Zossimov was a tall, fat man with a puffy, colourless, clean-shaven face and straight flaxen hair. He wore spectacles, and a big gold ring on his fat finger. He was twenty-seven. He had on a light grey fashionable loose coat, light summer trousers, and everything about him loose, fashionable and spick and span; his linen was irreproachable, his watch-chain was massive. In manner he was slow and, as it were, nonchalant, and at the same time studiously free and easy; he made efforts to conceal his self-importance, but it was apparent at every instant. All his acquaintances found him tedious, but said he was clever at his work.
Зосимов был высокий и жирный человек, с одутловатым и бесцветно-бледным, гладковыбритым лицом, с белобрысыми прямыми волосами, в очках и с большим золотым перстнем на припухшем от жиру пальце. Было ему лет двадцать семь. Одет он был в широком щегольском легком пальто, в светлых летних брюках, и вообще все было на нем широко, щегольское и с иголочки; белье безукоризненное, цепь к часам массивная. Манера его была медленная, как будто вялая и в то же время изученно-развязная; претензия, впрочем усиленно скрываемая, проглядывала поминутно. Все, его знавшие, находили его человеком тяжелым, но говорили, что свое дело знает.
“I’ve been to you twice to-day, brother. You see, he’s come to himself,” cried Razumihin.
— Я, брат, два раза к тебе заходил… Видишь, очнулся! — крикнул Разумихин.
“I see, I see; and how do we feel now, eh?” said Zossimov to Raskolnikov, watching him carefully and, sitting down at the foot of the sofa, he settled himself as comfortably as he could.
— Вижу, вижу; ну так как же мы теперь себя чувствуем, а? — обратился Зосимов к Раскольникову, пристально в него вглядываясь и усаживаясь к нему на диван, в ногах, где тотчас же и развалился по возможности.
“He is still depressed,” Razumihin went on. “We’ve just changed his linen and he almost cried.”
— Да все хандрит, — продолжал Разумихин, — белье мы ему сейчас переменили, так чуть не заплакал.
“That’s very natural; you might have put it off if he did not wish it.... His pulse is first-rate. Is your head still aching, eh?”
— Понятное дело; белье можно бы и после, коль сам не желает… Пульс славный. Голова-то все еще немного болит, а?
“I am well, I am perfectly well!” Raskolnikov declared positively and irritably. He raised himself on the sofa and looked at them with glittering eyes, but sank back on to the pillow at once and turned to the wall. Zossimov watched him intently.
— Я здоров, я совершенно здоров! — настойчиво и раздражительно проговорил Раскольников, приподнявшись вдруг на диване и сверкнув глазами, но тотчас же повалился опять на подушку и оборотился к стене. Зосимов пристально наблюдал его.
“Very good.... Going on all right,” he said lazily. “Has he eaten anything?”
— Очень хорошо… все как следует, — вяло произнес он. — Ел что-нибудь?
They told him, and asked what he might have.
Ему рассказали и спросили, что можно давать.
“He may have anything... soup, tea... mushrooms and cucumbers, of course, you must not give him; he’d better not have meat either, and... but no need to tell you that!” Razumihin and he looked at each other. “No more medicine or anything. I’ll look at him again to-morrow. Perhaps, to-day even... but never mind...”
— Да все можно давать… Супу, чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать, ну и говядины тоже не надо, и… ну, да чего тут болтать-то!.. — Он переглянулся с Разумихиным. — Микстуру прочь и все прочь; а завтра я посмотрю… Оно бы и сегодня… ну, да…
“To-morrow evening I shall take him for a walk,” said Razumihin. “We are going to the Yusupov garden and then to the Palais de Cristal.”
— Завтра вечером я его гулять веду! — решил Разумихин, — в Юсупов сад, а потом в «Пале де Кристаль» зайдем.
“I would not disturb him to-morrow at all, but I don’t know... a little, maybe... but we’ll see.”
— Завтра-то я бы его и шевелить не стал, а впрочем… немножко… ну, да там увидим.
“Ach, what a nuisance! I’ve got a house-warming party to-night; it’s only a step from here. Couldn’t he come? He could lie on the sofa. You are coming?” Razumihin said to Zossimov. “Don’t forget, you promised.”
— Эх досада, сегодня я как раз новоселье справляю, два шага; вот бы и он. Хоть бы на диване полежал между нами! Ты-то будешь? — обратился вдруг Разумихин к Зосимову, — не забудь смотри, обещал.
“All right, only rather later. What are you going to do?”
— Пожалуй, попозже разве. Что ты там устроил?
“Oh, nothing--tea, vodka, herrings. There will be a pie... just our friends.”
— Да ничего, чай, водка, селедка. Пирог подадут: свои соберутся.
“All neighbours here, almost all new friends, except my old uncle, and he is new too--he only arrived in Petersburg yesterday to see to some business of his. We meet once in five years.”
— Да все здешние и все почти новые, право, — кроме разве старого дяди, да и тот новый: вчера только в Петербург приехал, по каким-то там делишкам; в пять лет по разу и видимся.
“What is he?”
— Кто такой?
“He’s been stagnating all his life as a district postmaster; gets a little pension. He is sixty-five--not worth talking about.... But I am fond of him. Porfiry Petrovitch, the head of the Investigation Department here... But you know him.”
— Да прозябал всю жизнь уездным почтмейстером… пенсионишко получает, шестьдесят пять лет, не стоит и говорить… Я его, впрочем, люблю. Порфирий Петрович придет: здешний пристав следственных дел… правовед. Да, ведь ты знаешь…
“Is he a relation of yours, too?”
— Он тоже какой-то твой родственник?
“A very distant one. But why are you scowling? Because you quarrelled once, won’t you come then?”
— Самый дальний какой-то; да ты что хмуришься? Что вы поругались-то раз, так ты, пожалуй, и не придешь?
“I don’t care a damn for him.”
— А наплевать мне на него…
“So much the better. Well, there will be some students, a teacher, a government clerk, a musician, an officer and Zametov.”
— И всего лучше. Ну, а там — студенты, учитель, чиновник один, музыкант один, офицер, Заметов…
“Do tell me, please, what you or he”--Zossimov nodded at Raskolnikov--“can have in common with this Zametov?”
— Скажи мне, пожалуйста, что может быть общего у тебя или вот у него, - Зосимов кивнул на Раскольникова, — с каким-нибудь там Заметовым?
“Oh, you particular gentleman! Principles! You are worked by principles, as it were by springs; you won’t venture to turn round on your own account. If a man is a nice fellow, that’s the only principle I go upon. Zametov is a delightful person.”
— Ох уж эти брюзгливые! Принципы!.. и весь-то ты на принципах, как на пружинах; повернуться по своей воле не смеет; а по-моему, хорош человек - вот и принцип, и знать я ничего не хочу. Заметов человек чудеснейший.
“Though he does take bribes.”
— И руки греет.
“Well, he does! and what of it? I don’t care if he does take bribes,” Razumihin cried with unnatural irritability. “I don’t praise him for taking bribes. I only say he is a nice man in his own way! But if one looks at men in all ways--are there many good ones left? Why, I am sure I shouldn’t be worth a baked onion myself... perhaps with you thrown in.”
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда, совсем с требухой, всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
“That’s too little; I’d give two for you.”
— Это мало; я за тебя две дам…
“And I wouldn’t give more than one for you. No more of your jokes! Zametov is no more than a boy. I can pull his hair and one must draw him not repel him. You’ll never improve a man by repelling him, especially a boy. One has to be twice as careful with a boy. Oh, you progressive dullards! You don’t understand. You harm yourselves running another man down.... But if you want to know, we really have something in common.”
— А я за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем что оттолкнешь человека — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у нас пожалуй, и дело одно общее завязалось.
“I should like to know what.”
— Желательно знать.
“Why, it’s all about a house-painter.... We are getting him out of a mess! Though indeed there’s nothing to fear now. The matter is absolutely self-evident. We only put on steam.”
— Да все по делу о маляре, то есть о красильщике… Уж мы его вытащим! А впрочем, теперь и беды никакой. Дело совсем, совсем теперь очевидное! Мы только пару поддадим.
“A painter?”
— Какой там еще красильщик?
“Why, haven’t I told you about it? I only told you the beginning then about the murder of the old pawnbroker-woman. Well, the painter is mixed up in it...”
— Как, разве я не рассказывал? Аль нет? Да, бишь, я тебе только начало рассказывал… вот, про убийство старухи-то закладчицы, чиновницы… ну, тут и красильщик теперь замешался…
“Oh, I heard about that murder before and was rather interested in it... partly... for one reason.... I read about it in the papers, too....”
— Да про убийство это я и прежде твоего слышал, и этим делом даже интересуюсь… отчасти… по одному случаю… и в газетах читал! А вот…
“Lizaveta was murdered, too,” Nastasya blurted out, suddenly addressing Raskolnikov. She remained in the room all the time, standing by the door listening.
— Лизавету-то тоже убили! — брякнула вдруг Настасья, обращаясь к Раскольникову. Она все время оставалась в комнате, прижавшись подле двери, и слушала.
“Lizaveta,” murmured Raskolnikov hardly audibly.
— Лизавету? — пробормотал Раскольников едва слышным голосом.
“Lizaveta, who sold old clothes. Didn’t you know her? She used to come here. She mended a shirt for you, too.”
— А Лизавету, торговку-то, аль не знаешь? Она сюда вниз ходила. Еще тебе рубаху чинила.
Raskolnikov turned to the wall where in the dirty, yellow paper he picked out one clumsy, white flower with brown lines on it and began examining how many petals there were in it, how many scallops in the petals and how many lines on them. He felt his arms and legs as lifeless as though they had been cut off. He did not attempt to move, but stared obstinately at the flower.
Раскольников оборотился к стене, где на грязных желтых обоях с белыми цветочками выбрал один неуклюжий белый цветок, с какими-то коричневыми черточками, и стал рассматривать: сколько в нем листиков, какие на листиках зазубринки и сколько черточек? Он чувствовал, что у него онемели руки и ноги, точно отнялись, но и не попробовал шевельнуться и упорно глядел на цветок.
“But what about the painter?” Zossimov interrupted Nastasya’s chatter with marked displeasure. She sighed and was silent.
— Ну так что ж красильщик? — с каким-то особенным неудовольствием перебил Зосимов болтовню Настасьи. Та вздохнула и замолчала.
“Why, he was accused of the murder,” Razumihin went on hotly.
— А тоже в убийцы записали! — с жаром продолжал Разумихин.
“Was there evidence against him then?”
— Улики, что ль, какие?
“Evidence, indeed! Evidence that was no evidence, and that’s what we have to prove. It was just as they pitched on those fellows, Koch and Pestryakov, at first. Foo! how stupidly it’s all done, it makes one sick, though it’s not one’s business! Pestryakov may be coming to-night.... By the way, Rodya, you’ve heard about the business already; it happened before you were ill, the day before you fainted at the police office while they were talking about it.”
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике, да улика-то эта не улика, вот что требуется доказать! Это точь-вточь как сначала они забрали и заподозрили этих, как бишь их… Коха да Пестрякова. Тьфу! Как это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда там про это рассказывали…
Zossimov looked curiously at Raskolnikov. He did not stir.
Зосимов любопытно посмотрел на Раскольникова; тот не шевелился.
“But I say, Razumihin, I wonder at you. What a busybody you are!” Zossimov observed.
— А знаешь что, Разумихин? Посмотрю я на тебя: какой ты, однако же, хлопотун, — заметил Зосимов.
“Maybe I am, but we will get him off anyway,” shouted Razumihin, bringing his fist down on the table. “What’s the most offensive is not their lying--one can always forgive lying--lying is a delightful thing, for it leads to truth--what is offensive is that they lie and worship their own lying.... I respect Porfiry, but... What threw them out at first? The door was locked, and when they came back with the porter it was open. So it followed that Koch and Pestryakov were the murderers--that was their logic!”
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
“But don’t excite yourself; they simply detained them, they could not help that.... And, by the way, I’ve met that man Koch. He used to buy unredeemed pledges from the old woman? Eh?” “Yes, he is a swindler. He buys up bad debts, too. He makes a profession of it. But enough of him! Do you know what makes me angry? It’s their sickening rotten, petrified routine.... And this case might be the means of introducing a new method. One can show from the psychological data alone how to get on the track of the real man. ‘We have facts,’ they say. But facts are not everything--at least half the business lies in how you interpret them!”
— Да не горячись; их просто задержали; нельзя же… Кстати: я ведь этого Коха встречал; он ведь, оказалось, у старухи вещи просроченные скупал? а? — Да, мошенник какой-то! Он и векселя тоже скупает. Промышленник. Да черт с ним! Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном этом деле, целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не все; по крайней мере, половина дела в том, как с фактами обращаться умеешь!
“Can you interpret them, then?”
— А ты с фактами обращаться умеешь?
“Anyway, one can’t hold one’s tongue when one has a feeling, a tangible feeling, that one might be a help if only.... Eh! Do you know the details of the case?”
— Да ведь нельзя же молчать, когда чувствуешь, ощупом чувствуешь, что вот мог бы делу помочь, кабы… Эх!.. Ты дело-то подробно знаешь?
“I am waiting to hear about the painter.”
— Да вот про красильщика жду.
“Oh, yes! Well, here’s the story. Early on the third day after the murder, when they were still dandling Koch and Pestryakov--though they accounted for every step they took and it was as plain as a pikestaff--an unexpected fact turned up. A peasant called Dushkin, who keeps a dram-shop facing the house, brought to the police office a jeweller’s case containing some gold ear-rings, and told a long rigamarole. ‘The day before yesterday, just after eight o’clock’--mark the day and the hour!--‘a journeyman house-painter, Nikolay, who had been in to see me already that day, brought me this box of gold ear-rings and stones, and asked me to give him two roubles for them. When I asked him where he got them, he said that he picked them up in the street. I did not ask him anything more.’ I am telling you Dushkin’s story. ‘I gave him a note’--a rouble that is--‘for I thought if he did not pawn it with me he would with another. It would all come to the same thing--he’d spend it on drink, so the thing had better be with me. The further you hide it the quicker you will find it, and if anything turns up, if I hear any rumours, I’ll take it to the police.’ Of course, that’s all taradiddle; he lies like a horse, for I know this Dushkin, he is a pawnbroker and a receiver of stolen goods, and he did not cheat Nikolay out of a thirty-rouble trinket in order to give it to the police. He was simply afraid. But no matter, to return to Dushkin’s story. ‘I’ve known this peasant, Nikolay Dementyev, from a child; he comes from the same province and district of Zaraïsk, we are both Ryazan men. And though Nikolay is not a drunkard, he drinks, and I knew he had a job in that house, painting work with Dmitri, who comes from the same village, too. As soon as he got the rouble he changed it, had a couple of glasses, took his change and went out. But I did not see Dmitri with him then. And the next day I heard that someone had murdered Alyona Ivanovna and her sister, Lizaveta Ivanovna, with an axe. I knew them, and I felt suspicious about the ear-rings at once, for I knew the murdered woman lent money on pledges. I went to the house, and began to make careful inquiries without saying a word to anyone. First of all I asked, “Is Nikolay here?” Dmitri told me that Nikolay had gone off on the spree; he had come home at daybreak drunk, stayed in the house about ten minutes, and went out again. Dmitri didn’t see him again and is finishing the job alone. And their job is on the same staircase as the murder, on the second floor. When I heard all that I did not say a word to anyone’--that’s Dushkin’s tale--‘but I found out what I could about the murder, and went home feeling as suspicious as ever. And at eight o’clock this morning’--that was the third day, you understand--‘I saw Nikolay coming in, not sober, though not to say very drunk--he could understand what was said to him. He sat down on the bench and did not speak. There was only one stranger in the bar and a man I knew asleep on a bench and our two boys. “Have you seen Dmitri?” said I. “No, I haven’t,” said he. “And you’ve not been here either?” “Not since the day before yesterday,” said he. “And where did you sleep last night?” “In Peski, with the Kolomensky men.” “And where did you get those ear-rings?” I asked. “I found them in the street,” and the way he said it was a bit queer; he did not look at me. “Did you hear what happened that very evening, at that very hour, on that same staircase?” said I. “No,” said he, “I had not heard,” and all the while he was listening, his eyes were staring out of his head and he turned as white as chalk. I told him all about it and he took his hat and began getting up. I wanted to keep him. “Wait a bit, Nikolay,” said I, “won’t you have a drink?” And I signed to the boy to hold the door, and I came out from behind the bar; but he darted out and down the street to the turning at a run. I have not seen him since. Then my doubts were at an end--it was his doing, as clear as could be....’”
— Да, бишь! Ну слушай историю: ровно на третий день после убийства, поутру, когда они там нянчились еще с Кохом да Пестряковым, — хотя те каждый свой шаг доказали: очевидность кричит! — объявляется вдруг самый неожиданный факт. Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр с золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и час! вникаешь? — работник красильщик, который и до этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку с золотыми сережками и с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? — объявил, что на панели поднял. Больше я его на том не расспрашивал, — это Душкин-то говорит, — а вынес ему билетик — рубль то есть, потомуде думал, что не мне, так другому заложит, все одно — пропьет, а пусть лучше у меня вещь лежит: дальше-де положишь, ближе возьмешь, а объявится что аль слухи пойдут, тут я и преставлю». Ну, конечно, бабушкин сон рассказывает, врет как лошадь, потому я этого Душкина знаю, сам он закладчик и краденое прячет, и тридцатирублевую вещь не для того, чтоб «приставить», у Миколая подтибрил. Просто струсил. Ну, да к черту, слушай; продолжает Душкин: «А крестьянина ефтова, Миколая Дементьева, знаю сызмалетства, нашей губернии и уезда, Зарайского, потому-де мы сами рязанские. А Миколай хоть не пьяница, а выпивает, и известно нам было, что он в ефтом самом доме работает, красит, вместе с Митреем, а с Митреем они из однех местов. И получимши билетик, он его тотчас разменял, выпил зараз два стаканчика, сдачу взял и пошел, а Митрея я с ним в тот час не видал. А на другой день прослышали мы, что Алену Ивановну и сестрицу их Лизавету Ивановну топором убили, а мы их знавали-с, и взяло меня тут сумление насчет серег, — потому известно нам было, что покойница под вещи деньги давала. Пошел я к ним в дом и стал осторожно про себя узнавать, тихими стопами, и перво-наперво спросил: тут ли Миколай? И сказывал Митрей, что Миколай загулял, пришел домой на рассвете, пьяный, дома пробыл примерно десять минут и опять ушел, а Митрей уж его потом не видал и работу один доканчивает. А работа у них по одной лестнице с убитыми, во втором этаже. Слышамши все это, мы тогда никому ничего не открыли, — это Душкин говорит, — а про убивство все, что могли, разузнали и воротились домой все в том же нашем сумлении. А сегодня поутру, в восемь часов, — то есть это на третий-то день, понимаешь? — вижу, входит ко мне Миколай, не тверезый, да и не то чтоб очень пьяный, а понимать разговор может. Сел на лавку, молчит. А опричь него в распивочной на ту пору был всего один человек посторонний, а еще спал на лавке другой, по знакомству, да двое наших мальчишков-с. „Видел, спрашиваю, Митрея?“ - „Нет, говорит, не видал“. — „И здесь не был?“ — „Не был, говорит, с третьего дни“. — „А ноне где ночевал?“ — „А на Песках, говорит, у коломенских“. — „А где, говорю, тогда серьги взял?“ — „А на панели нашел“, — и говорит он это так, как будто бы неподобно, и не глядя. „А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?“ — „Нет, говорит, не слыхал“, — а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он вдруг, ровно мел. Я этта ему рассказываю, смотрю, а он за шапку и начал вставать. Тут и захотел я его задержать: „Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?“ А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то выхожу: как он тут от меня прыснет, да на улицу, да бегом, да в проулок, — только я и видел его. Тут я и сумления моего решился, потому его грех, как есть…»
“I should think so,” said Zossimov.
— Еще бы!.. — проговорил Зосимов.
“Wait! Hear the end. Of course they sought high and low for Nikolay; they detained Dushkin and searched his house; Dmitri, too, was arrested; the Kolomensky men also were turned inside out. And the day before yesterday they arrested Nikolay in a tavern at the end of the town. He had gone there, taken the silver cross off his neck and asked for a dram for it. They gave it to him. A few minutes afterwards the woman went to the cowshed, and through a crack in the wall she saw in the stable adjoining he had made a noose of his sash from the beam, stood on a block of wood, and was trying to put his neck in the noose. The woman screeched her hardest; people ran in. ‘So that’s what you are up to!’ ‘Take me,’ he says, ‘to such-and-such a police officer; I’ll confess everything.’ Well, they took him to that police station--that is here--with a suitable escort. So they asked him this and that, how old he is, ‘twenty-two,’ and so on. At the question, ‘When you were working with Dmitri, didn’t you see anyone on the staircase at such-and-such a time?’--answer: ‘To be sure folks may have gone up and down, but I did not notice them.’ ‘And didn’t you hear anything, any noise, and so on?’ ‘We heard nothing special.’ ‘And did you hear, Nikolay, that on the same day Widow So-and-so and her sister were murdered and robbed?’ ‘I never knew a thing about it. The first I heard of it was from Afanasy Pavlovitch the day before yesterday.’ ‘And where did you find the ear-rings?’ ‘I found them on the pavement.’ ‘Why didn’t you go to work with Dmitri the other day?’ ‘Because I was drinking.’ ‘And where were you drinking?’ ‘Oh, in such-and-such a place.’ ‘Why did you run away from Dushkin’s?’ ‘Because I was awfully frightened.’ ‘What were you frightened of?’ ‘That I should be accused.’ ‘How could you be frightened, if you felt free from guilt?’ Now, Zossimov, you may not believe me, that question was put literally in those words. I know it for a fact, it was repeated to me exactly! What do you say to that?”
— Стой! Конца слушай! Пустились, разумеется, со всех ног Миколая разыскивать: Душкина задержали и обыск произвели, Митрея тоже; пораспотрошили и коломенских, — только вдруг третьего дня и приводят самого Миколая: задержали его близ -ской заставы, на постоялом дворе. Пришел он туда, снял с себя крест, серебряный, и попросил за крест шкалик. Дали. Погодя немного минут, баба в коровник пошла и видит в щель: он рядом в сарае к балке кушак привязал, петлю сделал; стал на обрубок и хочет себе петлю на шею надеть; баба вскрикнула благим матом, сбежались: «Так вот ты каков!» - «А ведите меня, говорит, в такую-то часть во всем повинюсь». Ну, его с надлежащими онерами и представили в такую-то часть, сюда то есть. Ну то, се, кто, как, сколько лет — « двадцать два» — и прочее, и прочее. Вопрос: «Как работали с Митреем, не видали ль кого по лестнице, вот в таком-то и таком-то часу?» Ответ: «Известно, проходили, может, люди какие, да нам не в примету». — «А не слыхали ль чего, шуму какого и прочего?» — «Ничего не слыхали такого особенного». — «А было ль известно тебе, Миколаю, в тот самый день, что такую-то вдову в такой-то день и час с сестрой ее убили и ограбили?» - «Знать не знаю, ведать не ведаю. Впервой от Афанасия Павлыча, на третьи сутки, в распивошной услыхал». — «А где серьги взял?» — «На панели нашел». - «Почему на другой день не явился с Митреем на работу?» — «Потому этта я загулял». — «А где гулял?» — «А там-то и там-то». — «Почему бежал от Душкина?» — «Потому уж испужались мы тогда очинна». — «Чего испугался?» — «А што засудят». — «Как же ты мог испугаться того, коли ты чувствуешь себя ни в чем не виновным?..» Ну веришь иль не веришь, Зосимов, этот вопрос был предложен, и буквально в таких выражениях, я положительно знаю, мне верно передали! Каково? Каково?
“Well, anyway, there’s the evidence.”
— Ну, нет, однако ж, улики-то существуют.
“I am not talking of the evidence now, I am talking about that question, of their own idea of themselves. Well, so they squeezed and squeezed him and he confessed: ‘I did not find it in the street, but in the flat where I was painting with Dmitri.’ ‘And how was that?’ ‘Why, Dmitri and I were painting there all day, and we were just getting ready to go, and Dmitri took a brush and painted my face, and he ran off and I after him. I ran after him, shouting my hardest, and at the bottom of the stairs I ran right against the porter and some gentlemen--and how many gentlemen were there I don’t remember. And the porter swore at me, and the other porter swore, too, and the porter’s wife came out, and swore at us, too; and a gentleman came into the entry with a lady, and he swore at us, too, for Dmitri and I lay right across the way. I got hold of Dmitri’s hair and knocked him down and began beating him. And Dmitri, too, caught me by the hair and began beating me. But we did it all not for temper but in a friendly way, for sport. And then Dmitri escaped and ran into the street, and I ran after him; but I did not catch him, and went back to the flat alone; I had to clear up my things. I began putting them together, expecting Dmitri to come, and there in the passage, in the corner by the door, I stepped on the box. I saw it lying there wrapped up in paper. I took off the paper, saw some little hooks, undid them, and in the box were the ear-rings....’”
— Да я не про улики теперь, я про вопрос, про то, как они сущность-то свою понимают! Ну, да черт!.. Ну, так жали его, жали, нажимали, нажимали, ну и повинился: «Не на панели, дескать, нашел, а в фатере нашел, в которой мы с Митреем мазали». — «Каким таким манером?» — «А таким самым манером, что мазали мы этта с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул этта он меня в рожу краской, да и побег, а я за ним. И бегу этта я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить, набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил, и повалил, и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи. А потом Митька ослободился да на улицу и побег, а я за ним, да не догнал и воротился в фатеру один, — потому прибираться надоть бы было. Стал я собирать и жду Митрея, авось подойдет. Да у дверей в сени, за стенкой, в углу, на коробку и наступил. Смотрю, лежит, в гумаге завернута. Я гумагу-то снял, вижу крючочки такие махочкие, крючочки-то мы этта поснимали — ан в коробке-то серьги…»
“Behind the door? Lying behind the door? Behind the door?” Raskolnikov cried suddenly, staring with a blank look of terror at Razumihin, and he slowly sat up on the sofa, leaning on his hand.
— За дверьми? За дверями лежала? За дверями? — вскричал вдруг Раскольников, мутным, испуганным взглядом смотря на Разумихина, и медленно приподнялся, опираясь рукой, на диване.
“Yes... why? What’s the matter? What’s wrong?” Razumihin, too, got up from his seat.
— Да… а что? Что с тобой? Чего ты так? — Разумихин тоже приподнялся с места.
“Nothing,” Raskolnikov answered faintly, turning to the wall. All were silent for a while.
— Ничего!.. — едва слышно отвечал Раскольников, опускаясь опять на подушку и опять отворачиваясь к стене. Все помолчали немного.
“He must have waked from a dream,” Razumihin said at last, looking inquiringly at Zossimov. The latter slightly shook his head.
— Задремал, должно быть, спросонья, — проговорил наконец Разумихин, вопросительно смотря на Зосимова; тот сделал легкий отрицательный знак головой.
“Well, go on,” said Zossimov. “What next?”
— Ну, продолжай же, — сказал Зосимов, — что дальше?
“What next? As soon as he saw the ear-rings, forgetting Dmitri and everything, he took up his cap and ran to Dushkin and, as we know, got a rouble from him. He told a lie saying he found them in the street, and went off drinking. He keeps repeating his old story about the murder: ‘I know nothing of it, never heard of it till the day before yesterday.’ ‘And why didn’t you come to the police till now?’ ‘I was frightened.’ ‘And why did you try to hang yourself?’ ‘From anxiety.’ ‘What anxiety?’ ‘That I should be accused of it.’ Well, that’s the whole story. And now what do you suppose they deduced from that?”
— Да что дольше? Только что он увидал серьги, как тотчас же, забыв и квартиру, и Митьку, схватил шапку и побежал к Душкину и, как известно, получил от него рубль, а ему соврал, что нашел на панели, и тотчас же загулял. А про убийство подтверждает прежнее: «Знать не знаю, ведать не ведаю, только на третий день услыхал». — «А зачем же ты до сих пор не являлся?» — «Со страху». — «А повеситься зачем хотел?» — «От думы». — «От какой думы?» — «А што засудят». Ну, вот и вся история. Теперь, как думаешь, что они отсюда извлекли?
“Why, there’s no supposing. There’s a clue, such as it is, a fact. You wouldn’t have your painter set free?”
— Да чего думать-то, след есть, хоть какой да есть. Факт. Не на волю ж выпустить твоего красильщика?
“Now they’ve simply taken him for the murderer. They haven’t a shadow of doubt.”
— Да ведь они ж его прямо в убийцы теперь записали! У них уж и сомнений нет никаких…
“That’s nonsense. You are excited. But what about the ear-rings? You must admit that, if on the very same day and hour ear-rings from the old woman’s box have come into Nikolay’s hands, they must have come there somehow. That’s a good deal in such a case.”
— Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, - согласись сам, что они как-нибудь да должны же были попасть? Это немало при таком следствии.
“How did they get there? How did they get there?” cried Razumihin. “How can you, a doctor, whose duty it is to study man and who has more opportunity than anyone else for studying human nature--how can you fail to see the character of the man in the whole story? Don’t you see at once that the answers he has given in the examination are the holy truth? They came into his hand precisely as he has told us--he stepped on the box and picked it up.”
— Как попали! Как попали? — вскричал Разумихин, — и неужели ты, доктор, ты, который, прежде всего, человека изучать обязан и имеешь случай, скорей всякого другого, натуру человеческую изучить, — неужели ты не видишь, по всем этим данным, что это за натура, этот Николай? Неужели не видишь с первого же разу, что все, что он показал при допросах, святейшая правда есть? Точнехонько так и попали в руки, как он показал. Наступил на коробку и поднял!
“The holy truth! But didn’t he own himself that he told a lie at first?”
— Святейшая правда! Однако ж сам признался, что с первого разу солгал?
“Listen to me, listen attentively. The porter and Koch and Pestryakov and the other porter and the wife of the first porter and the woman who was sitting in the porter’s lodge and the man Kryukov, who had just got out of a cab at that minute and went in at the entry with a lady on his arm, that is eight or ten witnesses, agree that Nikolay had Dmitri on the ground, was lying on him beating him, while Dmitri hung on to his hair, beating him, too. They lay right across the way, blocking the thoroughfare. They were sworn at on all sides while they ‘like children’ (the very words of the witnesses) were falling over one another, squealing, fighting and laughing with the funniest faces, and, chasing one another like children, they ran into the street. Now take careful note. The bodies upstairs were warm, you understand, warm when they found them! If they, or Nikolay alone, had murdered them and broken open the boxes, or simply taken part in the robbery, allow me to ask you one question: do their state of mind, their squeals and giggles and childish scuffling at the gate fit in with axes, bloodshed, fiendish cunning, robbery? They’d just killed them, not five or ten minutes before, for the bodies were still warm, and at once, leaving the flat open, knowing that people would go there at once, flinging away their booty, they rolled about like children, laughing and attracting general attention. And there are a dozen witnesses to swear to that!”
— Слушай меня, слушай внимательно: и дворник, и Кох, и Пестряков, и другой дворник, и жена первого дворника, и мещанка, что о ту пору у ней в дворницкой сидела, и надворный советник Крюков, который в эту самую минуту с извозчика встал и в подворотню входил об руку с дамою, — все, то есть восемь или десять свидетелей, единогласно показывают, что Николай придавил Дмитрия к земле, лежал на нем и его тузил, а тот ему в волосы вцепился и тоже тузил. Лежат они поперек дороги и проход загораживают; их ругают со всех сторон, а они, «как малые ребята» (буквальное выражение свидетелей), лежат друг на друге, визжат, дерутся и хохочут, оба хохочут взапуски, с самыми смешными рожами, и один другого догонять, точно дети, на улицу выбежали. Слышал? Теперь строго заметь себе: тела наверху еще теплые, слышишь, теплые, так нашли их! Если убили они, или только один Николай, и при этом ограбили сундуки со взломом, или только участвовали чем-нибудь в грабеже, то позволь тебе задать всего только один вопрос: сходится ли подобное душевное настроение, то есть взвизги, хохот, ребяческая драка под воротами, — с топорами, с кровью, с злодейскою хитростью, осторожностью, грабежом? Тотчас же убили, всего какихнибудь пять или десять минут назад, — потому так выходит, тела еще теплые, — и вдруг, бросив и тела, и квартиру отпертую, и зная, что сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
“Of course it is strange! It’s impossible, indeed, but...”
— Конечно, странно! Разумеется, невозможно, но…
“No, brother, no buts. And if the ear-rings being found in Nikolay’s hands at the very day and hour of the murder constitutes an important piece of circumstantial evidence against him--although the explanation given by him accounts for it, and therefore it does not tell seriously against him--one must take into consideration the facts which prove him innocent, especially as they are facts that cannot be denied. And do you suppose, from the character of our legal system, that they will accept, or that they are in a position to accept, this fact--resting simply on a psychological impossibility--as irrefutable and conclusively breaking down the circumstantial evidence for the prosecution? No, they won’t accept it, they certainly won’t, because they found the jewel-case and the man tried to hang himself, ‘which he could not have done if he hadn’t felt guilty.’ That’s the point, that’s what excites me, you must understand!” “Oh, I see you are excited! Wait a bit. I forgot to ask you; what proof is there that the box came from the old woman?”
— Нет, брат, не но, а если серьги, в тот же день и час очутившиеся у Николая в руках, действительно составляют важную фактическую против него контру — однако ж прямо объясняемую его показаниями, следственно еще спорную контру, — то надо же взять в соображение факты и оправдательные, и тем паче, что они факты неотразимые. А как ты думаешь, по характеру нашей юриспруденции, примут или способны ль они принять такой факт, — основанный единственно только на одной психологической невозможности, на одном только душевном настроении, — за факт неотразимый и все обвинительные и вещественные факты, каковы бы они ни были, разрушающий? Нет, не примут, не примут ни за что, потому-де коробку нашли и человек удавиться хотел, «чего не могло быть, если б не чувствовал себя виноватым!» Вот капитальный вопрос, вот из чего горячусь я! Пойми! — Да я и вижу, что ты горячишься. Постой, забыл спросить: чем доказано, что коробка с серьгами действительно из старухина сундука?
“That’s been proved,” said Razumihin with apparent reluctance, frowning. “Koch recognised the jewel-case and gave the name of the owner, who proved conclusively that it was his.”
— Это доказано, — отвечал Разумихин, нахмурясь и как бы нехотя, — Кох узнал вещь и закладчика указал, а тот положительно доказал, что вещь точно его.
“That’s bad. Now another point. Did anyone see Nikolay at the time that Koch and Pestryakov were going upstairs at first, and is there no evidence about that?”
— Плохо. Теперь еще: не видал ли кто-нибудь Николая в то время, когда Кох да Пестряков наверх прошли, и нельзя ли это чем-нибудь доказать?
“Nobody did see him,” Razumihin answered with vexation. “That’s the worst of it. Even Koch and Pestryakov did not notice them on their way upstairs, though, indeed, their evidence could not have been worth much. They said they saw the flat was open, and that there must be work going on in it, but they took no special notice and could not remember whether there actually were men at work in it.”
— То-то и есть, что никто не видал, — отвечал Разумихин с досадой, - то-то и скверно; даже Кох с Пестряковым их не заметили, когда наверх проходили, хотя их свидетельство и не очень много бы теперь значило. «Видели, говорят, что квартира отпертая, что в ней, должно быть, работали, но, проходя, внимания не обратили и не помним точно, были ли там в ту минуту работники или нет».
“Hm!... So the only evidence for the defence is that they were beating one another and laughing. That constitutes a strong presumption, but... How do you explain the facts yourself?” “How do I explain them? What is there to explain? It’s clear. At any rate, the direction in which explanation is to be sought is clear, and the jewel-case points to it. The real murderer dropped those ear-rings. The murderer was upstairs, locked in, when Koch and Pestryakov knocked at the door. Koch, like an ass, did not stay at the door; so the murderer popped out and ran down, too; for he had no other way of escape. He hid from Koch, Pestryakov and the porter in the flat when Nikolay and Dmitri had just run out of it. He stopped there while the porter and others were going upstairs, waited till they were out of hearing, and then went calmly downstairs at the very minute when Dmitri and Nikolay ran out into the street and there was no one in the entry; possibly he was seen, but not noticed. There are lots of people going in and out. He must have dropped the ear-rings out of his pocket when he stood behind the door, and did not notice he dropped them, because he had other things to think of. The jewel-case is a conclusive proof that he did stand there.... That’s how I explain it.”
— Гм. Стало быть, всего только и есть оправдания, что тузили друг друга и хохотали. Положим, это сильное доказательство, но… Позволь теперь: как же ты сам-то весь факт объясняешь? Находку серег чем объясняешь, коли действительно он их так нашел, как показывает? — Чем объясняю? Да чего тут объяснять: дело ясное! По крайней мере дорога, по которой надо дело вести, ясна и доказана, и именно коробка доказала ее. Настоящий убийца обронил эти серьги. Убийца был наверху, когда Кох и Пестряков стучались, и сидел на запоре. Кох сдурил и пошел вниз; тут убийца выскочил и побежал тоже вниз, потому никакого другого у него не было выхода. На лестнице спрятался он от Коха, Пестрякова и дворника в пустую квартиру, именно в ту минуту, когда Дмитрий и Николай из нее выбежали, простоял за дверью, когда дворник и те проходили наверх, переждал, пока затихли шаги, и сошел себе вниз преспокойно, ровно в ту самую минуту, когда Дмитрий с Николаем на улицу выбежали, и все разошлись, и никого под воротами не осталось. Может, и видели его, да не заметили; мало ли народу проходит? А коробку он выронил из кармана, когда за дверью стоял, и не заметил, что выронил, потому не до того ему было. Коробка же ясно доказывает, что он именно там стоял. Вот и вся штука!
“Too clever! No, my boy, you’re too clever. That beats everything.”
— Хитро! Нет, брат, это хитро. Это хитрее всего!
“But, why, why?”
— Да почему же, почему же?
“Why, because everything fits too well... it’s too melodramatic.”
— Да потому что слишком уж все удачно сошлось… и сплелось… точно как на театре.
“A-ach!” Razumihin was exclaiming, but at that moment the door opened and a personage came in who was a stranger to all present.
— Э-эх! — вскричал было Разумихин, но в эту минуту отворилась дверь, и вошло одно новое, не знакомое ни одному из присутствующих, лицо.