крылья души, как нахождение себя в единстве с другими, переживание соборности, реальный выход из себя, особый transcensus. Конечно, это натуральное единство или соборность принципиально отлично от единой, истинно кафолической соборности в царстве благодатном, Церкви, и, насколько всякая такая натуральная соборность (народ, класс, человечество, государство) ставит себя на место этой кафолической соборности, она становится лжесоборностью, во имя низшего и стихийного отрицая высшее и благодатное. В порядке соборности также существует некоторый иерархизм, последовательность ступеней которого безнаказанно не может быть нарушаема. Но уже всякое преодоление своего индивидуалистического отъединения от целого, своего естественного «протестантизма», всякое чувство соборности человек переживает как некоторый эротический пафос, как любовь, которая дает любящему особое ясновидение относительно любимого. Чем крепче любовь, тем крепче и вера: одно на другое опирается и одно другое поддерживает. Не из рассуждений родятся наши основные и наиболее глубокие чувства, они возникают прежде рассуждений из темной глубины нашей личности. Потому и доказательства имеют здесь второстепенное значение. В них стремится осознать себя, полнее раскрыться почувствованная любовь, но ошибочно было бы думать, что из-за них она родится.

[¶9] In this way the idea of a national vocation is born and grows stronger. National messianism, quite apart from any definite content imparted to it, is above all a purely formal category into which national self-consciousness, love of one’s own people and faith in it inevitably take shape. Together with the Slavophiles one may see this content in an ecclesiastical-religious mission, in the manifestation to the world of a “Russian Christ”; together with Herzen and the Narodnik movement one may see it in the people’s socialist inclinations; finally, together with the revolutionaries of recent years one may see it in the particular “apocalyptic” character of Russian revolutionary fervour, thanks to which we shall accomplish the social revolution ahead of Europe. These opposed or different contents have a formal similarity: they are different expressions of a national mission. And this messianism appears in every age and among all peoples in periods of national upsurge; it is the general form of consciousness of national individuality.

> Russian: Таким образом, зарождается и крепнет идея национального призвания. Национальный мессианизм, помимо всяческого определенного содержания, в него влагаемого, есть прежде всего чисто формальная категория, в которую неизбежно отливается национальное самосознание, любовь к своему народу и вера в него. Содержание это вместе со славянофилами можно видеть в церковно-религиозной миссии - в явлении миру «русского Христа», можно вместе с Герценом и народничеством видеть его в социалистических наклонностях народа, можно, наконец, вместе с революционерами последних лет видеть его в особенной «апокалиптической» русской революционности, благодаря которой мы совершим социальную революцию вперед Европы, - эти противоположные или различные содержания имеют формальное сходство, суть разные выражения национальной миссии. И этот мессианизм появляется во все эпохи и у всех народов в пору их национального подъема; это общая форма сознания национальной индивидуальности.

[¶10] The national spirit expresses itself elementally in the various aspects of national creativity, but does not become fixed in any one of them in particular, as is rightly pointed out. Yet it is entirely mistaken to draw from this, as is sometimes done, the further conclusion that one ought not even to strive to become conscious of it. The striving to find the logos of national feeling, to understand the ideal of national vocation and bring it to the greatest possible clarity, is ineradicably rooted in this feeling itself, which, like every deep feeling, is not satisfied with instinctive self-consciousness but seeks its own logos. Granted that all attempts to define it are relative and change in history, this is no objection whatever to their legitimacy. The work of national self-consciousness proceeds unceasingly together with the historical growth of the nation, and in this growth it makes ever new attempts at self-definition. Something similar happens here to what we observe in the growth of personal self-consciousness.

> Russian: Национальный дух стихийно выражается в разных сторонах национального творчества, но не отверждается ни в какой из них в особенности, как на это справедливо указывается. Но совершенно ошибочно, однако, отсюда делается иногда еще дальнейшее заключение, что и не должно стремиться к его осознанию. Стремление найти логос национального чувства, понять и привести к возможной отчетливости идеал национального призвания неистребимо коренится в самом этом чувстве, которое, как и всякое глубокое чувство, не довольствуется инстинктивным самосознанием, но ищет своего логоса. Пусть все попытки его определения относительны и изменяются в истории, это нисколько не есть возражение против их правомерности. Работа национального самосознания идет безостановочно вместе с историческим ростом нации, причем в этом своем росте она делает все новые попытки самоопределения. Здесь происходит нечто подобное тому, что мы наблюдаем при росте личного самосознания.

[¶11] This self-definition is organically connected with the entire religious-philosophical worldview and represents one of its particular applications. Therefore, given a general difference between worldviews, which conditions differences of perception and evaluation, an identical national ideology cannot possibly result. Thus, for example, a religious thinker of the type of Solovyov, Khomyakov or Dostoevsky cannot, of course, have the same philosophy of Russian history as a rationalistic, irreligious member of the intelligentsia; what seems to one a mental aberration now outgrown will appear to the other as precisely the most valuable thing. Consequently, for all the elemental character of national feeling, there can scarcely be an identical philosophy of the nation; but at the same time one can scarcely abstain from such a philosophy on that ground alone.

> Russian: Это самоопределение бывает органически связано со всем религиозно-философским мировоззрением и представляет собой одно из его частных приложений. Поэтому при общем различии мировоззрений, обусловливающем разность восприятия и оценок, никоим образом не может получиться одинаковая национальная идеология. Так, напр<имер>, у религиозного мыслителя типа Соловьева, Хомякова, Достоевского, конечно, не может быть одинаковой философии русской истории как у рационалистического, безрелигиозного интеллигента, и то, что для одного представляется пережитой аберрацией ума, для другого как раз явится наиболее ценным. Поэтому при всей стихийности национального чувства едва ли может быть одинаковая философия нации, но в то же время едва ли можно только поэтому воздерживаться от такой философии.

[¶12] The ideal of national messianism demands expression in a certain ideal projection, and at the same time inevitably becomes a norm by which reality is judged. Nationality represents an ideal value not as ethnographic material, not through its outer shell, and it bodes ill for national self-consciousness if this is all that it amounts to, but as the bearer of the ideal recognition of a higher mission. Therefore the purest expression of the spirit of a nationality is found in its “heroes” (in Carlyle’s sense) or “saints” (in the religious sense). That is why every living people has its own saints and heroes and honours them as best it can. They are those righteous persons for whose sake the raw material of the ethnographic mass exists; in them the people’s mission is fulfilled. They themselves are the beautiful and delicate flower blossoming on the branches of a tree that has a thick, rough trunk and roots reaching deep into the earth. This thought, that a people’s very existence is justified only by its righteousness, its fidelity to its vocation and service, received its classical expression in the Jewish prophets; in them this opposition between the whole people as ethnographic material and the “holy remnant”, for whose sake God chose this people, assumes an exceptionally tragic character. The whole understanding of the external history of Jewry and its tragic destinies is concentrated in this opposition between the mass of the people, which has betrayed its vocation, and the “holy remnant” for which the immutable promises remain in force. A people is not only exalted by its high vocation, but is judged by it too. National faith stands in tragic conflict with sorrowful reality; it wavers, at times seems to die away, and revives again beneath the waves of different impressions. Our national faith in “Holy Rus’”, in that “holy remnant” for whose sake alone, in the highest sense, “Russia” exists, is now undergoing just such a trial by fire. National faith, as the Judaean prophets showed by their own example, not only does not authorise complacency and self-glorification, but obliges one to be exacting, implacable and stern; it impels one to self-flagellation and self-denunciation. Those whose heart bled with pain for the motherland were at the same time its sincere accusers. But only suffering love gives the right to this national self-chastisement; where it is absent, where it is not felt, reviling the motherland, mocking the mother, arising from frivolity or spiritual opportunism, evokes a burning feeling, always wavering between hope and despair, full of fear, anxiety and responsibility. This feeling not only does not conceal the unlovely reality that stands in such contradiction to the high mission, but underscores it all the more. “O unworthy of election, you are chosen”, Khomyakov once exclaimed. And this sense of unworthiness in an election which nevertheless remains irrevocable for the believing heart fills the soul with confusion, agitates and torments it. National feeling therefore harbours the terrible and ever-present danger of betraying catholicity, universal humanity, for its sake, just as a national church can easily separate itself from the universal Church, “one, conciliar and apostolic”. Nationality, although an organic form of human unity, is not the highest, for it not only unites but also divides. And national messianism, especially in an age of historical prosperity, passes all too easily into national exclusiveness, that is, into what is ordinarily called nationalism. The same history of Jewry gives us the classic example of such nationalism; but it can also be observed everywhere.

> Russian: Идеал национального мессианизма требует своего выражения в некоторой идеальной проекции, в то же время неизбежно становится и нормой для суда над действительностью. Народность представляет собой идеальную ценность не как этнографический материал, не своей внешней оболочкой - плохо для национального самосознания, если только к этому и сводится оно, - но как носительница идеального признания высшей миссии. Поэтому чистейшее выражение духа народности представляют собой его «герои» (в карлейлевском смысле) или «святые» (в религиозном смысле). Вот почему каждый живой народ имеет и чтит, как умеет, своих святых и своих героев. Они те праведники, ради которых существует сырой материал этнографической массы, в них осуществляется миссия народа. Они сами прекрасный и нежный цветок, расцветающий на ветвях дерева, которое имеет толстый и грубый ствол и глубоко уходящие в землю корни. Эта мысль, что самое существование народа оправдывается лишь его праведностью, верностью своему призванию и своему служению, получила свое классическое выражение у еврейских пророков; это противопоставление всего народа как этнографического материала и «святого остатка», ради которого Бог избрал этот народ, получает у них исключительно трагический характер. Все понимание внешней истории еврейства, его трагических судеб концентрируется в этом противопоставлении массы народа, изменившего своему призванию, и «святого остатка», для которого сохраняют силу непреложные обетования. Высоким призванием своим не только возвышается народ, но им он и судится. Национальная вера находится в трагическом конфликте с печальной действительностью; она колеблется, порою как будто гаснет, опять возрождается под волнами разных впечатлений. Такому огненному испытанию подвергается теперь и наша национальная вера в «Святую Русь», в тот «святой остаток», ради которого - в высшем смысле - только и существует «Россия». Национальная вера, как это показали на своем примере иудейские пророки, не только не уполномочивает к самодовольству и самовосхвалению, но она обязывает быть требовательным, неумолимым, жестким, она понуждает к самобичеванию и самообличению. Те, сердце которых истекало кровью от боли за родину, были в то же время ее нелицемерными обличителями. Но только страждущая любовь дает право на это национальное самозаушение, там же, где ее нет, где она не ощущается, поношение родины, издевательство над матерью, проистекающее из легкомыслия или духовного оппортунизма, вызывает жгучее чувство, всегда колеблющееся между надеждой и отчаянием, полное страха, тревоги, ответственности. Оно не только не закрывает неприглядной действительности, стоящей в таком противоречии с высокой миссией, но ее сильнее подчеркивает. «О недостойная избранья, ты избрана», - вырвалось однажды у Хомякова. И это чувство недостоинства в избрании, которое все-таки остается неотменным для верующего сердца, наполняет душу смятением, ее волнует и терзает. В национальном чувстве есть поэтому страшная и всегда подстерегающая опасность изменить ради него кафоличности, всечеловечности, так же как национальной церкви легко отъединиться от церкви вселенской, «единой, соборной и апостольской». Национальность есть хотя и органическая, но не высшая форма человеческого единения, ибо она не только соединяет, но и разъединяет. И национальный мессианизм, особенно в годину исторического благополучия, слишком легко переходит в национальную исключительность, т. е. в то, что зовется, обыкновенно, национализмом. Классический пример такого национализма дает нам та же история еврейства; но его можно наблюдать и повсеместно.

[¶13] National feeling must therefore always be kept on a rein, subjected to ascetic regulation, and never surrendered to unreservedly. The idea of election degenerates all too easily into a consciousness of special privilege, whereas it ought to engender a heightened sense of responsibility and intensify the demands one makes upon oneself. If national feeling develops properly, it ought to generate historical humility, despite faith in one’s vocation, just as the height of the Christian ideal and the sublimity of the promises do not puff up their true bearers but humble them. In a word, national asceticism must set a limit to national messianism, which otherwise turns into grotesque, repellent nationalism.

> Russian: Национальное чувство поэтому нужно всегда держать в узде, подвергать аскетическому регулированию и никогда не отдаваться ему безраздельно. Идея избрания слишком легко вырождается в сознание особой привилегированности, между тем как она должна родить обостренное чувство ответственности и усугублять требовательность к себе. При правильном развитии национального чувства, им должно порождаться историческое смирение, несмотря на веру в свое призвание, так же точно, как высота христианского идеала и возвышенность обетований не надмевает, но смиряет их подлинных носителей. Одним словом, национальный аскетизм должен полагать границу национальному мессианизму, иначе превращающемуся в карикатурный отталкивающий национализм.

[¶14] However, proceeding further in this direction too, we encounter a peculiar difficulty. The point is that nationality must not only be humbled within oneself, but must at the same time be defended, for in this world everything develops through opposition and struggle. And patriotism is as obligatory as nationalism is reprehensible.

> Russian: Однако, идя далее и в этом направлении, мы наталкиваемся на своеобразную трудность. Дело в том, что национальность не только необходимо смирять в себе, но в то же время ее надо и защищать, ибо в этом мире все развивается в противоборстве. И насколько предосудителен национализм, настолько же обязателен патриотизм.

[¶15] Nations do not exist without a historical covering or a shell enclosing them. This shell is the state. Of course, there are nations without a state of their own; in this sense the nation is prior to the state. It is precisely the nation that gives birth to the state as an envelope necessary to itself. The national spirit seeks its embodiment in the state, according to Lassalle’s beautiful expression in his speech on Fichte (used with reference to the German people). It is supremely significant that states are created neither by an agreement among cosmopolitan universal human beings nor by class or group interests, but by self-asserting nationalities seeking an independent historical existence. States are national in their origin and in their core: this is a fact upon which thought inevitably dwells. Even those states which in their eventual form consist of many tribes and nationalities arose as the result of the state-forming activity of one people, which in this sense is the “dominant” or state-bearing people. One may go as far as one likes in recognising the political equality of different nations; their equal historical value within the state still cannot be established. In this sense Russia, of course, remains and will remain a Russian state, for all its many tribes, even with the introduction of the most extensive equality of national rights. The coexistence of many nations under a single state roof creates relations not only of solidarity but also of competition and struggle between them. In this struggle the feeling of nationality grows tense, and it is, of course, always in danger of passing into nationalism, although the latter’s outward manifestations may differ greatly in different historical epochs. The moral consciousness of modern humanity is ever less reconciled to the oppression of weaker nationalities by the dominant one; in this it sees above all a degradation of the latter and a flagrant injustice. Yet alongside these political relations there also exist moral relations between nationalities, and these do not always correspond in their distribution to the political ones. Owing to the rationalistic cosmopolitanism of our intelligentsia, which sets the tone in the press and in public opinion, a state of affairs has somehow arisen among us in which Russian nationality, by virtue of its odious political privilege, finds itself under a kind of moral boycott in the public consciousness; every manifestation of Russian national self-consciousness is met with distrust and hostility, and this boycott or self-boycott of Russian self-consciousness in Russian society reflects its spiritual weakness. The whole abnormality of this situation, sufficiently felt in immediate everyday experience, is vividly revealed at even the most delicate touch upon this question.

> Russian: Нации не существуют без исторического покрова или облегающей их скорлупы. Эта скорлупа есть государство. Конечно, есть нации, не имеющие своего государства; нация в этом смысле первичнее государства. Именно она родит государство как необходимую для себя оболочку. Национальный дух ищет своего воплощения в государстве согласно красивому выражению Лассаля в речи о Фихте (употребленного в применении к германскому народу). В высшей степени знаменателен тот факт, что государства создаются не договором космополитических общечеловеков и не классовыми или групповыми интересами, но самоутверждающимися национальностями, ищущими самостоятельного исторического бытия. Государства национальны в своем происхождении и в своем ядре — вот факт, на котором неизбежно останавливается мысль. Даже те государства, которые в своем окончательном виде состоят из многих племен и народностей, возникли в результате государствообразующей деятельности одного народа, который и является в этом смысле «господствующим» или державным. Можно идти как угодно далеко в признании политического равенства разных наций - их исторической равноценности в государстве все же не установить. В этом смысле Россия, конечно, остается и останется русским государством при всей своей многоплеменности даже при проведении самого широкого национального равноправия. Совместное существование многих наций под одной государственной кровлей создает между ними не только отношения солидарности, но и соревнования, борьбы. В этой борьбе напрягается чувство национальности, и оно, конечно, всегда угрожает перейти в национализм, хотя внешние проявления последнего могут весьма различаться в разные эпохи истории. Нравственное сознание современного человека все менее мирится с угнетением более слабых национальностей господствующею; в этом оно видит прежде всего унижение для этой последней и вопиющую несправедливость. Однако рядом с этими политическими отношениями существуют еще и нравственные отношения между национальностями, и эти отношения не всегда распределяются в соответствии политическим. Вследствие рационалистического космополитизма нашей интеллигенции, задающей тон в печати и общественном мнении, у нас как-то получилось такое положение вещей, что русская национальность в силу своей одиозной политической привилегированности в общественном сознании оказывается под некоторым моральным бойкотом; всякое обнаружение русского национального самосознания встречается недоверчивостью и враждебностью, и этот бойкот или самобойкот русского самосознания в русском обществе отражает его духовную слабость. Вся ненормальность этого положения, которая достаточно чувствуется из непосредственного повседневного опыта, ярко обнаруживается при самом даже деликатном прикосновении к этому вопросу.

[¶16] The growth of individualism appears to bring with it a sharpening of national feeling too, and at the same time its differentiation. Alongside a self-consciousness embracing the whole people or the whole state, a local, tribal patriotism develops; the carpet of nationalities becomes ever more variegated and multicoloured, and their struggle assumes a more complex character, cultural as well as political. At any rate, future students of the state still have much work ahead of them to arrive at a satisfactory resolution of the political side of these questions, on which our remarkable political thinker Drahomanov was already reflecting with foresight in the last century.

> Russian: Рост индивидуализма, по-видимому, приносит с собой обострение и национального чувства, а вместе с тем и его дифференциацию. Рядом с общенародным или общегосударственным самосознанием развивается местный, племенной патриотизм, ковер национальностей становится все пестрее и многоцветнее, а борьба их принимает более сложный, притом не только политический, но и культурный характер. Во всяком случае, будущим государствоведам предстоит еще много поработать для удовлетворительного разрешения политической стороны этих вопросов, о чем с прозорливостью думал еще в прошлом веке наш замечательный политический мыслитель Драгоманов.

[¶17] For all the struggle and competition among nationalities within a single state, the latter nevertheless remains their common home, and the consciousness of this common life grows stronger the greater their political self-activity. Thus, out of individual manifestations of national patriotism, a patriotism embracing the whole state is formed. The state or authority contains within itself an independent mystical principle: authority exists as the will to power and the capacity for obedience in the human being. The empirical state does not bring into existence, but merely reveals, this supra-empirical principle of authority as an ordinance of God, in the Apostle Paul’s formulation. It would therefore be superficial and unhistorical to regard the state as an instrument invented by someone and created for a particular purpose through a social contract, as it appeared to the rationalists of the eighteenth century. The state is within us, and only for this reason does it exist outside us; otherwise, without this presupposition, the existence of authority at all would be a wholly incomprehensible miracle, and the state would always be defeated by anarchy, or, more precisely, no state would ever have been born from anarchy. This does not, however, alter the fact that in the hierarchy of values the state stands below the nation, serving as its organ or instrument.

> Russian: При всей борьбе и соревновании национальностей в пределах одного государства это последнее все же является общим их домом, и сознание этой общности тем выше, чем больше их политическая самодеятельность. Таким образом, из отдельных проявлений национального патриотизма образуется общегосударственный патриотизм. Государство или власть содержит в себе самостоятельное мистическое начало, власть есть как воля к власти и способность к повиновению в человеке. Эмпирическим государством не вызывается к жизни, а только выявляется это сверхэмпирическое начало власти как Божьего установления, по определению ап. Павла. Поэтому было бы поверхностно и антиисторично рассматривать государство как средство, кем-либо изобретенное и созданное для определенной цели по общественному договору, как это казалось рационалистам XVIII века. Государство есть в нас и потому только существует вне нас, иначе, без этого предположения существование власти вообще было бы совершенно непостижимым чудом, и государство было бы всегда побеждаемо анархией или, точнее, из анархии никогда не родилось бы государства. Но это не мешает, однако, тому, что в иерархии ценностей государство стоит ниже нации, служит для нее органом или средством.

[¶18] Although there is no life outside the state, an independent national state is nevertheless not the only possible form of a nation’s existence, as the history of the Jewish people (and, in more recent times, of the Polish people too) shows all too convincingly. But an independent state represents an immense national value, and therefore patriotism inevitably extends to the state as well, to the political body of the people. The Russian state is dear to me not as a state, or as some particular form of organisation of the legal order in general (we know how great its imperfections are in this respect), but as a Russian state in which my nationality has its own home. And insofar as other nationalities under the Russian state’s dominion can feel at home within it, and insofar as they are historically connected with the Russian nationality, this same feeling is shared by them too, though in varying degrees. This feeling does not remain platonic: it expresses itself in concern for the state, for its external security and power and its internal prosperity. That is why patriotic feeling flares up with such force during a foreign war, and its absence can be explained either by deficiencies in civic consciousness or by the predominance of various rationalistic attitudes over instincts. Under normal conditions, the liberation movement with its programme of internal reforms also takes on a patriotic character. The national economy, which develops only within a national-state organisation, although in time it outgrows this form, is also bound up with healthy and strong statehood. One cannot but wish one’s country to develop successfully in economic terms (does this still need separate proof!) and grow stronger politically, so that the national-state body may be healthy and strong. And this signifies an entire political-economic programme of healthy national egoism, as one must say plainly and without dissembling. For if one reflects upon the character of contemporary political and economic struggle, upon its historical development from the age of mercantilism, that naïve yet also classical expression of national egoism, down to contemporary imperialism, one cannot fail to see here an intense worldwide struggle in which the laggard or the weak inevitably falls and is put out of action. Therefore national egoism, the feeling of national-state self-preservation (just as, in a narrower sphere, concern for one’s family’s welfare), inevitably becomes a guiding norm of politics, a political virtue. For duties and responsibility rest upon us both towards those close to us and towards our descendants.

> Russian: Хотя и не существует жизни внегосударственной, однако самостоятельное национальное государство не есть единственно возможная форма существования нации, как это слишком убедительно показывает история еврейского народа (а в новейшее время и польского). Но самостоятельное государство представляет собой огромнейшую национальную ценность, а потому патриотизм распространяется неизбежно и на государство, на политическое тело народа. Русское государство дорого мне не как государство, или известная определенная форма организации правового порядка вообще (мы знаем, как велики его несовершенства в этом отношении), но как русское государство, в котором моя народность имеет свой собственный дом. И насколько в нем могут чувствовать себя как дома и другие народности, стоящие под Российской державой, и насколько они исторически связаны с русскою народностью, это же чувство разделяется и ими, хотя и в разной степени. Это чувство не остается платоническим, оно выражается в заботе о государстве, о его внешней безопасности и мощи, внутреннем благосостоянии. Потому во время внешней войны с такою силой вспыхивает патриотическое чувство, и отсутствие его можно объяснить или дефектами гражданственности, или же преобладанием разных рационалистических настроений над инстинктами. Патриотический же характер усвояется при нормальных условиях и освободительному движению с программой внутренних реформ. Со здоровой и крепкой государственностью связано и народное хозяйство, которое развивается лишь в национально-государственной организации, хотя и перерастает со временем эту форму. Нельзя не желать своей стране, чтобы она успешно развивалась экономически (нужно ли это еще особо доказывать!) и крепла политически, чтобы национально-государственное тело было здорово и сильно. А это обозначает целую государственно-экономическую программу здорового национального эгоизма, как это следует прямо и не лукавя сказать. Ибо, если вдуматься в характер современной политической и экономической борьбы, в ее историческое развитие, начиная от эпохи меркантилизма, этого наивного, а вместе и классического выражения национального эгоизма, и кончая современным империализмом, то нельзя не видеть здесь напряженной мировой борьбы, в которой отстающий или слабый неизбежно падает и выбивается из строя. Поэтому национальный эгоизм, чувство национально-государственного самосохранения (так же как, если взять более узкую сферу, забота о благосостоянии своей семьи), неизбежно становится руководящей нормой политики, политической добродетелью. Ибо на нас лежат и обязанности, и ответственность как перед своими близкими, так и перед своими потомками.

[¶19] But here too the conflict between higher and lower norms sounds a warning to us. For in caring for the national body and serving national egoism, it is all too easy to overstep the boundary, and then politics becomes simply international brigandage, while the victorious nation itself degenerates into a predator. Consequently a corrective is needed here too, and here too national self-limitation, the asceticism of nationality, must always be on guard. Yet even apart from these conflicts, the task of creating or maintaining the might of the state and its economic power, though infinitely important in itself, is nevertheless not the foremost task. Nationality does not exist in history in order to grow fat and accumulate fat, threatening every rival with an armoured fist. If health is a good and care for it is necessary, one surely cannot make concern for preserving health the highest or sole norm of conduct. And if such aims become dominant, moral degeneration follows, and then degeneration of the state. Ideal aims recede into the distance, while aims that are anything but ideal obscure them in consciousness. Here too the conflict of spirit and “flesh” is reproduced on the scale of nation and state.

> Russian: Но и здесь нас предостерегает конфликт высших и низших норм. Ибо в заботе о национальном теле, в служении национальному эгоизму слишком легко перейти границу, и тогда политика становится просто международным разбоем, а сама побеждающая нация вырождается в хищника. Следовательно, и здесь необходим корректив, и здесь национальное самоограничение, аскетизм национальности должен быть всегда настороже. Но и помимо этих конфликтов, сама по себе задача создания или поддержания государственного могущества и экономической мощи хотя и бесконечно важна, но не есть все-таки первая. Не ради того, чтобы жиреть и собирать жир, угрожая бронированным кулаком всякому сопернику, существует национальность в истории. Если здоровье есть благо и забота о нем необходима, то нельзя ведь заботу о сохранении здоровья сделать высшей или единственной нормой поведения. И если подобные цели становятся господствующими, происходит нравственное, а затем и государственное вырождение. При этом идеальные цели уходят вдаль, а совсем неидеальные их заслоняют в сознании. Конфликт духа и «плоти» воспроизводится и здесь в национально-государственном масштабе.

[¶20] Alongside the national and state unity of human beings stands their economic grouping, based on “class” interests. There is a widespread opinion that places classes above the nation. “Proletarians have no fatherland”, “proletarians of all countries, unite”: who is unfamiliar with these slogans nowadays? One must not understate the strength of class solidarity and the unifying effect of common economic interests and struggle on this basis. And yet, for all that, nationality is stronger than class feeling, and in reality, despite all proletarian ideology, workers are nevertheless more intimately bound to employers of their own people than to foreign proletarians, as becomes apparent in the event of an international conflict. Quite apart from the fact that economic life too proceeds within the framework of the national state (pointing out this connection is Fr. List’s immortal contribution), the classes themselves also exist within the nation, without cutting it into pieces. The latter, if possible at all, is only a pathological case. Economic groupings are rooted in the changing external conditions of life, in historical empirical reality; nationality, however, is noumenal, its roots laid deeper than this empirical foundation. People are not born proletarians or capitalists but become them; they can move up or down the social ladder, whereas people are born sons of a particular people, not made so. There exists a national culture, national creativity and a national language, but the world has not yet seen a class culture. The nerves of national solidarity penetrate the armour of class separation. If this is not realised under ordinary conditions of life, it is only for the same reason that a low hill can, at close range, conceal a high mountain, which becomes visible as soon as one steps a few paces back from it. Class is an external relation between people which can engender common tactics and determine conduct in accordance with the norm of class interest, but it does not unite people inwardly, as the family or nationality does. Only the nation stands between the individual and humanity, and we participate in humanity’s common cultural work as members of the nation.

> Russian: Рядом с национальным и государственным единением людей стоит еще экономическая их группировка, основанная на «классовых» интересах. Существует распространенное мнение, ставящее выше нации классы. «Пролетарии не имеют отечества», «пролетарии всех стран, соединяйтесь» — кому не знакомы в наши дни эти лозунги. Нельзя уменьшать силы классовой солидарности и объединяющего действия общих экономических интересов и борьбы на этой почве. И, однако, при всем том национальность сильнее классового чувства, и в действительности, несмотря на всю пролетарскую идеологию, рабочие все-таки интимнее связаны со своими предпринимателями-соплеменниками, нежели с чужеземными пролетариями, как это и сознается в случае международного конфликта. Не говоря уже о том, что и экономическая жизнь протекает в рамках национального государства (указание этой связи составляет бессмертную заслугу Фр. Листа), но и самые классы существуют внутри нации, не рассекая ее на части. Последнее если и возможно, то лишь как случай патологический. Экономические группировки коренятся в изменчивых внешних условиях жизни, в исторической эмпирии; национальность же нуменальна, корни ее заложены глубже данного эмпирического фундамента. Люди не родятся, но делаются пролетариями или капиталистами; они могут перемещаться на социальной лестнице, сынами же данного народа люди родятся, но не делаются. Существует национальная культура, национальное творчество, национальный язык, но мир не видел еще классовой культуры. Нервы национальной солидарности проникают через броню классового отъединения. Если это не сознается при обычных условиях жизни, то лишь по той же самой причине, по которой низкий пригорок может заслонять на близком расстоянии высокую гору, но она становится видна, стоит отступить от него на несколько шагов. Класс есть внешнее отношение людей, которое может породить общую тактику, определять поведение в соответствии норме классового интереса, но оно не соединяет людей изнутри, как семья или как народность. Между индивидом и человечеством стоит только нация, и мы участвуем в общекультурной работе человечества как члены нации.

[¶21] III

> Russian: III

[¶22] Nationality manifests itself in cultural creativity. Culture should not, of course, be identified with modern education, for cultural creativity is more primordial and older than education. The most powerful instrument of culture, in which the soul of a nationality is imprinted, is language (it is no accident that in Slavonic “language” directly signifies a people, nor is it without reason that Fichte, in his Addresses to the German Nation, considers the purity and primordial character of language to be the fundamental mark of nationality). In language we possess an inexhaustible treasury of cultural possibilities, and at the same time both a reflection and a creation of the people’s soul. That is why, in loving one’s people, one cannot but love above all one’s own language. That is why, for all his scepticism and Westernism, such a master of the Russian language as Turgenev realised so clearly that “the great Russian language can be given only to a great people”. In the early stages of history the people’s faith proves to be as national as its language, something also reflected in popular usage: Christians or Orthodox as a synonym for Russians. Non-Christian, natural religions arise in the dark depths of the religious instinct exclusively as national religions. They express the religious self-consciousness of an entire people. The national character of religions is, of course, common knowledge; nevertheless, it seems to us that this connection between religion and nationality is still insufficiently appreciated. The phenomena of religious syncretism and the supposed migration of religious beliefs, sought out by modern scholarship with such enthusiasm and even feverish eagerness, by no means negate this fact; indeed, one might rather say of them that the exceptions only confirm the general rule. Moreover, even unquestionable, and not merely supposed, instances of religious syncretism presuppose not at all a mechanical borrowing of a novelty from abroad, but a certain assimilation, an organic process which modern historians do not sufficiently take into account. From the standpoint of the realist understanding of the nation to which we adhere, these national religions represent stages of natural revelation, contacts with the divine world, whose rays are refracted through the prism of the national soul and its distinctive perceptions. And the theology of these religions, or their mythology, is the symbolic expression of these distinctive experiences and revelations. Of course, if one sees in it only mythologemes or fables, the phenomena of religious syncretism receive a very simple explanation: it amounts almost to a statement of literary borrowings and influences. But if one rejects this wholly unscientific and at the same time religious understanding of the nature of natural (or “pagan”) religions, and sees in them above all a certain religious experience and a systematisation of these experiences, then the problem of religious syncretism acquires an entirely different character, and an independent question comes to the fore: the internal conditions of this appropriation or assimilation by one religion of elements of another. There is only one religion above nations, truly catholic, that of the Incarnate Word, and it therefore addresses “all tongues”. It contains the revelation of absolute truth and is therefore free of national limitation. Yet even this religion, though above nations in its content, is not without nationality in the manner of its appropriation. It addresses the person, whatever nation that person belongs to, with one and the same good news, thereby creating a supranational universal human being. But this human being remains a living, concrete person, clothed in national-historical flesh and blood. Each hears the one glad tidings in his own way, translated into the language of his national soul, and responds to it likewise in his own way. The universal preaching of the Gospel does not turn the human being into an abstract, depersonalised creature; each soul vibrates in its own way in response to the call of the Risen One. We therefore observe in history that Christianity too is received and realised in life nationally; a particular national character of the local churches is established, and very early, and this difference subsequently leads to the great schism between the Eastern and Western Church. We by no means wish to reduce differences of confession (especially in such fundamental oppositions as that between ecclesial Christianity and Protestantism) wholly to differences between national types, all the more since different confessions can also be observed within a single people (the Germans), though admittedly only by way of exception. But there is no doubt that they nevertheless stand in a certain correspondence to national characters. Even within one and the same confession these national traits are felt. The Slavophile expression “Russian Christ” can therefore be understood, among other things, as a statement of the fact that different nationalities, as genuinely distinct from one another, each receive Christ in their own way and are changed by this reception. In this sense one can speak, quite seriously and without a shadow of blasphemy, not only of a Russian Christ, but also of a Greek, an Italian and a German Christ, just as one speaks of national saints. Of course, immediately and inwardly, by the character of our own religious experience, it is precisely our Russian Christ, the Christ of St Seraphim and St Sergius, who is closer and more accessible to us Russians than the Christ of Bernard of Clairvaux or Catherine of Siena or even Francis of Assisi. We by no means thereby turn religion into an attribute of nationality; rather, on the contrary, nationality here becomes an attribute of religion, or, more precisely, the individual form in which universal truth is received, its receptacle. And it is precisely this capacity for an entirely distinctive reception of divine fullness, the drawing forth of one’s own particular ray from the divine pleroma, that appears to the religious outlook to be the most valuable and important element in the nature of nationality. “Holy Rus’” is that aspect of the soul of the Russian people through which it receives Christ and the Church and which, in relation to the entire life of the people, is a light shining in darkness.

> Russian: Национальность проявляется в культурном творчестве. Культуру не следует, конечно, отождествлять с новейшей образованностью, ибо культурное творчество изначальнее и древнее ее. Самое могучее орудие культуры, в котором отпечатлевается душа национальности, есть язык (недаром по-славянски «язык» прямо и обозначает народ, и не напрасно Фихте в «Речах к немецкому народу» чистоту и первоначальность языка считает основным признаком национальности). В языке мы имеем неисчерпаемую сокровищницу возможностей культуры, а вместе с тем и отражение, и создание души народной. Вот почему, любя свой народ, нельзя не любить прежде всего свой язык. Вот почему при всем своем скептицизме и западничестве такой мастер русского языка, как Тургенев столь ясно осознавал, что «великий русский язык может быть дан лишь великому народу». Столь же национальна, как язык, на ранних ступенях истории оказывается народная вера, что отражается и в народном словоупотреблении: христиане или православные как синоним русских. Внехристианские, натуральные религии зарождаются в темной глубине религиозного инстинкта исключительно как национальные. Они выражают собой религиозное самосознание целого народа. Национальный характер религий есть, конечно, нечто общеизвестное, и, тем не менее, думается нам, эта связь религии и национальности все еще недостаточно оценивается. Явления религиозного синкретизма и предполагаемой миграции религиозных верований, с таким увлечением и даже азартом отыскиваемые современной наукой, отнюдь не отрицают этого факта, скорее даже можно сказать по поводу их, что исключения лишь подтверждают общее правило. Кроме того, даже и несомненные, а не предполагаемые только явления религиозного синкретизма предполагают вовсе не механическое заимствование заграничной новинки, но некоторую ассимиляцию, процесс органический, чего не принимают во внимание в достаточной мере современные историки. С точки зрения этого реалистического понимания нации, которого мы придерживаемся, эти национальные религии представляют собой ступени естественного откровения, касания мира божественного, лучи которого преломляются через призму национальной души и ее своеобразных восприятий. И богословие этих религий или их мифология является символическим выражением этих своеобразных переживаний и откровений. Конечно, если видеть в нем только мифологемы или басни, тогда явления религиозного синкретизма получают очень простое объяснение: оно сводится почти к констатированию литературных заимствований и влияний. Если же отказаться от этого совершенно ненаучного и вместе религиозного понимания природы естественных (или «языческих») религий и видеть в них прежде всего известный религиозный опыт и систематизацию этих переживаний, тогда проблема религиозного синкретизма приобретает совершенно иной характер и на первый план выдвигается самостоятельный вопрос о внутренних условиях этого усвоения или ассимиляции одной религией элементов другой. Есть одна только сверхнародная, воистину кафолическая религия — Воплощенного Слова, она и обращается поэтому ко «всем языкам». Она содержит откровение абсолютной истины и потому свободна от национальной ограниченности. Однако и она, будучи сверхнародна по своему содержанию, остается не безнародна по способу усвоения. Она обращается к личности, к какой бы нации она ни принадлежала, с одной и той же благой вестью, она создает этим сверхнационального общечеловека. Но человек этот остается живой конкретной личностью, облеченной в национально-историческую плоть и кровь. Единое благовестие каждый слышит по-своему в переводе на язык своей национальной души и отзывается на нее также по-своему. Вселенская проповедь Евангелия не делает человека абстрактным обезличенным существом; душа каждого по-своему вибрирует в ответ на зов Воскресшего. Поэтому мы и наблюдаем в истории, что христианство воспринимается и осуществляется в жизни тоже национально; установляется — и очень рано — особый национальный характер поместных церквей, и это различие приводит впоследствии к великому расколу между восточной и западной церковью. Мы отнюдь не хотим вероисповедных разногласий (в особенности в таких основных противоречиях, как между церковным христианством и протестантизмом) сводить всецело к различию национальных типов, тем более что различные вероисповедания можно, хотя, правда, лишь в виде исключения, наблюдать в пределах и одного народа (немцы). Но, несомненно, что они все же находятся в некотором соответствии национальным характерам. Даже в пределах одного и того же вероисповедания чувствуются эти национальные черты. Поэтому славянофильское выражение «русский Христос» можно понимать, между прочим, и в смысле констатирования того факта, что разные народности, как реально различные между собою, каждая по-своему воспринимает Христа и изменяется от этого приятия. В этом смысле можно говорить (вполне серьезно и без тени всякого кощунства) не только о русском Христе, но и о греческом, об итальянском, о германском, так же как и о национальных святых. Конечно, непосредственно, изнутри, по характеру собственного религиозного опыта нам, русским, ближе и доступнее именно наш русский Христос, Христос преп. Серафима и преп. Сергия, нежели Христос Бернарда Клервосского или Екатерины Сиенской или даже Франциска Ассизского. Мы отнюдь не превращаем этим религию в атрибут народности, скорее, наоборот, народность становится здесь атрибутом религии, точнее, той индивидуальной формой, в которой воспринимается вселенская истина, ее приемником. И именно эта способность совершенно особого восприятия божественной полноты, выделение своего особого луча из божественной плеромы и есть то, что для религиозного воззрения представляется в природе национальности наиболее ценным и важным. «Святая Русь» - это та сторона души русского народа, которой он воспринимает Христа и Церковь и которая по отношению ко всей народной жизни есть свет, светящийся во тьме.

[¶23] The opposition frequently drawn between the national and the universally human is profoundly mistaken. The universally human can have a twofold character: abstractly human, impersonal and outside nationality, or concretely human, individual and national. In the first sense, every technical invention put into general circulation, every scientific truth once established and made common property, will be universally human. Both the techniques of life, what is called external culture, and theoretical and applied science alike belong to this type: they are the impersonal, anonymous possession of a single humanity, the many-armed Briareus, which in its collective being produces and develops both this “technology” and this “science”. Here nationality manifests itself comparatively weakly, as a degree of general giftedness or of special abilities, while cultural age, the stage of historical development, has far greater significance. In the second sense we attain the universally human through the fullest possible disclosure of our individuality, personal or national: when Nietzsche spits out clotted lumps of blood and bile and lays bare his tormented soul, when Goethe creates a work national in language and spirit to the very highest degree, such as Faust, we do not doubt that this is a possession of universal humanity which could, at the same time, have been born only from the depths of an individual and national spirit. It is beyond doubt that neither Faust nor a work like it will ever be written in Esperanto. Fortunately, the replacement of the concrete by an abstract homunculus is not accomplished so easily, and homunculism triumphs chiefly in the sphere of external culture, the techniques of life. All cultural creativity that creates spiritual values, however, is concrete and national. This proposition may at present be regarded as generally acknowledged with regard to art, whose mystical roots plainly descend into the mother earth and draw nourishment directly from her sap. Matters are far more complex and controversial with that activity of the human spirit which belongs to both spheres, that is, both the abstractly human and the concretely human. We mean philosophy. There are unquestionably branches or problems of philosophy that pass entirely into the domain of science, for example logic, methodology and particular problems of the theory of knowledge (except, however, the fundamental and central problem of the nature of knowledge and of truth). Here only differences of cultural age matter, and younger nations naturally enter into a relation of apprenticeship to older ones. In this sense one must, of course, frankly acknowledge, indeed, so far as I know, no one has ever denied it, that young Russian philosophy has to learn from the more mature philosophy of the West, and should generally join the movement of world philosophical thought. But are the tasks of philosophical thought exhausted by this? The answer to this question will inevitably reveal that fundamental difference between philosophical worldviews, realist and idealist, of which we spoke at the beginning. For idealistic illusionism (“transcendentalism”), the task of philosophy is exhausted by the logical elaboration of the ultimate concepts of experience and by the problems of the theory of knowledge. In this sense philosophy is declared a science and, of course, as such it is devoid of particular national traits. But philosophy also has other, creative tasks which bring it close to religion and art. It strives to construct an integral worldview founded upon a distinctive feeling for the world. It too is nourished by the mystical roots of being, and a qualitatively determinate national individuality inevitably manifests itself in its creativity. This will find expression in the predominance of favourite problems and of particular ways of approaching them, in the particular direction of philosophical interest. Borrowing the language of Marxism, one may say that philosophy is the ideology of metaphysical being, which determines philosophical consciousness. Of course, all significant works of national philosophical thought inevitably become a possession of universal humanity, but this does not prevent Plato or Plotinus from remaining genuine Greeks, or Kant (or even Rickert) a typical German, just as James remains American from head to foot. Given such an understanding of the tasks and nature of philosophy, it is entirely appropriate to speak of Russian philosophy too, even though it is still very young in comparison with European philosophy, and lovingly to seek out and inwardly recognise its national traits in its first steps and early beginnings. This by no means signifies that there is no single philosophical truth. But it is of a different nature from scientific truth: it is not abstract but concrete, and may be accessible to knowledge in different aspects. One cannot deny the possibility that this loving concentration of attention upon what is one’s own will divert or weaken attention to the work of Western thought at a time when schooling overseas is still so necessary; but the other fear is no less natural, that the pupils of that school will turn into “perpetual students”, unwilling or already unable to return spiritually to their motherland. The strength of Western culture and the evident seniority of its age dispose us so greatly towards an inward capitulation before it that for the present one has to struggle more against the inclination towards this capitulation than against cultural nationalism. And therefore, turning our thoughts to the old dispute between Slavophiles and Westernisers, we recall with involuntary gratitude, as a particular service of the Slavophiles to Russian culture, precisely their feat of national faith. Our generation ought to inherit their broad and thorough philosophical education, but with the purpose of using it to equip ourselves to continue their own national-cultural work.

> Russian: Глубоко ошибочно то противопоставление, которое вообще делается нередко между национальным и общечеловеческим. Общечеловеческое может иметь двоякий характер.- абстрактно-человеческого, безличного и вненационального или конкретно-человеческого, индивидуального и национального. В первом смысле общечеловеческим будет всякое техническое изобретение, пущенное во всеобщий оборот, научная истина, однажды установленная и сделавшаяся общим достоянием. И техника жизни, то, что называется внешней культурой, и теоретическая и прикладная наука одинаково принадлежат к этому типу, суть безличное анонимное достояние единого человечества, многорукого Бриарея, в своем коллективном бытии порождающего и развивающего и эту «технику», и эту «науку». Здесь национальность проявляется сравнительно слабо, как степень общей одаренности или специальных способностей, и гораздо большее значение имеет при этом культурный возраст, ступень исторического развития.· Во втором смысле общечеловеческое мы получаем при наиболее полном выявлении своей индивидуальности, личной или национальной: когда Ницше выбрасывает из себя запекшиеся куски крови и желчи, раскрывает свою истерзанную душу, когда Гете творит такое до последней степени национальное по языку и по духу произведение, как «Фауст», мы не сомневаемся, что это — общечеловеческое достояние, которое в то же время могло родиться только из недр индивидуального и национального духа. Несомненно, что на языке эсперанто никогда не будет написан ни «Фауст», ни ему подобное произведение. Замена конкретного абстрактным гомункулом, к счастью, совершается не так легко, и гомункулизм торжествует преимущественно в области внешней культуры, техники жизни. Все же культурное творчество, создающее духовные ценности, конкретно и национально. Это положение может считаться в настоящее время общепризнанным относительно искусства, мистические корни которого для всех явно уходят в матернюю землю и прямо питаются ее соками. Гораздо сложнее и спорнее обстоит дело с той деятельностью человеческого духа, которая принадлежит обеим областям, т. е. как абстрактно-человеческого, так и конкретно-человеческого. Мы разумеем философию. Бесспорно, есть отделы или проблемы философии, которые совершенно отходят в область науки, напр<имер>, логика, методология, частные проблемы теории познания (однако кроме основной и центральной - о природе знания и об истине). Здесь имеют значение только различия культурного возраста, и более молодые нации, естественно, становятся в отношение ученичества к старшим. В этом смысле следует, конечно, прямо признать (да, насколько мне известно, никем и никогда не отрицалось), что молодой русской философии приходится учиться у более зрелой западной и вообще следует приобщиться к движению мировой философской мысли. Однако исчерпываются ли этим задачи философской мысли? В ответе на этот вопрос неизбежно скажется то основное различие философских мировоззрений - реалистического и идеалистического, с. котором мы говорили вначале. Для идеалистического иллюзионизма («трансцендентализма») задача философии исчерпывается логической обработкой предельных понятий опыта и проблемами теории познания. В этом смысле философия объявляется наукой и, конечно, она лишена в качестве таковой особых национальных черт. Но философия имеет и иные, творческие задачи, сближающие ее с религией и искусством. Она стремится к построению целостного мировоззрения, которое имеет в своей основе своеобразное мироощущение. Она также питается мистическими корнями бытия, и в ее творчестве неизбежно проявляется и качественно определенная национальная индивидуальность. Это скажется и в преобладании излюбленных проблем, и особых способов к ним подхождения, в особом направлении философского интереса. Пользуясь выражением марксизма, можно сказать, что философия есть идеология метафизического бытия, которым и определяется философское сознание. Конечно, все значительные произведения национальной философской мысли неизбежно становятся общечеловеческим достоянием, но это не мешает Платону или Плотину оставаться настоящими греками, а Канту (или даже Риккерту) типичным немцем, так же как Джемсу - с ног до головы американцем. При таком· понимании задач философии и ее природы вполне уместно говорить и о русской философии, хотя бы она была еще и очень молода по сравнению с европейской, и в ее первых шагах и ранних зачатках любовно отыскивать и внутренне опознавать ее национальные черты. Это отнюдь не значит, что не существует единой философской истины. Но она иной природы, чем научная; она не отвлеченна, но конкретна, и в разных аспектах может быть доступна познанию. Нельзя отрицать возможности того, что это любовное сосредоточение внимания на своем родном отвратит или ослабит внимание к работе западной мысли в ту пору, когда еще так необходима заморская школа, но не менее естественно и другое опасение, что ученики той школы превратятся в «вечных студентов», не желающих или уже неспособных духовно возвращаться на родину. Сила западной культуры, очевидное старшинство ее возраста до такой степени располагают и к внутренней перед ней капитуляции, что пока приходится бороться скорее с наклонностью к этой последней, нежели с культурным национализмом. И потому, обращаясь мыслью к старому спору славянофилов и западников, мы с невольной признательностью вспоминаем, как об особой заслуге славянофилов перед русской культурой, именно об их подвиге национальной веры. Нашему поколению следовало бы унаследовать их широкое и основательное философское образование, но затем, чтобы, вооружившись им, продолжать их же национально-культурную работу.

[¶24] To this day our society has failed to attain spiritual equilibrium in its sense of national identity. It still suffers from the rationalistic cosmopolitanism of its intelligentsia and from the militant nationalism of ruling circles and leading parties. In questions of culture, where it is high time to be imbued with a striving for national self-definition and self-consciousness, we make do with cosmopolitan or Westernising attitudes; conversely, in questions of statehood and politics, where it has long been time to embark upon the path of freedom and equality of nationalities, we have once again taken the path of reactionary nationalism (as is shown both by the Finnish bill and by the whole of recent policy towards Poland). Yet the path imperiously pointed out to us by history ought to lead us towards an upsurge of cultural patriotism and a weakening of political nationalism. Russian nationality will, of course, remain, and ought to remain, the state-bearing nationality in the Russian state, but let this be the position of the first among politically equal and free nationalities, united by a common statehood, a common home. Nationalism among us kills patriotism and indirectly sustains cosmopolitanism, while militant nationalism in turn finds its spiritual support in this cosmopolitanism. A vicious circle results.

> Russian: До сих пор нашему обществу не удается достигнуть духовного равновесия в своем национальном самочувствии. По-прежнему оно страждет от рационалистического космополитизма своей интеллигенции и от воинствующего национализма правящих сфер и руководящих партий. В вопросах культуры, где пора бы проникнуться стремлением к национальному самоопределению и самосознанию, мы пробавляемся космополитическими или западническими настроениями, напротив, в вопросах государственности и политики, где давно уже пора выходить на путь свободы и равноправия народностей, мы опять вступили на путь реакционного национализма (как показывает и законопроект финляндский и вся новейшая польская политика). Между тем путь, который повелительно указывается нам историей, должен бы вести нас к подъему культурного патриотизма и ослаблению политического национализма. Русская народность, конечно, останется и должна остаться державной в русском государстве, но пусть это будет положение первого среди политически равноправных и свободных народностей, соединенных общей государственностью, общим домом. Национализмом у нас убивается патриотизм и косвенно поддерживается космополитизм, а в этом последнем, в свою очередь, находит свою духовную опору воинствующий национализм. Получается порочный круг.

[¶25] Recently, however, some improvement in this respect has begun to emerge. National self-consciousness seems to be beginning to awaken in educated society. It has to make its way through prejudices fostered by our official nationalism and by cosmopolitan or Westernising preconceptions; the principal difficulty, however, still remains the weakness of our cultural tradition. All the more, then, must we cherish our cultural shoots, weak though they may be, because they are our own; for only by sincerely loving what is our own and striving to be faithful to it can we work fruitfully towards the creation of a national culture and, insofar as our strength permits, prepare the formulation of those high tasks to which, we believe, our great people is called.

> Russian: Однако в этом отношении за последнее время обозначается некоторое улучшение. В образованном обществе как будто начинает пробуждаться национальное самосознание. Ему приходится прокладывать себе дорогу среди предубеждений, воспитанных нашим официальным национализмом и космополитическими или западническими предрассудками, главною же трудностью при этом остается все-таки слабость нашей культурной традиции. Но тем больше должны мы дорожить хотя и слабыми, но своими культурными ростками, ибо только искренно любя родное и стремясь быть ему верными, можем мы плодотворно работать для создания национальной культуры и, насколько есть сил, подготовлять постановку высоких задач, для которых, мы верим, призван наш великий народ.