---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 11 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/11/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 11. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/11/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 11. Part II · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/11/#p-N

[¶0] He was not completely unconscious, however, all the time he was ill; he was in a feverish state, sometimes delirious, sometimes half conscious. He remembered a great deal afterwards. Sometimes it seemed as though there were a number of people round him; they wanted to take him away somewhere, there was a great deal of squabbling and discussing about him. Then he would be alone in the room; they had all gone away afraid of him, and only now and then opened the door a crack to look at him; they threatened him, plotted something together, laughed, and mocked at him. He remembered Nastasya often at his bedside; he distinguished another person, too, whom he seemed to know very well, though he could not remember who he was, and this fretted him, even made him cry. Sometimes he fancied he had been lying there a month; at other times it all seemed part of the same day. But of that--of that he had no recollection, and yet every minute he felt that he had forgotten something he ought to remember. He worried and tormented himself trying to remember, moaned, flew into a rage, or sank into awful, intolerable terror. Then he struggled to get up, would have run away, but someone always prevented him by force, and he sank back into impotence and forgetfulness. At last he returned to complete consciousness.

> Russian: Он, однако ж, не то чтоб уж был совсем в беспамятстве во все время болезни: это было лихорадочное состояние, с бредом и полусознанием. Многое он потом припомнил. То казалось ему, что около него собирается много народу и хотят его взять и куда-то вынести, очень об нем спорят и ссорятся. То вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть отворяют дверь посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то промеж себя, смеются и дразнят его. Настасью он часто помнил подле себя; различал и еще одного человека, очень будто бы ему знакомого, но кого именно — никак не мог догадаться и тосковал об этом, даже и плакал. Иной раз казалось ему, что он уже с месяц лежит; в другой раз — что все тот же день идет. Но об том, — об том он совершенно забыл; зато ежеминутно помнил, что об чем-то забыл, чего нельзя забывать, — терзался, мучился, припоминая, стонал, впадал в бешенство или в ужасный, невыносимый страх. Тогда он порывался с места, хотел бежать, но всегда кто-нибудь его останавливал силой, и он опять впадал в бессилие и беспамятство. Наконец, он совсем пришел в себя.

[¶1] It happened at ten o’clock in the morning. On fine days the sun shone into the room at that hour, throwing a streak of light on the right wall and the corner near the door. Nastasya was standing beside him with another person, a complete stranger, who was looking at him very inquisitively. He was a young man with a beard, wearing a full, short-waisted coat, and looked like a messenger. The landlady was peeping in at the half-opened door. Raskolnikov sat up.

> Russian: Произошло это утром, в десять часов. В этот час утра, в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это был молодой парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.

[¶2] “Who is this, Nastasya?” he asked, pointing to the young man.

> Russian: — Это кто, Настасья? — спросил он, указывая на парня.

[¶3] “I say, he’s himself again!” she said.

> Russian: — Ишь ведь, очнулся! — сказала она

[¶4] “He is himself,” echoed the man. Concluding that he had returned to his senses, the landlady closed the door and disappeared. She was always shy and dreaded conversations or discussions. She was a woman of forty, not at all bad-looking, fat and buxom, with black eyes and eyebrows, good-natured from fatness and laziness, and absurdly bashful.

> Russian: — Очнулись, — отозвался артельщик. Догадавшись, что он очнулся, хозяйка, подглядывавшая из дверей, тотчас же притворила их и спряталась. Она и всегда была застенчива и с тягостию переносила разговоры и объяснения; ей было лет сорок, и она была толста и жирна, черноброва и черноглаза, добра от толстоты и лености; и собою даже очень смазлива. Стыдлива же сверх необходимости.

[¶5] “Who... are you?” he went on, addressing the man. But at that moment the door was flung open, and, stooping a little, as he was so tall, Razumihin came in.

> Russian: — Вы… кто? — продолжал он допрашивать, обращаясь к самому артельщику. Но в эту минуту опять отворилась дверь настежь, и, немного наклонившись, потому что был высок, вошел Разумихин.

[¶6] “What a cabin it is!” he cried. “I am always knocking my head. You call this a lodging! So you are conscious, brother? I’ve just heard the news from Pashenka.”

> Russian: — Экая морская каюта, — закричал он, входя, — всегда лбом стукаюсь; тоже ведь квартирой называется! А ты, брат, очнулся? Сейчас от Пашеньки слышал.

[¶7] “He has just come to,” said Nastasya.

> Russian: — Сейчас очнулся, — сказала Настасья.

[¶8] “Just come to,” echoed the man again, with a smile.

> Russian: — Сейчас очнулись, — поддакнул опять артельщик с улыбочкой.

[¶9] “And who are you?” Razumihin asked, suddenly addressing him. “My name is Vrazumihin, at your service; not Razumihin, as I am always called, but Vrazumihin, a student and gentleman; and he is my friend. And who are you?”

> Russian: — А вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил, вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня все величают, а Вразумихин, студент, дворянский сын, а он мой приятель. Ну-с, а вы кто таковы?

[¶10] “I am the messenger from our office, from the merchant Shelopaev, and I’ve come on business.”

> Russian: — А я в нашей конторе артельщиком, от купца Шелопаева-с, и сюда по делу-с.

[¶11] “Please sit down.” Razumihin seated himself on the other side of the table. “It’s a good thing you’ve come to, brother,” he went on to Raskolnikov. “For the last four days you have scarcely eaten or drunk anything. We had to give you tea in spoonfuls. I brought Zossimov to see you twice. You remember Zossimov? He examined you carefully and said at once it was nothing serious--something seemed to have gone to your head. Some nervous nonsense, the result of bad feeding, he says you have not had enough beer and radish, but it’s nothing much, it will pass and you will be all right. Zossimov is a first-rate fellow! He is making quite a name. Come, I won’t keep you,” he said, addressing the man again. “Will you explain what you want? You must know, Rodya, this is the second time they have sent from the office; but it was another man last time, and I talked to him. Who was it came before?”

> Russian: — Извольте садиться на этот стул, — сам Разумихин сел на другой, с другой стороны столика. — Это ты, брат, хорошо сделал, что очнулся, - продолжал он, обращаясь к Раскольникову. — Четвертый день едва ешь и пьешь. Право, чаю с ложечки давали. Я к тебе два раза приводил Зосимова. Помнишь Зосимова? Осмотрел тебя внимательно и сразу сказал, что все пустяки, — в голову, что ли, как-то ударило. Нервный вздор какой-то, паек был дурной, говорит, пива и хрену мало отпускали, оттого и болезнь, но что ничего, пройдет и перемелется. Молодец Зосимов! Знатно начал полечивать. Ну-с, так я вас не задерживаю, — обратился он опять к артельщику, — угодно вам разъяснить вашу надобность? Заметь себе, Родя, из ихней конторы уж второй раз приходят; только прежде не этот приходил, а другой, и мы с тем объяснились. Это кто прежде вас-то сюда приходил?

[¶12] “That was the day before yesterday, I venture to say, if you please, sir. That was Alexey Semyonovitch; he is in our office, too.”

> Russian: — А надо полагать, это третьегодни-с, точно-с. Это Алексей Семенович были; тоже при конторе у нас состоит-с.

[¶13] “He was more intelligent than you, don’t you think so?”

> Russian: — А ведь он будет потолковее вас, как вы думаете?

[¶14] “Yes, indeed, sir, he is of more weight than I am.”

> Russian: — Да-с; они точно что посолиднее-с.

[¶15] “Quite so; go on.”

> Russian: — Похвально; ну-с, продолжайте.

[¶16] “At your mamma’s request, through Afanasy Ivanovitch Vahrushin, of whom I presume you have heard more than once, a remittance is sent to you from our office,” the man began, addressing Raskolnikov. “If you are in an intelligible condition, I’ve thirty-five roubles to remit to you, as Semyon Semyonovitch has received from Afanasy Ivanovitch at your mamma’s request instructions to that effect, as on previous occasions. Do you know him, sir?”

> Russian: — А вот через Афанасия Ивановича Вахрушина, об котором, почитаю, неоднократно изволили слышать-с, по просьбе вашей мамаши, чрез нашу контору вам перевод-с, — начал артельщик, прямо обращаясь к Раскольникову. — В случае если уже вы состоите в понятии-с — тридцать пять рублев вам вручить-с, так как Семен Семенович от Афанасия Ивановича, по просьбе вашей мамаши, по прежнему манеру о том уведомление получили. Изволите знать-с?

[¶17] “Yes, I remember... Vahrushin,” Raskolnikov said dreamily.

> Russian: — Да… помню… Вахрушин… — проговорил Раскольников задумчиво.

[¶18] “You hear, he knows Vahrushin,” cried Razumihin. “He is in ‘an intelligible condition’! And I see you are an intelligent man too. Well, it’s always pleasant to hear words of wisdom.”

> Russian: — Слышите: купца Вахрушина знает! — вскричал Разумихин. — Как же не в понятии? А впрочем, я теперь замечаю, что и вы тоже толковый человек. Ну-с! Умные речи приятно и слушать.

[¶19] “That’s the gentleman, Vahrushin, Afanasy Ivanovitch. And at the request of your mamma, who has sent you a remittance once before in the same manner through him, he did not refuse this time also, and sent instructions to Semyon Semyonovitch some days since to hand you thirty-five roubles in the hope of better to come.”

> Russian: — Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и по просьбе вашей мамаши, которая через них таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей раз не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из своих мест, чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.

[¶20] “That ‘hoping for better to come’ is the best thing you’ve said, though ‘your mamma’ is not bad either. Come then, what do you say? Is he fully conscious, eh?”

> Russian: — Вот в «ожидании-то лучшего» у вас лучше всего и вышло; недурно тоже и про «вашу мамашу». Ну, так как же по-вашему: в полной он или не в полной памяти, а?

[¶21] “That’s all right. If only he can sign this little paper.”

> Russian: — По мне что же-с. Вот только бы насчет расписочки следовало бы-с.

[¶22] “He can scrawl his name. Have you got the book?”

> Russian: — Нацарапает! Что у вас, книга, что ль?

[¶23] “Yes, here’s the book.”

> Russian: — Книга-с, вот-с.

[¶24] “Give it to me. Here, Rodya, sit up. I’ll hold you. Take the pen and scribble ‘Raskolnikov’ for him. For just now, brother, money is sweeter to us than treacle.”

> Russian: — Давайте сюда. Ну, Родя, подымайся. Я тебя попридержу; подмахни-ка ему Раскольникова, бери перо, потому, брат, деньги нам теперь пуще патоки.

[¶25] “I don’t want it,” said Raskolnikov, pushing away the pen.

> Russian: — Не надо, — сказал Раскольников, отстраняя перо.

[¶26] “Not want it?”

> Russian: — Чего это не надо?

[¶27] “I won’t sign it.”

> Russian: — Не стану подписывать.

[¶28] “How the devil can you do without signing it?”

> Russian: — Фу, черт, да как же без расписки-то?

[¶29] “I don’t want... the money.”

> Russian: — Не надо… денег…

[¶30] “Don’t want the money! Come, brother, that’s nonsense, I bear witness. Don’t trouble, please, it’s only that he is on his travels again. But that’s pretty common with him at all times though.... You are a man of judgment and we will take him in hand, that is, more simply, take his hand and he will sign it. Here.”

> Russian: — Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Приподнимайтесь-ка…

[¶31] “But I can come another time.”

> Russian: — А впрочем, я и в другой раз зайду-с.

[¶32] “No, no. Why should we trouble you? You are a man of judgment.... Now, Rodya, don’t keep your visitor, you see he is waiting,” and he made ready to hold Raskolnikov’s hand in earnest.

> Russian: — Нет, нет; зачем же вам беспокоиться. Вы человек рассудительный… Ну, Родя, не задерживай гостя… видишь, ждет, — и он серьезно приготовился водить рукой Раскольникова.

[¶33] “Stop, I’ll do it alone,” said the latter, taking the pen and signing his name. The messenger took out the money and went away.

> Russian: — Оставь, я сам… — проговорил тот, взял перо и расписался в книге. Артельщик выложил деньги и удалился.

[¶34] “Bravo! And now, brother, are you hungry?”

> Russian: — Браво! А теперь, брат, хочешь есть?

[¶35] “Yes,” answered Raskolnikov.

> Russian: — Хочу, — отвечал Раскольников.

[¶36] “Is there any soup?”

> Russian: — У вас суп?

[¶37] “Some of yesterday’s,” answered Nastasya, who was still standing there.

> Russian: — Вчерашний, — отвечала Настасья, все это время стоявшая тут же.

[¶38] “With potatoes and rice in it?”

> Russian: — С картофелем и с рисовой крупой?

[¶39] “Yes.”

> Russian: — С картофелем и крупой.

[¶40] “I know it by heart. Bring soup and give us some tea.”

> Russian: — Наизусть знаю. Тащи суп, да и чаю давай.

[¶41] “Very well.”

> Russian: — Принесу.

[¶42] Raskolnikov looked at all this with profound astonishment and a dull, unreasoning terror. He made up his mind to keep quiet and see what would happen. “I believe I am not wandering. I believe it’s reality,” he thought.

> Russian: Раскольников смотрел на все с глубоким удивлением и с тупым бессмысленным страхом. Он решился молчать и ждать: что будет дальше? «Кажется, я не в бреду, — думал он, — кажется, это в самом деле…»

[¶43] In a couple of minutes Nastasya returned with the soup, and announced that the tea would be ready directly. With the soup she brought two spoons, two plates, salt, pepper, mustard for the beef, and so on. The table was set as it had not been for a long time. The cloth was clean.

> Russian: Через две минуты Настасья воротилась с супом и объявила, что сейчас и чай будет. К супу явились две ложки, две тарелки и весь прибор: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, в таком порядке, уже давно не бывало. Скатерть была чистая.

[¶44] “It would not be amiss, Nastasya, if Praskovya Pavlovna were to send us up a couple of bottles of beer. We could empty them.”

> Russian: — Не худо, Настасьюшка, чтобы Прасковья Павловна бутылочки две пивца откомандировала. Мы выпьем-с.

[¶45] “Well, you are a cool hand,” muttered Nastasya, and she departed to carry out his orders.

> Russian: — Ну уж ты, востроногий! — пробормотала Настасья и пошла исполнять повеление.

[¶46] Raskolnikov still gazed wildly with strained attention. Meanwhile Razumihin sat down on the sofa beside him, as clumsily as a bear put his left arm round Raskolnikov’s head, although he was able to sit up, and with his right hand gave him a spoonful of soup, blowing on it that it might not burn him. But the soup was only just warm. Raskolnikov swallowed one spoonful greedily, then a second, then a third. But after giving him a few more spoonfuls of soup, Razumihin suddenly stopped, and said that he must ask Zossimov whether he ought to have more.

> Russian: Дико и с напряжением продолжал приглядываться Раскольников. Тем временем Разумихин пересел к нему на диван, неуклюже, как медведь, обхватил левою рукой его голову, несмотря на то что он и сам бы мог приподняться, а правою поднес к его рту ложку супу, несколько раз предварительно подув на нее, чтоб он не обжегся. Но суп был только что теплый. Раскольников с жадностию проглотил одну ложку, потом другую, третью. Но поднеся несколько ложек, Разумихин вдруг приостановился и объявил, что насчет дальнейшего надо посоветоваться с Зосимовым.

[¶47] Nastasya came in with two bottles of beer.

> Russian: Вошла Настасья, неся две бутылки пива.

[¶48] “And will you have tea?”

> Russian: — А чаю хочешь?

[¶49] “Yes.”

> Russian: — Хочу.

[¶50] “Cut along, Nastasya, and bring some tea, for tea we may venture on without the faculty. But here is the beer!” He moved back to his chair, pulled the soup and meat in front of him, and began eating as though he had not touched food for three days.

> Russian: — Катай скорей и чаю, Настасья, потому насчет чаю, кажется, можно и без факультета. Но вот и пивцо! — он пересел на свой стул, придвинул к себе суп, говядину и стал есть с таким аппетитом, как будто три дня не ел.

[¶51] “I must tell you, Rodya, I dine like this here every day now,” he mumbled with his mouth full of beef, “and it’s all Pashenka, your dear little landlady, who sees to that; she loves to do anything for me. I don’t ask for it, but, of course, I don’t object. And here’s Nastasya with the tea. She is a quick girl. Nastasya, my dear, won’t you have some beer?”

> Russian: — Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую. А вот и Настасья с чаем. Эка проворная! Настенька, хошь пивца?

[¶52] “Get along with your nonsense!”

> Russian: — И, ну те к проказнику!

[¶53] “A cup of tea, then?”

> Russian: — А чайку?

[¶54] “A cup of tea, maybe.”

> Russian: — Чайку, пожалуй.

[¶55] “Pour it out. Stay, I’ll pour it out myself. Sit down.”

> Russian: — Наливай. Постой, я сам тебе налью; садись за стол.

[¶56] He poured out two cups, left his dinner, and sat on the sofa again. As before, he put his left arm round the sick man’s head, raised him up and gave him tea in spoonfuls, again blowing each spoonful steadily and earnestly, as though this process was the principal and most effective means towards his friend’s recovery. Raskolnikov said nothing and made no resistance, though he felt quite strong enough to sit up on the sofa without support and could not merely have held a cup or a spoon, but even perhaps could have walked about. But from some queer, almost animal, cunning he conceived the idea of hiding his strength and lying low for a time, pretending if necessary not to be yet in full possession of his faculties, and meanwhile listening to find out what was going on. Yet he could not overcome his sense of repugnance. After sipping a dozen spoonfuls of tea, he suddenly released his head, pushed the spoon away capriciously, and sank back on the pillow. There were actually real pillows under his head now, down pillows in clean cases, he observed that, too, and took note of it.

> Russian: Он тотчас же распорядился, налил, потом налил еще другую чашку, бросил свой завтрак и пересел опять на диван. По-прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал поить с чайной ложечки чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления. Раскольников молчал и не сопротивлялся, несмотря на то что чувствовал в себе весьма достаточно сил приподняться и усидеть на диване безо всякой посторонней помощи, и не только владеть руками настолько, чтобы удержать ложку или чашку, но даже, может быть, и ходить. Но по какой-то странной, чуть не звериной хитрости ему вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще не совсем понимающим, а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит? Впрочем, он не совладал с своим отвращением: схлебнув ложек десять чаю, он вдруг высвободил свою голову, капризно оттолкнул ложку и повалился опять на подушку. Под головами его действительно лежали теперь настоящие подушки — пуховые и с чистыми наволочками; он это тоже заметил и взял в соображение.

[¶57] “Pashenka must give us some raspberry jam to-day to make him some raspberry tea,” said Razumihin, going back to his chair and attacking his soup and beer again.

> Russian: — Надо, чтобы Пашенька сегодня же нам малинового варенья принесла, питье ему сделать, — сказал Разумихин, усаживаясь на свое место и опять принимаясь за суп и за пиво.

[¶58] “And where is she to get raspberries for you?” asked Nastasya, balancing a saucer on her five outspread fingers and sipping tea through a lump of sugar.

> Russian: — А где она тебе малины возьмет? — спросила Настасья, держа на растопыренных пяти пальцах блюдечко и процеживая в себя чай «через сахар».

[¶59] “She’ll get it at the shop, my dear. You see, Rodya, all sorts of things have been happening while you have been laid up. When you decamped in that rascally way without leaving your address, I felt so angry that I resolved to find you out and punish you. I set to work that very day. How I ran about making inquiries for you! This lodging of yours I had forgotten, though I never remembered it, indeed, because I did not know it; and as for your old lodgings, I could only remember it was at the Five Corners, Harlamov’s house. I kept trying to find that Harlamov’s house, and afterwards it turned out that it was not Harlamov’s, but Buch’s. How one muddles up sound sometimes! So I lost my temper, and I went on the chance to the address bureau next day, and only fancy, in two minutes they looked you up! Your name is down there.”

> Russian: — Малину, друг мой, она возьмет в лавочке. Видишь, Родя, тут без тебя целая история произошла. Когда ты таким мошенническим образом удрал от меня и квартиры не сказал, меня вдруг такое зло взяло, что я положил тебя разыскать и казнить. В тот же день и приступил. Уж я ходил, ходил, расспрашивал, расспрашивал! Эту-то, теперешнюю квартиру я забыл; впрочем, я ее никогда и не помнил, потому что не знал. Ну, а прежнюю квартиру, — помню только, что у Пяти Углов, Харламова дом. Искал, искал я этот Харламов дом, - а ведь вышло потом, что он вовсе и не Харламов дом, а Буха, — как иногда в звуках-то сбиваешься! Ну я и рассердился. Рассердился да и пошел, была не была, на другой день в адресный стол, и представь себе: в две минуты тебя мне разыскали. Ты там записан.

[¶60] “My name!”

> Russian: — Записан!

[¶61] “I should think so; and yet a General Kobelev they could not find while I was there. Well, it’s a long story. But as soon as I did land on this place, I soon got to know all your affairs--all, all, brother, I know everything; Nastasya here will tell you. I made the acquaintance of Nikodim Fomitch and Ilya Petrovitch, and the house-porter and Mr. Zametov, Alexandr Grigorievitch, the head clerk in the police office, and, last, but not least, of Pashenka; Nastasya here knows....”

> Russian: — Еще бы; а вот генерала Кобелева никак не могли там при мне разыскать. Ну-с, долго рассказывать. Только как я нагрянул сюда, тотчас же со всеми твоими делами познакомился; со всеми, братец, со всеми, все знаю; вот и она видела: и с Никодимом Фомичом познакомился, и Илью Петровича мне показывали, и с дворником, и с господином Заметовым, Александром Григорьевичем, письмоводителем в здешней конторе, а наконец и с Пашенькой, — это уж был венец; вот и она знает…

[¶62] “He’s got round her,” Nastasya murmured, smiling slyly.

> Russian: — Усахарил, — пробормотала Настасья, плутовски усмехаясь.

[¶63] “Why don’t you put the sugar in your tea, Nastasya Nikiforovna?”

> Russian: — Да вы бы внакладочку, Настасья Никифоровна.

[¶64] “You are a one!” Nastasya cried suddenly, going off into a giggle. “I am not Nikiforovna, but Petrovna,” she added suddenly, recovering from her mirth.

> Russian: — Ну ты, пес! — вдруг крикнула Настасья и прыснула со смеху. — А ведь я Петровна, а не Никифоровна, — прибавила она вдруг, когда перестала смеяться.

[¶65] “I’ll make a note of it. Well, brother, to make a long story short, I was going in for a regular explosion here to uproot all malignant influences in the locality, but Pashenka won the day. I had not expected, brother, to find her so... prepossessing. Eh, what do you think?”

> Russian: — Будем ценить-с. Ну так вот, брат, чтобы лишнего не говорить, я хотел сначала здесь электрическую струю повсеместно пустить, так чтобы все предрассудки в здешней местности разом искоренить, но Пашенька победила. Я, брат, никак и не ожидал, чтоб она была такая… авенантненькая… а? Как ты думаешь?

[¶66] Raskolnikov did not speak, but he still kept his eyes fixed upon him, full of alarm.

> Russian: Раскольников молчал, хотя ни на минуту не отрывал от него своего встревоженного взгляда, и теперь упорно продолжал глядеть на него.

[¶67] “And all that could be wished, indeed, in every respect,” Razumihin went on, not at all embarrassed by his silence.

> Russian: — И очень даже, — продолжал Разумихин, нисколько не смущаясь молчанием и как будто поддакивая полученному ответу, — и очень даже в порядке, во всех статьях.

[¶68] “Ah, the sly dog!” Nastasya shrieked again. This conversation afforded her unspeakable delight.

> Russian: — Ишь тварь! — вскрикнула опять Настасья, которой разговор этот доставлял, по-видимому, неизъяснимое блаженство.

[¶69] “It’s a pity, brother, that you did not set to work in the right way at first. You ought to have approached her differently. She is, so to speak, a most unaccountable character. But we will talk about her character later.... How could you let things come to such a pass that she gave up sending you your dinner? And that I O U? You must have been mad to sign an I O U. And that promise of marriage when her daughter, Natalya Yegorovna, was alive?... I know all about it! But I see that’s a delicate matter and I am an ass; forgive me. But, talking of foolishness, do you know Praskovya Pavlovna is not nearly so foolish as you would think at first sight?”

> Russian: — Скверно, брат, то, что ты с самого начала не сумел взяться за дело. С ней надо было не так. Ведь это, так сказать, самый неожиданный характер! Ну, да об характере потом… А только как, например, довести до того, чтоб она тебе обеда смела не присылать? Иль, например, этот вексель? Да ты с ума сошел, что ли, векселя подписывать! Или, например, этот предполагавшийся брак, когда еще дочка, Наталья Егоровна, жива была… Я все знаю! А впрочем, я вижу, что это деликатная струна и что я осел; ты меня извини. Но кстати о глупости: как ты думаешь, ведь Прасковья Павловна совсем, брат, не так глупа, как с первого взгляда можно предположить, а?

[¶70] “No,” mumbled Raskolnikov, looking away, but feeling that it was better to keep up the conversation.

> Russian: — Да… — процедил Раскольников, смотря в сторону, но понимая, что выгоднее поддержать разговор.

[¶71] “She isn’t, is she?” cried Razumihin, delighted to get an answer out of him. “But she is not very clever either, eh? She is essentially, essentially an unaccountable character! I am sometimes quite at a loss, I assure you.... She must be forty; she says she is thirty-six, and of course she has every right to say so. But I swear I judge her intellectually, simply from the metaphysical point of view; there is a sort of symbolism sprung up between us, a sort of algebra or what not! I don’t understand it! Well, that’s all nonsense. Only, seeing that you are not a student now and have lost your lessons and your clothes, and that through the young lady’s death she has no need to treat you as a relation, she suddenly took fright; and as you hid in your den and dropped all your old relations with her, she planned to get rid of you. And she’s been cherishing that design a long time, but was sorry to lose the I O U, for you assured her yourself that your mother would pay.”

> Russian: — Не правда ли? — вскричал Разумихин, видимо, обрадовавшись, что ему ответили, — но ведь и не умна, а? Совершенно, совершенно неожиданный характер! Я, брат, отчасти теряюсь, уверяю тебя… Сорок-то ей верных будет. Она говорит — тридцать шесть и на это полное право имеет. Впрочем, клянусь тебе, что сужу об ней больше умственно, по одной метафизике; тут, брат, у нас такая эмблема завязалась, что твоя алгебра! Ничего не понимаю! Ну, да все это вздор, а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать, вдруг испугалась; а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать. И давно она это намерение питала, да векселя стало жалко. К тому же ты сам уверял, что мамаша заплатит…

[¶72] “It was base of me to say that.... My mother herself is almost a beggar... and I told a lie to keep my lodging... and be fed,” Raskolnikov said loudly and distinctly.

> Russian: — Это я по подлости моей говорил… Мать у меня сама чуть милостыни не просит… а я лгал, чтоб меня на квартире держали и… кормили, — проговорил громко и отчетливо Раскольников.

[¶73] “Yes, you did very sensibly. But the worst of it is that at that point Mr. Tchebarov turns up, a business man. Pashenka would never have thought of doing anything on her own account, she is too retiring; but the business man is by no means retiring, and first thing he puts the question, ‘Is there any hope of realising the I O U?’ Answer: there is, because he has a mother who would save her Rodya with her hundred and twenty-five roubles pension, if she has to starve herself; and a sister, too, who would go into bondage for his sake. That’s what he was building upon.... Why do you start? I know all the ins and outs of your affairs now, my dear boy--it’s not for nothing that you were so open with Pashenka when you were her prospective son-in-law, and I say all this as a friend.... But I tell you what it is; an honest and sensitive man is open; and a business man ‘listens and goes on eating’ you up. Well, then she gave the I O U by way of payment to this Tchebarov, and without hesitation he made a formal demand for payment. When I heard of all this I wanted to blow him up, too, to clear my conscience, but by that time harmony reigned between me and Pashenka, and I insisted on stopping the whole affair, engaging that you would pay. I went security for you, brother. Do you understand? We called Tchebarov, flung him ten roubles and got the I O U back from him, and here I have the honour of presenting it to you. She trusts your word now. Here, take it, you see I have torn it.”

> Russian: — Да, это ты благоразумно. Только вся штука в том, что тут и подвернись господин Чебаров, надворный советник и деловой человек. Пашенька без него ничего бы не выдумала, уж очень стыдлива; ну а деловой человек не стыдлив и первым делом, разумеется, предложил вопрос: есть ли надежда осуществить векселек? Ответ: есть, потому такая мамаша есть, что из стадвадцатипятирублевой своей пенсии, хоть сама есть не будет, а уж Роденьку выручит, да сестрица такая есть, что за братца в кабалу пойдет. На этом-то он и основался… Что шевелишься-то? Я, брат, теперь всю твою подноготную разузнал, недаром ты с Пашенькой откровенничал, когда еще на родственной ноге состоял, а теперь любя говорю… То-то вот и есть: честный и чувствительный человек откровенничает, а деловой человек слушает да ест, а потом и съест. Вот и уступила она сей векселек якобы уплатою сему Чебарову, а тот формально и потребовал, не сконфузился. Хотел было я ему, как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, я и повелел это дело все прекратить, в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь. Я, брат, за тебя поручился, слышишь? Позвали Чебарова, десять целковых ему в зубы, а бумагу назад, и вот честь имею ее вам представить, — на слово вам теперь верят, — вот, возьмите, и надорвана мною как следует.

[¶74] Razumihin put the note on the table. Raskolnikov looked at him and turned to the wall without uttering a word. Even Razumihin felt a twinge.

> Russian: Разумихин выложил на стол заемное письмо; Раскольников взглянул на него и, не сказав ни слова, отворотился к стене. Даже Разумихина покоробило.

[¶75] “I see, brother,” he said a moment later, “that I have been playing the fool again. I thought I should amuse you with my chatter, and I believe I have only made you cross.”

> Russian: — Вижу, брат, — проговорил он через минуту, — что опять из себя дурака свалял. Думал было тебя развлечь и болтовней потешить, а, кажется, только желчь нагнал.

[¶76] “Was it you I did not recognise when I was delirious?” Raskolnikov asked, after a moment’s pause without turning his head.

> Russian: — Это тебя я не узнавал в бреду? — спросил Раскольников, тоже помолчав с минуту и не оборачивая головы.

[¶77] “Yes, and you flew into a rage about it, especially when I brought Zametov one day.”

> Russian: — Меня, и даже в исступление входили по сему случаю, особенно когда я раз Заметова приводил.

[¶78] “Zametov? The head clerk? What for?” Raskolnikov turned round quickly and fixed his eyes on Razumihin.

> Russian: — Заметова?.. Письмоводителя?.. Зачем? — Раскольников быстро оборотился и уперся глазами в Разумихина.

[¶79] “What’s the matter with you?... What are you upset about? He wanted to make your acquaintance because I talked to him a lot about you.... How could I have found out so much except from him? He is a capital fellow, brother, first-rate... in his own way, of course. Now we are friends--see each other almost every day. I have moved into this part, you know. I have only just moved. I’ve been with him to Luise Ivanovna once or twice.... Do you remember Luise, Luise Ivanovna?”

> Russian: — Да чего ты так… Что встревожился? Познакомиться с тобой пожелал; сам пожелал, потому что много мы с ним о тебе переговорили… Иначе, от кого ж бы я про тебя-то столько узнал? Славный, брат, он малый, чудеснейший… в своем роде, разумеется. Теперь приятели; чуть не ежедневно видимся. Ведь я в эту часть переехал. Ты не знаешь еще? Только что переехал. У Лавизы с ним два раза побывали. Лавизу-то помнишь, Лавизу Ивановну?

[¶80] “Did I say anything in delirium?”

> Russian: — Бредил я что-нибудь?

[¶81] “I should think so! You were beside yourself.”

> Russian: — Еще бы! Себе не принадлежали-с.

[¶82] “What did I rave about?”

> Russian: — О чем я бредил?

[¶83] “What next? What did you rave about? What people do rave about.... Well, brother, now I must not lose time. To work.” He got up from the table and took up his cap.

> Russian: — Эвося! О чем бредил? Известно о чем бредят… Ну, брат, теперь, чтобы времени не терять, за дело. Он встал со стула и схватился за фуражку.

[¶84] “What did I rave about?”

> Russian: — О чем бредил?

[¶85] “How he keeps on! Are you afraid of having let out some secret? Don’t worry yourself; you said nothing about a countess. But you said a lot about a bulldog, and about ear-rings and chains, and about Krestovsky Island, and some porter, and Nikodim Fomitch and Ilya Petrovitch, the assistant superintendent. And another thing that was of special interest to you was your own sock. You whined, ‘Give me my sock.’ Zametov hunted all about your room for your socks, and with his own scented, ring-bedecked fingers he gave you the rag. And only then were you comforted, and for the next twenty-four hours you held the wretched thing in your hand; we could not get it from you. It is most likely somewhere under your quilt at this moment. And then you asked so piteously for fringe for your trousers. We tried to find out what sort of fringe, but we could not make it out. Now to business! Here are thirty-five roubles; I take ten of them, and shall give you an account of them in an hour or two. I will let Zossimov know at the same time, though he ought to have been here long ago, for it is nearly twelve. And you, Nastasya, look in pretty often while I am away, to see whether he wants a drink or anything else. And I will tell Pashenka what is wanted myself. Good-bye!”

> Russian: — Эк ведь наладит! Уж не за секрет ли какой боишься? Не беспокойся: о графине ничего не было сказано. А вот о бульдоге каком-то, да о сережках, да о цепочках каких-то, да о Крестовском острове, да о дворнике каком-то, да о Никодиме Фомиче, да об Илье Петровиче, надзирателя помощнике, много было говорено. Да кроме того, собственным вашим носком очень даже интересоваться изволили, очень! Жалобились: подайте, дескать, да и только. Заметов сам по всем углам твои носки разыскивал и собственными, вымытыми в духах, ручками, с перстнями, вам эту дрянь подавал. Тогда только и успокоились, и целые сутки в руках эту дрянь продержали; вырвать нельзя было. Должно быть, и теперь где-нибудь у тебя под одеялом лежит. А то еще бахромы на панталоны просил, да ведь как слезно! Мы уж допытывались: какая там еще бахрома? Да ничего разобрать нельзя было… Ну-с, так за дело! Вот тут тридцать пять рублей; из них десять беру, а часика через два в них отчет представлю. Тем временем дам знать и Зосимову, хоть и без того бы ему следовало давно здесь быть, ибо двенадцатый час. А вы, Настенька, почаще без меня наведывайтесь, насчет там питья али чего-нибудь прочего, что пожелают… А Пашеньке я и сам сейчас, что надо скажу. До свидания!

[¶86] “He calls her Pashenka! Ah, he’s a deep one!” said Nastasya as he went out; then she opened the door and stood listening, but could not resist running downstairs after him. She was very eager to hear what he would say to the landlady. She was evidently quite fascinated by Razumihin.

> Russian: — Пашенькой зовет! Ах ты рожа хитростная! — проговорила ему вслед Настасья; затем отворила дверь и стала подслушивать, но не вытерпела и сама побежала вниз. Очень уж ей интересно было узнать, о чем он говорит там с хозяйкой; да и вообще видно было, что она совсем очарована Разумихиным.

[¶87] No sooner had she left the room than the sick man flung off the bedclothes and leapt out of bed like a madman. With burning, twitching impatience he had waited for them to be gone so that he might set to work. But to what work? Now, as though to spite him, it eluded him. “Good God, only tell me one thing: do they know of it yet or not? What if they know it and are only pretending, mocking me while I am laid up, and then they will come in and tell me that it’s been discovered long ago and that they have only... What am I to do now? That’s what I’ve forgotten, as though on purpose; forgotten it all at once, I remembered a minute ago.”

> Russian: Едва только затворилась за ней дверь, больной сбросил с себя одеяло и как полоумный вскочил с постели. Со жгучим, судорожным нетерпением ждал он, чтоб они поскорее ушли, чтобы тотчас же без них и приняться за дело. Но за что же, за какое дело? — он как будто бы теперь, как нарочно, и забыл. «Господи! скажи ты мне только одно: знают они обо всем или еще не знают? А ну как уж знают и только прикидываются, дразнят, покуда лежу, а там вдруг войдут и скажут, что все давно уж известно и что они только так… Что же теперь делать? Вот и забыл, как нарочно; вдруг забыл, сейчас помнил!..»

[¶88] He stood in the middle of the room and gazed in miserable bewilderment about him; he walked to the door, opened it, listened; but that was not what he wanted. Suddenly, as though recalling something, he rushed to the corner where there was a hole under the paper, began examining it, put his hand into the hole, fumbled--but that was not it. He went to the stove, opened it and began rummaging in the ashes; the frayed edges of his trousers and the rags cut off his pocket were lying there just as he had thrown them. No one had looked, then! Then he remembered the sock about which Razumihin had just been telling him. Yes, there it lay on the sofa under the quilt, but it was so covered with dust and grime that Zametov could not have seen anything on it.

> Russian: Он стоял среди комнаты и в мучительном недоумении осматривался кругом; подошел к двери, отворил, прислушался; но это было не то. Вдруг, как бы вспомнив, бросился он к углу, где в обоях была дыра, начал все осматривать, запустил в дыру руку, пошарил, но и это не то. Он подошел к печке, отворил ее и начал шарить в золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана так и валялись, как он их тогда бросил, стало быть никто не смотрел! Тут вспомнил он про носок, про который Разумихин сейчас рассказывал. Правда, вот он на диване лежит, под одеялом, но уж до того затерся и загрязнился с тех пор, что уж, конечно, Заметов ничего не мог рассмотреть.

[¶89] “Bah, Zametov! The police office! And why am I sent for to the police office? Where’s the notice? Bah! I am mixing it up; that was then. I looked at my sock then, too, but now... now I have been ill. But what did Zametov come for? Why did Razumihin bring him?” he muttered, helplessly sitting on the sofa again. “What does it mean? Am I still in delirium, or is it real? I believe it is real.... Ah, I remember; I must escape! Make haste to escape. Yes, I must, I must escape! Yes... but where? And where are my clothes? I’ve no boots. They’ve taken them away! They’ve hidden them! I understand! Ah, here is my coat--they passed that over! And here is money on the table, thank God! And here’s the I O U... I’ll take the money and go and take another lodging. They won’t find me!... Yes, but the address bureau? They’ll find me, Razumihin will find me. Better escape altogether... far away... to America, and let them do their worst! And take the I O U... it would be of use there.... What else shall I take? They think I am ill! They don’t know that I can walk, ha-ha-ha! I could see by their eyes that they know all about it! If only I could get downstairs! And what if they have set a watch there--policemen! What’s this tea? Ah, and here is beer left, half a bottle, cold!”

> Russian: «Ба, Заметов!.. контора!.. А зачем меня в контору зовут? Где повестка? Ба!.. я смешал: это тогда требовали! Я тогда тоже носок осматривал, а теперь… теперь я был болен. А зачем Заметов заходил? Зачем приводил его Разумихин?.. — бормотал он в бессилии, садясь опять на диван. — Что ж это? Бред ли это все со мной продолжается или взаправду? Кажется, взаправду… А, вспомнил: бежать! скорее бежать, непременно, непременно бежать! Да… а куда? А где мое платье? Сапогов нет! Убрали! Спрятали! Понимаю! А, вот пальто — проглядели! Вот и деньги на столе, слава богу! Вот и вексель… Я возьму деньги и уйду, и другую квартиру найму, они не сыщут!.. Да, а адресный стол? Найдут! Разумихин найдет. Лучше совсем бежать… далеко… в Америку, и наплевать на них! И вексель взять… он там пригодится. Чего еще-то взять? Они думают, что я болен! Они и не знают, что я ходить могу, хе-хе-хе!.. Я по глазам угадал, что они все знают! Только бы с лестницы сойти! А ну как у них там сторожа стоят, полицейские! Что это, чай? А, вот и пиво осталось, полбутылки, холодное!»

[¶90] He snatched up the bottle, which still contained a glassful of beer, and gulped it down with relish, as though quenching a flame in his breast. But in another minute the beer had gone to his head, and a faint and even pleasant shiver ran down his spine. He lay down and pulled the quilt over him. His sick and incoherent thoughts grew more and more disconnected, and soon a light, pleasant drowsiness came upon him. With a sense of comfort he nestled his head into the pillow, wrapped more closely about him the soft, wadded quilt which had replaced the old, ragged greatcoat, sighed softly and sank into a deep, sound, refreshing sleep.

> Russian: Он схватил бутылку, в которой еще оставалось пива на целый стакан, и с наслаждением выпил залпом, как будто потушая огонь в груди. Но не прошло и минуты, как пиво стукнуло ему в голову, а по спине пошел легкий и даже приятный озноб. Он лег и натянул на себя одеяло. Мысли его, и без того больные и бессвязные, стали мешаться все больше и больше, и вскоре сон, легкий и приятный, охватил его. С наслаждением отыскал он головой место на подушке, плотнее закутался мягким ватным одеялом, которое было теперь на нем вместо разорванной прежней шинели, тихо вздохнул и заснул глубоким, крепким, целебным сном.

[¶91] He woke up, hearing someone come in. He opened his eyes and saw Razumihin standing in the doorway, uncertain whether to come in or not. Raskolnikov sat up quickly on the sofa and gazed at him, as though trying to recall something.

> Russian: Проснулся он, услыхав, что кто-то вошел к нему, открыл глаза и увидал Разумихина, отворившего дверь настежь и стоявшего на пороге, недоумевая: входить или нет? Раскольников быстро привстал на диване и смотрел на него, как будто силясь что-то припомнить.

[¶92] “Ah, you are not asleep! Here I am! Nastasya, bring in the parcel!” Razumihin shouted down the stairs. “You shall have the account directly.”

> Russian: — А, не спишь, ну вот и я! Настасья, тащи сюда узел! — крикнул Разумихин вниз. — Сейчас отчет получишь…

[¶93] “What time is it?” asked Raskolnikov, looking round uneasily.

> Russian: — Который час? — спросил Раскольников, тревожно озираясь.

[¶94] “Yes, you had a fine sleep, brother, it’s almost evening, it will be six o’clock directly. You have slept more than six hours.”

> Russian: — Да лихо, брат, поспал: вечер на дворе, часов шесть будет. Часов шесть с лишком спал…

[¶95] “Good heavens! Have I?”

> Russian: — Господи! Что ж это я!..

[¶96] “And why not? It will do you good. What’s the hurry? A tryst, is it? We’ve all time before us. I’ve been waiting for the last three hours for you; I’ve been up twice and found you asleep. I’ve called on Zossimov twice; not at home, only fancy! But no matter, he will turn up. And I’ve been out on my own business, too. You know I’ve been moving to-day, moving with my uncle. I have an uncle living with me now. But that’s no matter, to business. Give me the parcel, Nastasya. We will open it directly. And how do you feel now, brother?”

> Russian: — А чего такого? На здоровье! Куда спешишь? На свидание, что ли? Все время теперь наше. Я уж часа три тебя жду; раза два заходил, ты спал. К Зосимову два раза наведывался: нет дома, да и только! Да ничего, придет!.. По своим делишкам тоже отлучался. Я ведь сегодня переехал, совсем переехал, с дядей. У меня ведь теперь дядя… Ну да, к черту, за дело!.. Давай сюда узел, Настенька. Вот мы сейчас… А как, брат, себя чувствуешь?

[¶97] “I am quite well, I am not ill. Razumihin, have you been here long?”

> Russian: — Я здоров; я не болен… Разумихин, ты здесь давно?

[¶98] “I tell you I’ve been waiting for the last three hours.”

> Russian: — Говорю, три часа дожидаюсь.

[¶99] “No, before.”

> Russian: — Нет, а прежде?

[¶100] “How do you mean?”

> Russian: — Что прежде?

[¶101] “How long have you been coming here?”

> Russian: — С какого времени сюда ходишь?

[¶102] “Why I told you all about it this morning. Don’t you remember?”

> Russian: — Да ведь я же тебе давеча пересказывал; аль не помнишь?

[¶103] Raskolnikov pondered. The morning seemed like a dream to him. He could not remember alone, and looked inquiringly at Razumihin.

> Russian: Раскольников задумался. Как во сне ему мерещилось давешнее. Один он не мог припомнить и вопросительно смотрел на Разумихина.

[¶104] “Hm!” said the latter, “he has forgotten. I fancied then that you were not quite yourself. Now you are better for your sleep.... You really look much better. First-rate! Well, to business. Look here, my dear boy.”

> Russian: — Гм! — сказал тот, — забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще не в своем… Теперь со сна-то поправился… Право, совсем лучше смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый человек.

[¶105] He began untying the bundle, which evidently interested him.

> Russian: Он стал развязывать узел, которым, видимо, чрезвычайно интересовался.

[¶106] “Believe me, brother, this is something specially near my heart. For we must make a man of you. Let’s begin from the top. Do you see this cap?” he said, taking out of the bundle a fairly good though cheap and ordinary cap. “Let me try it on.”

> Russian: — Это, брат, веришь ли, у меня особенно на сердце лежало. Потому, надо же из тебя человека сделать. Приступим: сверху начнем. Видишь ли ты эту каскетку? — начал он, вынимая из узла довольно хорошенькую, но в то же время очень обыкновенную и дешевую фуражку. — Позволь-ка примерить?

[¶107] “Presently, afterwards,” said Raskolnikov, waving it off pettishly.

> Russian: — Потом, после, — проговорил Раскольников, отмахиваясь брюзгливо.

[¶108] “Come, Rodya, my boy, don’t oppose it, afterwards will be too late; and I shan’t sleep all night, for I bought it by guess, without measure. Just right!” he cried triumphantly, fitting it on, “just your size! A proper head-covering is the first thing in dress and a recommendation in its own way. Tolstyakov, a friend of mine, is always obliged to take off his pudding basin when he goes into any public place where other people wear their hats or caps. People think he does it from slavish politeness, but it’s simply because he is ashamed of his bird’s nest; he is such a boastful fellow! Look, Nastasya, here are two specimens of headgear: this Palmerston”--he took from the corner Raskolnikov’s old, battered hat, which for some unknown reason, he called a Palmerston--“or this jewel! Guess the price, Rodya, what do you suppose I paid for it, Nastasya!” he said, turning to her, seeing that Raskolnikov did not speak.

> Russian: — Нет уж, брат Родя, не противься, потом поздно будет; да и я всю ночь не засну, потому без мерки, наугад покупал. Как раз! — воскликнул он торжественно, примерив, — как раз по мерке! Головной убор, это, брат, самая первейшая вещь в костюме, своего рода рекомендация. Толстяков, мой приятель, каждый раз принужден снимать свою покрышку, входя куда-нибудь в общее место, где все другие в шляпах и фуражках стоят. Все думают, что он от рабских чувств, а он просто оттого, что своего гнезда птичьего стыдится: стыдливый такой человек! Ну-с, Настенька, вот вам два головные убора: сей пальмерстон (он достал из угла исковерканную круглую шляпу Раскольникова, которую неизвестно почему, назвал пальмерстоном) или сия ювелирская вещица? Оцени-ка, Родя, как думаешь, что заплатил? Настасьюшка? — обратился он к ней, видя, что тот молчит.

[¶109] “Twenty copecks, no more, I dare say,” answered Nastasya.

> Russian: — Двугривенный, небось, отдал, — отвечала Настасья.

[¶110] “Twenty copecks, silly!” he cried, offended. “Why, nowadays you would cost more than that--eighty copecks! And that only because it has been worn. And it’s bought on condition that when’s it’s worn out, they will give you another next year. Yes, on my word! Well, now let us pass to the United States of America, as they called them at school. I assure you I am proud of these breeches,” and he exhibited to Raskolnikov a pair of light, summer trousers of grey woollen material. “No holes, no spots, and quite respectable, although a little worn; and a waistcoat to match, quite in the fashion. And its being worn really is an improvement, it’s softer, smoother.... You see, Rodya, to my thinking, the great thing for getting on in the world is always to keep to the seasons; if you don’t insist on having asparagus in January, you keep your money in your purse; and it’s the same with this purchase. It’s summer now, so I’ve been buying summer things--warmer materials will be wanted for autumn, so you will have to throw these away in any case... especially as they will be done for by then from their own lack of coherence if not your higher standard of luxury. Come, price them! What do you say? Two roubles twenty-five copecks! And remember the condition: if you wear these out, you will have another suit for nothing! They only do business on that system at Fedyaev’s; if you’ve bought a thing once, you are satisfied for life, for you will never go there again of your own free will. Now for the boots. What do you say? You see that they are a bit worn, but they’ll last a couple of months, for it’s foreign work and foreign leather; the secretary of the English Embassy sold them last week--he had only worn them six days, but he was very short of cash. Price--a rouble and a half. A bargain?”

> Russian: — Двугривенный, дура! — крикнул он, обидевшись, — нынче за двугривенный и тебя не купишь, — восемь гривен! Да и то потому, что поношенный. Оно, правда, с уговором: этот износишь, на будущий год другой даром дают, ей-богу! Ну-с, приступим теперь к Соединенным Американским Штатам, как это в гимназии у нас называли. Предупреждаю — штанами горжусь! — и он расправил перед Раскольниковым серые, из легкой летней шерстяной материи панталоны, - ни дырочки, ни пятнышка, а между тем весьма сносные, хотя и поношенные, таковая же и жилетка, одноцвет, как мода требует. А что поношенное, так это, по правде, и лучше: мягче, нежнее… Видишь, Родя, чтобы сделать в свете карьеру, достаточно, по-моему, всегда сезон наблюдать; если в январе спаржи не потребуешь, то несколько целковых в кошельке сохранишь; то же в отношении и к сей покупке. Нынче летний сезон, и я покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем более что все это тогда уж успеет само разрушиться, если не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств. Ну, цени! Сколько, по-твоему? Два рубля двадцать пять копеек! И помни, опять с прежним условием: эти износишь, на будущий год другие даром берешь! В лавке Федяева иначе не торгуют: раз заплатил, и на всю жизнь довольно, потому другой раз и сам не пойдешь. Ну-с, приступим теперь к сапогам — каковы? Ведь видно, что поношенные, а ведь месяца на два удовлетворят, потому что заграничная работа и товар заграничный: секретарь английского посольства прошлую неделю на Толкучем спустил; всего шесть дней и носил, да деньги очень понадобились. Цена один рубль пятьдесят копеек. Удачно?

[¶111] “But perhaps they won’t fit,” observed Nastasya.

> Russian: — Да може, не впору! — заметила Настасья.

[¶112] “Not fit? Just look!” and he pulled out of his pocket Raskolnikov’s old, broken boot, stiffly coated with dry mud. “I did not go empty-handed--they took the size from this monster. We all did our best. And as to your linen, your landlady has seen to that. Here, to begin with are three shirts, hempen but with a fashionable front.... Well now then, eighty copecks the cap, two roubles twenty-five copecks the suit--together three roubles five copecks--a rouble and a half for the boots--for, you see, they are very good--and that makes four roubles fifty-five copecks; five roubles for the underclothes--they were bought in the lot--which makes exactly nine roubles fifty-five copecks. Forty-five copecks change in coppers. Will you take it? And so, Rodya, you are set up with a complete new rig-out, for your overcoat will serve, and even has a style of its own. That comes from getting one’s clothes from Sharmer’s! As for your socks and other things, I leave them to you; we’ve twenty-five roubles left. And as for Pashenka and paying for your lodging, don’t you worry. I tell you she’ll trust you for anything. And now, brother, let me change your linen, for I daresay you will throw off your illness with your shirt.”

> Russian: — Не впору! А это что? — и он вытащил из кармана старый, закорузлый, весь облепленный засохшею грязью, дырявый сапог Раскольникова, — я с запасом ходил, мне и восстановили по этому чудищу настоящий размер. Все это дело сердечно велось. А насчет белья с хозяйкой столковались. Вот, во-первых, три рубашки холстинные, но с модным верхом… Ну-с, итак: восемь гривен картуз, два рубля двадцать пять прочее одеяние, итого три рубля пять копеек; рубль пятьдесят сапоги — потому что уж очень хорошие — итого четыре рубля пятьдесят пять копеек, да пять рублей все белье — оптом сторговались, - итого ровно девять рублей пятьдесят пять копеек. Сорок пять копеек сдачи, медными пятаками, вот-с, извольте принять, — и таким образом, Родя, ты теперь во всем костюме восстановлен, потому что, по моему мнению, твое пальто не только еще может служить, но даже имеет в себе вид особенного благородства: что значит у Шармера-то заказывать! Насчет носков и прочего остального предоставляю тебе самому; денег остается нам двадцать пять рубликов, а о Пашеньке и об уплате за квартиру не беспокойся; я говорил: кредит безграничнейший. А теперь, брат, позволь тебе белье переменить, а то, пожалуй, болезнь в рубашке-то только теперь и сидит…

[¶113] “Let me be! I don’t want to!” Raskolnikov waved him off. He had listened with disgust to Razumihin’s efforts to be playful about his purchases.

> Russian: — Оставь! Не хочу! — отмахивался Раскольников, с отвращением слушавший напряженно-игривую реляцию Разумихина о покупке платья…

[¶114] “Come, brother, don’t tell me I’ve been trudging around for nothing,” Razumihin insisted. “Nastasya, don’t be bashful, but help me--that’s it,” and in spite of Raskolnikov’s resistance he changed his linen. The latter sank back on the pillows and for a minute or two said nothing.

> Russian: — Это, брат, невозможно; из чего ж я сапоги топтал! — настаивал Разумихин. — Настасьюшка, не стыдитесь, а помогите, вот так! — и, несмотря на сопротивление Раскольникова, он все-таки переменил ему белье. Тот повалился на изголовье и минуты две не говорил ни слова.

[¶115] “It will be long before I get rid of them,” he thought. “What money was all that bought with?” he asked at last, gazing at the wall.

> Russian: «Долго же не отвяжутся!» — думал он. — Из каких денег это все куплено? — спросил он наконец, глядя в стену.

[¶116] “Money? Why, your own, what the messenger brought from Vahrushin, your mother sent it. Have you forgotten that, too?”

> Russian: — Денег? Вот тебе на! Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и это забыл?

[¶117] “I remember now,” said Raskolnikov after a long, sullen silence. Razumihin looked at him, frowning and uneasy.

> Russian: — Теперь помню… — проговорил Раскольников, после долгой и угрюмой задумчивости. Разумихин, нахмурясь, с беспокойством на него посматривал.

[¶118] The door opened and a tall, stout man whose appearance seemed familiar to Raskolnikov came in.

> Russian: Дверь отворилась, и вошел высокий и плотный человек, как будто тоже уже несколько знакомый с виду Раскольникову. — Зосимов! Наконец-то! — крикнул Разумихин, обрадовавшись.