---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 18 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/18/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 18. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/18/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 18. Part III · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/18/#p-N

[¶0] “He is well, quite well!” Zossimov cried cheerfully as they entered. He had come in ten minutes earlier and was sitting in the same place as before, on the sofa. Raskolnikov was sitting in the opposite corner, fully dressed and carefully washed and combed, as he had not been for some time past. The room was immediately crowded, yet Nastasya managed to follow the visitors in and stayed to listen.

> Russian: — Здоров, здоров! — весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване. Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и стала слушать.

[¶1] Raskolnikov really was almost well, as compared with his condition the day before, but he was still pale, listless, and sombre. He looked like a wounded man or one who has undergone some terrible physical suffering. His brows were knitted, his lips compressed, his eyes feverish. He spoke little and reluctantly, as though performing a duty, and there was a restlessness in his movements.

> Russian: Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении во вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка появлялось в его движениях.

[¶2] He only wanted a sling on his arm or a bandage on his finger to complete the impression of a man with a painful abscess or a broken arm. The pale, sombre face lighted up for a moment when his mother and sister entered, but this only gave it a look of more intense suffering, in place of its listless dejection. The light soon died away, but the look of suffering remained, and Zossimov, watching and studying his patient with all the zest of a young doctor beginning to practise, noticed in him no joy at the arrival of his mother and sister, but a sort of bitter, hidden determination to bear another hour or two of inevitable torture. He saw later that almost every word of the following conversation seemed to touch on some sore place and irritate it. But at the same time he marvelled at the power of controlling himself and hiding his feelings in a patient who the previous day had, like a monomaniac, fallen into a frenzy at the slightest word.

> Russian: Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде. Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его, вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки. Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего вчера чуть не в бешенство.

[¶3] “Yes, I see myself now that I am almost well,” said Raskolnikov, giving his mother and sister a kiss of welcome which made Pulcheria Alexandrovna radiant at once. “And I don’t say this as I did yesterday,” he said, addressing Razumihin, with a friendly pressure of his hand.

> Russian: — Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, — сказал Раскольников, приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же просияла, — и уже не по-вчерашнему это говорю, — прибавил он, обращаясь к Разумихину и дружески пожимая ему руку.

[¶4] “Yes, indeed, I am quite surprised at him to-day,” began Zossimov, much delighted at the ladies’ entrance, for he had not succeeded in keeping up a conversation with his patient for ten minutes. “In another three or four days, if he goes on like this, he will be just as before, that is, as he was a month ago, or two... or perhaps even three. This has been coming on for a long while.... eh? Confess, now, that it has been perhaps your own fault?” he added, with a tentative smile, as though still afraid of irritating him.

> Russian: — А я так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаетесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.

[¶5] “It is very possible,” answered Raskolnikov coldly.

> Russian: — Очень может быть, — холодно ответил Раскольников.

[¶6] “I should say, too,” continued Zossimov with zest, “that your complete recovery depends solely on yourself. Now that one can talk to you, I should like to impress upon you that it is essential to avoid the elementary, so to speak, fundamental causes tending to produce your morbid condition: in that case you will be cured, if not, it will go from bad to worse. These fundamental causes I don’t know, but they must be known to you. You are an intelligent man, and must have observed yourself, of course. I fancy the first stage of your derangement coincides with your leaving the university. You must not be left without occupation, and so, work and a definite aim set before you might, I fancy, be very beneficial.”

> Russian: — Я к тому говорю, — продолжал Зосимов, разлакомившись, — что ваше совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то будет даже и хуже. Этих первоначальных причин я не знаю, но вам они должны быть известны. Вы человек умный и, уж конечно, над собой наблюдали. Мне кажется, начало вашего расстройства совпадает отчасти с выходом вашим из университета. Вам без занятий оставаться нельзя, а потому труд и твердо поставленная перед собою цель, мне кажется, очень бы могли вам помочь.

[¶7] “Yes, yes; you are perfectly right.... I will make haste and return to the university: and then everything will go smoothly....”

> Russian: — Да, да, вы совершенно правы… вот я поскорей поступлю в университет, и тогда все пойдет… как по маслу…

[¶8] Zossimov, who had begun his sage advice partly to make an effect before the ladies, was certainly somewhat mystified, when, glancing at his patient, he observed unmistakable mockery on his face. This lasted an instant, however. Pulcheria Alexandrovna began at once thanking Zossimov, especially for his visit to their lodging the previous night.

> Russian: Зосимов, начавший свои умные советы отчасти и для эффекта перед дамами, был, конечно, несколько озадачен, когда, кончив речь и взглянув на своего слушателя, заметил в лице его решительную насмешку. Впрочем, это продолжалось мгновение. Пульхерия Александровна тотчас же принялась благодарить Зосимова, в особенности за вчерашнее ночное посещение их в гостинице.

[¶9] “What! he saw you last night?” Raskolnikov asked, as though startled. “Then you have not slept either after your journey.”

> Russian: — Как, он у вас был и ночью? — спросил Раскольников, как будто встревожившись. — Стало быть, и вы тоже не спали после дороги?

[¶10] “Ach, Rodya, that was only till two o’clock. Dounia and I never go to bed before two at home.”

> Russian: — Ах, Родя, ведь это все только до двух часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.

[¶11] “I don’t know how to thank him either,” Raskolnikov went on, suddenly frowning and looking down. “Setting aside the question of payment--forgive me for referring to it (he turned to Zossimov)--I really don’t know what I have done to deserve such special attention from you! I simply don’t understand it... and... and... it weighs upon me, indeed, because I don’t understand it. I tell you so candidly.”

> Russian: — Я тоже не знаю, чем его благодарить, — продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь и потупясь. — Отклонив вопрос денежный, — вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), — я уж и не знаю, чем это я заслужил от вас такое особенное внимание? Просто не понимаю… и… и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.

[¶12] “Don’t be irritated.” Zossimov forced himself to laugh. “Assume that you are my first patient--well--we fellows just beginning to practise love our first patients as if they were our children, and some almost fall in love with them. And, of course, I am not rich in patients.”

> Russian: — Да вы не раздражайтесь, — засмеялся через силу Зосимов, - предположите, что вы мой первый пациент, ну, а наш брат, только что начинающий практиковать, своих первых пациентов, как собственных детей, любит, а иные почти в них влюбляются. А я ведь пациентами-то не богат.

[¶13] “I say nothing about him,” added Raskolnikov, pointing to Razumihin, “though he has had nothing from me either but insult and trouble.”

> Russian: — Я уж не говорю про него, — прибавил Раскольников, указывая на Разумихина, — а тоже, кроме оскорблений и хлопот, ничего от меня не видал.

[¶14] “What nonsense he is talking! Why, you are in a sentimental mood to-day, are you?” shouted Razumihin.

> Russian: — Эк ведь врет! Да ты в чувствительном настроении, что ли, сегодня? - крикнул Разумихин.

[¶15] If he had had more penetration he would have seen that there was no trace of sentimentality in him, but something indeed quite the opposite. But Avdotya Romanovna noticed it. She was intently and uneasily watching her brother.

> Russian: Он увидал бы, если б был проницательнее, что чувствительного настроения тут отнюдь не было, а было даже нечто совсем напротив. Но Авдотья Романовна это заметила. Она пристально и с беспокойством следила за братом.

[¶16] “As for you, mother, I don’t dare to speak,” he went on, as though repeating a lesson learned by heart. “It is only to-day that I have been able to realise a little how distressed you must have been here yesterday, waiting for me to come back.” When he had said this, he suddenly held out his hand to his sister, smiling without a word. But in this smile there was a flash of real unfeigned feeling. Dounia caught it at once, and warmly pressed his hand, overjoyed and thankful. It was the first time he had addressed her since their dispute the previous day. The mother’s face lighted up with ecstatic happiness at the sight of this conclusive unspoken reconciliation. “Yes, that is what I love him for,” Razumihin, exaggerating it all, muttered to himself, with a vigorous turn in his chair. “He has these movements.”

> Russian: — Про вас же, маменька, я и говорить не смею, — продолжал он, будто заученный с утра урок, — сегодня только мог я сообразить сколько-нибудь, как должны были вы здесь вчера, измучиться в ожидании моего возвращения. - Сказав это, он вдруг, молча и с улыбкой, протянул руку сестре. Но в улыбке этой мелькнуло на этот раз настоящее неподдельное чувство. Дуня тотчас же схватила и горячо пожала протянутую ей руку, обрадованная и благодарная. В первый раз обращался он к ней после вчерашней размолвки. Лицо матери осветилось восторгом и счастьем при виде этого окончательного и бессловного примирения брата с сестрой — Вот за это-то я его и люблю! — прошептал все преувеличивающий Разумихин, энергически повернувшись на стуле. — Есть у него эти движения!..

[¶17] “And how well he does it all,” the mother was thinking to herself. “What generous impulses he has, and how simply, how delicately he put an end to all the misunderstanding with his sister--simply by holding out his hand at the right minute and looking at her like that.... And what fine eyes he has, and how fine his whole face is!... He is even better looking than Dounia.... But, good heavens, what a suit--how terribly he’s dressed!... Vasya, the messenger boy in Afanasy Ivanitch’s shop, is better dressed! I could rush at him and hug him... weep over him--but I am afraid.... Oh, dear, he’s so strange! He’s talking kindly, but I’m afraid! Why, what am I afraid of?...”

> Russian: «И как это у него все хорошо выходит, — думала мать про себя, — какие у него благородные порывы, и как он просто, деликатно кончил все это вчерашнее недоумение с сестрой — тем только, что руку протянул в такую минуту да поглядел хорошо… И какие у него глаза прекрасные, и какое все лицо прекрасное!.. Он собой даже лучше Дунечки… Но, боже мой, какой у него костюм, как он ужасно одет! У Афанасия Ивановича в лавке Вася, рассыльный, лучше одет!.. И так бы вот, так бы, кажется, и бросилась к нему, и обняла его, и… заплакала, — а боюсь… какой-то он, господи!.. Вот ведь и ласково говорит, а боюсь! Ну чего я боюсь?…»

[¶18] “Oh, Rodya, you wouldn’t believe,” she began suddenly, in haste to answer his words to her, “how unhappy Dounia and I were yesterday! Now that it’s all over and done with and we are quite happy again--I can tell you. Fancy, we ran here almost straight from the train to embrace you and that woman--ah, here she is! Good morning, Nastasya!... She told us at once that you were lying in a high fever and had just run away from the doctor in delirium, and they were looking for you in the streets. You can’t imagine how we felt! I couldn’t help thinking of the tragic end of Lieutenant Potanchikov, a friend of your father’s--you can’t remember him, Rodya--who ran out in the same way in a high fever and fell into the well in the court-yard and they couldn’t pull him out till next day. Of course, we exaggerated things. We were on the point of rushing to find Pyotr Petrovitch to ask him to help.... Because we were alone, utterly alone,” she said plaintively and stopped short, suddenly, recollecting it was still somewhat dangerous to speak of Pyotr Petrovitch, although “we are quite happy again.”

> Russian: — Ах, Родя, ты не поверишь, — подхватила она вдруг, спеша ответить на его замечание, — как мы с Дунечкой вчера были… несчастны! Теперь, как уже все прошло и кончилось и все мы опять счастливы, — можно рассказать. Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а эта женщина, — а, да вот она! Здравствуй, Настасья!.. Говорит она нам вдруг, что ты лежишь в белой горячке и только что убежал тихонько от доктора, в бреду, на улицу и что тебя побежали отыскивать. Ты не поверишь, что с нами было! Мне как раз представилось, как трагически погиб поручик Потанчиков, наш знакомый, друг твоего отца, — ты его не помнишь, Родя, — тоже в белой горячке и таким же образом выбежал и на дворе в колодезь упал, на другой только день могли вытащить. А мы, конечно, еще более преувеличили. Хотели было броситься отыскивать Петра Петровича, чтобы хоть с его помощию… потому что ведь мы были одни, совершенно одни, — протянула она жалобным голосом и вдруг совсем осеклась, вспомнив, что заговаривать о Петре Петровиче еще довольно опасно, несмотря на то «что все уже опять совершенно счастливы».

[¶19] “Yes, yes.... Of course it’s very annoying....” Raskolnikov muttered in reply, but with such a preoccupied and inattentive air that Dounia gazed at him in perplexity.

> Russian: — Да, да… все это, конечно, досадно… — пробормотал в ответ Раскольников, но с таким рассеянным и почти невнимательным видом, что Дунечка в изумлении на него посмотрела.

[¶20] “What else was it I wanted to say?” He went on trying to recollect. “Oh, yes; mother, and you too, Dounia, please don’t think that I didn’t mean to come and see you to-day and was waiting for you to come first.”

> Russian: — Что бишь я еще хотел, — продолжал он, с усилием припоминая, — да: пожалуйста, маменька, и ты, Дунечка, не подумайте, что я не хотел к вам сегодня первый прийти и ждал вас первых.

[¶21] “What are you saying, Rodya?” cried Pulcheria Alexandrovna. She, too, was surprised.

> Russian: — Да что это ты, Родя! — вскричала Пульхерия Александровна, тоже удивляясь.

[¶22] “Is he answering us as a duty?” Dounia wondered. “Is he being reconciled and asking forgiveness as though he were performing a rite or repeating a lesson?”

> Russian: «Что он, по обязанности, что ли, нам отвечает? — подумала Дунечка, — и мирится, и прощения просит, точно службу служит али урок затвердил».

[¶23] “I’ve only just waked up, and wanted to go to you, but was delayed owing to my clothes; I forgot yesterday to ask her... Nastasya... to wash out the blood... I’ve only just dressed.”

> Russian: — Я только что проснулся и хотел было идти, да меня платье задержало; забыл вчера сказать ей… Настасье… замыть эту кровь… Только что теперь успел одеться.

[¶24] “Blood! What blood?” Pulcheria Alexandrovna asked in alarm.

> Russian: — Кровь! какую кровь? — встревожилась Пульхерия Александровна.

[¶25] “Oh, nothing--don’t be uneasy. It was when I was wandering about yesterday, rather delirious, I chanced upon a man who had been run over... a clerk...”

> Russian: — Это так… не беспокойтесь. Это кровь оттого, что вчера, когда я шатался несколько в бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека… чиновника одного…

[¶26] “Delirious? But you remember everything!” Razumihin interrupted.

> Russian: — В бреду? Но ведь ты все помнишь, — прервал Разумихин.

[¶27] “That’s true,” Raskolnikov answered with special carefulness. “I remember everything even to the slightest detail, and yet--why I did that and went there and said that, I can’t clearly explain now.”

> Russian: — Это правда, — как-то особенно заботливо ответил на это Раскольников, — помню все, до малейшей даже подробности, а вот поди: зачем я то делал, да туда ходил, да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.

[¶28] “A familiar phenomenon,” interposed Zossimov, “actions are sometimes performed in a masterly and most cunning way, while the direction of the actions is deranged and dependent on various morbid impressions--it’s like a dream.”

> Russian: — Слишком известный феномен, — ввязался Зосимов, — исполнение дела иногда мастерское, прехитрейшее, а управление поступками, начало поступков, расстроено и зависит от разных болезненных впечатлений. Похоже на сон.

[¶29] “Perhaps it’s a good thing really that he should think me almost a madman,” thought Raskolnikov.

> Russian: «А ведь это, пожалуй, и хорошо, что он меня почти за сумасшедшего считает», — подумал Раскольников.

[¶30] “Why, people in perfect health act in the same way too,” observed Dounia, looking uneasily at Zossimov.

> Russian: — Да ведь этак, пожалуй, и здоровые так же, — заметила Дунечка, с беспокойством смотря на Зосимова.

[¶31] “There is some truth in your observation,” the latter replied. “In that sense we are certainly all not infrequently like madmen, but with the slight difference that the deranged are somewhat madder, for we must draw a line. A normal man, it is true, hardly exists. Among dozens--perhaps hundreds of thousands--hardly one is to be met with.”

> Russian: — Довольно верное замечание, — ответил тот, — в этом смысле действительно все мы, и весьма часто, почти как помешанные, с маленькою только разницей, что «больные» несколько больше нашего помешаны, потому тут необходимо различать черту. А гармонического человека, это правда, совсем почти нет; на десятки, а может, и на многие сотни тысяч по одному встречается, да и то в довольно слабых экземплярах…

[¶32] At the word “madman,” carelessly dropped by Zossimov in his chatter on his favourite subject, everyone frowned. Raskolnikov sat seeming not to pay attention, plunged in thought with a strange smile on his pale lips. He was still meditating on something.

> Russian: При слове «помешанный», неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на любимую тему Зосимова, все поморщились. Раскольников сидел, как бы не обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он что-то продолжал соображать.

[¶33] “Well, what about the man who was run over? I interrupted you!” Razumihin cried hastily.

> Russian: — Ну, так что ж этот раздавленный? Я тебя перебил! — крикнул поскорей Разумихин.

[¶34] “What?” Raskolnikov seemed to wake up. “Oh... I got spattered with blood helping to carry him to his lodging. By the way, mamma, I did an unpardonable thing yesterday. I was literally out of my mind. I gave away all the money you sent me... to his wife for the funeral. She’s a widow now, in consumption, a poor creature... three little children, starving... nothing in the house... there’s a daughter, too... perhaps you’d have given it yourself if you’d seen them. But I had no right to do it I admit, especially as I knew how you needed the money yourself. To help others one must have the right to do it, or else Crevez, chiens, si vous n’êtes pas contents.” He laughed, “That’s right, isn’t it, Dounia?”

> Russian: — Что? — как бы проснулся тот, — да… ну и запачкался в крови, когда помогал его переносить в квартиру… Кстати, маменька, я одну непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме. Я вчера все деньги, которые вы мне прислали, отдал… его жене… на похороны. Теперь вдова, чахоточная, жалкая женщина… трое маленьких сирот, голодные… в доме пусто… и еще одна дочь есть… Может быть, вы бы и сами отдали, кабы видели… Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как вам самим эти деньги достались. Чтобы помогать, надо сначала право такое иметь, не то: «Crevez chiens, si vous n’etes pas contents!» — Он рассмеялся. — Так ли, Дуня?

[¶35] “No, it’s not,” answered Dounia firmly.

> Russian: — Нет, не так, — твердо ответила Дуня.

[¶36] “Bah! you, too, have ideals,” he muttered, looking at her almost with hatred, and smiling sarcastically. “I ought to have considered that.... Well, that’s praiseworthy, and it’s better for you... and if you reach a line you won’t overstep, you will be unhappy... and if you overstep it, maybe you will be still unhappier.... But all that’s nonsense,” he added irritably, vexed at being carried away. “I only meant to say that I beg your forgiveness, mother,” he concluded, shortly and abruptly.

> Russian: — Ба! да и ты… с намерениями!.. — пробормотал он, посмотрев на нее чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. — Я бы должен был это сообразить… Что ж, и похвально; тебе же лучше… и дойдешь до такой черты, что не перешагнешь ее — несчастна будешь, а перешагнешь — может, еще несчастнее будешь… А впрочем, все это вздор! — прибавил он раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. — Я хотел только сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, — заключил он резко и отрывисто.

[¶37] “That’s enough, Rodya, I am sure that everything you do is very good,” said his mother, delighted.

> Russian: — Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! — сказала обрадованная мать.

[¶38] “Don’t be too sure,” he answered, twisting his mouth into a smile. A silence followed. There was a certain constraint in all this conversation, and in the silence, and in the reconciliation, and in the forgiveness, and all were feeling it.

> Russian: — Не будьте уверены, — ответил он, скривив рот в улыбку. Последовало молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в примирении, и в прощении, и все это чувствовали.

[¶39] “It is as though they were afraid of me,” Raskolnikov was thinking to himself, looking askance at his mother and sister. Pulcheria Alexandrovna was indeed growing more timid the longer she kept silent.

> Russian: «А ведь точно они боятся меня», — думал сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна, действительно, чем больше молчала, тем больше и робела.

[¶40] “Yet in their absence I seemed to love them so much,” flashed through his mind.

> Russian: «Заочно, кажется, так ведь любил их», — промелькнуло в его голове.

[¶41] “Do you know, Rodya, Marfa Petrovna is dead,” Pulcheria Alexandrovna suddenly blurted out.

> Russian: — Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! — вдруг выскочила Пульхерия Александровна.

[¶42] “What Marfa Petrovna?”

> Russian: — Какая это Марфа Петровна?

[¶43] “Oh, mercy on us--Marfa Petrovna Svidrigaïlov. I wrote you so much about her.”

> Russian: — Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об ней писала тебе.

[¶44] “A-a-h! Yes, I remember.... So she’s dead! Oh, really?” he roused himself suddenly, as if waking up. “What did she die of?” “Only imagine, quite suddenly,” Pulcheria Alexandrovna answered hurriedly, encouraged by his curiosity. “On the very day I was sending you that letter! Would you believe it, that awful man seems to have been the cause of her death. They say he beat her dreadfully.”

> Russian: — А-а-а, да, помню… Так умерла? Ах, в самом деле? — вдруг встрепенулся он, точно проснувшись. — Неужели умерла? Отчего же? — Представь себе, скоропостижно! — заторопилась Пульхерия Александровна, ободренная его любопытством, — и как раз в то самое время, как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно избил!

[¶45] “Why, were they on such bad terms?” he asked, addressing his sister.

> Russian: — Разве они так жили? — спросил он, обращаясь к сестре.

[¶46] “Not at all. Quite the contrary indeed. With her, he was always very patient, considerate even. In fact, all those seven years of their married life he gave way to her, too much so indeed, in many cases. All of a sudden he seems to have lost patience.”

> Russian: — Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив. Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь лет… Как-то вдруг потерял терпение.

[¶47] “Then he could not have been so awful if he controlled himself for seven years? You seem to be defending him, Dounia?”

> Russian: — Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?

[¶48] “No, no, he’s an awful man! I can imagine nothing more awful!” Dounia answered, almost with a shudder, knitting her brows, and sinking into thought.

> Russian: — Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не могу, — чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.

[¶49] “That had happened in the morning,” Pulcheria Alexandrovna went on hurriedly. “And directly afterwards she ordered the horses to be harnessed to drive to the town immediately after dinner. She always used to drive to the town in such cases. She ate a very good dinner, I am told....”

> Russian: — Случилось это у них утром, — продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна. — После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда и ехать в город, потому что она всегда в таких случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом…

[¶50] “After the beating?”

> Russian: — Избитая-то?

[¶51] “That was always her... habit; and immediately after dinner, so as not to be late in starting, she went to the bath-house.... You see, she was undergoing some treatment with baths. They have a cold spring there, and she used to bathe in it regularly every day, and no sooner had she got into the water when she suddenly had a stroke!”

> Russian: — … У ней, впрочем, и всегда была эта… привычка, и как только пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню… Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг с ней удар!

[¶52] “I should think so,” said Zossimov.

> Russian: — Еще бы! — сказал Зосимов.

[¶53] “And did he beat her badly?”

> Russian: — И больно он ее избил?

[¶54] “What does that matter!” put in Dounia.

> Russian: — Ведь это все равно, — отозвалась Дуня.

[¶55] “H’m! But I don’t know why you want to tell us such gossip, mother,” said Raskolnikov irritably, as it were in spite of himself.

> Russian: — Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, - раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.

[¶56] “Ah, my dear, I don’t know what to talk about,” broke from Pulcheria Alexandrovna.

> Russian: — Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, — вырвалось у Пульхерии Александровны.

[¶57] “Why, are you all afraid of me?” he asked, with a constrained smile.

> Russian: — Да что вы, боитесь, что ль, меня все? — сказал он с искривившеюся улыбкою.

[¶58] “That’s certainly true,” said Dounia, looking directly and sternly at her brother. “Mother was crossing herself with terror as she came up the stairs.”

> Russian: — Это действительно правда, — сказала Дуня, прямо и строго смотря на брата. — Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.

[¶59] His face worked, as though in convulsion.

> Russian: Лицо его перекосилось как бы от судороги.

[¶60] “Ach, what are you saying, Dounia! Don’t be angry, please, Rodya.... Why did you say that, Dounia?” Pulcheria Alexandrovna began, overwhelmed--“You see, coming here, I was dreaming all the way, in the train, how we should meet, how we should talk over everything together.... And I was so happy, I did not notice the journey! But what am I saying? I am happy now.... You should not, Dounia.... I am happy now--simply in seeing you, Rodya....”

> Russian: — Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя… Зачем ты, Дуня! - заговорила в смущении Пульхерия Александровна, — это я, вправду, ехала сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем сообщим друг другу… и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что я! Я и теперь счастлива… Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива, что тебя вижу, Родя…

[¶61] “Hush, mother,” he muttered in confusion, not looking at her, but pressing her hand. “We shall have time to speak freely of everything!”

> Russian: — Полноте, маменька, — с смущением пробормотал он, не глядя на нее и сжал ее руку, — успеем наговориться!

[¶62] As he said this, he was suddenly overwhelmed with confusion and turned pale. Again that awful sensation he had known of late passed with deadly chill over his soul. Again it became suddenly plain and perceptible to him that he had just told a fearful lie--that he would never now be able to speak freely of everything--that he would never again be able to speak of anything to anyone. The anguish of this thought was such that for a moment he almost forgot himself. He got up from his seat, and not looking at anyone walked towards the door.

> Russian: Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.

[¶63] “What are you about?” cried Razumihin, clutching him by the arm.

> Russian: — Что ты? — крикнул Разумихин, хватая его за руку.

[¶64] He sat down again, and began looking about him, in silence. They were all looking at him in perplexity.

> Russian: Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с недоумением.

[¶65] “But what are you all so dull for?” he shouted, suddenly and quite unexpectedly. “Do say something! What’s the use of sitting like this? Come, do speak. Let us talk.... We meet together and sit in silence.... Come, anything!”

> Russian: — Да что вы все такие скучные! — вскрикнул он вдруг, совсем неожиданно, — скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну, говорите же! Станем разговаривать… Собрались и молчим… Ну, что-нибудь!

[¶66] “Thank God; I was afraid the same thing as yesterday was beginning again,” said Pulcheria Alexandrovna, crossing herself.

> Russian: — Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, - сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.

[¶67] “What is the matter, Rodya?” asked Avdotya Romanovna, distrustfully.

> Russian: — Чего ты, Родя? — недоверчиво спросила Авдотья Романовна.

[¶68] “Oh, nothing! I remembered something,” he answered, and suddenly laughed.

> Russian: — Так, ничего, одну штуку вспомнил, — отвечал он и вдруг засмеялся.

[¶69] “Well, if you remembered something; that’s all right!... I was beginning to think...” muttered Zossimov, getting up from the sofa. “It is time for me to be off. I will look in again perhaps... if I can...” He made his bows, and went out.

> Russian: — Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал… - пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. — Мне, однако ж, пора; я еще зайду, может быть… если застану… Он откланялся и вышел.

[¶70] “What an excellent man!” observed Pulcheria Alexandrovna.

> Russian: — Какой прекрасный человек! — заметила Пульхерия Александровна.

[¶71] “Yes, excellent, splendid, well-educated, intelligent,” Raskolnikov began, suddenly speaking with surprising rapidity, and a liveliness he had not shown till then. “I can’t remember where I met him before my illness.... I believe I have met him somewhere----... And this is a good man, too,” he nodded at Razumihin. “Do you like him, Dounia?” he asked her; and suddenly, for some unknown reason, laughed.

> Russian: — Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где я его прежде до болезни встречал… Кажется, где-то встречал… Вот и этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.

[¶72] “Very much,” answered Dounia.

> Russian: — Очень, — ответила Дуня.

[¶73] “Foo!--what a pig you are!” Razumihin protested, blushing in terrible confusion, and he got up from his chair. Pulcheria Alexandrovna smiled faintly, but Raskolnikov laughed aloud.

> Russian: — Фу, какой ты… свинтус! — произнес страшно сконфузившийся и покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.

[¶74] “Where are you off to?”

> Russian: — Да куда ты?

[¶75] “I must go.”

> Russian: — Я тоже… мне надо.

[¶76] “You need not at all. Stay. Zossimov has gone, so you must. Don’t go. What’s the time? Is it twelve o’clock? What a pretty watch you have got, Dounia. But why are you all silent again? I do all the talking.”

> Russian: — Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не ходи… А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю!..

[¶77] “It was a present from Marfa Petrovna,” answered Dounia.

> Russian: — Это подарок Марфы Петровны, — ответила Дуня.

[¶78] “And a very expensive one!” added Pulcheria Alexandrovna.

> Russian: — И предорогие, — прибавила Пульхерия Александровна.

[¶79] “A-ah! What a big one! Hardly like a lady’s.”

> Russian: — А-а-а! какие большие, почти не дамские.

[¶80] “I like that sort,” said Dounia.

> Russian: — Я такие люблю, — сказала Дуня.

[¶81] “So it is not a present from her fiancé,” thought Razumihin, and was unreasonably delighted.

> Russian: «Стало быть, не женихов подарок», — подумал Разумихин и неизвестно чему обрадовался.

[¶82] “I thought it was Luzhin’s present,” observed Raskolnikov.

> Russian: — А я думал, это Лужина подарок, — заметил Раскольников.

[¶83] “No, he has not made Dounia any presents yet.”

> Russian: — Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.

[¶84] “A-ah! And do you remember, mother, I was in love and wanted to get married?” he said suddenly, looking at his mother, who was disconcerted by the sudden change of subject and the way he spoke of it.

> Russian: — А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, - вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с которым он об этом заговорил.

[¶85] “Oh, yes, my dear.” Pulcheria Alexandrovna exchanged glances with Dounia and Razumihin.

> Russian: — Ах, друг мой, да! — Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой и Разумихиным.

[¶86] “H’m, yes. What shall I tell you? I don’t remember much indeed. She was such a sickly girl,” he went on, growing dreamy and looking down again. “Quite an invalid. She was fond of giving alms to the poor, and was always dreaming of a nunnery, and once she burst into tears when she began talking to me about it. Yes, yes, I remember. I remember very well. She was an ugly little thing. I really don’t know what drew me to her then--I think it was because she was always ill. If she had been lame or hunchback, I believe I should have liked her better still,” he smiled dreamily. “Yes, it was a sort of spring delirium.”

> Russian: — Гм! Да! А что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая девочка была, — продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись, — совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да… помню… очень помню. Дурнушка такая… собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда привязался, кажется за то, что всегда больная… Будь она еще хромая аль горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил… (Он задумчиво улыбнулся.) Так… какой-то бред весенний был…

[¶87] “No, it was not only spring delirium,” said Dounia, with warm feeling.

> Russian: — Нет, тут не один бред весенний, — с одушевлением сказала Дунечка.

[¶88] He fixed a strained intent look on his sister, but did not hear or did not understand her words. Then, completely lost in thought, he got up, went up to his mother, kissed her, went back to his place and sat down.

> Russian: Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.

[¶89] “You love her even now?” said Pulcheria Alexandrovna, touched.

> Russian: — Ты и теперь ее любишь! — проговорила растроганная Пульхерия Александровна.

[¶90] “Her? Now? Oh, yes.... You ask about her? No... that’s all now, as it were, in another world... and so long ago. And indeed everything happening here seems somehow far away.” He looked attentively at them. “You, now... I seem to be looking at you from a thousand miles away... but, goodness knows why we are talking of that! And what’s the use of asking about it?” he added with annoyance, and biting his nails, fell into dreamy silence again.

> Russian: — Ее-то? Теперь? Ах да… вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том свете… и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается… Он со вниманием посмотрел на них. — Вот и вас… точно из-за тысячи верст на вас смотрю… Да и черт знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? — прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.

[¶91] “What a wretched lodging you have, Rodya! It’s like a tomb,” said Pulcheria Alexandrovna, suddenly breaking the oppressive silence. “I am sure it’s quite half through your lodging you have become so melancholy.”

> Russian: — Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, — сказала вдруг Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, — я уверена, что ты наполовину от квартиры стал такой меланхолик.

[¶92] “My lodging,” he answered, listlessly. “Yes, the lodging had a great deal to do with it.... I thought that, too.... If only you knew, though, what a strange thing you said just now, mother,” he said, laughing strangely.

> Russian: — Квартира?.. — отвечал он рассеяно. — Да, квартира много способствовала… я об этом тоже думал… А если б вы знали, однако, какую вы странную мысль сейчас сказали, маменька, — прибавил он вдруг, странно усмехнувшись.

[¶93] A little more, and their companionship, this mother and this sister, with him after three years’ absence, this intimate tone of conversation, in face of the utter impossibility of really speaking about anything, would have been beyond his power of endurance. But there was one urgent matter which must be settled one way or the other that day--so he had decided when he woke. Now he was glad to remember it, as a means of escape.

> Russian: Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки, этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь говорить, — стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж, одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно решить сегодня, — так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он обрадовался делу, как выходу.

[¶94] “Listen, Dounia,” he began, gravely and drily, “of course I beg your pardon for yesterday, but I consider it my duty to tell you again that I do not withdraw from my chief point. It is me or Luzhin. If I am a scoundrel, you must not be. One is enough. If you marry Luzhin, I cease at once to look on you as a sister.”

> Russian: — Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно, прошу у тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от главного моего я не отступлюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не должна. Один кто-нибудь. Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю тебя сестрой считать.

[¶95] “Rodya, Rodya! It is the same as yesterday again,” Pulcheria Alexandrovna cried, mournfully. “And why do you call yourself a scoundrel? I can’t bear it. You said the same yesterday.”

> Russian: — Родя, Родя! Да ведь это все то же самое, что и вчера, — горестно воскликнула Пульхерия Александровна, — и почему ты все подлецом себя называешь, не могу я этого выносить! И вчера то же самое…

[¶96] “Brother,” Dounia answered firmly and with the same dryness. “In all this there is a mistake on your part. I thought it over at night, and found out the mistake. It is all because you seem to fancy I am sacrificing myself to someone and for someone. That is not the case at all. I am simply marrying for my own sake, because things are hard for me. Though, of course, I shall be glad if I succeed in being useful to my family. But that is not the chief motive for my decision....”

> Russian: — Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…

[¶97] “She is lying,” he thought to himself, biting his nails vindictively. “Proud creature! She won’t admit she wants to do it out of charity! Too haughty! Oh, base characters! They even love as though they hate.... Oh, how I... hate them all!”

> Russian: «Лжет! — думал он про себя, кусая ногти со злости. — Гордячка! Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры! Они и любят, точно ненавидят… О, как я… ненавижу их всех!»

[¶98] “In fact,” continued Dounia, “I am marrying Pyotr Petrovitch because of two evils I choose the less. I intend to do honestly all he expects of me, so I am not deceiving him.... Why did you smile just now?” She, too, flushed, and there was a gleam of anger in her eyes.

> Russian: — Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, — продолжала Дунечка, - потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все, чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю… Зачем ты так сейчас улыбнулся? Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.

[¶99] “All?” he asked, with a malignant grin.

> Russian: — Все исполнишь? — спросил он, ядовито усмехаясь.

[¶100] “Within certain limits. Both the manner and form of Pyotr Petrovitch’s courtship showed me at once what he wanted. He may, of course, think too well of himself, but I hope he esteems me, too.... Why are you laughing again?”

> Russian: — До известного предела. И манера, и форма сватовства Петра Петровича показали мне тотчас же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит… Чего ты опять смеешься?

[¶101] “And why are you blushing again? You are lying, sister. You are intentionally lying, simply from feminine obstinacy, simply to hold your own against me.... You cannot respect Luzhin. I have seen him and talked with him. So you are selling yourself for money, and so in any case you are acting basely, and I am glad at least that you can blush for it.”

> Russian: — А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо мной… Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!

[¶102] “It is not true. I am not lying,” cried Dounia, losing her composure. “I would not marry him if I were not convinced that he esteems me and thinks highly of me. I would not marry him if I were not firmly convinced that I can respect him. Fortunately, I can have convincing proof of it this very day... and such a marriage is not a vileness, as you say! And even if you were right, if I really had determined on a vile action, is it not merciless on your part to speak to me like that? Why do you demand of me a heroism that perhaps you have not either? It is despotism; it is tyranny. If I ruin anyone, it is only myself.... I am not committing a murder. Why do you look at me like that? Why are you so pale? Rodya, darling, what’s the matter?”

> Russian: — Неправда, не лгу!.. — вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, — я не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его. К счастию, я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак не есть подлость, как ты говоришь! А если бы ты был и прав, если б я действительно решилась на подлость, — разве не безжалостно с твоей стороны так со мной говорить? Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в тебе-то, может быть, нет? Это деспотизм, это насилие! Если я погублю кого, так только себя одну… Я еще никого не зарезала!.. Что ты так смотришь на меня? Что ты так побледнел? Родя, что с тобой? Родя, милый!..

[¶103] “Good heavens! You have made him faint,” cried Pulcheria Alexandrovna.

> Russian: — Господи! До обморока довела! — вскричала Пульхерия Александровна.

[¶104] “No, no, nonsense! It’s nothing. A little giddiness--not fainting. You have fainting on the brain. H’m, yes, what was I saying? Oh, yes. In what way will you get convincing proof to-day that you can respect him, and that he... esteems you, as you said. I think you said to-day?”

> Russian: — Нет, нет… вздор… ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем не обморок… Дались вам эти обмороки!.. Гм! да… что бишь я хотел? Да: каким образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он… ценит, что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?

[¶105] “Mother, show Rodya Pyotr Petrovitch’s letter,” said Dounia.

> Russian: — Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, — сказала Дунечка.

[¶106] With trembling hands, Pulcheria Alexandrovna gave him the letter. He took it with great interest, but, before opening it, he suddenly looked with a sort of wonder at Dounia. “It is strange,” he said, slowly, as though struck by a new idea. “What am I making such a fuss for? What is it all about? Marry whom you like!”

> Russian: Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он с большим любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с удивлением посмотрел на Дунечку. — Странно, — проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою мыслию, — да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого хочешь!

[¶107] He said this as though to himself, but said it aloud, and looked for some time at his sister, as though puzzled. He opened the letter at last, still with the same look of strange wonder on his face. Then, slowly and attentively, he began reading, and read it through twice. Pulcheria Alexandrovna showed marked anxiety, and all indeed expected something particular.

> Russian: Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени смотрел на сестру, как бы озадаченный. Он развернул наконец письмо, все еще сохраняя вид какого-то странного удивления; потом медленно и внимательно начал читать и прочел два раза. Пульхерия Александровна была в особенном беспокойстве; да и все ждали чего-то особенного.

[¶108] “What surprises me,” he began, after a short pause, handing the letter to his mother, but not addressing anyone in particular, “is that he is a business man, a lawyer, and his conversation is pretentious indeed, and yet he writes such an uneducated letter.”

> Russian: — Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни к кому в частности, — ведь он по делам ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.

[¶109] They all started. They had expected something quite different.

> Russian: Все пошевелились; совсем не того ожидали.

[¶110] “But they all write like that, you know,” Razumihin observed, abruptly.

> Russian: — Да ведь они и все так пишут, — отрывисто заметил Разумихин.

[¶111] “Have you read it?”

> Russian: — Ты разве читал?

[¶112] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶113] “We showed him, Rodya. We... consulted him just now,” Pulcheria Alexandrovna began, embarrassed.

> Russian: — Мы показывали, Родя, мы… советовались давеча, — начала сконфузившаяся Пульхерия Александровна.

[¶114] “That’s just the jargon of the courts,” Razumihin put in. “Legal documents are written like that to this day.” “Legal? Yes, it’s just legal--business language--not so very uneducated, and not quite educated--business language!”

> Russian: — Это, собственно, судейский слог, — перебил Разумихин, — судейские бумаги до сих пор так пишутся. — Судейский? Да, именно судейский, деловой… Не то чтоб уж очень безграмотно, да и не то чтоб уж очень литературно; деловой!

[¶115] “Pyotr Petrovitch makes no secret of the fact that he had a cheap education, he is proud indeed of having made his own way,” Avdotya Romanovna observed, somewhat offended by her brother’s tone.

> Russian: — Петр Петрович и не скрывает, что учился на медные деньги, и даже хвалится тем, что сам себе дорогу проложил, — заметила Авдотья Романовна, несколько обиженная новым тоном брата.

[¶116] “Well, if he’s proud of it, he has reason, I don’t deny it. You seem to be offended, sister, at my making only such a frivolous criticism on the letter, and to think that I speak of such trifling matters on purpose to annoy you. It is quite the contrary, an observation apropos of the style occurred to me that is by no means irrelevant as things stand. There is one expression, ‘blame yourselves’, put in very significantly and plainly, and there is besides a threat that he will go away at once if I am present. That threat to go away is equivalent to a threat to abandon you both if you are disobedient, and to abandon you now after summoning you to Petersburg. Well, what do you think? Can one resent such an expression from Luzhin, as we should if he (he pointed to Razumihin) had written it, or Zossimov, or one of us?”

> Russian: — Что ж, если хвалится, так и есть чем, — я не противоречу. Ты, сестра, кажется, обиделась, что я из всего письма такое фривольное замечание извлек, и думаешь, что я нарочно о таких пустяках заговорил, чтобы поломаться над тобой с досады. Напротив, мне, по поводу слога, пришло в голову одно совсем не лишнее, в настоящем случае, замечание. Там есть одно выражение: «пеняйте на себя», поставленное очень знаменательно и ясно, и, кроме того, есть угроза, что он тотчас уйдет, если я приду. Это угроза уйти — все равно что угроза вас обеих бросить, если будете непослушны, и бросить теперь, когда уже в Петербург вызвал. Ну, как ты думаешь: можно ли таким выражением от Лужина так же точно обидеться, как если бы вот он написал (он указал на Разумихина), али Зосимов, али из нас кто-нибудь?

[¶117] “N-no,” answered Dounia, with more animation. “I saw clearly that it was too naïvely expressed, and that perhaps he simply has no skill in writing... that is a true criticism, brother. I did not expect, indeed...”

> Russian: — Н-нет, — отвечала Дунечка, оживляясь, — я очень поняла, что это слишком наивно выражено и что он, может быть, только не мастер писать… Это ты хорошо рассудил, брат. Я даже не ожидала…

[¶118] “It is expressed in legal style, and sounds coarser than perhaps he intended. But I must disillusion you a little. There is one expression in the letter, one slander about me, and rather a contemptible one. I gave the money last night to the widow, a woman in consumption, crushed with trouble, and not ‘on the pretext of the funeral,’ but simply to pay for the funeral, and not to the daughter--a young woman, as he writes, of notorious behaviour (whom I saw last night for the first time in my life)--but to the widow. In all this I see a too hasty desire to slander me and to raise dissension between us. It is expressed again in legal jargon, that is to say, with a too obvious display of the aim, and with a very naïve eagerness. He is a man of intelligence, but to act sensibly, intelligence is not enough. It all shows the man and... I don’t think he has a great esteem for you. I tell you this simply to warn you, because I sincerely wish for your good...”

> Russian: — Это по-судейски выражено, а по-судейски иначе написать нельзя, и вышло грубее, чем, может быть, он хотел. Впрочем, я должен тебя несколько разочаровать: в этом письме есть еще одно выражение, одна клевета на мой счет, и довольно подленькая. Я деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и не «под предлогом похорон», а прямо на похороны, и не в руки дочери — девицы, как он пишет, «отъявленного поведения» (и которую я вчера в первый раз в жизни видел), а именно вдове. Во всем этом я вижу слишком поспешное желание меня размарать и с вами поссорить. Выражено же опять по-судейски, то есть с слишком явным обнаружением цели и с поспешностью весьма наивною. Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало. Все это рисует человека и… не думаю, чтоб он тебя много ценил. Сообщаю же тебе единственно для назидания, потому что искренно желаю тебе добра…

[¶119] Dounia did not reply. Her resolution had been taken. She was only awaiting the evening.

> Russian: Дунечка не отвечала; решение ее было еще давеча сделано, она ждала только вечера.

[¶120] “Then what is your decision, Rodya?” asked Pulcheria Alexandrovna, who was more uneasy than ever at the sudden, new businesslike tone of his talk.

> Russian: — Так как же ты решаешься, Родя? — спросила Пульхерия Александровна, еще более давешнего обеспокоенная его внезапным, новым, деловым тоном речи.

[¶121] “What decision?”

> Russian: — Что это: «решаешься»?

[¶122] “You see Pyotr Petrovitch writes that you are not to be with us this evening, and that he will go away if you come. So will you... come?”

> Russian: — Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не было у нас вечером и что он уйдет… коли ты придешь. Так как же ты… будешь?

[¶123] “That, of course, is not for me to decide, but for you first, if you are not offended by such a request; and secondly, by Dounia, if she, too, is not offended. I will do what you think best,” he added, drily.

> Russian: — Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам, если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых, Дуне, если она тоже не обижается. А я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.

[¶124] “Dounia has already decided, and I fully agree with her,” Pulcheria Alexandrovna hastened to declare.

> Russian: — Дунечка уже решилась, и я вполне с ней согласна, — поспешила вставить Пульхерия Александровна.

[¶125] “I decided to ask you, Rodya, to urge you not to fail to be with us at this interview,” said Dounia. “Will you come?” “Yes.”

> Russian: — Я решила просить тебя, Родя, настоятельно просить непременно быть у нас на этом свидании, — сказала Дуня, — придешь? — Приду.

[¶126] “I will ask you, too, to be with us at eight o’clock,” she said, addressing Razumihin. “Mother, I am inviting him, too.”

> Russian: — Я и вас тоже прошу быть у нас в восемь часов, — обратилась она к Разумихину. — Маменька, я их тоже приглашаю.

[¶127] “Quite right, Dounia. Well, since you have decided,” added Pulcheria Alexandrovna, “so be it. I shall feel easier myself. I do not like concealment and deception. Better let us have the whole truth.... Pyotr Petrovitch may be angry or not, now!”

> Russian: — И прекрасно, Дунечка. Ну, уж как вы там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж пусть и будет. А мне и самой легче; не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!