---
title: "Two Cities"
author: "Sergei Bulgakov"
translator: "S. Alexander Laurent"
title_ru: "Два града"
author_ru: "Сергей Булгаков"
languages: [en, ru]
shelf: "LCI editions"
section: 3 of 27
url: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/3/
cite: "Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent, Two Cities, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/3/"
---

# Two Cities

*Sergei Bulgakov, tr. S. Alexander Laurent*

Russian: Два града, Сергей Булгаков

Essays on the two cities of man and God, from Augustine to Marx.

## 3. The Religion of Man-Godhood in L. Feuerbach · 2 of 3

Source: https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/bulgakov-two-cities/3/#p-N

[¶0] “One can make politics into religion instinctively, but here what is at issue is the highest consciously recognized (letztem ausgesprochenen) ground, the official principle. This principle is nothing other than, expressed negatively, atheism, that is, the elimination of a god distinct from man.”

> Russian: «Можно делать политику религией инстинктивно, но здесь дело идет о высшем сознанном (letztem ausgesprochenen) основании, об официальном принципе. Этот принцип есть не что иное, как, выражаясь негативно, атеизм, т. е. устранение бога, отличного от человека».

[¶1] Words remarkably characteristic of Feuerbach, drawing aside the misty philosophical veil and revealing both the chief driving force of his thought and his proud dream. That driving force is atheism, more precisely anti-Christianity; the dream is to begin a new era, create a new religion, turn people from “theologians into anthropologists, from theophiles into philanthropists, from candidates for the next world into students of this world, from religious and political valets of heavenly and earthly monarchy and aristocracy into conscious, free citizens of the earth.”

> Russian: Слова, замечательно характерные для Фейербаха, раздвигающие туманную философскую завесу и показывающие и главный двигатель его мысли, и его горделивую мечту: двигатель этот — атеизм, определеннее - антихристианство, мечта начать новую эру, создать новую религию, превратить людей из «теологов в антропологов, из теофилов в филантропов, из кандидатов на тот свет в студентов этого света, из религиозных и политических камердинеров небесной и земной монархии и аристократии в сознательных, свободных граждан земли».

[¶2] There is no god but man, and Feuerbach is his prophet. No small matter is at issue, for if Feuerbach’s own view is correct, that historical periods differ from one another through religious upheavals, then Feuerbach wanted to inaugurate a new era in history and, in the seclusion of his Bruckberg, forge a spiritual lever with which humanity could be overturned and set upon a new path.

> Russian: Нет бога кроме человека, и Фейербах пророк его. Не о малом идет речь, ибо, если справедливо собственное мнение самого Фейербаха, что периоды истории различаются между собой религиозными переворотами, то Фейербах хотел открыть новую эру в истории и в глуши своего Брукберга выковать духовный рычаг, которым можно было бы перевернуть и поставить на новый путь человечество.

[¶3] It is remarkable how successfully Feuerbach, in the words quoted, catered to the spirit of the age. Nothing could have been said more in keeping with the contemporary mood, more pleasing to the guile of the prince of this world, than this summons to find religion in politics, to make politics into religion. For throughout the nineteenth century and down to our own day, and ever more rapidly as time goes on, the number of people who dispense with otherworldly ideals and have transferred them entirely here, into “the kingdom of this world,” is growing; and in fact, for these people politics has become religion. The numerous regiments of materialist socialism, continually multiplying in various countries, live by this religion. This confirms, among other things, the justice of our introductory remarks on the extent to which Feuerbach expresses in his teaching the soul of modern materialist socialism, its religion, and how deeply he penetrates into its most hidden and intimate core.

> Russian: Замечательно, насколько удалось Фейербаху в цитированных словах угодить духу времени. Нельзя было сказать чего-либо более соответствующего современному настроению, более угодного лукавству князя мира сего, как этот призыв иметь религию в политике, сделать политику религией. Ибо ведь в течение всего XIX века и до наших дней — и чем дальше, тем быстрее, — растет количество людей, обходящихся без потусторонних идеалов и целиком перенесших их сюда, в «царство мира сего», и фактически для этих людей политика стала религией. Многочисленные полки материалистического социализма, непрерывно множащиеся в разных странах, живут этой религией. Здесь подтверждается, между прочим, справедливость наших вступительных замечаний о том, до какой степени Фейербах выражает своим учением душу современного материалистического социализма, его религию, насколько он проникает в самую сокровенную и интимную его сердцевину.

[¶4] Once the species is declared to be the absolute and the deity, an inevitable and necessary conclusion follows: “das Maass der Gattung ist das absolute Maass, Gesetz und Kriterium der Menschheit,” that is, “the measure of the species is the absolute measure, law, and criterion of humanity.” In the species are all the law and all the prophets.

> Russian: Раз род объявлен абсолютом и божеством, отсюда получается неизбежный и необходимый вывод, именно что «das Maass der Gattung ist das absolute Maass, Gesetz und Kriterium der Menschheit», т. е. что «мера рода есть абсолютная мера, закон и критерий человечества». В роде - весь закон и все пророки.

[¶5] Although Feuerbach only briefly and incompletely outlines the dogmatics of the religion of the species, we shall nevertheless indicate some of its fundamental dogmas, in view of their characteristic importance for the whole conception and the possible direction of its further development.

> Russian: Хотя догматика религии рода только бегло и неполно намечена Фейербахом, однако мы укажем некоторые основные догматы ее ввиду их характерности для всего замысла и возможного направления дальнейшей разработки.

[¶6] Believers see in the deity the living embodiment of truth, which is revealed in humanity’s historical knowledge, in the development of scientific and philosophical thought, gradually drawing nearer to human consciousness. They see in it, further, the embodiment of absolute moral perfection, the living ideal of which it is said: “Be perfect, as your heavenly Father is perfect.” Finally, they see in it the source of perfect beauty, diffused throughout the world and destined in its triumph to “save the world.” The deity is conceived as the triunity of truth, goodness, and beauty. Feuerbach’s religion of the species does not abolish this triunity, but refers it to its own deity, makes these determinations predicates of the species, which plays the role of the absolute. (It should be noted, however, that Feuerbach himself did not concern himself with questions of aesthetics, but it is not difficult to imagine the direction in which aesthetics might have been developed in general accordance with his fundamental ideas.)

> Russian: Верующие видят в божестве живое воплощение истины, которая раскрывается в историческом познании человечества, в развитии научной и философской мысли, постепенно приближающейся к человеческому сознанию. Они видят в нем, далее, воплощение абсолютного нравственного совершенства, живой идеал, о котором сказано: «Будьте совершенны, как Отец ваш небесный совершен есть». Они видят в нем, наконец, источник совершенной красоты, разлитой в мире и имеющей в торжестве своем «спасти мир». Божество мыслится как триединство истины, добра и красоты. Религия рода у Фейербаха не упраздняет этого триединства, но она относит его к своему божеству, делает эти определения предикатами рода, играющего роль абсолюта. (Нужно, впрочем, заметить, что сам Фейербах не занимался вопросами эстетики, но нетрудно себе представить, в каком направлении могла бы она разрабатываться в общем соответствии основным его идеям).

[¶7] Truth, according to Feuerbach, is a function of the species and is established by species-consciousness.

> Russian: Истина, по Фейербаху, является функцией рода, установляется родовым сознанием.

[¶8] “Only in community, only out of relations between people, do ideas arise. Not alone, but only together, do people arrive at concepts, at knowledge in general. Two people are necessary for the birth of spiritual man just as for that of physical man: the community of man with man is the first principle and criterion of truth and universality. Even my certainty of the existence of other things besides myself is mediated for me by certainty of the existence of another human being besides myself. What I alone see, I doubt; only what another sees too is certain.” “Truth does not exist in thinking, in knowing on one’s own account (für sich selbst). Truth is only the totality of human life and being.” “What is true is that in which another agrees with me: agreement (Uebereinstimmung) is the first mark of truth, but only because the species is the ultimate measure (Maas) of truth.… What is in accordance with the being of the species is true; what contradicts it is false. No other law of truth exists.”

> Russian: «Только в общении, только из отношений между людьми возникают идеи. Не в одиночку, но лишь сообща приходят к понятиям, вообще к знанию. Два человека необходимы для рождения человека духовного так же, как и физического: общение человека с человеком есть первый принцип и критерий истины и всеобщности. Уверенность даже в существовании других вещей, кроме меня, для меня опосредована уверенностью в существовании другого человека помимо меня. Что я вижу один, в том я сомневаюсь; верно лишь то, что видит и другой». «Истина существует не в мышлении, не в знании за свой счет (für sich selbst). Истина есть лишь целокупность человеческой жизни и существа». «Истинно то, в чем другой со мной соглашается - единогласие (Uebereinstimmung) есть первый признак истины, но лишь потому, что род есть последний масштаб (Maas) истины... истинно то, что согласно с существом рода, ложно то, что ему противоречит. Другого закона истины не существует».

[¶9] Such is Feuerbach’s fundamental epistemological thesis, which today, complicated by Kantianism and Darwinism, expresses Simmel’s fundamental epistemological idea (and in part Riehl’s). Feuerbach himself, however, recoils from the conclusions that follow from a straightforward and resolute application of this thesis, according to which it is not Socrates but his judge who is right, not Copernicus but the tribunal that tried him; in general, not the innovator and revolutionary of thought, but the inert and ignorant crowd. “The other,” Feuerbach continues, “is in relation to me the representative of the species, the substitute for others in the plural; it is precisely his judgment that may have greater significance for me than the judgment of a numberless crowd.” Thus Feuerbach slips away from his own demagogic epistemology; and since elsewhere Feuerbach remarks that the individual represents the species for himself, Feuerbach’s thesis loses all real significance. Having freed himself of all the unpleasant conclusions of his teaching, he passes from defense to attack: “In short, there exists a qualitative, critical distinction between people, but Christianity effaces these qualitative distinctions.” Whether Christianity is guilty or innocent of this effacement, under such an interpretation the religion of the species, of humanity, imperceptibly passes into the religion of the individual-superman, and Feuerbach is transfigured into Nietzsche, who, generally speaking, represents Feuerbach’s antipode precisely on this point.

> Russian: Таков основной гносеологический тезис Фейербаха, который в настоящее время, осложненный кантианством и дарвинизмом, выражает основную гносеологическую идею Зиммеля (отчасти Риля). Фейербах сам, однако, отшатывается от выводов, проистекающих из прямолинейного и решительного применения этого тезиса, по которому выходит, что прав не Сократ, а его судья, не Коперник, а судивший его трибунал, вообще не новатор и революционер мысли, но косная и темная толпа. «Другой, - продолжает Фейербах, - по отношению ко мне есть представитель рода, заместитель других во множественном числе, именно его суждение может иметь для меня большее значение, нежели суждение бесчисленной толпы». Таким образом Фейербах утекает от собственной демагогической гносеологии, а так как в другом месте Фейербах замечает, что индивид сам для себя представляет род, то тезис Фейербаха теряет всякое реальное значение и, освободив себя от всех неприятных выводов из своего учения, из обороны он переходит в наступление: «Словом, существует качественное, критическое различие между людьми, но христианство погашает эти качественные различия». Виновато или невиновно христианство в этом погашении, но при такой интерпретации религия рода, человечества, нечувствительно переходит в религию индивида-сверхчеловека, а Фейербах преображается в Ницше, вообще говоря, представляющего из себя антипод Фейербаха именно в этом пункте.

[¶10] In the species there is not only truth but goodness as well. “The other is my objective conscience: he reproaches me for my shortcomings even if he does not say so to me directly; he is my personified feeling of shame. Consciousness of moral law, right, purposiveness, even truth, is tied to the consciousness of others.”

> Russian: В роде не только истина, но и добро. «Другой есть моя предметная совесть: он упрекает меня за мои недостатки, даже если он прямо не говорит мне об этом: он есть мое персонифицированное чувство стыда. Сознание морального закона, права, целесообразности, даже истины, приурочено к сознанию других».

[¶11] For the species as absolute, however, it is not enough to be “objective conscience,” that is, a subjective stimulus to goodness; this proposition by itself is not particularly characteristic of the religion of humanity. It must also be objective goodness, the embodiment of actually existing goodness. If it is the absolute, then let it be the absolute: holiness, consequently, also belongs to it as an inalienable attribute. A sum consists of all its terms, and the species of all individuals; consequently I, too, participate in collective holiness, with all the indelible stains known to my conscience, as do Messalina, Caligula, Borgia, and Chekhov’s “tedious,” drab people.… Behold your god: fall prostrate and pray, pray to yourself, pray to Messalina, pray to “Ionych.” This is the fateful question for Feuerbach and for every religion of humanity: what is to be done with all the weakness and all the depravity of the new god, which in the Christian religion are connected with the fundamental human Fall, with original sin and, further, with the dogma of redemption? I ask for your attention now: we shall see how Feuerbach extricates himself from the difficulty. This argument seems to me the most important, the most decisive, and the most consequential in all Feuerbach’s writings, in his entire worldview, and moreover one that is wholly impossible to remove from it. Whoever accepts it will readily accept the rest of the dogmatics of the religion of humanity; whoever rejects this one point accepts nothing. Feuerbach is speaking precisely of the dogma of original sin, and in criticizing this dogma he says the following:

> Russian: Однако для рода как абсолюта, недостаточно быть «предметной совестью», т. е. субъективным возбудителем добра, — это положение само по себе мало характерно для религии человечества: ему надо быть и объективным добром, воплощением сущего добра. Абсолют - так уж абсолют, ему принадлежит, следовательно, в качестве неотъемлемого атрибута и святость. Сумма состоит из всех слагаемых, а род из всех индивидов, значит, в коллективной святости участвую и я со всеми несмываемыми пятнами, какие только знает моя совесть, и Мессалина, и Калигула, и Борджиа, и чеховские «нудные», серые люди... Вот твой бог, пади ниц и молись, молись самому себе, молись Мессалине, молись «Ионычу». Это роковой для Фейербаха и для всякой религии человечества вопрос: куда же деть всю слабость и всю порочность нового бога, которая в христианской религии приводится в связь с коренным человеческим грехопадением, с первородным грехом и, далее, с догматом искупления? Прошу теперь внимания - мы увидим, как Фейербах выпутывается из затруднения. Рассуждение это мне представляется самым важным, самым решающим и самым ответственным во всех сочинениях, во всем мировоззрении Фейербаха и, кроме того, совершенно из него неустранимым; кто его примет, без труда примет и всю остальную догматику религии человечества, а кто не принимает только этого, не принимает ничего. Речь идет у Фейербаха именно о догмате первородного греха, и, критикуя этот догмат, он говорит следующее:

[¶12] “Here there is a complete absence of the objective view, of the consciousness that you belong to the perfection of the I, that only in their totality do people constitute man, that only together are they what man ought to be, exist as he ought to exist. All people are sinners, I concede this, but they do not all sin in the same way; on the contrary, there is a very great, indeed essential, difference. One person is inclined to lie, another is not: he will sacrifice his life sooner than break his word or lie; a third has a tendency toward drunkenness, a fourth toward debauchery, while the first has none of these tendencies, whether by the grace of his nature or thanks to the energy of his character. In the moral respect people supplement one another, as they do in the intellectual and physical respects, so that taken together as a whole they are as they ought to be, constitute perfect man.”

> Russian: «Здесь совершенно отсутствует объективное воззрение, сознание, что ты принадлежишь к совершенству я, что люди лишь в совокупности составляют человека, только вместе суть они то, чем должен быть человек, существуют так, как он должен существовать. Все люди суть грешники, я это допускаю, но не все они грешны на один и тот же манер, напротив, существует весьма большая, даже существенная разница. Один человек наклонен ко лжи, а другой нет: он пожертвует скорее жизнью, чем нарушит слово или солжет; третий имеет склонность к пьянству, четвертый - к распутству, зато первый не имеет всех этих склонностей, по милости ли своей природы или благодаря энергии характера. В моральном отношении люди восполняют друг друга, как в умственном и физическом, так что взятые вместе в целом они таковы, какими должны быть, представляют совершенного человека».

[¶13] Thus, to obtain perfect man, Feuerbach proposes taking the algebraic sum of virtues and vices. He fails to notice only that even by this recipe, which teaches how to obtain one Cecilia from ten Messalinas, one Marquis of Posa from ten Caligulas, one hero from ten Chekhovian types, and so on and so forth, the final sum yields at best only zero, as the result of positives and negatives cancelling one another out, rather than “perfect man.” Feuerbach develops his thought as follows:

> Russian: Таким образом, для получения совершенного человека Фейербах предлагает брать алгебраическую сумму добродетелей и пороков. Он не замечает только, что и по этому рецепту, научающему, каким образом из десяти Мессалин можно получить одну Цецилию, из десяти Калигул - одного маркиза Позу, из десяти чеховских типов - одного героя, и т. д. и т. д., в окончательной сумме получается в лучшем случае только нуль, в результате погашений плюсов и минусов, а не «совершенный человек». Фейербах следующим образом развивает свою мысль:

[¶14] “If even love and friendship make of beings that are in themselves imperfect a single whole that is at least relatively perfect, how much more do the sins and vices of individual people disappear in the species itself, which has an adequate existence only in humanity as a whole (in der Gesammtheit der Menschheit).… Lamentations over sin therefore enter the order of the day only when the human individual in his individuality is regarded as completely absolute, as not needing others to realize within himself the species, perfect man; when the exclusive self-consciousness of the individual takes the place of species-consciousness; when the individual is not conscious of himself as a part of humanity, does not distinguish between himself and humanity, and therefore turns his own sins, his limitations, his weakness into universal sins, into the sins, limitations, and weakness of all humanity. Therefore, where the species is not an object for man as species, it becomes an object for him as god. The absence of the concept of the species is made good by the concept of god as a being free from the limitations and shortcomings that burden the individual and, in his opinion, the species itself, since he identifies himself with the species. But this essence, free from the limits of individuals and unlimited, is precisely nothing other than the species, which reveals the infinity of its essence in being realized in indefinitely numerous and diverse individuals. If all people were absolutely alike, there would, of course, be no difference between the species and the individual. But in that case the existence of many people would be sheer luxury; one would be enough for the purposes of the species.… Yet although the being of man is one, it is infinite; its actual existence has the aim of disclosing the infinite, mutually complementary diversity, the wealth of its essence. Unity in essence is diversity in existence.”

> Russian: «Если даже любовь и дружба из существ, которые сами по себе несовершенны, делают одно, относительно, по крайней мере, совершенное целое, насколько же больше грехи и пороки отдельных людей исчезают в самом роде, который имеет достойное существование только во всем человечестве (in der Gesammtheit der Menschheit)... Ламентации о грехе поэтому лишь тогда вступают в порядок дня, когда человеческий индивид в своей индивидуальности считается совершенно абсолютным, не нуждающимся в других для реализирования в себе рода, совершенного человека, когда на место сознания рода выступает исключительное самосознание индивида, когда индивид не сознает себя частью человечества, не отличает себя и человечества, а потому свои собственные грехи, свои границы, свою слабость превращает во всеобщие грехи, в грехи, границы и слабость всего человечества. Поэтому где род не является предметом для человека как род, там он становится для него предметом как бог. Отсутствие понятия о роде восполняется понятием бога как существа, свободного от границ и недостатков, которые обременяют индивид и, по его мнению, и самый род, так как он отождествляет себя с родом. Но эта свободная от границ индивидов, неограниченная сущность именно и есть не что иное, как род, который обнаруживает бесконечность своей сущности в том, что осуществляется в неограниченно многочисленных и разнообразных индивидах. Если бы все люди были абсолютно равны, то, конечно, не было бы никакой разницы между родом и индивидом. Но в таком случае существование многих людей было бы чистой роскошью, одного было бы достаточно для целей рода... Однако хотя существо человека едино, но оно бесконечно, его действительное существование имеет целью открыть бесконечное, взаимно восполняющееся разнообразие, богатство его сущности. Единство в сущности есть разнообразие в существовании».

[¶15] This is how Feuerbach disposes of the fateful questions of individual consciousness, the tragedy of the spirit, the wounds of conscience, the absoluteness of its demands and the powerlessness to satisfy them, all those antinomies that make man so enigmatic a contradiction and give birth to metaphysical systems and religious beliefs. And there is one answer to everything: the individual’s imperfections are absorbed into the species; the sum is greater than its terms. The species is credited with perfection, infinity, diversity of forms of existence, and, naturally, the capacity for unlimited progress in history, which in contemporary philosophical consciousness is something like a “committee” among bureaucrats: to dispose of troublesome questions of life that insistently demand resolution and yet cannot be resolved by bureaucratic means, they are referred to a committee; and to dispose of the “accursed” philosophical questions, one appeals to progress: it will resolve everything, arrange everything. In connection with the question of a future life, we read the following in Feuerbach too:

> Russian: Таким-то образом расправляется Фейербах с роковыми вопросами индивидуального сознания, трагедии духа, язвами совести, абсолютностью запросов и бессилием удовлетворить их, со всеми этими антиномиями, которые делают человека столь загадочным противоречием, из которых и рождаются метафизические системы и религиозные верования. И на все один ответ: несовершенства индивида поглощаются в роде, сумма больше своих слагаемых. Роду приписываются совершенство, бесконечность, разнообразие форм существования и, натурально, способность к безграничному прогрессу в истории, представляющему из себя в современном философском сознании нечто вроде «комиссии» у бюрократов: чтобы разделаться с беспокойными, настойчиво требующими разрешения и вместе с тем неразрешимыми бюрократическим путем вопросами жизни, их сдают в комиссию, а чтобы разделаться с «проклятыми» философскими вопросами, ссылаются на прогресс: он все разрешит, все устроит. Читаем и у Фейербаха в связи с вопросом о будущей жизни следующее:

[¶16] “The inference of a theological or religious Jenseits, the assumption of a future life for the purpose of perfecting man, would be justified if humanity remained constantly at one point, if there were no history, no perfecting and improvement of the human species on earth.… But the cultural history of humanity exists. Countless things our ancestors could not do and did not know, we can do and know today.… Thus what is now only an object of desire for us will one day be fulfilled; countless things that seemed impossible to the unenlightened guardians and defenders of current notions of faith and religious institutions of contemporary political and social conditions will one day become reality; countless things we do not know today but would like to know will be known to our descendants. In place of deities in whom only man’s groundless, capricious wishes are fulfilled, we have the human species or nature; in place of religion, education; in place of a Jenseits beyond our grave, the historical future on earth, the future of humanity.”

> Russian: «Заключение относительно теологического или религиозного Jenseits, предположение будущей жизни в целях усовершенствования человека было бы в таком случае оправдано, если бы человечество находилось постоянно на одной точке, если бы не было истории, усовершенствования, улучшения человеческого рода на земле... Но существует культурная история человечества. Бесчисленное из того, что не могли и не знали наши предки, можем и знаем мы теперь... Таким образом то, что для нас теперь есть только предмет желания, некогда исполнится, бесчисленное из того, что темным охранителям и защитникам теперешних представлений веры и религиозных институтов современных политических и социальных условий являлось невозможным, некогда станет действительностью; бесчисленное из того; чего не знаем мы теперь, но хотели бы знать, узнают наши потомки. На место божеств, в которых исполняются лишь безосновательные, прихотливые желания человека, мы имеем человеческий род или природу, на место религии — образование, на место Jenseits за нашей могилой - на земле историческое будущее, будущее человечества».

[¶17] Yet Feuerbach is not troubled by the question of the death of all that lives, of everything individual, which fits so poorly into this optimistic picture. We must do Feuerbach justice: he did not pass over this problem in silence or simply wave it away, as is customary. On the contrary, he always looked intently into the riddle of death, without shutting his eyes and while striving to reconcile himself with death and justify it, to create, in Jodl’s phrase, a “thanatodicy” (by analogy with theodicy), something so difficult and so contrary to living and immediate feeling. He returned to the problem of death several times. His first work, Todesgedanken, was devoted to it; it was still imbued with pantheistic Hegelianism, in which the immortality of the whole is acknowledged alongside the death of the individual (it is one of Feuerbach’s most obscure and immature works). Todesgedanken is thus an optimistically complacent hymn to the death of the person in the name of the immortality of the whole. Later Feuerbach concentrates his criticism on existing conceptions of life after death, but this rationalistic criticism has little fundamental interest. In the end, having become a philosophical materialist, Feuerbach finds repose in the idea of biological adaptation to death, of the naturalness of death at the proper time, anticipating what Mechnikov is now preaching. In Vorlesungen über das Wesen der Religion, which sums up his entire worldview, we read the following judgment on this subject:

> Russian: При этом Фейербаха не смущает вопрос о смерти всего живого, всего индивидуального, столь плохо вмещающийся в эту оптимистическую картину. Нужно отдать справедливость Фейербаху, он не прошел молчанием и не отмахнулся просто от этой проблемы, как это обыкновенно принято делать. Напротив, он всегда пристально всматривался в загадку смерти, не зажмуривая глаз и стараясь примириться со смертью и оправдать ее, создать, по выражению Иодля, «танатоди. цею» (по аналогии с теодицией), что так трудно и так противоречит живому и непосредственному чувству. Несколько раз он возвращался к проблеме смерти. Ей посвящено было его первое сочинение «Todesgedanken», проникнутое еще пантеистическим гегельянством, где рядом со смертью индивидуального признается бессмертие целого (это одно из наиболее туманных и незрелых произведений Фейербаха). «Todesgedanken» представляют собой поэтому оптимистически-благодушный гимн смерти личности во имя бессмертия целого. Позднее Фейербах сосредоточивает свою критику на существующих представлениях о жизни после смерти, но эта рассудочная критика представляет слабый принципиальный интерес. В конце концов, став философским материалистом, Фейербах успокаивается на идее биологического приспособления к смерти, естественности своевременной смерти, предвосхищая то, что в настоящее время проповедует Мечников. В «Vorlesungen über das Wesen der Religion», подводящих итог всему его мировоззрению, мы читаем по этому поводу следующее суждение:

[¶18] “Everything has its measure, says the Greek philosopher; in the end satiety comes for everything, even for life, and man finally wishes for death. Normal death, death in accordance with nature, the death of a completed man who has lived out his life, therefore has nothing terrifying about it. Old people often even sigh for death. The German philosopher Kant could scarcely wait for death in his impatience; he strove toward it not in order to begin living again, but out of a desire for his own end. Only an unnatural, unfortunate death, the death of a child, a youth, a man in his full strength, arouses our indignation against death and makes us wish for a new life. But however strange and grievous such unfortunate deaths may be for the survivors, they do not, nevertheless, authorize us to accept a Jenseits, if only because these abnormal cases, abnormal even if they now recur more often than natural death in accordance with nature, entail an abnormal otherworld as well, a world only for those who died violently or prematurely; but such an abnormal world would be something incredible and contrary to reason.”

> Russian: «Все имеет свою меру, — говорит греческий философ, — для всего наступает в конце-концов насыщение, даже для жизни, и человек желает себе наконец смерти. Нормальная, сообразная природе смерть, смерть законченного человека, который отжил, не имеет поэтому ничего устрашающего. Старики часто даже вздыхают о смерти. Немецкий философ Кант от нетерпения едва мог дождаться смерти, он стремился к ней не с тем, чтобы начать жить снова, но из желания своего конца. Лишь неестественный, несчастный смертный случай — смерть ребенка, юноши, мужа в полной силе — возмущает нас против смерти и заставляет желать новой жизни. Но как ни странны, как ни скорбны такие несчастные случаи для переживающих, они, однако, не уполномочивают нас к принятию Jenseits уже по той причине, что эти ненормальные случаи - они ненормальны, хотя бы и повторялись теперь чаще, чем сообразная с природой естественная смерть, — имеют следствием и ненормальный потусторонний мир, мир лишь для умерших насильственно или преждевременно; но такой ненормальный мир был бы чем-то невероятным и противоразумным».

[¶19] These judgments fully characterize Feuerbach’s general worldview.

> Russian: Этими суждениями характеризуется до конца общее мировоззрение Фейербаха.

[¶20] We can now turn to a critical examination of Feuerbach’s worldview. First, however, we must pause over an episode in the literature that is extraordinarily illuminating for Feuerbach’s doctrine and therefore of immense importance to an exact understanding of it. We mean Feuerbach’s polemic with Stirner, the celebrated author of Der Einzige und sein Eigenthum [The Unique One and His Property]. These two contemporaries, Stirner and Feuerbach, are both closely akin and irreconcilably opposed. Their affinity consists in their both being militant preachers of atheism; their opposition lies in the different ways they understand this atheism and in the content they give it. Feuerbach preaches a positive, humanistic atheism, which denies god in the name of man and humanity, and formulates his atheistic religion as homo homini deus est [man is god to man]. Stirner, by contrast, understood his atheism in an audaciously nihilistic way, sharpening it into the preaching of pure nihilism, the denial of all higher values, of everything sacred: “Alles Heilige ist ein Band, eine Fessel” [Everything sacred is a bond, a fetter]. He approached the very edge of the precipice, beyond which a yawning abyss opens up; he atomized humanity, abolishing every collective aspect of its existence and leaving only his own, one “unique” I, for which there is neither right, nor any common norm, nor good (Ich bin meine Gattung, bin ohne Norm, ohne Gesetz, ohne Muster u. dgl. [I am my own species; I am without norm, without law, without model, and the like]), since all these concepts arose from and are bound up with the idea of acknowledging human society, the “species,” the equal value of another’s I and my own I. In the preface to his book Stirner says: “The divine is god’s affair, the human is ‘man’s.’ My affair is neither the divine nor the human; it is not what is true, good, just, free, and so forth, but exclusively my own (das Meinige), and it is by no means universal, but unique (Einzig), just as I am unique. Nothing stands above me! (Mir geht nichts über Mich).” Here are two lapidary formulas expressing the two atheisms, Stirner’s and Feuerbach’s: “Mir geht nichts über Mich” and “homo homini deus est.” Could there be any greater opposition, accentuated still further by the closeness of their starting positions? The clash between these two atheists has immense philosophical interest, which has somehow remained unnoticed and unappreciated in the literature. Which of them is right as an atheist? Which is the more genuine atheist, whose atheism is more consistent, more radical, more sincere, more courageous? Observe that for people who have made atheism a kind of specialty, who care about nothing so much as being consistent atheists, there can be no greater insult, no more biting irony, than to accuse them of theology, piety, religiousness. And this is precisely the accusation made by one, bolder atheist against the other, who would like, in the crude but apt proverbial phrase, both to preserve his innocence and to acquire capital, who would like to retain an atheistic dogmatics without giving up certain conclusions drawn from religious beliefs. Stirner first threw down the gauntlet in his book, which may be described as one sustained objection to Feuerbach, openly mocking his piety:

> Russian: Теперь мы можем обратиться к критическому рассмотрению мировоззрения Фейербаха. Но раньше мы должны еще остановиться на одном литературном эпизоде, необыкновенно интересном для освещения доктрины Фейербаха и имеющем поэтому огромную важность для точного ее понимания. Мы имеем в виду полемику Фейербаха со Штирнером, знаменитым автором «Der Einzige und sein Eigenthum». Между обоими современниками, Штирнером и Фейербахом, существует и большая близость, и непримиримая противоположность. Близость состоит в том, что оба они являются воинствующими проповедниками атеизма, противоположность же - в различии способов понимания этого атеизма и того содержания, которое в него вкладывается. Фейербах проповедует атеизм положительный, гуманистический, который отрицает бога во имя человека и человечества, и свою атеистическую религию формулирует: homo homini deus est. Штирнер же понял свой атеизм дерзновенно-нигилистически, заострил его в проповеди чистого нигилизма, отрицания всяких высших ценностей, всего святого: «Alles Heilige ist ein Band, eine Fessel». Он подошел к самому краю пропасти, за которым открывается зияющая бездна, он атомизировал человечество, упразднив всякий коллективизм его существования и оставив только одно-«единственное» свое Я, для которого нет ни права, ни общей нормы, ни добра (Ich bin meine Gattung, bin ohne Norm, ohne Gesetz, ohne Muster u. dgl.), ибо все эти понятия возникли и связаны с идеей признания человеческого общества, «рода», равноценности чужого я моему я. Штирнер говорит в предисловии к своей книге: «Божеское есть дело бога, человеческое — дело "человека". Мое дело есть ни божеское, ни человеческое, оно не есть истинное, доброе, справедливое, свободное и т. д., но исключительно мое собственное (das Meinige), и оно вовсе не есть всеобщее, но есть единственное (Einzig), как и я есть единственный. Нет ничего выше меня! (Mir geht nichts über Mich)». Вот две лапидарные формулы, выражающие два атеизма, штирнеровский и фейербаховский: «Mir geht nichts über Mich» и «homo homini deus est». Может ли быть большая противоположность, еще подчеркивающаяся близостью исходных позиций? Столкновение этих двух атеистов имеет огромный философский интерес, до сих пор как-то не замеченный и не оцененный в литературе. Кто прав из них в качестве атеиста? Кто из них более подлинный атеист, чей атеизм последовательней, радикальнее, искреннее, смелее? Заметьте, что для людей, которые сделали атеизм как бы специальностью, которые ни о чем так не заботятся, как о том, чтобы быть последовательными атеистами, не может быть большего оскорбления, злейшей иронии, как обвинение их в теологии, благочестии, религиозности. И такое именно обвинение выставил один, более смелый, атеист против другого, который хотел бы, по грубой, но меткой поговорке, и невинность соблюсти и капитал приобрести, хотел бы при атеистической догматике не отказываться и от некоторых выводов из верований религиозных. Штирнер первый бросил перчатку в своей книге, которая, можно сказать, представляет собой одно сплошное возражение против Фейербаха, выступив с открытой насмешкой над его благочестием:

[¶21] “After the destruction of faith, Feuerbach dreams of taking shelter in the supposedly peaceful harbor of love. ‘The highest and first law must be man’s love for man. Homo homini deus est: this is the highest practical rule, this is the turning point of history.’ Strictly speaking, only god, deus, has changed; love has remained: there love became a superhuman god; here there is love for the human god, and homo in the capacity of deus. Thus man is sacred to Me. And everything ‘truly human’ is sacred to Me! Marriage is sacred in itself. And so it is with all moral relationships. Sacred is friendship, and sacred may it be to you; sacred is property, sacred is marriage, sacred is the welfare of every human being, but sacred an und für sich [in and for itself]. Is there not a priest here once again? Who is his god? Man What is considered divine? The human! Thus the predicate alone has been made into the subject, and in place of the proposition ‘god is love’ stands ‘love is divine’; in place of ‘god became man’ stands ‘man became god,’ and so forth. This is only a new religion.”

> Russian: «После уничтожения веры Фейербах мечтает укрыться в мнимомирную бухту любви. "Высший и первый закон должна быть любовь человека к человеку. Homo homini deus est - таково высшее практическое правило, таков поворотный пункт истории". Собственно изменился, только бог, deus, любовь же осталась: там любовь становилась сверхчеловеческим богом, здесь любовь к человеческому богу и homo в качестве deus. Стало быть, человек для Меня свят. И все "истинно-человеческое" для Меня свято! Брак свят сам по себе. И так же обстоит дело со всеми нравственными отношениями. Свята есть и да будет тебе дружба, свята собственность, свят брак, свято благо каждого человека, но свят an und für sich. Разве нет здесь снова попа? Кто его бог? Человек Что считается божественным? Человеческое! Таким образом, только предикат превращен в субъект и вместо положения: "бог есть любовь", стоит: «любовь божественна», вместо: "бог сделался человеком", стоит: "человек сделался богом", и т. д. Это есть только новая религия».

[¶22] Rebelling against the thoughts and concepts of his age, the egoist mercilessly carries out the most decisive desecration (Entheiligung). Nothing is sacred to him!

> Russian: Восставая против помыслов и понятий современности, эгоист безжалостно совершает самое решительное уничтожение святынь (Entheiligung). Ничто ему не свято!

[¶23] “It would be foolish to assert that I have no power over my own. Only the position I take toward it will be completely different from the one that existed in the religious age: I shall be an enemy of every higher power, whereas religion teaches us to make it our friend and abase ourselves before it. The desecrator (Entheiliger) strains all his powers against the fear of god. Whether god or man has sanctifying power in man, and consequently something is regarded as sacred in the name of god or of man, makes no difference to the fear of god; for man is just as readily regarded as the ‘supreme being’ as god, from the specifically religious point of view, demands fear and reverence from us as the ‘supreme being,’ and both impress us.”

> Russian: «Было бы глупо утверждать, что я не имею никакой власти над своей собственной. Только позиция, которую я занимаю по отношению к ней, будет совершенно иная, чем та, которая существовала в век религиозный: я буду врагом всякой высшей власти, тогда как религия учит делать ее другом нашим и унижаться перед ней. Уничтожатель святынь (Entheiliger) напрягает все свои силы против страха божьего. Имеет ли бог или человек освящающую силу в человеке, следовательно что-либо почитается святым во имя бога или человека, это не изменяет страха божьего, ибо человек с таким же успехом почитается "высшим существом", как и со специально религиозной точки зрения бог в качестве «высшего существа» требует от нас страха и благоговения, и оба они импонируют нам».

[¶24] “The fear of god itself has long since been shaken, and a more or less conscious atheism, outwardly recognizable by widespread ‘unchurchedness,’ involuntarily sets the tone. But what has been taken from god has been bestowed upon man, and the power of humanity (Macht der Humanität) has increased to the same extent that piety has lost its weight: ‘man’ is an external god, and fear of man has taken the place of the old fear of god. But since man is merely a variety of the supreme being, in reality the supreme being has only undergone a metamorphosis, and fear of man is merely the unchanged form of the fear of god.

> Russian: «Собственный страх божий давно уже испытал потрясение, и более или менее сознательный атеизм, внешним образом распознаваемый по широко распространяющейся "нецерковности", непроизвольно задает тон. Но то, что взято у бога, придано человеку, и сила человечности (Macht der Humanität) увеличилась в такой же мере, в какой потеряло в весе благочестие: "человек" есть внешний бог, и страх пред человеком заступил место старого страха пред богом. Но так как человек представляет собой только разновидность высшего существа, то в действительности в высшем существе произошла только метаморфоза и страх человеческий есть лишь неизменная форма страха божьего.

[¶25] Our atheists are ‘pious people.’

> Russian: Наши атеисты - "благочестивые люди".

[¶26] Whether there is one god or a triune god, or a Lutheran god, or an être suprême [supreme being], or no god at all, so long as ‘man’ represents the supreme being, makes no difference to someone who denies the supreme being itself; for in his eyes these servants of the supreme being are all pious people: the most furious (wüthendste) atheist no less than the believing Christian.”

> Russian: Существует ли единый или триединый бог, или бог лютеранский, или être suprême, или совсем нет бога, но раз "человек" представляет собой высшее существо, это не составляет никакой разницы для того, кто отрицает само высшее существо, ибо в его глазах эти служители высшего существа в совокупности — благочестивые люди: самый свирепый (wüthendste) атеист не в меньшей степени, чем верующий христианин».

[¶27] The impression Stirner’s criticism made on Feuerbach was immense. Before our very eyes Feuerbach positively writhes in pain under the heavy blows of Stirner’s sarcasm. Although in a letter to his brother he declares that Stirner’s “brilliant” book “misses the point as regards me” and that its criticism “rests either on sheer incomprehension (puren Unverstand) or on frivolity,” in his reply to Stirner (Das Wesen des Christenthums in Beziehung auf den “Einzigen und sein Eigenthum” [The Essence of Christianity in Relation to “The Unique One and His Property”]) he displays, in our view, not only astonishing weakness but complete disarray. His theory could not withstand the alkaline acid of the reagent that the reckless “egoist” proved to be for it. Feuerbach first tries to go on the offensive himself: “‘Ich hab mein Sach auf Nichts gestellt’ [I have staked my cause on nothing], sings the Unique One. But is not nothing also a predicate of god, and is not the proposition ‘god is nothing’ (which, let us observe in passing, Stirner never asserted and never would have asserted, since he advanced an altogether different thesis: not ‘god is nothing,’ but ‘there is no god, there is nothing sacred’) an expression of religious consciousness?” In a note to this passage, to give it a scholarly appearance, Feuerbach adduces a reference showing that the definition “god is nothing” occurs not only in Eastern religions but also among Christian mystics. By this reference Feuerbach merely reveals conclusively his confusion and his inability to raise any substantive objection: need it be said that between the mystical acosmism of Buddhism and certain Christian mystics and Feuerbach’s militant nihilism there is far less resemblance than even between Feuerbach’s teaching and ecclesiastical orthodoxy? Feuerbach then tries to dispute the “unique one’s” thesis of his “uniqueness” by invoking the existence of sex, a wife, children, and so forth, as though this appeal had any significance for the “unique one” and could induce him to renounce his “uniqueness,” descend from his nihilistic throne, and acknowledge rights in these people and duties in himself, recognize in them something sacred for him, rather than a means. As though the existence of harems and brothels did not sufficiently demonstrate that sexual difference alone is still entirely insufficient to make a woman a person of whom one could say homo homini deus, rather than a thing that satisfies the whims of her “unique” master. In his further remarks Feuerbach becomes helplessly entangled in contradictions, but offers no substantive objection to Stirner. We think the reason is, of course, not Feuerbach’s accidental weakness, but the very nature of the case: he really had no objection to offer, for as regards Feuerbach, Stirner is entirely right. In Feuerbach’s own language, Stirner is Feuerbach’s truth, his revealed secret. The true atheist is Stirner, while Feuerbach does indeed remain a “pious” atheist, a “priest.”

> Russian: Впечатление, произведенное на Фейербаха критикой Штирнера, было огромно. Фейербах на наших глазах просто извивается от боли под тяжелыми ударами сарказмов Штирнера. Хотя он в письме к брату и заявляет, что Штирнер в своей «гениальной» книге «не попадает в суть относительно меня» и что критика его «основана или на простом недомыслии (puren Unverstand), или легкомыслии», но в своем ответе Штирнеру (Das Wesen des Christenthums in Beziehung auf den «Einzigen und sein Eigenthum») он обнаруживает, по нашему мнению, не только поразительную слабость, но и совершенную растерянность. Его теория не выдержала действия щелочной кислоты реактива, которым явился для нее бесшабашный «эгоист». Фейербах пытается вначале сам перейти в наступление: «Ich hab mein Sach auf Nichts gestellt», поет Единственный. Но разве ничто не является тоже предикатом бога и разве положение: бог есть ничто (которого, заметим к слову, никогда не высказывал и не высказал бы Штирнер, который выставлял совсем иной тезис: не «бог есть ничто», а «нет бога, нет святыни»), не есть выражение религиозного сознания?» В примечании к этому месту для научной видимости Фейербах приводит ссылку, что определение «бог есть ничто» встречается не только в восточных религиях, но и у христианских мистиков. Этой ссылкой Фейербах только окончательно обнаруживает свою растерянность и бессилие возразить что-либо по существу: нужно ли говорить, что между мистическим акосмизмом буддизма и некоторых христианских мистиков и боевым нигилизмом Фейербаха гораздо меньше сходства, нежели даже между учением Фейербаха и церковной ортодоксией. Далее Фейербах пытается оспаривать тезис «единственного» об его «единственности» ссылкой на существование пола, жены, детей и т. д., как будто эта ссылка имеет какое-нибудь значение для «единственного» и способна побудить его отказаться от своей «единственности», сойти со своего нигилистического трона и признать за этими людьми права, а за собой обязанности, признать в них для себя святыню, а не средство. Как будто существование гаремов и лупанаров недостаточно показывает, что различия полов самого по себе вовсе недостаточно еще для того, чтобы женщина стала не вещью, удовлетворяющей прихотям своего «единственного», повелителя, а личностью, про которую можно сказать: homo homini deus. В дальнейших своих замечаниях Фейербах беспомощно путается в противоречиях, но ничего не возражает Штирнеру по существу. Мы думаем, что это имеет причиной, конечно, не случайную слабость Фейербаха, но самое существо дела: ему действительно нечего было возразить, ибо относительно Фейербаха Штирнер совершенно прав. Говоря языком Фейербаха, Штирнер есть правда, раскрытая тайна Фейербаха. Настоящий атеист есть Штирнер, а Фейербах остается действительно, «благочестивым» атеистом, «попом».

[¶28] “The moralists,” Stirner reproaches Feuerbach, “have skimmed the fat off religion and used it for themselves, and now are trying to get rid of the glandular disease (Drüsenkrankheit) that comes from it.” “With the strength of despair Feuerbach clutches at the whole content of Christianity, not to throw it away, no, but to draw it to himself, to pull it, long desired but always distant, by a final effort into his own heaven and keep it with him forever. Is this not the struggle of final despair, a struggle of life and death, and is it not at the same time Christian yearning (Sehnsucht) and a desire for the beyond (Jenseits)? The hero does not want to enter the beyond, but wants to draw it to himself, force it to become this world (Diesseits)! Has not the whole world been crying out ever since, more or less consciously, that this world (Diesseits) is what matters, and that heaven must come down to earth and be experienced here already?” In the presence of this all-shattering nihilist who stops at nothing, Feuerbach looks like a proper good boy, a pastor, a good-natured sectarian. The full opposition between the two atheists and the two “egoists,” who flaunt their atheism and their egoism, will perhaps emerge still more fully if we learn how they understand their egoism.

> Russian: «Нравственники, - бросает Штирнер упрек Фейербаху, - сняли жир с религии, воспользовавшись им самим, а теперь стараются разделаться с происходящей от нее болезнью желез» (Drüsenkrankheit). «С силой отчаяния хватается Фейербах за все содержание христианства не для того, чтобы его отбросить, нет, для того, чтобы привлечь его к себе, для того, чтобы его, давно желанное, но всегда далекое, последним усилием увлечь на свое небо и навсегда удержать при себе. Разве это не борьба последнего отчаяния, не борьба на жизнь и на смерть, и не есть это разве вместе с тем и христианское томление (Sehnsucht), и желание Jenseits? Герой не хочет вступить в Jenseits, но хочет привлечь его к себе, заставить его сделаться Diesseits!. Разве не кричит с тех пор весь свет, более или менее сознательно, что речь идет об этом свете (Diesseits) и что небо должно прийти на землю и быть пережито уже здесь». Пред лицом всесокрушающего, ни перед чем не останавливающегося нигилиста Фейербах представляется настоящим паинькой, пастором, добродушным сектантом. Вся противоположность между двумя атеистами и двумя «эгоистами», щеголяющими своим атеизмом и своим эгоизмом, выразится еще полнее, может быть, если мы познакомимся, как они понимают свой эгоизм.

[¶29] Let us first hear the “Unique One.” In answer to possible reproaches of egoism he declares:

> Russian: Послушаем сначала «Единственного». В ответ на возможные упреки в эгоизме он заявляет:

[¶30] “Very well! I do not wish to have anything special in comparison with others; I do not wish to claim any advantage over them, but I do not measure myself by others and do not wish to have any right at all. I wish to be everything and have everything I can. Whether others have the same is no concern of mine. Something equal, something the same, they can neither have nor be... I regard myself not as something special, but as unique (einzig). Certainly I resemble others, but that matters only for comparison or reflection; in reality I am incomparable and unique. I do not wish to recognize or respect anything whatever in you, neither the property owner, nor the tramp (Lump), nor even simply the human being, but I wish to use you up (verbrauchen)... For me you are only what you constitute for me, namely my object, and, as my object, my property.” “Ausser mir giebt es kein Recht” [Outside me there is no right].

> Russian: «Ладно! Я не хочу иметь ничего особого в сравнении с другими, я не хочу притязать ни на какое преимущество пред ними, но я меряю себя не по другим и вообще не хочу иметь никакого права. Я хочу быть всем и иметь все, что могу. Имеют ли то же самое другие, какое мне дело. Равного, того же самого они не могут ни иметь, ни представлять собой... Я считаю себя не чем-нибудь особенным, но единственным (einzig). Конечно, я имею сходство с другими, но это имеет значение лишь для сравнения или рефлексии; в действительности я несравним и единственен. Я не хочу в тебе признавать или уважать что бы то ни было, ни собственника, ни босяка (Lump), ни даже только человека, но хочу пользоваться (verbrauchen) тобой... Для меня ты являешься лишь тем, что ты составляешь для меня, именно мой предмет, а так как мой предмет, то и мою собственность». «Ausser mir giebt es kein Recht».

[¶31] How completely Dostoevsky divined all this! He surely never knew Stirner, but penetrated deeply into the worldview of atheism. Indeed, the German phrase just quoted can be translated directly into Russian by Ivan Karamazov’s fateful formula: everything is permitted; there is no God, and no morality. “Where I stand, there will at once be holy ground.”

> Russian: Как это все угадано Достоевским, который, конечно, никогда не знал Штирнера, зато глубоко проник в мировоззрение атеизма. Ведь приведенную немецкую фразу по-русски прямо же можно перевести роковой формулой Ив. Карамазова: все позволено, нет Бога, нет и морали. «Где стану я, там сейчас же будет место свято».

[¶32] And alongside these truly satanic speeches, Feuerbach babbles his pious speeches, pretending all the while to be a fearsome nihilist, although the tassel on the nightcap of a home-loving bourgeois, a kindly uncle and the children’s favorite, peeps out from behind his mask:

> Russian: И рядом с этими воистину сатанинскими речами Фейербах лепечет свои благочестивые речи, прикидываясь при этом страшным нигилистом, хотя из-за маски выглядывает кисточка колпака домовитого обывателя, доброго дядюшки и любимца детей:

[¶33] “By egoism I understand man’s love for himself, that is, love for the human being, that love that impels him to satisfy and develop all those aspirations and inclinations without whose satisfaction and development he cannot be, and is not, a true, perfect human being. By egoism I understand love for those like oneself, for what am I without it, what am I without love for the being of those like me? I understand the individual’s love for himself just as much as any love for an object or being as direct love for oneself, since I can love only what corresponds to my ideal, my feeling, my being.”

> Russian: «Я разумею под эгоизмом любовь человека к себе самому, т. е. любовь к человеческому существу, ту любовь, которая побуждает к удовлетворению и развитию всех тех стремлений и наклонностей, без удовлетворения и развития которых он не может быть и не есть истинный, совершенный человек. Я разумею под эгоизмом любовь к себе подобным - ибо что я без нее, что я без любви к существу мне подобных? - любовь индивида к самому себе настолько же, насколько всякую любовь к предмету или существу, как прямую любовь к себе, ибо я могу любить только то, что соответствует моему идеалу, моему чувству, моему существу».

[¶34] Such is the loving heart of our good-natured “egoist,” beside whom falls the black, gloomy shadow of the demonic figure of the other, clad in the somber radiance of his prototype, with singed wings and the brand of the curse of eternal solitude.

> Russian: Таково любвеобильное сердце нашего добродушного «эгоиста», рядом с которым ложится черная, мрачная тень от демонической фигуры другого, облеченного в мрачное сияние своего первообраза, с опаленными крыльями и клеймом проклятия вечного одиночества.

[¶35] Can one imagine a more instructive spectacle than this clash of two “egoists,” one of whom has traveled his road to the end and stopped at the pole, while the other has merely lifted his foot and remained standing on the old, reliable ground, performing a philosophical “running in place”?

> Russian: Можно ли представить себе более поучительное зрелище, чем это столкновение двух «эгоистов», из которых один прошел свой путь до конца и остановился у полюса, другой же занес только ногу, но остался стоять на прежней, надежной почве, изображая философский «бег на месте».

[¶36] The intellectual clash between Stirner and Feuerbach can by no means be considered a thing of the past. Stirner made only a slight impression on his time and was forgotten all too easily. But a new, later and more gifted preacher of kindred ideas appeared, who is beginning to exert a mighty influence upon the souls of contemporaries hitherto piously subsisting on the naive religion of humanity of Feuerbach and Comte. With still greater passion and no less audacity he attempted a “revaluation of all values,” attacking most fiercely the values of humanism that remained in Feuerbach’s teaching as the “fat skimmed off religion.” Nietzsche, for it is of him that we speak, treated the doctrine of love with particular hostility, accusing Christianity on this account of corrupting historical humanity; and for Nietzsche, as earlier for Stirner, Feuerbach, who imagined himself Christianity’s enemy and destroyer, necessarily turns out to be among its representatives. In the sphere of morality, “love thy neighbor” was replaced by sei hart [be hard], “push the one who is falling.” In place of the democratic doctrine of the equal ethical value of human beings, a doctrine of their unequal value was proclaimed, of the exceptional, higher or sole value of chosen overmen, aristocrats for whom the rest of humanity is merely material to be molded. Thus everything is turned upside down. What is most interesting here is that these ideas, expressed in an exotic form attractive to many, made the strongest impression on the contemporary world, muddled people’s heads, destroyed the unreflective immediacy of earlier humanistic beliefs, and became fashionable, whereas Stirner in his day passed almost unnoticed and disconcerted no one. But resurrected in Nietzsche, he now makes his voice heard across the heads of several generations. Atheistic humanism is undergoing an unquestionable and profound crisis, now that its foundation, its most fundamental democratic dogma, has been called into question. And in our view this crisis is still at its very beginning; the breaking up of the dominant worldview is only beginning, for, as Vladimir Solovyov wrote, “the window of Nietzschean over-humanity opens directly onto an immeasurable expanse of every possible path in life.” What these paths are has yet to be definitively established, but spiritual turmoil has already begun.

> Russian: Идейное столкновение Штирнера и Фейербаха никоим образом нельзя считать изжитым. Штирнер произвел лишь слабое впечатление на свое время и был забыт с чрезмерной легкостью. Но явился новый, более поздний и более талантливый проповедник сродных идей, который начинает оказывать могучее влияние на души современников, до сих пор благочестиво пробавлявшихся наивной религией человечества Фейербаха и Конта. С еще большей страстностью и неменьшим дерзновением он попытался произвести «переоценку всех ценностей» и всего ожесточеннее напал на ценности гуманизма, которые в качестве «жира, снятого с религии», остались в учении Фейербаха. Ницше - мы говорим о нем - с особенной враждой отнесся к учению о любви, обвиняя за него христианство в порче исторического человечества, и для Ницше, как раньше для Штирнера, Фейербах, мнивший себя врагом христианства и его разрушителем, необходимо оказывается в числе представителей христианства. В области морали на место: люби ближнего, было поставлено: sei hart, «падающего толкни». На место демократического учения об этической равноценности людей было провозглашено учение об их разноценности, об исключительной, высшей или единственной ценности избранных сверхчеловеков, аристократов, для которых остальное человечество является только пластическим материалом. Таким образом все перевертывается вверх ногами. И самое интересное при этом то, что идеи эти, выраженные в привлекательной для многих, экзотической форме, произвели сильнейшее впечатление на современность, замутили головы, разрушили непосредственность прежних гуманистических верований, сделались модными, между тем как Штирнер в свое время прошел почти незамеченным и никого не смутил. Но, воскресши в Ницше, через головы нескольких поколений подает он свой голос теперь. Атеистический гуманизм переживает несомненный и глубокий кризис, раз подвергнута сомнению его основа, самый главный его демократический догмат. И кризис этот, на наш глаз, еще в самом начале, ломка господствующего мировоззрения только начинается, ибо, как писал Вл. Соловьев, «из окна ницшеанского сверхчеловечества прямо открывается необъятный простор для всяких жизненных дорог». Каковы эти дороги, это окончательно еще не определилось, но началась уже духовная смута.

[¶37] Stirner and Nietzsche undermine the fundamental dogma of Feuerbach and of atheistic humanism in general: homo homini deus. For this dogma does indeed underlie every possible variety of that humanism, forming the ground common to them all. Contemporary theories of social development or progress that assume the guise of science may differ very greatly from one another both in their theoretical foundations and in their practical or tactical conclusions, but they all acknowledge one sole value: man, in the sense of any individual representative of the species or of the species as a whole. Liberals and socialists, Marxists and populists, factions of whatever kind, will in practice agree on one thing: there is no God, but man and humanity are god. This does not always lie on the surface or emerge clearly into consciousness, but the dogma retains its force even when it is denied in words. In the last years of his life Engels was inclined to deny his closeness to Feuerbach, first because he disliked Feuerbach’s use of the word “religion,” as though it were a matter of words here and changing a word would alter the essence; and second because Feuerbach, with his doctrine of love, indulges in sentimentality and fails to understand the significance of class struggle. But it is obvious that this last objection can be explained only by the narrowing of Engels’s own intellectual horizon; otherwise he would not object to a proposition of general philosophical and religious significance by invoking a particular sociological thesis which, whether true or false, cannot compete with the former. The doctrine of class struggle answers the question “how,” but not the question “what”; it supplies no goal, but only a form and a means, inseparably bound up with given conditions and liable to be eliminated along with them. In Marxism, class struggle aims at the abolition of classes and consequently at its own abolition; in this sense it too is a path of love. Thus Feuerbach could have been just as much a Marxist in his sociology as Engels, while Marxists remain Feuerbachians in their philosophy, that is, atheistic humanists. Indeed, do they know any value higher than man and humanity, do they in practice call the formula homo homini deus into question, and does it not determine all their ideals of the future, their ideals of socialism, of a free ordering of society? Their atheism is the same anthropotheism as Feuerbach’s, and in this sense all its representatives, irrespective of their differences, prove fundamentally opposed to the more radical atheists Nietzsche and Stirner, who in the name of atheism reject anthropotheism too, and, denying the heavenly God, do not want an earthly deity either.

> Russian: Штирнер и Ницше подкапываются под основной догмат Фейербаха и всего вообще атеистического гуманизма: homo homini deus. Ибо действительно, догмат этот лежит в основе всех возможных его оттенков, составляя общую для всех их почву. Современные наукообразные теории общественного развития или прогресса могут весьма сильно различаться между собою и в теоретических основаниях, и в практических или тактических выводах, но все они признают одну-единственную ценность - человека в смысле любого представителя вида в отдельности или же рода в целом. Либералы и социалисты, марксисты и народники, какие угодно фракции практически сойдутся в одном: нет Бога, но бог - человек и человечество. Это не всегда лежит на поверхности и отчетливо выступает в сознании, но догмат этот сохраняет свою силу даже тогда, когда он словесно отрицается. Последние годы жизни Энгельс склонен был отрицать свою близость с Фейербахом, во-первых, потому, что ему не нравилось употребление Фейербахом слова «религия», как будто здесь дело в словах и от перемены слова изменится сущность, а во-вторых, что Фейербах со своим учением о любви сентиментальничает и не понимает значения классовой борьбы. Но очевидно, что это последнее возражение может быть объяснено только сужением умственного горизонта самого Энгельса, ибо иначе он против положения, имеющего общее, философское и религиозное, значение, не возражал бы ссылками на частный социологический тезис, который, верен ли он или неверен, не может конкурировать с первым. Учение о классовой борьбе отвечает на вопрос как, но не на вопрос что, оно дает не цель, но только форму и средство, неразрывно связанные с данными условиями и подлежащие устранению вместе с ними. Классовая борьба в марксизме имеет целью упразднение классов и, следовательно, самоупразднение, она в этом смысле тоже есть путь любви. Поэтому Фейербах в своей социологии мог бы быть марксистом так же точно, как и Энгельс, и марксисты в своей философии остаются фейербахианцами, т. е. атеистическими гуманистами. В самом деле, разве они знают какую-нибудь ценность, высшую, чем человек и человечество, разве они практически подвергают сомнению формулу homo homini deus, и ею разве не определяются все их идеалы будущего, идеалы социализма, свободного устройства общества? Их атеизм есть такой же антропотеизм, как и у Фейербаха, и в этом смысле все его представители, без различия оттенков, оказываются принципиально противоположны более радикальным атеистам Ницше и Штирнеру, которые во имя атеизма отвергают и антропотеизм, и отрицая небесного Бога, не хотят и земного божества.

[¶38] VII

> Russian: VII

[¶39] “Religion is man’s relation to his own essence: in this lies its truth and its morally beneficent power; but it is a relation to his essence not as his own, but as another essence, different from his own, even opposed to it: in this lies its untruth, its limitations, its contradiction with reason and morality.”

> Russian: «Религия есть отношение человека к своей собственной сущности — в этом заключается ее правда и ее нравственная благодетельная сила, — но к своей сущности не как к своей собственной, но как к другой, отличной от нее, даже противоположной сущности, — в этом состоит ее неправда, ее границы, ее противоречие с разумом и нравственностью».

[¶40] The task of Feuerbach’s principal work, Wesen des Christenthums [The Essence of Christianity], is precisely to refute the untrue, that is, theological essence of religion by elucidating the true, that is, anthropological essence of religion; these are the very titles of the two divisions into which the work falls.

> Russian: Задачей главного сочинения Фейербаха «Wesen des Christenthums» и является не что иное, как именно опровержение неистинной, т. е. теологической, сущности религии, при помощи выяснения истинной, т. е. антропологической, сущности религии, так и озаглавливаются два отдела, на которые распадается это сочинение.

[¶41] In other words, Feuerbach’s attempt amounts to freeing the religion of God-manhood, founded on faith in the God-man, from that support and turning it simply into a religion of humanity, without impoverishing it in any way, merely removing its theological cataract. Feuerbach is convinced that the operation he undertakes is indeed wholly feasible and does no essential damage, and that a religion of humanity deprived of all theological support will stand more securely than with its assistance. With conscientiousness and talent Feuerbach carefully removes these supports everywhere, consciously and consistently performing a philosophical experiment of immense, one might say fateful, importance. He assumes the task of a religious prophet, the creator of a new religion. Here, then, is the decisive and fateful question: does the building, deprived of its former foundation, stand without cracking, or has it become merely a heap of debris? And that “being” (Wesen) of religion on which Feuerbach performs his operation: is it alive and vital, or has it long been dead, with only its corpse still retaining the former features of a living face, distorted and disfigured by death? And the new god to whom Feuerbach prays: is it a god, or a dead idol, or, worse still, an oracle for whom a priest speaks, no longer a prophet but an impostor?

> Russian: Попытка Фейербаха сводится, другими словами, к тому, чтобы религию богочеловечества, основывающуюся на вере в Богочеловека, освободить от этой опоры и превратить просто в религию человечества, в то же время ничем не обедняя ее, а только снимая с нее теологический катаракт. Фейербах убежден при этом, что предпринимаемая им операция действительно вполне выполнима и не наносит никакого существенного ущерба, и религия человечества, лишенная всякой теологической опоры, будет держаться лучше, чем при ее помощи. С добросовестностью и талантом Фейербах старательно убирает отовсюду эти подпоры, сознательно и последовательно производя огромной, можно сказать, роковой важности философский эксперимент. Он берет на себя задачу религиозного пророка, творца новой религии. Стало быть, вот решительный и роковой вопрос: держится ли лишенное прежнего фундамента здание, не давая трещины, или же оно превратилось лишь в груду обломков? И то «существо» (Wesen) религии, с которым Фейербах производит свою операцию, живо ли оно и жизненно или уже давно мертво и только труп его сохраняет еще былые черты живого лица, искривленные и обезображенные смертью? И новый бог, которому молится Фейербах, бог ли это или мертвый идол, или, что еще хуже, оракул, за которого вещает жрец, не пророк уже, а самозванец?

[¶42] In view of this, so to speak, surgical origin of Feuerbach’s teaching, which nevertheless retains an inseparable connection with the Christianity it denies or, more accurately, corrects, our overall attitude toward it is naturally twofold. It cannot be accepted, but neither can it be rejected in its entirety. It contains the greatest and most important truths, but taken in such one-sidedness and abstraction that they thereby turn into equally great errors. The assertions Feuerbach retains from the Christianity he has rejected are true, but while accepting these derivative truths he simultaneously denies the far more important truths that ground them; the result is a strange mixture of deformities, contradictions and paradoxes, a labyrinth in which one must find a way.

> Russian: Ввиду такого, так сказать, хирургического происхождения учения Фейербаха, которое сохраняет все-таки неразрывную связь с им отрицаемым или, вернее, исправляемым христианством, и общее наше отношение к нему, естественно, двойственное. Его нельзя принять, но нельзя целиком и отвергнуть. Оно содержит в себе величайшие и важнейшие истины, но взятые в такой односторонности и отвлеченности, что благодаря этому они превращаются в столь же великие заблуждения. Те утверждения, которые Фейербах удерживает из отвергнутого им христианства, истинны, но, принимая эти производные истины, он отрицает в то же время гораздо более важные истины, их обосновывающие, и получается странная смесь уродливостей, противоречий и парадоксов, лабиринт, в котором нужно искать пути.

[¶43] Two great and important truths are expressed with immense emphasis and energy in Feuerbach’s teaching: first, that man and humanity have unconditional religious significance; in other words, that man for man, or humanity for the individual, is and ought to be something religiously sacred, in Feuerbach’s expression an earthly god, a kind of absolute. The second truth is that humanity is a single whole, in which individuals are merely separate parts that lose all meaning and significance outside it, and that this unity is no abstraction, does not exist merely in thought, but is entirely real: humanity is a living, collective organism.

> Russian: Две великие и важные истины высказаны с огромным ударением и энергией в учении Фейербаха: первая, что человек и человечество имеют безусловное религиозное значение, иначе, что человек для человека или человечество для индивида есть и должно быть религиозной святыней, пользуясь выражением Фейербаха, быть земным богом, как бы абсолютом; вторая истина состоит в том, что человечество есть единое целое, в котором индивиды суть только отдельные части, вне его теряющие всякий смысл и всякое значение, и это единство есть не абстракция, существует не в отвлечении только, но вполне реально, человечество есть живой и собирательный организм.

[¶44] These two truths, concerning the supreme dignity of the human species and its real unity, organically connected with each other, constitute the positive part of Feuerbach’s teaching. Its negative side consists in his directly connecting them with atheism, striving to present them as necessary conclusions from the philosophy of atheism and thereby undermining both doctrines at their foundation. In locating the essence of his worldview in atheism, Feuerbach undermines his own humanism, wages a continuous struggle against himself, and is torn by irreconcilable contradictions. Let us look closely at this instructive struggle.

> Russian: Обе эти истины, о высшем достоинстве человеческого рода и о его реальном единстве, органически связанные между собою, представляют собой положительную часть учения Фейербаха, отрицательная же сторона его состоит в том, что он ставит их в непосредственную связь, стремится их представить в качестве необходимых выводов из философии атеизма и этим подрывает в основе оба учения. Полагая сущность своего мировоззрения в атеизме, Фейербах подрывает и свой гуманизм, ведет непрерывную борьбу с собой, раздирается непримиримыми противоречиями. Присмотримся к этой поучительной борьбе.