--- title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание" author: "Fyodor Dostoevsky" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Преступление и наказание" author_ru: "Фёдор Достоевский" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 13 of 42 url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/13/ cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 13. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/13/" --- # Crime and Punishment · Преступление и наказание *Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett* Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French. ## 13. Part II · Chapter V Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/13/#p-N [¶0] This was a gentleman no longer young, of a stiff and portly appearance, and a cautious and sour countenance. He began by stopping short in the doorway, staring about him with offensive and undisguised astonishment, as though asking himself what sort of place he had come to. Mistrustfully and with an affectation of being alarmed and almost affronted, he scanned Raskolnikov’s low and narrow “cabin.” With the same amazement he stared at Raskolnikov, who lay undressed, dishevelled, unwashed, on his miserable dirty sofa, looking fixedly at him. Then with the same deliberation he scrutinised the uncouth, unkempt figure and unshaven face of Razumihin, who looked him boldly and inquiringly in the face without rising from his seat. A constrained silence lasted for a couple of minutes, and then, as might be expected, some scene-shifting took place. Reflecting, probably from certain fairly unmistakable signs, that he would get nothing in this “cabin” by attempting to overawe them, the gentleman softened somewhat, and civilly, though with some severity, emphasising every syllable of his question, addressed Zossimov: > Russian: Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивая взглядами: «Куда ж это я попал?» Недоверчиво и даже с аффектацией некоторого испуга, чуть ли даже не оскорбления, озирал он тесную и низкую «морскую каюту» Раскольникова. С тем же удивлением перевел и уставил потом глаза на самого Раскольникова, раздетого, всклоченного, немытого, лежавшего не мизерном грязном своем диване и тоже неподвижно его рассматривавшего. Затем, с тою же медлительностью, стал рассматривать растрепанную, небритую и нечесаную фигуру Разумихина, который в свою очередь дерзковопросительно глядел ему прямо в глаза, не двигаясь с места. Напряженное молчание длилось с минуту, и наконец, как и следовало ожидать, произошла маленькая перемена декорации. Сообразив, должно быть, по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь в этой «морской каюте», ровно ничего не возьмешь вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог своего вопроса: [¶1] “Rodion Romanovitch Raskolnikov, a student, or formerly a student?” > Russian: — Родион Романыч Раскольников, господин студент или бывший студент? [¶2] Zossimov made a slight movement, and would have answered, had not Razumihin anticipated him. > Russian: Зосимов медленно шевельнулся и, может быть, и ответил бы, если бы Разумихин, к которому вовсе не относились, не предупредил его тотчас же: [¶3] “Here he is lying on the sofa! What do you want?” > Russian: — А вот он лежит на диване! А вам что нужно? [¶4] This familiar “what do you want” seemed to cut the ground from the feet of the pompous gentleman. He was turning to Razumihin, but checked himself in time and turned to Zossimov again. > Russian: Это фамильярное «а вам что нужно?» так и подсекло чопорного господина; он даже чуть было не поворотился к Разумихину, но успел-таки сдержать себя вовремя и поскорей повернулся опять к Зосимову. [¶5] “This is Raskolnikov,” mumbled Zossimov, nodding towards him. Then he gave a prolonged yawn, opening his mouth as wide as possible. Then he lazily put his hand into his waistcoat-pocket, pulled out a huge gold watch in a round hunter’s case, opened it, looked at it and as slowly and lazily proceeded to put it back. > Russian: — Вот Раскольников! — промямлил Зосимов, кивнув на больного, затем зевнул, причем как-то необыкновенно много раскрыл свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые глухие золотые часы, раскрыл, посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать. [¶6] Raskolnikov himself lay without speaking, on his back, gazing persistently, though without understanding, at the stranger. Now that his face was turned away from the strange flower on the paper, it was extremely pale and wore a look of anguish, as though he had just undergone an agonising operation or just been taken from the rack. But the new-comer gradually began to arouse his attention, then his wonder, then suspicion and even alarm. When Zossimov said “This is Raskolnikov” he jumped up quickly, sat on the sofa and with an almost defiant, but weak and breaking, voice articulated: > Russian: Сам Раскольников все время лежал молча, навзничь, и упорно, хотя и без всякой мысли, глядел на вошедшего. Лицо его, отвернувшееся теперь от любопытного цветка на обоях, было чрезвычайно бледно и выражало необыкновенное страдание, как будто он только что перенес мучительную операцию или выпустили его сейчас из-под пытки. Но вошедший господин мало-помалу стал возбуждать в нем все больше и больше внимания, потом недоумения, потом недоверчивости и даже как будто боязни. Когда же Зосимов, указав на него, проговорил: «вот Раскольников», он вдруг, быстро приподнявшись, точно привскочив, сел на постели и почти вызывающим, но прерывистым и слабым голосом произнес: [¶7] “Yes, I am Raskolnikov! What do you want?” > Russian: — Да! Я Раскольников! Что вам надо? [¶8] The visitor scrutinised him and pronounced impressively: > Russian: Гость внимательно посмотрел и внушительно произнес: [¶9] “Pyotr Petrovitch Luzhin. I believe I have reason to hope that my name is not wholly unknown to you?” > Russian: — Петр Петрович Лужин. Я в полной надежде, что имя мое не совсем уже вам безызвестно. [¶10] But Raskolnikov, who had expected something quite different, gazed blankly and dreamily at him, making no reply, as though he heard the name of Pyotr Petrovitch for the first time. > Russian: Но Раскольников, ожидавший чего-то совсем другого, тупо и задумчиво посмотрел на него и ничего не ответил, как будто имя Петра Петровича слышал он решительно в первый раз. [¶11] “Is it possible that you can up to the present have received no information?” asked Pyotr Petrovitch, somewhat disconcerted. > Russian: — Как? Неужели вы до сих пор не изволили еще получить никаких известий? — спросил Петр Петрович, несколько коробясь. [¶12] In reply Raskolnikov sank languidly back on the pillow, put his hands behind his head and gazed at the ceiling. A look of dismay came into Luzhin’s face. Zossimov and Razumihin stared at him more inquisitively than ever, and at last he showed unmistakable signs of embarrassment. > Russian: В ответ на это Раскольников медленно опустился на подушку, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок. Тоска проглянула в лице Лужина. Зосимов и Разумихин еще с бо’льшим любопытством принялись его оглядывать, и он видимо наконец сконфузился. [¶13] “I had presumed and calculated,” he faltered, “that a letter posted more than ten days, if not a fortnight ago...” > Russian: — Я предполагал и рассчитывал, — замямлил он, — что письмо, пущенное уже с лишком десять дней, даже чуть ли не две недели… [¶14] “I say, why are you standing in the doorway?” Razumihin interrupted suddenly. “If you’ve something to say, sit down. Nastasya and you are so crowded. Nastasya, make room. Here’s a chair, thread your way in!” > Russian: — Послушайте, что ж вам все стоять у дверей-то? — перебил вдруг Разумихин, — коли имеете что объяснить, так садитесь, а обоим вам, с Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот вам стул, сюда! Пролезайте же! [¶15] He moved his chair back from the table, made a little space between the table and his knees, and waited in a rather cramped position for the visitor to “thread his way in.” The minute was so chosen that it was impossible to refuse, and the visitor squeezed his way through, hurrying and stumbling. Reaching the chair, he sat down, looking suspiciously at Razumihin. > Russian: Он отодвинул свой стул от стола, высвободил немного пространства между столом и своими коленями и ждал несколько в напряженном положении, чтобы гость «пролез» в эту щелочку. Минута была так выбрана, что никак нельзя было отказаться, и гость полез через узкое пространство, торопясь и спотыкаясь. Достигнув стула, он сел и мнительно поглядел на Разумихина. [¶16] “No need to be nervous,” the latter blurted out. “Rodya has been ill for the last five days and delirious for three, but now he is recovering and has got an appetite. This is his doctor, who has just had a look at him. I am a comrade of Rodya’s, like him, formerly a student, and now I am nursing him; so don’t you take any notice of us, but go on with your business.” > Russian: — Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен и три дня бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте, что вам там надо. [¶17] “Thank you. But shall I not disturb the invalid by my presence and conversation?” Pyotr Petrovitch asked of Zossimov. > Russian: — Благодарю вас. Не обеспокою ли я, однако, больного своим присутствием и разговором? — обратился Петр Петрович к Зосимову. [¶18] “N-no,” mumbled Zossimov; “you may amuse him.” He yawned again. > Russian: — Н-нет, — промямлил Зосимов, — даже развлечь можете, — и опять зевнул. [¶19] “He has been conscious a long time, since the morning,” went on Razumihin, whose familiarity seemed so much like unaffected good-nature that Pyotr Petrovitch began to be more cheerful, partly, perhaps, because this shabby and impudent person had introduced himself as a student. > Russian: — О, он давно уже в памяти, с утра! — продолжал Разумихин, фамильярность которого имела вид такого неподдельного простодушия, что Петр Петрович подумал и стал ободряться, может быть, отчасти и потому, что этот оборванец и нахал успел-таки отрекомендоваться студентом. [¶20] “Your mamma,” began Luzhin. > Russian: — Ваша мамаша… — начал Лужин. [¶21] “Hm!” Razumihin cleared his throat loudly. Luzhin looked at him inquiringly. > Russian: — Гм! — громко сделал Разумихин. Лужин посмотрел на него вопросительно. [¶22] “That’s all right, go on.” > Russian: — Ничего, я так; ступайте… [¶23] Luzhin shrugged his shoulders. > Russian: Лужин пожал плечами. [¶24] “Your mamma had commenced a letter to you while I was sojourning in her neighbourhood. On my arrival here I purposely allowed a few days to elapse before coming to see you, in order that I might be fully assured that you were in full possession of the tidings; but now, to my astonishment...” > Russian: — … Ваша мамаша, еще в бытность мою при них, начала к вам письмо. Приехав сюда, я нарочно пропустил несколько дней и не приходил к вам, чтоб уж быть вполне уверенным, что вы извещены обо всем; но теперь, к удивлению моему… [¶25] “I know, I know!” Raskolnikov cried suddenly with impatient vexation. “So you are the fiancé? I know, and that’s enough!” > Russian: — Знаю, знаю! — проговорил вдруг Раскольников, с выражением самой нетерпеливой досады. — Это вы? Жених? Ну, знаю!.. и довольно! [¶26] There was no doubt about Pyotr Petrovitch’s being offended this time, but he said nothing. He made a violent effort to understand what it all meant. There was a moment’s silence. > Russian: Петр Петрович решительно обиделся, но смолчал. Он усиленно спешил сообразить, что все это значит? С минуту продолжалось молчание. [¶27] Meanwhile Raskolnikov, who had turned a little towards him when he answered, began suddenly staring at him again with marked curiosity, as though he had not had a good look at him yet, or as though something new had struck him; he rose from his pillow on purpose to stare at him. There certainly was something peculiar in Pyotr Petrovitch’s whole appearance, something which seemed to justify the title of “fiancé” so unceremoniously applied to him. In the first place, it was evident, far too much so indeed, that Pyotr Petrovitch had made eager use of his few days in the capital to get himself up and rig himself out in expectation of his betrothed--a perfectly innocent and permissible proceeding, indeed. Even his own, perhaps too complacent, consciousness of the agreeable improvement in his appearance might have been forgiven in such circumstances, seeing that Pyotr Petrovitch had taken up the rôle of fiancé. All his clothes were fresh from the tailor’s and were all right, except for being too new and too distinctly appropriate. Even the stylish new round hat had the same significance. Pyotr Petrovitch treated it too respectfully and held it too carefully in his hands. The exquisite pair of lavender gloves, real Louvain, told the same tale, if only from the fact of his not wearing them, but carrying them in his hand for show. Light and youthful colours predominated in Pyotr Petrovitch’s attire. He wore a charming summer jacket of a fawn shade, light thin trousers, a waistcoat of the same, new and fine linen, a cravat of the lightest cambric with pink stripes on it, and the best of it was, this all suited Pyotr Petrovitch. His very fresh and even handsome face looked younger than his forty-five years at all times. His dark, mutton-chop whiskers made an agreeable setting on both sides, growing thickly upon his shining, clean-shaven chin. Even his hair, touched here and there with grey, though it had been combed and curled at a hairdresser’s, did not give him a stupid appearance, as curled hair usually does, by inevitably suggesting a German on his wedding-day. If there really was something unpleasing and repulsive in his rather good-looking and imposing countenance, it was due to quite other causes. After scanning Mr. Luzhin unceremoniously, Raskolnikov smiled malignantly, sank back on the pillow and stared at the ceiling as before. > Russian: Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для этого нарочно с подушки. Действительно, в общем виде Петра Петровича поражало как бы что-то особенное, а именно, нечто как бы оправдывавшее название «жениха», так бесцеремонно ему сейчас данное. Во-первых, было видно и даже слишком заметно, что Петр Петрович усиленно поспешил воспользоваться несколькими днями в столице, чтоб успеть принарядиться и прикраситься в ожидании невесты, что, впрочем, было весьма невинно и позволительно. Даже собственное, может быть даже слишком самодовольное собственное сознание своей приятной перемены к лучшему могло бы быть прощено для такого случая, ибо Петр Петрович состоял на линии жениха. Все платье его было только что от портного, и все было хорошо, кроме разве того только, что все было слишком новое и слишком обличало известную цель. Даже щегольская, новехонькая, круглая шляпа об этой цели свидетельствовала: Петр Петрович как-то уж слишком почтительно с ней обращался и слишком осторожно держал ее в руках. Даже прелестная пара сиреневых, настоящих жувеневских, перчаток свидетельствовала то же самое, хотя бы тем одним, что их не надевали, а только носили в руках для параду. В одежде же Петра Петровича преобладали цвета светлые и юношественные. На нем был хорошенький летний пиджак светлокоричневого оттенка, светлые легкие брюки, таковая же жилетка, только что купленное тонкое белье, батистовый самый легкий галстучек с розовыми полосками, и что всего лучше: все это было даже к лицу Петру Петровичу. Лицо его, весьма свежее и даже красивое, и без того казалось моложе своих сорока пяти лет. Темные бакенбарды приятно осеняли его с обеих сторон, в виде двух котлет, и весьма красиво сгущались возле светловыбритого блиставшего подбородка. Даже волосы, впрочем чуть-чуть лишь с проседью, расчесанные и завитые у парикмахера, не представляли этим обстоятельством ничего смешного или какого-нибудь глупого вида, что обыкновенно всегда бывает при завитых волосах, ибо придает лицу неизбежное сходство с немцем, идущим под венец. Если же и было что-нибудь в этой довольно красивой и солидной физиономии действительно неприятное и отталкивающее, то происходило уж от других причин. Рассмотрев без церемонии господина Лужина, Раскольников ядовито улыбнулся, снова опустился на подушку и стал по-прежнему глядеть в потолок. [¶28] But Mr. Luzhin hardened his heart and seemed to determine to take no notice of their oddities. > Russian: Но господин Лужин скрепился и, кажется, решился не примечать до времени всех этих странностей. [¶29] “I feel the greatest regret at finding you in this situation,” he began, again breaking the silence with an effort. “If I had been aware of your illness I should have come earlier. But you know what business is. I have, too, a very important legal affair in the Senate, not to mention other preoccupations which you may well conjecture. I am expecting your mamma and sister any minute.” > Russian: — Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то есть мамашу и сестрицу, жду с часу на час… [¶30] Raskolnikov made a movement and seemed about to speak; his face showed some excitement. Pyotr Petrovitch paused, waited, but as nothing followed, he went on: > Russian: Раскольников пошевелился и хотел было что-то сказать; лицо его выразило некоторое волнение. Петр Петрович приостановился, выждал, но так как ничего не последовало, то и продолжал: [¶31] “... Any minute. I have found a lodging for them on their arrival.” > Russian: — … С часу на час. Приискал им на первый случай квартиру… [¶32] “Where?” asked Raskolnikov weakly. > Russian: — Где? — слабо выговорил Раскольников. [¶33] “Very near here, in Bakaleyev’s house.” > Russian: — Весьма недалеко отсюда, дом Бакалеева… [¶34] “That’s in Voskresensky,” put in Razumihin. “There are two storeys of rooms, let by a merchant called Yushin; I’ve been there.” > Russian: — Это на Вознесенском, — перебил Разумихин, — там два этажа под нумерами; купец Юшин содержит; бывал. [¶35] “Yes, rooms...” > Russian: — Да, нумера-с… [¶36] “A disgusting place--filthy, stinking and, what’s more, of doubtful character. Things have happened there, and there are all sorts of queer people living there. And I went there about a scandalous business. It’s cheap, though...” > Russian: — Скверность ужаснейшая: грязь, вонь, да и подозрительное место; штуки случались; да и черт знает кто не живет!.. Я и сам-то заходил по скандальному случаю. Дешево, впрочем. [¶37] “I could not, of course, find out so much about it, for I am a stranger in Petersburg myself,” Pyotr Petrovitch replied huffily. “However, the two rooms are exceedingly clean, and as it is for so short a time... I have already taken a permanent, that is, our future flat,” he said, addressing Raskolnikov, “and I am having it done up. And meanwhile I am myself cramped for room in a lodging with my friend Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov, in the flat of Madame Lippevechsel; it was he who told me of Bakaleyev’s house, too...” > Russian: — Я, конечно, не мог собрать стольких сведений, так как и сам человек новый, — щекотливо возразил Петр Петрович, — но, впрочем, две весьма и весьма чистенькие комнатки, а так как это на весьма короткий срок… Я приискал уже настоящую, то есть будущую нашу квартиру, — оборотился он к Раскольникову, — и теперь ее отделывают; а покамест и сам теснюсь в нумерах, два шага отсюда, у госпожи Липпевехзель, в квартире одного моего молодого друга, Андрея Семеныча Лебезятникова; он-то мне и дом Бакалеева указал… [¶38] “Lebeziatnikov?” said Raskolnikov slowly, as if recalling something. > Russian: — Лебезятникова? — медленно проговорил Раскольников, как бы что-то припоминая. [¶39] “Yes, Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov, a clerk in the Ministry. Do you know him?” > Russian: — Да, Андрей Семеныч Лебезятников, служащий в министерстве. Изволите знать? [¶40] “Yes... no,” Raskolnikov answered. > Russian: — Да… нет… — ответил Раскольников. [¶41] “Excuse me, I fancied so from your inquiry. I was once his guardian.... A very nice young man and advanced. I like to meet young people: one learns new things from them.” Luzhin looked round hopefully at them all. > Russian: — Извините, мне так показалось по вашему вопросу. Я был когда-то опекуном его… очень милый молодой человек… и следящий… Я же рад встречать молодежь: по ней узнаешь, что нового. — Петр Петрович с надеждой оглядел всех присутствующих. [¶42] “How do you mean?” asked Razumihin. > Russian: — Это в каком отношении? — спросил Разумихин. [¶43] “In the most serious and essential matters,” Pyotr Petrovitch replied, as though delighted at the question. “You see, it’s ten years since I visited Petersburg. All the novelties, reforms, ideas have reached us in the provinces, but to see it all more clearly one must be in Petersburg. And it’s my notion that you observe and learn most by watching the younger generation. And I confess I am delighted...” > Russian: — В самом серьезном, так сказать, в самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался… [¶44] “At what?” > Russian: — Чему именно? [¶45] “Your question is a wide one. I may be mistaken, but I fancy I find clearer views, more, so to say, criticism, more practicality...” > Russian: — Вопрос ваш обширен. Могу ошибаться, но, кажется мне, нахожу более ясный взгляд, более, так сказать, критики; более деловитости… [¶46] “That’s true,” Zossimov let drop. > Russian: — Это правда, — процедил Зосимов. [¶47] “Nonsense! There’s no practicality.” Razumihin flew at him. “Practicality is a difficult thing to find; it does not drop down from heaven. And for the last two hundred years we have been divorced from all practical life. Ideas, if you like, are fermenting,” he said to Pyotr Petrovitch, “and desire for good exists, though it’s in a childish form, and honesty you may find, although there are crowds of brigands. Anyway, there’s no practicality. Practicality goes well shod.” > Russian: — Врешь ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, — обратился он к Петру Петровичу, — и желание добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах ходит. [¶48] “I don’t agree with you,” Pyotr Petrovitch replied, with evident enjoyment. “Of course, people do get carried away and make mistakes, but one must have indulgence; those mistakes are merely evidence of enthusiasm for the cause and of abnormal external environment. If little has been done, the time has been but short; of means I will not speak. It’s my personal view, if you care to know, that something has been accomplished already. New valuable ideas, new valuable works are circulating in the place of our old dreamy and romantic authors. Literature is taking a maturer form, many injurious prejudices have been rooted up and turned into ridicule.... In a word, we have cut ourselves off irrevocably from the past, and that, to my thinking, is a great thing...” > Russian: — Не соглашусь с вами, — с видимым наслаждением возразил Петр Петрович, — конечно, есть увлечения, неправильности, но надо быть и снисходительным: увлечения свидетельствуют о горячности к делу и о той неправильной внешней обстановке, в которой находится дело. Если же сделано мало, то ведь и времени было немного. О средствах и не говорю. По моему же личному взгляду, если хотите, даже нечто и сделано: распространены новые, полезные мысли, распространены некоторые новые, полезные сочинения, вместо прежних мечтательных и романический; литература принимает более зрелый оттенок; искоренено и осмеяно много вредных предубеждений… Одним словом, мы безвозвратно отрезали себя от прошедшего, а это, помоему, уж дело-с… [¶49] “He’s learnt it by heart to show off!” Raskolnikov pronounced suddenly. > Russian: — Затвердил! Рекомендуется, — произнес вдруг Раскольников. [¶50] “What?” asked Pyotr Petrovitch, not catching his words; but he received no reply. > Russian: — Что-с? — спросил Петр Петрович, не расслышав, но не получил ответа. [¶51] “That’s all true,” Zossimov hastened to interpose. > Russian: — Это все справедливо, — поспешил вставить Зосимов. [¶52] “Isn’t it so?” Pyotr Petrovitch went on, glancing affably at Zossimov. “You must admit,” he went on, addressing Razumihin with a shade of triumph and superciliousness--he almost added “young man”--“that there is an advance, or, as they say now, progress in the name of science and economic truth...” > Russian: — Не правда ли-с? — продолжал Петр Петрович, приятно взглянув на Зосимова. — Согласитесь сами, — продолжал он, обращаясь к Разумихину, но уже с оттенком некоторого торжества и превосходства, и чуть было не прибавил: «молодой человек», — что есть преуспеяние, или, как говорят теперь, прогресс, хотя бы во имя науки и экономической правды… [¶53] “A commonplace.” > Russian: — Общее место! [¶54] “No, not a commonplace! Hitherto, for instance, if I were told, ‘love thy neighbour,’ what came of it?” Pyotr Petrovitch went on, perhaps with excessive haste. “It came to my tearing my coat in half to share with my neighbour and we both were left half naked. As a Russian proverb has it, ‘Catch several hares and you won’t catch one.’ Science now tells us, love yourself before all men, for everything in the world rests on self-interest. You love yourself and manage your own affairs properly and your coat remains whole. Economic truth adds that the better private affairs are organised in society--the more whole coats, so to say--the firmer are its foundations and the better is the common welfare organised too. Therefore, in acquiring wealth solely and exclusively for myself, I am acquiring, so to speak, for all, and helping to bring to pass my neighbour’s getting a little more than a torn coat; and that not from private, personal liberality, but as a consequence of the general advance. The idea is simple, but unhappily it has been a long time reaching us, being hindered by idealism and sentimentality. And yet it would seem to want very little wit to perceive it...” > Russian: — Нет, не общее место-с! Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби», и я возлюблял, то что из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину голы, по русской пословице: «Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного не достигнешь». Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. Возлюбишь одного себя, то и дела свои обделаешь как следует, и кафтан твой останется цел. Экономическая же правда прибавляет, что чем более в обществе устроенных частных дел и, так сказать, целых кафтанов, тем более для него твердых оснований и тем более устраивается в нем и общее дело. Стало быть, приобретая единственно и исключительно себе, я именно тем самым приобретаю как бы и всем и веду к тому, чтобы ближний получил несколько более рваного кафтана и уже не от частных, единичных щедрот, а вследствие всеобщего преуспеяния. Мысль простая, но, к несчастию, слишком долго не приходившая, заслоненная восторженностью и мечтательностию, а казалось бы, немного надо остроумия, чтобы догадаться… [¶55] “Excuse me, I’ve very little wit myself,” Razumihin cut in sharply, “and so let us drop it. I began this discussion with an object, but I’ve grown so sick during the last three years of this chattering to amuse oneself, of this incessant flow of commonplaces, always the same, that, by Jove, I blush even when other people talk like that. You are in a hurry, no doubt, to exhibit your acquirements; and I don’t blame you, that’s quite pardonable. I only wanted to find out what sort of man you are, for so many unscrupulous people have got hold of the progressive cause of late and have so distorted in their own interests everything they touched, that the whole cause has been dragged in the mire. That’s enough!” > Russian: — Извините, я тоже неостроумен, — резко перебил Разумихин, — а потому перестанемте. Я ведь и заговорил с целию, а то мне вся эта болтовня-себятешение, все эти неумолчные, беспрерывные общие места, и все то же да все то же, до того в три года опротивели, что, ей-богу, краснею, когда и другие-то, не то что я, при мне говорят. Вы, разумеется, спешили отрекомендоваться в своих познаниях, это очень простительно, и я не осуждаю. Я же хотел только узнать теперь, кто вы такой, потому что, видите ли, к общему-то делу в последнее время прицепилось столько разных промышленников, и до того исказили они все, к чему ни прикоснулись, в свой интерес, что решительно все дело испакостили. Ну-с, и довольно! [¶56] “Excuse me, sir,” said Luzhin, affronted, and speaking with excessive dignity. “Do you mean to suggest so unceremoniously that I too...” > Russian: — Милостивый государь, — начал было господин Лужин, коробясь с чрезвычайным достоинством, — не хотите ли вы, столь бесцеремонно, изъяснить, что и я… [¶57] “Oh, my dear sir... how could I?... Come, that’s enough,” Razumihin concluded, and he turned abruptly to Zossimov to continue their previous conversation. > Russian: — О, помилуйте, помилуйте… Мог ли я!.. Ну-с, и довольно! — отрезал Разумихин и круто повернулся с продолжением давешнего разговора к Зосимову. [¶58] Pyotr Petrovitch had the good sense to accept the disavowal. He made up his mind to take leave in another minute or two. > Russian: Петр Петрович оказался настолько умен, чтобы тотчас же объяснению поверить. Он, впрочем, решил через две минуты уйти. [¶59] “I trust our acquaintance,” he said, addressing Raskolnikov, “may, upon your recovery and in view of the circumstances of which you are aware, become closer... Above all, I hope for your return to health...” > Russian: — Надеюсь, что начатое теперь знакомство наше, — обратился он к Раскольникову, — после вашего выздоровления и ввиду известных вам обстоятельств укрепится еще более… Особенно желаю здоровья… [¶60] Raskolnikov did not even turn his head. Pyotr Petrovitch began getting up from his chair. > Russian: Раскольников даже головы не повернул. Петр Петрович начал вставать со стула. [¶61] “One of her customers must have killed her,” Zossimov declared positively. > Russian: — Убил непременно закладчик! — утвердительно говорил Зосимов. [¶62] “Not a doubt of it,” replied Razumihin. “Porfiry doesn’t give his opinion, but is examining all who have left pledges with her there.” > Russian: — Непременно закладчик! — поддакнул Разумихин. — Порфирий своих мыслей не выдает, а закладчиков все-таки допрашивает… [¶63] “Examining them?” Raskolnikov asked aloud. > Russian: — Закладчиков допрашивает? — громко спросил Раскольников. [¶64] “Yes. What then?” > Russian: — Да, а что? [¶65] “Nothing.” > Russian: — Ничего. [¶66] “How does he get hold of them?” asked Zossimov. > Russian: — Откуда он их берет? — спросил Зосимов. [¶67] “Koch has given the names of some of them, other names are on the wrappers of the pledges and some have come forward of themselves.” > Russian: — Иных Кох указал; других имена были на обертках вещей записаны, а иные и сами пришли, как прослышали… [¶68] “It must have been a cunning and practised ruffian! The boldness of it! The coolness!” > Russian: — Ну ловкая же и опытная, должно быть, каналья! Какая смелость! Какая решимость! [¶69] “That’s just what it wasn’t!” interposed Razumihin. “That’s what throws you all off the scent. But I maintain that he is not cunning, not practised, and probably this was his first crime! The supposition that it was a calculated crime and a cunning criminal doesn’t work. Suppose him to have been inexperienced, and it’s clear that it was only a chance that saved him--and chance may do anything. Why, he did not foresee obstacles, perhaps! And how did he set to work? He took jewels worth ten or twenty roubles, stuffing his pockets with them, ransacked the old woman’s trunks, her rags--and they found fifteen hundred roubles, besides notes, in a box in the top drawer of the chest! He did not know how to rob; he could only murder. It was his first crime, I assure you, his first crime; he lost his head. And he got off more by luck than good counsel!” > Russian: — Вот то-то и есть, что нет! — прервал Разумихин. — Это-то вас всех и сбивает с пути. А я говорю — неловкий, неопытный и, наверно, это был первый шаг! Предположи расчет и ловкую каналью, и выйдет невероятно. Предположи же неопытного, и выйдет, что один только случай его из беды и вынес, а случай чего не делает? Помилуй, да он и препятствий-то, может быть не предвидел! А как дело ведет? — берет десяти-двадцатирублевые вещи, набивает ими карман, роется в бабьей укладке, в тряпье, — а в комоде в верхнем ящике, в шкатулке, одних чистых денег на полторы тысячи нашли, кроме билетов! И ограбить-то не умел, только и сумел, что убить! Первый шаг, говорю тебе, первый шаг; потерялся! И не расчетом, а случаем вывернулся! [¶70] “You are talking of the murder of the old pawnbroker, I believe?” Pyotr Petrovitch put in, addressing Zossimov. He was standing, hat and gloves in hand, but before departing he felt disposed to throw off a few more intellectual phrases. He was evidently anxious to make a favourable impression and his vanity overcame his prudence. > Russian: — Это, кажется, о недавнем убийстве старухи чиновницы, — вмешался, обращаясь к Зосимову, Петр Петрович, уже стоя со шляпой в руке и перчатками, но перед уходом пожелав бросить еще несколько умных слов. Он, видимо, хлопотал о выгодном впечатлении, и тщеславие перебороло благоразумие. [¶71] “Yes. You’ve heard of it?” > Russian: — Да. Вы слышали? [¶72] “Oh, yes, being in the neighbourhood.” > Russian: — Как же-с, в соседстве… [¶73] “Do you know the details?” > Russian: — В подробности знаете? [¶74] “I can’t say that; but another circumstance interests me in the case--the whole question, so to say. Not to speak of the fact that crime has been greatly on the increase among the lower classes during the last five years, not to speak of the cases of robbery and arson everywhere, what strikes me as the strangest thing is that in the higher classes, too, crime is increasing proportionately. In one place one hears of a student’s robbing the mail on the high road; in another place people of good social position forge false banknotes; in Moscow of late a whole gang has been captured who used to forge lottery tickets, and one of the ringleaders was a lecturer in universal history; then our secretary abroad was murdered from some obscure motive of gain.... And if this old woman, the pawnbroker, has been murdered by someone of a higher class in society--for peasants don’t pawn gold trinkets--how are we to explain this demoralisation of the civilised part of our society?” > Russian: — Не могу сказать; но меня интересует при этом другое обстоятельство так сказать, целый вопрос. Не говорю уже о том, что преступления в низшем классе, в последние лет пять, увеличились; не говорю о повсеместных и беспрерывных грабежах и пожарах; страннее всего то для меня, что преступления и в высших классах таким же образом увеличиваются и, так сказать, параллельно. Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, — и в главных участниках один лектор всемирной истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной… И если теперь эта старуха процентщица убита одним из закладчиков, то и это, стало быть, был человек из общества более высшего, - ибо мужики не закладывают золотых вещей, — то чем же объяснить эту с одной стороны распущенность цивилизованной части нашего общества? [¶75] “There are many economic changes,” put in Zossimov. > Russian: — Перемен экономических много… — отозвался Зосимов. [¶76] “How are we to explain it?” Razumihin caught him up. “It might be explained by our inveterate impracticality.” > Russian: — Чем объяснить? — прицепился Разумихин. — А вот именно закоренелою слишком неделовитостью и можно бы объяснить. [¶77] “How do you mean?” > Russian: — То есть, как это-с? [¶78] “What answer had your lecturer in Moscow to make to the question why he was forging notes? ‘Everybody is getting rich one way or another, so I want to make haste to get rich too.’ I don’t remember the exact words, but the upshot was that he wants money for nothing, without waiting or working! We’ve grown used to having everything ready-made, to walking on crutches, to having our food chewed for us. Then the great hour struck,[*] and every man showed himself in his true colours.” [*] The emancipation of the serfs in 1861 is meant. --TRANSLATOR’S NOTE. > Russian: — А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит… [¶79] “But morality? And so to speak, principles...” > Russian: — Но, однако же, нравственность? И, так сказать, правила… [¶80] “But why do you worry about it?” Raskolnikov interposed suddenly. “It’s in accordance with your theory!” > Russian: — Да об чем вы хлопочете? — неожиданно вмешался Раскольников. — По вашей же вышло теории! [¶81] “In accordance with my theory?” > Russian: — Как так по моей теории? [¶82] “Why, carry out logically the theory you were advocating just now, and it follows that people may be killed...” > Russian: — А доведите до последствий, что вы давеча проповедовали, и выйдет, что людей можно резать… [¶83] “Upon my word!” cried Luzhin. > Russian: — Помилуйте! — вскричал Лужин. [¶84] “No, that’s not so,” put in Zossimov. > Russian: — Нет, это не так! — отозвался Зосимов. [¶85] Raskolnikov lay with a white face and twitching upper lip, breathing painfully. > Russian: Раскольников лежал бледный, с вздрагивающей верхнею губой и трудно дышал. [¶86] “There’s a measure in all things,” Luzhin went on superciliously. “Economic ideas are not an incitement to murder, and one has but to suppose...” > Russian: — На все есть мера, — высокомерно продолжал Лужин, — экономическая идея еще не есть приглашение к убийству, и если только предположить… [¶87] “And is it true,” Raskolnikov interposed once more suddenly, again in a voice quivering with fury and delight in insulting him, “is it true that you told your fiancée... within an hour of her acceptance, that what pleased you most... was that she was a beggar... because it was better to raise a wife from poverty, so that you may have complete control over her, and reproach her with your being her benefactor?” > Russian: — А правда ль, что вы, — перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?.. [¶88] “Upon my word,” Luzhin cried wrathfully and irritably, crimson with confusion, “to distort my words in this way! Excuse me, allow me to assure you that the report which has reached you, or rather, let me say, has been conveyed to you, has no foundation in truth, and I... suspect who... in a word... this arrow... in a word, your mamma... She seemed to me in other things, with all her excellent qualities, of a somewhat high-flown and romantic way of thinking.... But I was a thousand miles from supposing that she would misunderstand and misrepresent things in so fanciful a way.... And indeed... indeed...” > Russian: — Милостивый государь! — злобно и раздражительно вскричал Лужин, весь вспыхнув и смешавшись, — милостивый государь… так исказить мысль! Извините меня, но я должен вам высказать, что слухи, до вас дошедшие или, лучше сказать, до вас доведенные, не имеют и тени здравого основания, и я… подозреваю, кто… одним словом… эта стрела… одним словом, ваша мамаша… Она и без того показалась мне, при всех, впрочем, своих превосходных качествах, несколько восторженного и романического оттенка в мыслях… Но я все-таки был в тысяче верстах от предположения, что она в таком извращенном фантазией виде могла понять и представить дело… И наконец… наконец… [¶89] “I tell you what,” cried Raskolnikov, raising himself on his pillow and fixing his piercing, glittering eyes upon him, “I tell you what.” > Russian: — А знаете что? — вскричал Раскольников, приподнимаясь на подушке и смотря на него в упор пронзительным, сверкающим взглядом, — знаете что? [¶90] “What?” Luzhin stood still, waiting with a defiant and offended face. Silence lasted for some seconds. > Russian: — А что-с? — Лужин остановился и ждал с обиженным и вызывающим видом. Несколько секунд длилось молчание. [¶91] “Why, if ever again... you dare to mention a single word... about my mother... I shall send you flying downstairs!” > Russian: — А то, что если вы еще раз… осмелитесь упомянуть хоть одно слово… о моей матери… то я вас с лестницы кувырком спущу! [¶92] “What’s the matter with you?” cried Razumihin. > Russian: — Что с тобой! — крикнул Разумихин. [¶93] “So that’s how it is?” Luzhin turned pale and bit his lip. “Let me tell you, sir,” he began deliberately, doing his utmost to restrain himself but breathing hard, “at the first moment I saw you you were ill-disposed to me, but I remained here on purpose to find out more. I could forgive a great deal in a sick man and a connection, but you... never after this...” > Russian: — А, так вот оно что-с! — Лужин побледнел и закусил губу. — Слушайте, сударь, меня, — начал он с расстановкой и сдерживая себя всеми силами, но все-таки задыхаясь, — я еще давеча, с первого шагу, разгадал вашу неприязнь, но нарочно оставался здесь, чтоб узнать еще более. Многое я бы мог простить больному и родственнику, но теперь… вам… никогда-с… [¶94] “I am not ill,” cried Raskolnikov. > Russian: — Я не болен! — вскричал Раскольников. [¶95] “So much the worse...” > Russian: — Тем паче-с… [¶96] “Go to hell!” > Russian: — Убирайтесь к черту! [¶97] But Luzhin was already leaving without finishing his speech, squeezing between the table and the chair; Razumihin got up this time to let him pass. Without glancing at anyone, and not even nodding to Zossimov, who had for some time been making signs to him to let the sick man alone, he went out, lifting his hat to the level of his shoulders to avoid crushing it as he stooped to go out of the door. And even the curve of his spine was expressive of the horrible insult he had received. > Russian: Но Лужин уже выходил сам, не докончив речи, пролезая снова между столом и стулом; Разумихин на этот раз встал, чтобы пропустить его. Не глядя ни на кого и даже не кивнув головой Зосимову, который давно уже кивал ему, чтоб он оставил в покое больного, Лужин вышел, приподняв из осторожности рядом с плечом свою шляпу, когда, принагнувшись, проходил в дверь. И даже в изгибе спины его как бы выражалось при этом случае, что он уносит с собой ужасное оскорбление. [¶98] “How could you--how could you!” Razumihin said, shaking his head in perplexity. > Russian: — Можно ли, можно ли так? — говорил озадаченный Разумихин, качая головой. [¶99] “Let me alone--let me alone all of you!” Raskolnikov cried in a frenzy. “Will you ever leave off tormenting me? I am not afraid of you! I am not afraid of anyone, anyone now! Get away from me! I want to be alone, alone, alone!” > Russian: — Оставьте, оставьте меня все! — в исступлении вскричал Раскольников. - Да оставите ли вы меня наконец, мучители! Я вас не боюсь! Я никого, никого теперь не боюсь! Прочь от меня! Я один хочу быть, один, один, один! [¶100] “Come along,” said Zossimov, nodding to Razumihin. > Russian: — Пойдем! — сказал Зосимов, кивнул Разумихину. [¶101] “But we can’t leave him like this!” > Russian: — Помилуй, да разве можно его так оставлять. [¶102] “Come along,” Zossimov repeated insistently, and he went out. Razumihin thought a minute and ran to overtake him. > Russian: — Пойдем! — настойчиво повторил Зосимов и вышел. Разумихин подумал и побежал догонять его. [¶103] “It might be worse not to obey him,” said Zossimov on the stairs. “He mustn’t be irritated.” > Russian: — Хуже могло быть, если бы мы его не послушались, — сказал Зосимов, уже на лестнице. — Раздражать невозможно… [¶104] “What’s the matter with him?” > Russian: — Что с ним? [¶105] “If only he could get some favourable shock, that’s what would do it! At first he was better.... You know he has got something on his mind! Some fixed idea weighing on him.... I am very much afraid so; he must have!” > Russian: — Если бы только толчок ему какой-нибудь благоприятный, вот бы чего! Давеча он был в силах… Знаешь, у него что-то есть на уме! Что-то неподвижное, тяготящее… Этого я очень боюсь; непременно! [¶106] “Perhaps it’s that gentleman, Pyotr Petrovitch. From his conversation I gather he is going to marry his sister, and that he had received a letter about it just before his illness....” > Russian: — Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об этом, перед самой болезнью, письмо получил… [¶107] “Yes, confound the man! he may have upset the case altogether. But have you noticed, he takes no interest in anything, he does not respond to anything except one point on which he seems excited--that’s the murder?” > Russian: — Да; черт его принес теперь; может быть, расстроил все дело. А заметил ты, что он ко всему равнодушен, на все отмалчивается, кроме одного пункта, от которого из себя выходит: это убийство… [¶108] “Yes, yes,” Razumihin agreed, “I noticed that, too. He is interested, frightened. It gave him a shock on the day he was ill in the police office; he fainted.” > Russian: — Да, да! — подхватил Разумихин, — очень заметил! Интересуется, пугается. Это его в самый день болезни напугали, в конторе у надзирателя; в обморок упал. [¶109] “Tell me more about that this evening and I’ll tell you something afterwards. He interests me very much! In half an hour I’ll go and see him again.... There’ll be no inflammation though.” > Russian: — Ты мне это расскажи подробнее вечером, а я тебе кое-что потом скажу. Интересует он меня, очень! Через полчаса зайду наведаться… Воспаления, впрочем, не будет… [¶110] “Thanks! And I’ll wait with Pashenka meantime and will keep watch on him through Nastasya....” > Russian: — Спасибо тебе! А я у Пашеньки тем временем подожду и буду наблюдать через Настасью… [¶111] Raskolnikov, left alone, looked with impatience and misery at Nastasya, but she still lingered. > Russian: Раскольников, оставшись один, с нетерпением и тоской поглядел на Настасью; но та еще медлила уходить. [¶112] “Won’t you have some tea now?” she asked. > Russian: — Чаю-то теперь выпьешь? — спросила она. [¶113] “Later! I am sleepy! Leave me.” > Russian: — После! Я спать хочу! Оставь меня… [¶114] He turned abruptly to the wall; Nastasya went out. > Russian: Он судорожно отвернулся к стене; Настасья вышла.