---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 17 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/17/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 17. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/17/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 17. Part III · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/17/#p-N

[¶0] Razumihin waked up next morning at eight o’clock, troubled and serious. He found himself confronted with many new and unlooked-for perplexities. He had never expected that he would ever wake up feeling like that. He remembered every detail of the previous day and he knew that a perfectly novel experience had befallen him, that he had received an impression unlike anything he had known before. At the same time he recognised clearly that the dream which had fired his imagination was hopelessly unattainable--so unattainable that he felt positively ashamed of it, and he hastened to pass to the other more practical cares and difficulties bequeathed him by that “thrice accursed yesterday.”

> Russian: Озабоченный и серьёзный проснулся Разумихин на другой день в восьмом часу. Много новых и непредвиденных недоумений очутилось вдруг у него в это утро. Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется. Он помнил до последних подробностей всё вчерашнее и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние. В то же время он ясно сознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его, в высшей степени неосуществима, — до того неосуществима, что ему даже стало стыдно ее, и он поскорей перешел к другим, более насущным заботам и недоумениям, оставшимся ему в наследство после «растреклятого вчерашнего дня».

[¶1] The most awful recollection of the previous day was the way he had shown himself “base and mean,” not only because he had been drunk, but because he had taken advantage of the young girl’s position to abuse her fiancé in his stupid jealousy, knowing nothing of their mutual relations and obligations and next to nothing of the man himself. And what right had he to criticise him in that hasty and unguarded manner? Who had asked for his opinion? Was it thinkable that such a creature as Avdotya Romanovna would be marrying an unworthy man for money? So there must be something in him. The lodgings? But after all how could he know the character of the lodgings? He was furnishing a flat... Foo! how despicable it all was! And what justification was it that he was drunk? Such a stupid excuse was even more degrading! In wine is truth, and the truth had all come out, “that is, all the uncleanness of his coarse and envious heart”! And would such a dream ever be permissible to him, Razumihin? What was he beside such a girl--he, the drunken noisy braggart of last night? Was it possible to imagine so absurd and cynical a juxtaposition? Razumihin blushed desperately at the very idea and suddenly the recollection forced itself vividly upon him of how he had said last night on the stairs that the landlady would be jealous of Avdotya Romanovna... that was simply intolerable. He brought his fist down heavily on the kitchen stove, hurt his hand and sent one of the bricks flying.

> Russian: Самым ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался вчера «низок и гадок», не по тому одному, что был пьян, а потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупопоспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно. Да и какое право имел он судить о нем так поспешно и опрометчиво? И кто звал его в судьи! И разве может такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку за деньги? Стало быть, есть же и в нем достоинства. Нумера? Да почему же он в самом деле мог узнать, что это такие нумера? Ведь готовит же он квартиру… фу, как это все низко! И что за оправдание, что он был пьян? Глупая отговорка, еще более его унижающая! В вине — правда, и правда-то вот вся и высказалась, «то есть вся-то грязь его завистливого, грубого сердца высказалась»! И разве позволительна хоть сколько-нибудь такая мечта ему, Разумихину? Кто он сравнительно с такою девушкой, — он, пьяный буян и вчерашний хвастун? «Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?» Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице, что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне… это уж было невыносимо. Со всего размаху ударил он кулаком по кухонной печке, повредил себе руку и вышиб один кирпич.

[¶2] “Of course,” he muttered to himself a minute later with a feeling of self-abasement, “of course, all these infamies can never be wiped out or smoothed over... and so it’s useless even to think of it, and I must go to them in silence and do my duty... in silence, too... and not ask forgiveness, and say nothing... for all is lost now!”

> Russian: «Конечно, — пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, — конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда… а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча, и… исполнить свои обязанности… тоже молча, и… и не просить извинения, и ничего не говорить, и… и, уж конечно, теперь все погибло!»

[¶3] And yet as he dressed he examined his attire more carefully than usual. He hadn’t another suit--if he had had, perhaps he wouldn’t have put it on. “I would have made a point of not putting it on.” But in any case he could not remain a cynic and a dirty sloven; he had no right to offend the feelings of others, especially when they were in need of his assistance and asking him to see them. He brushed his clothes carefully. His linen was always decent; in that respect he was especially clean.

> Russian: И однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а если б и было, он, быть может, и не надел бы его, — «так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.

[¶4] He washed that morning scrupulously--he got some soap from Nastasya--he washed his hair, his neck and especially his hands. When it came to the question whether to shave his stubbly chin or not (Praskovya Pavlovna had capital razors that had been left by her late husband), the question was angrily answered in the negative. “Let it stay as it is! What if they think that I shaved on purpose to...? They certainly would think so! Not on any account!”

> Russian: Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну, как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!

[¶5] “And... the worst of it was he was so coarse, so dirty, he had the manners of a pothouse; and... and even admitting that he knew he had some of the essentials of a gentleman... what was there in that to be proud of? Everyone ought to be a gentleman and more than that... and all the same (he remembered) he, too, had done little things... not exactly dishonest, and yet.... And what thoughts he sometimes had; hm... and to set all that beside Avdotya Romanovna! Confound it! So be it! Well, he’d make a point then of being dirty, greasy, pothouse in his manners and he wouldn’t care! He’d be worse!”

> Russian: И… и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и… и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек… ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек? Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и… и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки… не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!.. А какие помышления-то бывали! гм… и это все поставить рядом с Авдотьей Романовной! Ну да, черт! А пусть! Ну и нарочно буду такой грязный, сальный, трактирный, и наплевать! Еще больше буду!..»

[¶6] He was engaged in such monologues when Zossimov, who had spent the night in Praskovya Pavlovna’s parlour, came in.

> Russian: На таких монологах застал его Зосимов, ночевавший в зале у Прасковьи Павловны.

[¶7] He was going home and was in a hurry to look at the invalid first. Razumihin informed him that Raskolnikov was sleeping like a dormouse. Zossimov gave orders that they shouldn’t wake him and promised to see him again about eleven.

> Russian: Он шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного. Разумихин донес ему, что тот спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти часу в одиннадцатом.

[¶8] “If he is still at home,” he added. “Damn it all! If one can’t control one’s patients, how is one to cure them? Do you know whether he will go to them, or whether they are coming here?”

> Russian: — Если только он будет дома, — прибавил он. — Фу, черт! В своем больном не властен, лечи поди! Не знаешь, он к тем пойдет, али те сюда придут?

[¶9] “They are coming, I think,” said Razumihin, understanding the object of the question, “and they will discuss their family affairs, no doubt. I’ll be off. You, as the doctor, have more right to be here than I.”

> Russian: — Те, я думаю, — отвечал Разумихин, поняв цель вопроса, — и будут, конечно, про свои семейные дела говорить. Я уйду. Ты, как доктор, разумеется, больше меня прав имеешь.

[¶10] “But I am not a father confessor; I shall come and go away; I’ve plenty to do besides looking after them.”

> Russian: — Не духовник же и я; приду и уйду; и без них много дела.

[¶11] “One thing worries me,” interposed Razumihin, frowning. “On the way home I talked a lot of drunken nonsense to him... all sorts of things... and amongst them that you were afraid that he... might become insane.”

> Russian: — Беспокоит меня одно, — перебил, нахмурясь, Разумихин, — вчера я, спьяну, проболтался ему, дорогой идучи, о разных глупостях… о разных… между прочим, что ты боишься, будто он… наклонен к помешательству…

[¶12] “You told the ladies so, too.”

> Russian: — Ты и дамам о том же вчера проболтался.

[¶13] “I know it was stupid! You may beat me if you like! Did you think so seriously?”

> Russian: — Знаю, что глупо! Хошь бей! А что, вправду была у тебя какая-нибудь твердая мысль?

[¶14] “That’s nonsense, I tell you, how could I think it seriously? You, yourself, described him as a monomaniac when you fetched me to him... and we added fuel to the fire yesterday, you did, that is, with your story about the painter; it was a nice conversation, when he was, perhaps, mad on that very point! If only I’d known what happened then at the police station and that some wretch... had insulted him with this suspicion! Hm... I would not have allowed that conversation yesterday. These monomaniacs will make a mountain out of a mole-hill... and see their fancies as solid realities.... As far as I remember, it was Zametov’s story that cleared up half the mystery, to my mind. Why, I know one case in which a hypochondriac, a man of forty, cut the throat of a little boy of eight, because he couldn’t endure the jokes he made every day at table! And in this case his rags, the insolent police officer, the fever and this suspicion! All that working upon a man half frantic with hypochondria, and with his morbid exceptional vanity! That may well have been the starting-point of illness. Well, bother it all!... And, by the way, that Zametov certainly is a nice fellow, but hm... he shouldn’t have told all that last night. He is an awful chatterbox!”

> Russian: — Да вздор же, говорю; какая твердая мысль! Сам ты описал его как мономана, когда меня к нему привел… Ну, а мы вчера еще жару поддали, ты то есть, этими рассказами-то… о маляре-то; хорош разговор, когда он, может, сам на этом с ума сошел! Кабы знал я в точности, что тогда в конторе произошло и что там его какая-то каналья этим подозрением… обидела! Гм… не допустил бы я вчера такого разговора. Ведь эти мономаны из капли океан сделают, небылицу в лицах наяву видят… Сколько я помню, вчера, из этого рассказа Заметова, мне половина дела выяснилась. Да что! Я один случай знаю, как один ипохондрик, сорокалетний, не в состоянии будучи переносить ежедневных насмешек за столом восьмилетнего мальчишки, зарезал его! А тут, весь в лохмотьях, нахал квартальный, начинавшаяся болезнь, и этакое подозрение! Исступленному-то ипохондрику! При тщеславии бешеном, исключительном! Да тут, может, вся-то точка отправления болезни и сидит! Ну да, черт!.. А кстати, этот Заметов и в самом деле милый мальчишка, только гм… напрасно он это все вчера рассказал. Болтушка ужасная!

[¶15] “But whom did he tell it to? You and me?”

> Russian: — Да кому ж рассказал? Мне да тебе?

[¶16] “And Porfiry.”

> Russian: — И Порфирию.

[¶17] “What does that matter?”

> Russian: — Так что ж, что Порфирию?

[¶18] “And, by the way, have you any influence on them, his mother and sister? Tell them to be more careful with him to-day....”

> Russian: — Кстати, имеешь ты какое-нибудь влияние на тех-то, на мать да сестру? Осторожнее бы с ним сегодня…

[¶19] “They’ll get on all right!” Razumihin answered reluctantly.

> Russian: — Сговорятся! — неохотно ответил Разумихин.

[¶20] “Why is he so set against this Luzhin? A man with money and she doesn’t seem to dislike him... and they haven’t a farthing, I suppose? eh?”

> Russian: — И чего он так на этого Лужина? Человек с деньгами, ей, кажется, не противен… а ведь у них ни шиша? а?

[¶21] “But what business is it of yours?” Razumihin cried with annoyance. “How can I tell whether they’ve a farthing? Ask them yourself and perhaps you’ll find out....”

> Russian: — Да чего ты-то выпытываешь? — раздражительно крикнул Разумихин, - почем я знаю, шиш или ни шиша? Спроси сам, может, и узнаешь…

[¶22] “Foo! what an ass you are sometimes! Last night’s wine has not gone off yet.... Good-bye; thank your Praskovya Pavlovna from me for my night’s lodging. She locked herself in, made no reply to my bonjour through the door; she was up at seven o’clock, the samovar was taken into her from the kitchen. I was not vouchsafed a personal interview....”

> Russian: — Фу, как ты глуп иногда! Вчерашний хмель сидит… До свидания; поблагодари от меня Прасковью Павловну свою за ночлег. Заперлась, на мой бонжур сквозь двери не ответила, а сама в семь часов поднялась, самовар ей через коридор из кухни проносили… Я не удостоился лицезреть…

[¶23] At nine o’clock precisely Razumihin reached the lodgings at Bakaleyev’s house. Both ladies were waiting for him with nervous impatience. They had risen at seven o’clock or earlier. He entered looking as black as night, bowed awkwardly and was at once furious with himself for it. He had reckoned without his host: Pulcheria Alexandrovna fairly rushed at him, seized him by both hands and was almost kissing them. He glanced timidly at Avdotya Romanovna, but her proud countenance wore at that moment an expression of such gratitude and friendliness, such complete and unlooked-for respect (in place of the sneering looks and ill-disguised contempt he had expected), that it threw him into greater confusion than if he had been met with abuse. Fortunately there was a subject for conversation, and he made haste to snatch at it.

> Russian: Ровно в девять часов Разумихин явился в нумера Бакалеева. Обе дамы ждали его давным-давно с истерическим нетерпением. Поднялись они часов с семи или даже раньше. Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за что тотчас же рассердился — на себя, разумеется. Он рассчитал без хозяина: Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и чуть не поцеловала их. Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо. К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.

[¶24] Hearing that everything was going well and that Rodya had not yet waked, Pulcheria Alexandrovna declared that she was glad to hear it, because “she had something which it was very, very necessary to talk over beforehand.” Then followed an inquiry about breakfast and an invitation to have it with them; they had waited to have it with him. Avdotya Romanovna rang the bell: it was answered by a ragged dirty waiter, and they asked him to bring tea which was served at last, but in such a dirty and disorderly way that the ladies were ashamed. Razumihin vigorously attacked the lodgings, but, remembering Luzhin, stopped in embarrassment and was greatly relieved by Pulcheria Alexandrovna’s questions, which showered in a continual stream upon him.

> Russian: Услышав, что «еще не просыпался», но «все отлично», Пульхерия Александровна объявила, что это и к лучшему, «потому что ей очень, очень, очень надо предварительно переговорить». Последовал вопрос о чае и приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина. Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так неприлично, что дамам стало совестно. Разумихин энергически ругнул было нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался, когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без перерыву.

[¶25] He talked for three quarters of an hour, being constantly interrupted by their questions, and succeeded in describing to them all the most important facts he knew of the last year of Raskolnikov’s life, concluding with a circumstantial account of his illness. He omitted, however, many things, which were better omitted, including the scene at the police station with all its consequences. They listened eagerly to his story, and, when he thought he had finished and satisfied his listeners, he found that they considered he had hardly begun.

> Russian: Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его. Он многое, впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в конторе со всеми последствиями. Рассказ его жадно слушали; но когда он думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что для них он как будто еще и не начинал.

[¶26] “Tell me, tell me! What do you think...? Excuse me, I still don’t know your name!” Pulcheria Alexandrovna put in hastily.

> Russian: — Скажите, скажите мне, как вы думаете… ах, извините, я еще до сих пор не знаю вашего имени? — торопилась Пульхерия Александровна.

[¶27] “Dmitri Prokofitch.”

> Russian: — Дмитрий Прокофьич.

[¶28] “I should like very, very much to know, Dmitri Prokofitch... how he looks... on things in general now, that is, how can I explain, what are his likes and dislikes? Is he always so irritable? Tell me, if you can, what are his hopes and, so to say, his dreams? Under what influences is he now? In a word, I should like...”

> Russian: — Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…

[¶29] “Ah, mother, how can he answer all that at once?” observed Dounia.

> Russian: — Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! — заметила Дуня.

[¶30] “Good heavens, I had not expected to find him in the least like this, Dmitri Prokofitch!”

> Russian: — Ах боже мой, ведь я совсем, совсем, совсем не таким его ожидала встретить, Дмитрий Прокофьич.

[¶31] “Naturally,” answered Razumihin. “I have no mother, but my uncle comes every year and almost every time he can scarcely recognise me, even in appearance, though he is a clever man; and your three years’ separation means a great deal. What am I to tell you? I have known Rodion for a year and a half; he is morose, gloomy, proud and haughty, and of late--and perhaps for a long time before--he has been suspicious and fanciful. He has a noble nature and a kind heart. He does not like showing his feelings and would rather do a cruel thing than open his heart freely. Sometimes, though, he is not at all morbid, but simply cold and inhumanly callous; it’s as though he were alternating between two characters. Sometimes he is fearfully reserved! He says he is so busy that everything is a hindrance, and yet he lies in bed doing nothing. He doesn’t jeer at things, not because he hasn’t the wit, but as though he hadn’t time to waste on such trifles. He never listens to what is said to him. He is never interested in what interests other people at any given moment. He thinks very highly of himself and perhaps he is right. Well, what more? I think your arrival will have a most beneficial influence upon him.”

> Russian: — Это уж очень естественно-с, — отвечал Дмитрий Прокофьич. — Матери у меня нет, ну а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде) мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Все ему некогда, все ему мешают, а сам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не хватало, а точно времени у него на такие пустяки не хватает. Не дослушивает, что говорят. Никогда не интересуется тем, чем все в данную минуту интересуются. Ужасно высоко себя ценит и, кажется, не без некоторого права на то. Ну, что еще?.. Мне кажется, ваш приезд будет иметь на него спасительнейшее влияние.

[¶32] “God grant it may,” cried Pulcheria Alexandrovna, distressed by Razumihin’s account of her Rodya.

> Russian: — Ах, дай-то бог! — вскричала Пульхерия Александровна, измученная отзывом Разумихина об ее Роде.

[¶33] And Razumihin ventured to look more boldly at Avdotya Romanovna at last. He glanced at her often while he was talking, but only for a moment and looked away again at once. Avdotya Romanovna sat at the table, listening attentively, then got up again and began walking to and fro with her arms folded and her lips compressed, occasionally putting in a question, without stopping her walk. She had the same habit of not listening to what was said. She was wearing a dress of thin dark stuff and she had a white transparent scarf round her neck. Razumihin soon detected signs of extreme poverty in their belongings. Had Avdotya Romanovna been dressed like a queen, he felt that he would not be afraid of her, but perhaps just because she was poorly dressed and that he noticed all the misery of her surroundings, his heart was filled with dread and he began to be afraid of every word he uttered, every gesture he made, which was very trying for a man who already felt diffident.

> Russian: А Разумихин глянул, наконец, пободрее на Авдотью Романовну. Он часто взглядывал на нее во время разговора, но бегло, на один только миг, и тотчас же отводил глаза. Авдотья Романовна то садилась к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинал ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь. Она тоже имела обыкновение не дослушивать, что говорят. Одета она была в какое-то темненькое из легкой материи платье, а на шее был повязан белый прозрачный шарфик. По многим признакам Разумихин тотчас же заметил, что обстановка обеих женщин до крайности бедная. Будь Авдотья Романовна одета как королева, то, кажется, он бы ее совсем не боялся; теперь же, может, именно потому, что она так бедно одета и что он заметил всю эту скаредную обстановку, в сердце его вселился страх, и он стал бояться за каждое слово свое, за каждый жест, что было, конечно, стеснительно для человека, и без того себе не доверявшего.

[¶34] “You’ve told us a great deal that is interesting about my brother’s character... and have told it impartially. I am glad. I thought that you were too uncritically devoted to him,” observed Avdotya Romanovna with a smile. “I think you are right that he needs a woman’s care,” she added thoughtfully.

> Russian: — Вы много сказали любопытного о характере брата и… сказали беспристрастно. Это хорошо; я думала, вы перед ним благоговеете, — заметила Авдотья Романовна с улыбкой. — Кажется, и то верно, что возле него должна находиться женщина, — прибавила она в раздумье.

[¶35] “I didn’t say so; but I daresay you are right, only...”

> Russian: — Я этого не говорил, а впрочем, может быть, вы и в этом правы, только…

[¶36] “What?”

> Russian: — Что?

[¶37] “He loves no one and perhaps he never will,” Razumihin declared decisively.

> Russian: — Ведь он никого не любит; может, и никогда не полюбит, — отрезал Разумихин.

[¶38] “You mean he is not capable of love?”

> Russian: — То есть не способен полюбить?

[¶39] “Do you know, Avdotya Romanovna, you are awfully like your brother, in everything, indeed!” he blurted out suddenly to his own surprise, but remembering at once what he had just before said of her brother, he turned as red as a crab and was overcome with confusion. Avdotya Romanovna couldn’t help laughing when she looked at him.

> Russian: — А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! — брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.

[¶40] “You may both be mistaken about Rodya,” Pulcheria Alexandrovna remarked, slightly piqued. “I am not talking of our present difficulty, Dounia. What Pyotr Petrovitch writes in this letter and what you and I have supposed may be mistaken, but you can’t imagine, Dmitri Prokofitch, how moody and, so to say, capricious he is. I never could depend on what he would do when he was only fifteen. And I am sure that he might do something now that nobody else would think of doing... Well, for instance, do you know how a year and a half ago he astounded me and gave me a shock that nearly killed me, when he had the idea of marrying that girl--what was her name--his landlady’s daughter?”

> Russian: — Насчет Роди вы оба можете ошибаться, — подхватила несколько пикированная Пульхерия Александровна. — Я не про теперешнее говорю, Дунечка. То, что пишет Петр Петрович в этом письме… и что мы предполагали с тобой, — может быть, неправда, но вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он фантастичен и, как бы это сказать, капризен. Его характеру я никогда не могла довериться, даже когда ему было только пятнадцать лет. Я уверена, что он и теперь вдруг что-нибудь может сделать с собой такое, чего ни один человек никогда и не подумает сделать… Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, — на дочери этой Зарницыной, хозяйки его?

[¶41] “Did you hear about that affair?” asked Avdotya Romanovna. “Do you suppose----” Pulcheria Alexandrovna continued warmly. “Do you suppose that my tears, my entreaties, my illness, my possible death from grief, our poverty would have made him pause? No, he would calmly have disregarded all obstacles. And yet it isn’t that he doesn’t love us!”

> Russian: — Знаете вы что-нибудь подробно об этой истории? — спросила Авдотья Романовна. — Вы думаете, — с жаром продолжала Пульхерия Александровна, — его бы остановили тогда мои слезы, мои просьбы, моя болезнь, моя смерть, может быть, с тоски, наша нищета? Преспокойно бы перешагнул через все препятствия. А неужели он, неужели ж он нас не любит?

[¶42] “He has never spoken a word of that affair to me,” Razumihin answered cautiously. “But I did hear something from Praskovya Pavlovna herself, though she is by no means a gossip. And what I heard certainly was rather strange.”

> Russian: — Он ничего и никогда сам об этой истории со мною не говорил, - осторожно отвечал Разумихин, — но я кой-что слышал от самой госпожи Зарницыной, которая тоже, в своем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то, пожалуй, несколько даже и странно…

[¶43] “And what did you hear?” both the ladies asked at once.

> Russian: — А что, что вы слышали? — спросили разом обе женщины.

[¶44] “Well, nothing very special. I only learned that the marriage, which only failed to take place through the girl’s death, was not at all to Praskovya Pavlovna’s liking. They say, too, the girl was not at all pretty, in fact I am told positively ugly... and such an invalid... and queer. But she seems to have had some good qualities. She must have had some good qualities or it’s quite inexplicable.... She had no money either and he wouldn’t have considered her money.... But it’s always difficult to judge in such matters.”

> Russian: — Впрочем, ничего такого слишком уж особенного. Узнал я только, что брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся лишь за смертию невесты, был самой госпоже Зарницыной очень не по душе… Кроме того, говорят, невеста была собой даже не хороша, то есть говорят, даже дурна… и такая хворая, и… и странная… а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами. Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего нельзя… Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы рассчитывать… Вообще в таком деле трудно судить.

[¶45] “I am sure she was a good girl,” Avdotya Romanovna observed briefly.

> Russian: — Я уверена, что она достойная была девушка, — коротко заметила Авдотья Романовна.

[¶46] “God forgive me, I simply rejoiced at her death. Though I don’t know which of them would have caused most misery to the other--he to her or she to him,” Pulcheria Alexandrovna concluded. Then she began tentatively questioning him about the scene on the previous day with Luzhin, hesitating and continually glancing at Dounia, obviously to the latter’s annoyance. This incident more than all the rest evidently caused her uneasiness, even consternation. Razumihin described it in detail again, but this time he added his own conclusions: he openly blamed Raskolnikov for intentionally insulting Pyotr Petrovitch, not seeking to excuse him on the score of his illness.

> Russian: — Бог меня простит, а я-таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? — заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и с беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно, принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным. Это происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета. Разумихин пересказал все снова, в подробности, но на этот раз прибавил и свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.

[¶47] “He had planned it before his illness,” he added.

> Russian: — Он еще до болезни это придумал, — прибавил он.

[¶48] “I think so, too,” Pulcheria Alexandrovna agreed with a dejected air. But she was very much surprised at hearing Razumihin express himself so carefully and even with a certain respect about Pyotr Petrovitch. Avdotya Romanovna, too, was struck by it.

> Russian: — Я тоже так думаю, — сказала Пульхерия Александровна с убитым видом. Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью Романовну.

[¶49] “So this is your opinion of Pyotr Petrovitch?” Pulcheria Alexandrovna could not resist asking.

> Russian: — Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? — не утерпела не спросить Пульхерия Александровна.

[¶50] “I can have no other opinion of your daughter’s future husband,” Razumihin answered firmly and with warmth, “and I don’t say it simply from vulgar politeness, but because... simply because Avdotya Romanovna has of her own free will deigned to accept this man. If I spoke so rudely of him last night, it was because I was disgustingly drunk and... mad besides; yes, mad, crazy, I lost my head completely... and this morning I am ashamed of it.” He crimsoned and ceased speaking. Avdotya Romanovna flushed, but did not break the silence. She had not uttered a word from the moment they began to speak of Luzhin.

> Russian: — О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, — твердо и с жаром отвечал Разумихин, — и не из одной пошлой вежливости это говорю, а потому… потому… ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека. Если же я так поносил его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще… безумен; да, безумен, без головы, сошел с ума, совершенно… и сегодня стыжусь того!.. - Он покраснел и замолчал. Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала молчания. Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как заговорили о Лужине.

[¶51] Without her support Pulcheria Alexandrovna obviously did not know what to do. At last, faltering and continually glancing at her daughter, she confessed that she was exceedingly worried by one circumstance.

> Russian: А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.

[¶52] “You see, Dmitri Prokofitch,” she began. “I’ll be perfectly open with Dmitri Prokofitch, Dounia?”

> Russian: — Видите, Дмитрий Прокофьич… — начала она. — Я буду совершенно откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?

[¶53] “Of course, mother,” said Avdotya Romanovna emphatically.

> Russian: — Уж конечно, маменька, — внушительно заметила Авдотья Романовна.

[¶54] “This is what it is,” she began in haste, as though the permission to speak of her trouble lifted a weight off her mind. “Very early this morning we got a note from Pyotr Petrovitch in reply to our letter announcing our arrival. He promised to meet us at the station, you know; instead of that he sent a servant to bring us the address of these lodgings and to show us the way; and he sent a message that he would be here himself this morning. But this morning this note came from him. You’d better read it yourself; there is one point in it which worries me very much... you will soon see what that is, and... tell me your candid opinion, Dmitri Prokofitch! You know Rodya’s character better than anyone and no one can advise us better than you can. Dounia, I must tell you, made her decision at once, but I still don’t feel sure how to act and I... I’ve been waiting for your opinion.”

> Russian: — Вот в чем дело, — заторопилась та, как будто с нее гору сняли позволением сообщить свое горе. — Сегодня, очень рано, мы получили от Петра Петровича записку в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде. Видите, вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей с адресом этих нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать, что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру. Вместо того пришла сегодня поутру от него вот эта записка… Лучше всего, прочтите ее сами; тут есть пункт, который очень меня беспокоит… вы сейчас увидите сами, какой это пункт, и… скажите мне ваше откровенное мнение, Дмитрий Прокофьич! Вы лучше всех знаете характер Роди и лучше всех можете посоветовать. Предупреждаю вас, что Дунечка уже все разрешила, с первого шагу, но я, я еще не знаю, как поступить, и… и все ждала вас.

[¶55] Razumihin opened the note which was dated the previous evening and read as follows:

> Russian: Разумихин развернул записку, помеченную вчерашним числом, и прочел следующее:

[¶56] “Dear Madam, Pulcheria Alexandrovna, I have the honour to inform you that owing to unforeseen obstacles I was rendered unable to meet you at the railway station; I sent a very competent person with the same object in view. I likewise shall be deprived of the honour of an interview with you to-morrow morning by business in the Senate that does not admit of delay, and also that I may not intrude on your family circle while you are meeting your son, and Avdotya Romanovna her brother. I shall have the honour of visiting you and paying you my respects at your lodgings not later than to-morrow evening at eight o’clock precisely, and herewith I venture to present my earnest and, I may add, imperative request that Rodion Romanovitch may not be present at our interview--as he offered me a gross and unprecedented affront on the occasion of my visit to him in his illness yesterday, and, moreover, since I desire from you personally an indispensable and circumstantial explanation upon a certain point, in regard to which I wish to learn your own interpretation. I have the honour to inform you, in anticipation, that if, in spite of my request, I meet Rodion Romanovitch, I shall be compelled to withdraw immediately and then you have only yourself to blame. I write on the assumption that Rodion Romanovitch who appeared so ill at my visit, suddenly recovered two hours later and so, being able to leave the house, may visit you also. I was confirmed in that belief by the testimony of my own eyes in the lodging of a drunken man who was run over and has since died, to whose daughter, a young woman of notorious behaviour, he gave twenty-five roubles on the pretext of the funeral, which gravely surprised me knowing what pains you were at to raise that sum. Herewith expressing my special respect to your estimable daughter, Avdotya Romanovna, I beg you to accept the respectful homage of

> Russian: «Милостивая государыня Пульхерия Александровна, имею честь вас уведомить, что по происшедшим внезапным задержкам встретить вас у дебаркадера не мог, послав с тою целью человека, весьма расторопного. Равномерно лишу себя чести свидания с вами и завтра поутру, по неотлагательным сенатским делам и чтобы не помешать родственному свиданию вашему с вашим сыном и Авдотьи Романовны с ее братом. Буду же иметь честь посетить вас и откланяться вам в вашей квартире не иначе как завтрашний день, ровно в восемь часов пополудни, причем осмеливаюсь присовокупить убедительную и, прибавлю к тому, настоятельную просьбу мою, чтобы при общем свидании нашем Родион Романович уже не присутствовал, так как он беспримерно и неучтиво обидел меня при вчерашнем посещении его в болезни и, кроме того, имея лично к вам необходимое и обстоятельное объяснение по известному пункту, насчет коего желаю узнать ваше собственное истолкование. Имею честь при сем заранее предуведомить, что если, вопреки просьбе, встречу Родиона Романовича, то принужден буду немедленно удалиться, и тогда пеняйте уже на себя. Пишу же в том предположении, что Родион Романович, казавшийся при посещении моем столь больным, через два часа вдруг выздоровел, а стало быть, выходя со двора, может и к вам прибыть. Утвержден же в том собственными моими глазами, в квартире одного, разбитого лошадьми, пьяницы, от сего умершего, дочери которого, девице отъявленного поведения, выдал вчера до двадцати пяти рублей, под предлогом похорон, что весьма меня удивило, зная, при каких хлопотах собирали вы сию сумму. При чем, свидетельствуя мое особое почтение уважаемой Авдотье Романовне, прошу принять чувства почтительной преданности

[¶57] “Your humble servant,

> Russian: вашего покорного слуги

[¶58] “P. LUZHIN.”

> Russian: П. Лужина».

[¶59] “What am I to do now, Dmitri Prokofitch?” began Pulcheria Alexandrovna, almost weeping. “How can I ask Rodya not to come? Yesterday he insisted so earnestly on our refusing Pyotr Petrovitch and now we are ordered not to receive Rodya! He will come on purpose if he knows, and... what will happen then?”

> Russian: — Что мне теперь делать, Дмитрий Прокофьич? — заговорила Пульхерия Александровна, чуть не плача. — Ну как я предложу Роде не приходить? Он так настойчиво требовал вчера отказа Петру Петровичу, а тут и его самого велят не принимать! Да он нарочно придет, как узнает, и… что тогда будет?

[¶60] “Act on Avdotya Romanovna’s decision,” Razumihin answered calmly at once.

> Russian: — Поступите так, как решила Авдотья Романовна, — спокойно и тотчас же отвечал Разумихин.

[¶61] “Oh, dear me! She says... goodness knows what she says, she doesn’t explain her object! She says that it would be best, at least, not that it would be best, but that it’s absolutely necessary that Rodya should make a point of being here at eight o’clock and that they must meet.... I didn’t want even to show him the letter, but to prevent him from coming by some stratagem with your help... because he is so irritable.... Besides I don’t understand about that drunkard who died and that daughter, and how he could have given the daughter all the money... which...”

> Russian: — Ах, боже мой! Она говорит… она бог знает что говорит и не объясняет мне цели! Она говорит, что лучше будет, то есть не то что лучше, а для чего-то непременно будто бы надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь часов и чтоб они непременно встретились… А я так и письма-то не хотела ему показывать, и как-нибудь хитростью сделать, посредством вас, чтоб он не приходил… потому он такой раздражительный… Да и ничего я не понимаю, какой там пьяница умер, и какая там дочь, и каким образом мог он отдать этой дочери все последние деньги… которые…

[¶62] “Which cost you such sacrifice, mother,” put in Avdotya Romanovna.

> Russian: — Которые так дорого вам достались маменька, — прибавила Авдотья Романовна.

[¶63] “He was not himself yesterday,” Razumihin said thoughtfully, “if you only knew what he was up to in a restaurant yesterday, though there was sense in it too.... Hm! He did say something, as we were going home yesterday evening, about a dead man and a girl, but I didn’t understand a word.... But last night, I myself...”

> Russian: — Он был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы вы знали, что он там наговорил вчера в трактире, хоть и умно… гм! О каком-то покойнике и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем, и я сам вчера…

[¶64] “The best thing, mother, will be for us to go to him ourselves and there I assure you we shall see at once what’s to be done. Besides, it’s getting late--good heavens, it’s past ten,” she cried looking at a splendid gold enamelled watch which hung round her neck on a thin Venetian chain, and looked entirely out of keeping with the rest of her dress. “A present from her fiancé,” thought Razumihin.

> Russian: — Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу увидим, что делать. Да к тому же пора, — господи! Одиннадцатый час! - вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью, висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не гармонировавшие с остальным нарядом. «Женихов подарок», — подумал Разумихин.

[¶65] “We must start, Dounia, we must start,” her mother cried in a flutter. “He will be thinking we are still angry after yesterday, from our coming so late. Merciful heavens!”

> Russian: — Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! — тревожно засуетилась Пульхерия Александровна, — еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго нейдем. Ах, боже мой!

[¶66] While she said this she was hurriedly putting on her hat and mantle; Dounia, too, put on her things. Her gloves, as Razumihin noticed, were not merely shabby but had holes in them, and yet this evident poverty gave the two ladies an air of special dignity, which is always found in people who know how to wear poor clothes. Razumihin looked reverently at Dounia and felt proud of escorting her. “The queen who mended her stockings in prison,” he thought, “must have looked then every inch a queen and even more a queen than at sumptuous banquets and levées.”

> Russian: Говоря это, она суетливо набрасывала на себя мантилью и надевала шляпку; Дунечка тоже оделась. Перчатки на ней были не только заношенные, но даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства, что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье. Разумихин с благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее. «Та королева, - думал он про себя, — которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов».

[¶67] “My God!” exclaimed Pulcheria Alexandrovna, “little did I think that I should ever fear seeing my son, my darling, darling Rodya! I am afraid, Dmitri Prokofitch,” she added, glancing at him timidly.

> Russian: — Боже мой! — воскликнула Пульхерия Александровна, — думала ли я, что буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь боюсь!.. Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! — прибавила она, робко взглянув на него.

[¶68] “Don’t be afraid, mother,” said Dounia, kissing her, “better have faith in him.” “Oh, dear, I have faith in him, but I haven’t slept all night,” exclaimed the poor woman.

> Russian: — Не бойтесь, маменька, — сказала Дуня, целуя ее, — лучше верьте в него. Я верю. — Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! — вскричала бедная женщина.

[¶69] They came out into the street.

> Russian: Они вышли на улицу.

[¶70] “Do you know, Dounia, when I dozed a little this morning I dreamed of Marfa Petrovna... she was all in white... she came up to me, took my hand, and shook her head at me, but so sternly as though she were blaming me.... Is that a good omen? Oh, dear me! You don’t know, Dmitri Prokofitch, that Marfa Petrovna’s dead!”

> Russian: — Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!

[¶71] “No, I didn’t know; who is Marfa Petrovna?”

> Russian: — Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?

[¶72] “She died suddenly; and only fancy...” “Afterwards, mamma,” put in Dounia. “He doesn’t know who Marfa Petrovna is.”

> Russian: — Скоропостижно! И представьте себе… — После, маменька, — вмешалась Дуня, — ведь они еще не знают, кто такая Марфа Петровна.

[¶73] “Ah, you don’t know? And I was thinking that you knew all about us. Forgive me, Dmitri Prokofitch, I don’t know what I am thinking about these last few days. I look upon you really as a providence for us, and so I took it for granted that you knew all about us. I look on you as a relation.... Don’t be angry with me for saying so. Dear me, what’s the matter with your right hand? Have you knocked it?”

> Russian: — Ах, не знаете? А я думала, вам все уж известно. Вы мне простите, Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам уже все известно. Я вас как за родного считаю… Не осердитесь, что так говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?

[¶74] “Yes, I bruised it,” muttered Razumihin overjoyed.

> Russian: — Да, ушиб, — пробормотал осчастливленный Разумихин.

[¶75] “I sometimes speak too much from the heart, so that Dounia finds fault with me.... But, dear me, what a cupboard he lives in! I wonder whether he is awake? Does this woman, his landlady, consider it a room? Listen, you say he does not like to show his feelings, so perhaps I shall annoy him with my... weaknesses? Do advise me, Dmitri Prokofitch, how am I to treat him? I feel quite distracted, you know.”

> Russian: — Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня поправляет… Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он, однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и надоем моими… слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.

[¶76] “Don’t question him too much about anything if you see him frown; don’t ask him too much about his health; he doesn’t like that.”

> Russian: — Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте; не любит.

[¶77] “Ah, Dmitri Prokofitch, how hard it is to be a mother! But here are the stairs.... What an awful staircase!”

> Russian: — Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью! Но вот и эта лестница… Какая ужасная лестница!

[¶78] “Mother, you are quite pale, don’t distress yourself, darling,” said Dounia caressing her, then with flashing eyes she added: “He ought to be happy at seeing you, and you are tormenting yourself so.”

> Russian: — Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, — сказала Дуня, ласкаясь к ней, — он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя мучаете, — прибавила она, сверкнув глазами.

[¶79] “Wait, I’ll peep in and see whether he has waked up.”

> Russian: — Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?

[¶80] The ladies slowly followed Razumihin, who went on before, and when they reached the landlady’s door on the fourth storey, they noticed that her door was a tiny crack open and that two keen black eyes were watching them from the darkness within. When their eyes met, the door was suddenly shut with such a slam that Pulcheria Alexandrovna almost cried out.

> Russian: Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным, и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили, что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна чуть не вскрикнула от испуга.