---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 24 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/24/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 24. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/24/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 24. Part IV · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/24/#p-N

[¶0] The fact was that up to the last moment he had never expected such an ending; he had been overbearing to the last degree, never dreaming that two destitute and defenceless women could escape from his control. This conviction was strengthened by his vanity and conceit, a conceit to the point of fatuity. Pyotr Petrovitch, who had made his way up from insignificance, was morbidly given to self-admiration, had the highest opinion of his intelligence and capacities, and sometimes even gloated in solitude over his image in the glass. But what he loved and valued above all was the money he had amassed by his labour, and by all sorts of devices: that money made him the equal of all who had been his superiors.

> Russian: Главное дело было в том, что он, до самой последней минуты, никак не ожидал подобной развязки. Он куражился до последней черты, не предполагая даже возможности, что две нищие и беззащитные женщины могут выйти из-под его власти. Убеждению этому много помогли тщеславие и та степень самоуверенности, которую лучше всего назвать самовлюбленностию. Петр Петрович, пробившись из ничтожества, болезненно привык любоваться собою, высоко ценил свой ум и способности и даже иногда, наедине, любовался своим лицом в зеркале. Но более всего на свете любил и ценил он, добытые трудом и всякими средствами, свои деньги: они равняли его со всем, что было выше его.

[¶1] When he had bitterly reminded Dounia that he had decided to take her in spite of evil report, Pyotr Petrovitch had spoken with perfect sincerity and had, indeed, felt genuinely indignant at such “black ingratitude.” And yet, when he made Dounia his offer, he was fully aware of the groundlessness of all the gossip. The story had been everywhere contradicted by Marfa Petrovna, and was by then disbelieved by all the townspeople, who were warm in Dounia’s defence. And he would not have denied that he knew all that at the time. Yet he still thought highly of his own resolution in lifting Dounia to his level and regarded it as something heroic. In speaking of it to Dounia, he had let out the secret feeling he cherished and admired, and he could not understand that others should fail to admire it too. He had called on Raskolnikov with the feelings of a benefactor who is about to reap the fruits of his good deeds and to hear agreeable flattery. And as he went downstairs now, he considered himself most undeservedly injured and unrecognised.

> Russian: Напоминая теперь с горечью Дуне о том, что он решился взять ее, несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже чувствовал глубокое негодование против такой «черной неблагодарности». А между тем, сватаясь тогда за Дуню, он совершено уже был убежден в нелепости всех этих сплетен, опровергнутых всенародно самой Марфой Петровной и давно уже оставленных всем городишком, горячо оправдывавшим Дуню. Да он и сам не отрекся бы теперь от того, что все это уже знал и тогда. И тем не менее он все-таки высоко ценил свою решимость возвысить Дуню до себя и считал это подвигом. Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную, возлелеянную им мысль, на которую он уже не раз любовался, и понять не мог, как другие могли не любоваться на его подвиг. Явившись тогда с визитом к Раскольникову, он вошел с чувством благодетеля, готовящегося пожать плоды и выслушать весьма сладкие комплименты. И уж, конечно, теперь, сходя с лестницы, он считал себя в высочайшей степени обиженным и непризнанным.

[¶2] Dounia was simply essential to him; to do without her was unthinkable. For many years he had had voluptuous dreams of marriage, but he had gone on waiting and amassing money. He brooded with relish, in profound secret, over the image of a girl--virtuous, poor (she must be poor), very young, very pretty, of good birth and education, very timid, one who had suffered much, and was completely humbled before him, one who would all her life look on him as her saviour, worship him, admire him and only him. How many scenes, how many amorous episodes he had imagined on this seductive and playful theme, when his work was over! And, behold, the dream of so many years was all but realised; the beauty and education of Avdotya Romanovna had impressed him; her helpless position had been a great allurement; in her he had found even more than he dreamed of. Here was a girl of pride, character, virtue, of education and breeding superior to his own (he felt that), and this creature would be slavishly grateful all her life for his heroic condescension, and would humble herself in the dust before him, and he would have absolute, unbounded power over her!... Not long before, he had, too, after long reflection and hesitation, made an important change in his career and was now entering on a wider circle of business. With this change his cherished dreams of rising into a higher class of society seemed likely to be realised.... He was, in fact, determined to try his fortune in Petersburg. He knew that women could do a very great deal. The fascination of a charming, virtuous, highly educated woman might make his way easier, might do wonders in attracting people to him, throwing an aureole round him, and now everything was in ruins! This sudden horrible rupture affected him like a clap of thunder; it was like a hideous joke, an absurdity. He had only been a tiny bit masterful, had not even time to speak out, had simply made a joke, been carried away--and it had ended so seriously. And, of course, too, he did love Dounia in his own way; he already possessed her in his dreams--and all at once! No! The next day, the very next day, it must all be set right, smoothed over, settled. Above all he must crush that conceited milksop who was the cause of it all. With a sick feeling he could not help recalling Razumihin too, but, he soon reassured himself on that score; as though a fellow like that could be put on a level with him! The man he really dreaded in earnest was Svidrigaïlov.... He had, in short, a great deal to attend to.... *****

> Russian: Дуня же была ему просто необходима; отказаться от нее для него было немыслимо. Давно уже, уже несколько лет, со сластию мечтал он о женитьбе, но все прикапливал денег и ждал. Он с упоением помышлял, в глубочайшем секрете, о девице благонравной и бедной (непременно бедной), очень молоденькой, очень хорошенькой, благородной и образованной, очень запуганной, чрезвычайно много испытавшей несчастий и вполне перед ним приникшей, такой, которая бы всю жизнь считала его спасением своим, благоговела перед ним, подчинялась, удивлялась ему, и только ему одному. Сколько сцен, сколько сладостных эпизодов создал он в воображении на эту соблазнительную и игривую тему, отдыхая в тиши от дел! И вот мечта стольких лет почти уже осуществлялась: красота и образование Авдотьи Романовны поразили его; беспомощное положение ее раззадорило его до крайности. Тут являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он чувствовал это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь за его подвиг и благоговейно уничтожится перед ним, а он-то будет безгранично и всецело владычествовать!.. Как нарочно, незадолго перед тем, после долгих соображений и ожиданий, он решил наконец окончательно переменить карьеру и вступить в более обширный круг деятельности, а с тем вместе, мало-помалу, перейти и в более высшее общество, о котором он давно уже с сладострастием подумывал… Одним словом, он решился попробовать Петербурга. Он знал, что женщинами можно «весьма и весьма» много выиграть. Обаяние прелестной, добродетельной и образованной женщины могло удивительно скрасить его дорогу, привлечь к нему, создать ореол… и вот все рушилось! Этот теперешний внезапный, безобразный разрыв подействовал на него как удар грома. Это была какая-то безобразная шутка, нелепость! Он только капельку покуражился; он даже не успел и высказаться, он просто пошутил, увлекся, а кончилось так серьезно! Наконец, ведь он уже даже любил по-своему Дуню, он уже владычествовал над нею в мечтах своих — и вдруг!.. Нет! Завтра же, завтра же все это надо восстановить, залечить, исправить, а главное — уничтожить этого заносчивого молокососа, мальчишку, который был всему причиной. С болезненным ощущением припоминался ему, тоже как-то невольно, Разумихин… но, впрочем, он скоро с этой стороны успокоился: «Еще бы и этого-то поставить с ним рядом!» Но кого он в самом деле серьезно боялся, — так это Свидригайлова… Одним словом, предстояло много хлопот. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

[¶3] “No, I, I am more to blame than anyone!” said Dounia, kissing and embracing her mother. “I was tempted by his money, but on my honour, brother, I had no idea he was such a base man. If I had seen through him before, nothing would have tempted me! Don’t blame me, brother!”

> Russian: — Нет, я, я более всех виновата! — говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, — я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, — я и не воображала, чтоб это был такой недостойный человек. Если б я разглядела его раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня, брат!

[¶4] “God has delivered us! God has delivered us!” Pulcheria Alexandrovna muttered, but half consciously, as though scarcely able to realise what had happened.

> Russian: — Бог избавил! Бог избавил! — бормотала Пульхерия Александровна, но как-то бессознательно, как будто еще не совсем взяв в толк все, что случилось.

[¶5] They were all relieved, and in five minutes they were laughing. Only now and then Dounia turned white and frowned, remembering what had passed. Pulcheria Alexandrovna was surprised to find that she, too, was glad: she had only that morning thought rupture with Luzhin a terrible misfortune. Razumihin was delighted. He did not yet dare to express his joy fully, but he was in a fever of excitement as though a ton-weight had fallen off his heart. Now he had the right to devote his life to them, to serve them.... Anything might happen now! But he felt afraid to think of further possibilities and dared not let his imagination range. But Raskolnikov sat still in the same place, almost sullen and indifferent. Though he had been the most insistent on getting rid of Luzhin, he seemed now the least concerned at what had happened. Dounia could not help thinking that he was still angry with her, and Pulcheria Alexandrovna watched him timidly.

> Russian: Все радовались, через пять минут даже смеялись. Иногда только Дунечка бледнела и сдвигала брови, припоминая случившееся. Пульхерия Александровна и воображать не могла, что она тоже будет рада; разрыв с Лужиным представлялся ей еще утром страшною бедой. Но Разумихин был в восторге. Он не смел вполне его выразить, но весь дрожал как в лихорадке, как будто пятипудовая гиря свалилась с его сердца. Теперь он имеет право отдать им всю свою жизнь, служить им… Да мало ли что теперь! А впрочем, он еще пугливее гнал дальнейшие мысли и боялся своего воображения. Один только Раскольников сидел все на том же месте, почти угрюмый и даже рассеянный. Он, всего больше настаивавший на удалении Лужина, как будто всех меньше интересовался теперь случившимся. Дуня невольно подумала, что он все еще очень на нее сердится, а Пульхерия Александровна приглядывалась к нему боязливо.

[¶6] “What did Svidrigaïlov say to you?” said Dounia, approaching him.

> Russian: — Что же сказал тебе Свидригайлов? — подошла к нему Дуня.

[¶7] “Yes, yes!” cried Pulcheria Alexandrovna.

> Russian: — Ах да, да! — вскричала Пульхерия Александровна.

[¶8] Raskolnikov raised his head.

> Russian: Раскольников поднял голову:

[¶9] “He wants to make you a present of ten thousand roubles and he desires to see you once in my presence.”

> Russian: — Он хочет непременно подарить тебе десять тысяч рублей и при этом заявляет желание тебя однажды видеть в моем присутствии.

[¶10] “See her! On no account!” cried Pulcheria Alexandrovna. “And how dare he offer her money!”

> Russian: — Видеть! Ни за что на свете! — вскричала Пульхерия Александровна, — и как он смеет ей деньги предлагать!

[¶11] Then Raskolnikov repeated (rather dryly) his conversation with Svidrigaïlov, omitting his account of the ghostly visitations of Marfa Petrovna, wishing to avoid all unnecessary talk.

> Russian: Затем Раскольников передал (довольно сухо) разговор свой с Свидригайловым, пропустив о призраках Марфы Петровны, чтобы не вдаваться в излишнюю материю и чувствуя отвращение заводить какой бы то ни было разговор, кроме самого необходимого.

[¶12] “What answer did you give him?” asked Dounia.

> Russian: — Что же ты ему отвечал? — спросила Дуня.

[¶13] “At first I said I would not take any message to you. Then he said that he would do his utmost to obtain an interview with you without my help. He assured me that his passion for you was a passing infatuation, now he has no feeling for you. He doesn’t want you to marry Luzhin.... His talk was altogether rather muddled.”

> Russian: — Сперва сказал, что не передам тебе ничего. Тогда он объявил, что будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть его к тебе была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует… Он не хочет, чтобы ты вышла за Лужина… Вообще же говорил сбивчиво.

[¶14] “How do you explain him to yourself, Rodya? How did he strike you?”

> Russian: — Как ты сам его объясняешь себе, Родя? Как он тебе показался?

[¶15] “I must confess I don’t quite understand him. He offers you ten thousand, and yet says he is not well off. He says he is going away, and in ten minutes he forgets he has said it. Then he says he is going to be married and has already fixed on the girl.... No doubt he has a motive, and probably a bad one. But it’s odd that he should be so clumsy about it if he had any designs against you.... Of course, I refused this money on your account, once for all. Altogether, I thought him very strange.... One might almost think he was mad. But I may be mistaken; that may only be the part he assumes. The death of Marfa Petrovna seems to have made a great impression on him.”

> Russian: — Признаюсь, ничего хорошо не понимаю. Предлагает десять тысяч, а сам говорил, что не богат. Объявляет, что хочет куда-то уехать, и через десять минут забывает, что об этом говорил. Вдруг тоже говорит, что хочет жениться и что ему уж невесту сватают… Конечно, у него есть цели, и всего вероятнее — дурные. Но опять как-то странно предположить, чтоб он так глупо приступил к делу, если б имел на тебя дурные намерения… Я, разумеется, отказал ему, за тебя, в этих деньгах, раз навсегда. Вообще он мне очень странным показался, и… даже… с признаками как будто помешательства. Но я мог и ошибиться; тут просто, может быть, надувание своего рода. Смерть Марфы Петровны, кажется, производит на него впечатление…

[¶16] “God rest her soul,” exclaimed Pulcheria Alexandrovna. “I shall always, always pray for her! Where should we be now, Dounia, without this three thousand! It’s as though it had fallen from heaven! Why, Rodya, this morning we had only three roubles in our pocket and Dounia and I were just planning to pawn her watch, so as to avoid borrowing from that man until he offered help.”

> Russian: — Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, - вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой, только и рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не брать только у этого, пока сам не догадается.

[¶17] Dounia seemed strangely impressed by Svidrigaïlov’s offer. She still stood meditating.

> Russian: Дуню как-то уж слишком поразило предложение Свидригайлова. Она все стояла задумавшись.

[¶18] “He has got some terrible plan,” she said in a half whisper to herself, almost shuddering.

> Russian: — Он что-нибудь ужасное задумал! — проговорила она почти шепотом про себя, чуть не содрогаясь.

[¶19] Raskolnikov noticed this disproportionate terror.

> Russian: Раскольников приметил этот чрезмерный страх.

[¶20] “I fancy I shall have to see him more than once again,” he said to Dounia.

> Russian: — Кажется, придется мне не раз еще его увидать, — сказал он Дуне.

[¶21] “We will watch him! I will track him out!” cried Razumihin, vigorously. “I won’t lose sight of him. Rodya has given me leave. He said to me himself just now. ‘Take care of my sister.’ Will you give me leave, too, Avdotya Romanovna?”

> Russian: — Будем следить! Я его выслежу! — энергически крикнул Разумихин. — Глаз не спущу! Мне Родя позволил. Он мне сам сказал давеча: «Береги сестру». А вы позволите, Авдотья Романовна?

[¶22] Dounia smiled and held out her hand, but the look of anxiety did not leave her face. Pulcheria Alexandrovna gazed at her timidly, but the three thousand roubles had obviously a soothing effect on her.

> Russian: Дуня улыбнулась и протянула ему руку, но забота не сходила с ее лица. Пульхерия Александровна робко на нее поглядывала; впрочем, три тысячи ее видимо успокоивали.

[¶23] A quarter of an hour later, they were all engaged in a lively conversation. Even Raskolnikov listened attentively for some time, though he did not talk. Razumihin was the speaker.

> Russian: Через четверть часа все были в самом оживленном разговоре. Даже Раскольников, хоть и не разговаривал, но некоторое время внимательно слушал. Ораторствовал Разумихин.

[¶24] “And why, why should you go away?” he flowed on ecstatically. “And what are you to do in a little town? The great thing is, you are all here together and you need one another--you do need one another, believe me. For a time, anyway.... Take me into partnership, and I assure you we’ll plan a capital enterprise. Listen! I’ll explain it all in detail to you, the whole project! It all flashed into my head this morning, before anything had happened... I tell you what; I have an uncle, I must introduce him to you (a most accommodating and respectable old man). This uncle has got a capital of a thousand roubles, and he lives on his pension and has no need of that money. For the last two years he has been bothering me to borrow it from him and pay him six per cent interest. I know what that means; he simply wants to help me. Last year I had no need of it, but this year I resolved to borrow it as soon as he arrived. Then you lend me another thousand of your three and we have enough for a start, so we’ll go into partnership, and what are we going to do?”

> Russian: — И зачем, зачем вам уезжать! — с упоением разливался он восторженною речью, — и что вы будете делать в городишке? А главное, вы здесь все вместе и один другому нужны, уж как нужны, — поймите меня! Ну, хоть некоторое время… Меня же возьмите в друзья, в компаньоны, и уж уверяю, что затеем отличное предприятие. Слушайте, я вам в подробности это все растолкую — весь проект! У меня еще утром, когда ничего еще не случилось, в голове уж мелькало… Вот в чем дело: есть у меня дядя (я вас познакомлю; прескладной и препочтенный старичонка!), а у этого дяди есть тысяча рублей капиталу, а сам живет пенсионом и не нуждается. Второй год как он пристает ко мне, чтоб я взял у него эту тысячу, а ему бы по шести процентов платил. Я штуку вижу: ему просто хочется мне помочь; но прошлого года мне было не надо, а нынешний год я только приезда его поджидал и решился взять. Затем вы дадите другую тысячу, из ваших трех, и вот и довольно на первый случай, вот мы и соединимся. Что ж мы будем делать?

[¶25] Then Razumihin began to unfold his project, and he explained at length that almost all our publishers and booksellers know nothing at all of what they are selling, and for that reason they are usually bad publishers, and that any decent publications pay as a rule and give a profit, sometimes a considerable one. Razumihin had, indeed, been dreaming of setting up as a publisher. For the last two years he had been working in publishers’ offices, and knew three European languages well, though he had told Raskolnikov six days before that he was “schwach” in German with an object of persuading him to take half his translation and half the payment for it. He had told a lie then, and Raskolnikov knew he was lying.

> Russian: Тут Разумихин принялся развивать свой проект и много толковал о том, как почти все наши книгопродавцы и издатели мало знают толку в своем товаре, а потому обыкновенно и плохие издатели, между тем как порядочные издания вообще окупаются и дают процент, иногда значительный. Об издательской-то деятельности и мечтал Разумихин, уже два года работавший на других и недурно знавший три европейские языка, несмотря на то, что дней шесть назад сказал было Раскольникову, что в немецком «швах», с целью уговорить его взять на себя половину переводной работы и три рубля задатку: и он тогда соврал, и Раскольников знал, что он врет.

[¶26] “Why, why should we let our chance slip when we have one of the chief means of success--money of our own!” cried Razumihin warmly. “Of course there will be a lot of work, but we will work, you, Avdotya Romanovna, I, Rodion.... You get a splendid profit on some books nowadays! And the great point of the business is that we shall know just what wants translating, and we shall be translating, publishing, learning all at once. I can be of use because I have experience. For nearly two years I’ve been scuttling about among the publishers, and now I know every detail of their business. You need not be a saint to make pots, believe me! And why, why should we let our chance slip! Why, I know--and I kept the secret--two or three books which one might get a hundred roubles simply for thinking of translating and publishing. Indeed, and I would not take five hundred for the very idea of one of them. And what do you think? If I were to tell a publisher, I dare say he’d hesitate--they are such blockheads! And as for the business side, printing, paper, selling, you trust to me, I know my way about. We’ll begin in a small way and go on to a large. In any case it will get us our living and we shall get back our capital.”

> Russian: — Зачем, зачем же нам свое упускать, когда у нас одно из главнейших средств очутилось — собственные деньги? — горячился Разумихин. — Конечно, нужно много труда, но мы будем трудиться, вы, Авдотья Романовна, я, Родион… иные издания дают теперь славный процент! А главная основа предприятия в том, что будем знать, что́ именно надо переводить. Будем и переводить, и издавать, и учиться, все вместе. Теперь я могу быть полезен, потому что опыт имею. Вот уже два года скоро по издателям шныряю и всю их подноготную знаю: не святые горшки лепят, поверьте! И зачем, зачем мимо рта кусок проносить! Да я сам знаю, и в тайне храню, сочинения два-три таких, что за одну только мысль перевесть и издать их можно рублей по сту взять за каждую книгу, а за одну из них я и пятисот рублей за мысль не возьму. И что вы думаете, сообщи я кому, пожалуй, еще усумнится, такое дубье! А уж насчет собственно хлопот по делам, типографий, бумаги, продажи, это вы мне поручите! все закоулки знаю! Помаленьку начнем, до большого дойдем, по крайней мере прокормиться чем будет, и уж во всяком случае свое вернем.

[¶27] Dounia’s eyes shone.

> Russian: У Дуни глаза блестели.

[¶28] “I like what you are saying, Dmitri Prokofitch!” she said.

> Russian: — То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьич, — сказала она.

[¶29] “I know nothing about it, of course,” put in Pulcheria Alexandrovna, “it may be a good idea, but again God knows. It’s new and untried. Of course, we must remain here at least for a time.” She looked at Rodya.

> Russian: — Я тут, конечно, ничего не знаю, — отозвалась Пульхерия Александровна, — может, оно и хорошо, да опять ведь и Бог знает. Ново как-то, неизвестно. Конечно, нам остаться здесь необходимо, хоть на некоторое время… Она посмотрела на Родю.

[¶30] “What do you think, brother?” said Dounia.

> Russian: — Как ты думаешь, брат? — сказала Дуня.

[¶31] “I think he’s got a very good idea,” he answered. “Of course, it’s too soon to dream of a publishing firm, but we certainly might bring out five or six books and be sure of success. I know of one book myself which would be sure to go well. And as for his being able to manage it, there’s no doubt about that either. He knows the business.... But we can talk it over later....”

> Russian: — Я думаю, что у него очень хорошая мысль, — ответил он. — О форме, разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое непременно пойдет. А что касается до того, что он умеет повести дело, так в этом нет и сомнения: дело смыслит… Впрочем, будет еще время вам сговориться…

[¶32] “Hurrah!” cried Razumihin. “Now, stay, there’s a flat here in this house, belonging to the same owner. It’s a special flat apart, not communicating with these lodgings. It’s furnished, rent moderate, three rooms. Suppose you take them to begin with. I’ll pawn your watch to-morrow and bring you the money, and everything can be arranged then. You can all three live together, and Rodya will be with you. But where are you off to, Rodya?”

> Russian: — Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?

[¶33] “What, Rodya, you are going already?” Pulcheria Alexandrovna asked in dismay.

> Russian: — Как, Родя, ты уж уходишь? — даже с испугом спросила Александровна.

[¶34] “At such a minute?” cried Razumihin.

> Russian: — В такую-то минуту! — крикнул Разумихин.

[¶35] Dounia looked at her brother with incredulous wonder. He held his cap in his hand, he was preparing to leave them.

> Russian: Дуня смотрела на брата с недоверчивым удивлением. В руках его была фуражка; он готовился выйти.

[¶36] “One would think you were burying me or saying good-bye for ever,” he said somewhat oddly. He attempted to smile, but it did not turn out a smile. “But who knows, perhaps it is the last time we shall see each other...” he let slip accidentally. It was what he was thinking, and it somehow was uttered aloud.

> Russian: — Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, — как-то странно проговорил он. Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка. — А ведь кто знает, может, и последний раз видимся, — прибавил он нечаянно. Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.

[¶37] “What is the matter with you?” cried his mother.

> Russian: — Да что с тобой! — вскрикнула мать.

[¶38] “Where are you going, Rodya?” asked Dounia rather strangely.

> Russian: — Куда идешь ты, Родя? — как-то странно спросила Дуня.

[¶39] “Oh, I’m quite obliged to...” he answered vaguely, as though hesitating what he would say. But there was a look of sharp determination in his white face.

> Russian: — Так, мне очень надо, — ответил он смутно, как бы колеблясь в том, что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.

[¶40] “I meant to say... as I was coming here... I meant to tell you, mother, and you, Dounia, that it would be better for us to part for a time. I feel ill, I am not at peace.... I will come afterwards, I will come of myself... when it’s possible. I remember you and love you.... Leave me, leave me alone. I decided this even before... I’m absolutely resolved on it. Whatever may come to me, whether I come to ruin or not, I want to be alone. Forget me altogether, it’s better. Don’t inquire about me. When I can, I’ll come of myself or... I’ll send for you. Perhaps it will all come back, but now if you love me, give me up... else I shall begin to hate you, I feel it.... Good-bye!”

> Russian: — Я хотел сказать… идя сюда… я хотел сказать вам, маменька… и тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись. Я себя нехорошо чувствую, я не спокоен… я после приду, сам приду, когда… можно будет. Я вас помню и люблю… Оставьте меня! Оставьте меня одного! Я так решил, еще прежде… Я это наверно решил… Что бы со мною ни было, погибну я или нет, я хочу быть один. Забудьте меня совсем. Это лучше… Не справляйтесь обо мне. Когда надо, я сам приду или… вас позову. Может быть, все воскреснет!.. А теперь, когда любите меня, откажитесь… Иначе, я вас возненавижу, я чувствую… Прощайте!

[¶41] “Good God!” cried Pulcheria Alexandrovna. Both his mother and his sister were terribly alarmed. Razumihin was also.

> Russian: — Господи! — вскрикнула Пульхерия Александровна. И мать, и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.

[¶42] “Rodya, Rodya, be reconciled with us! Let us be as before!” cried his poor mother.

> Russian: — Родя, Родя! Помирись с нами, будем по-прежнему! — воскликнула бедная мать.

[¶43] He turned slowly to the door and slowly went out of the room. Dounia overtook him.

> Russian: Он медленно повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня догнала его.

[¶44] “Brother, what are you doing to mother?” she whispered, her eyes flashing with indignation.

> Russian: — Брат! Что ты с матерью делаешь! — прошептала она со взглядом, горевшим от негодования.

[¶45] He looked dully at her.

> Russian: Он тяжело посмотрел на нее.

[¶46] “No matter, I shall come.... I’m coming,” he muttered in an undertone, as though not fully conscious of what he was saying, and he went out of the room.

> Russian: — Ничего, я приду, я буду ходить! — пробормотал он вполголоса, точно не вполне сознавая, о чем хочет сказать, и вышел из комнаты.

[¶47] “Wicked, heartless egoist!” cried Dounia.

> Russian: — Бесчувственный, злобный эгоист! — вскрикнула Дуня.

[¶48] “He is insane, but not heartless. He is mad! Don’t you see it? You’re heartless after that!” Razumihin whispered in her ear, squeezing her hand tightly. “I shall be back directly,” he shouted to the horror-stricken mother, and he ran out of the room.

> Russian: — Он су-ма-сшедший, а не бесчувственный! Он помешанный! Неужели вы этого не видите? Вы бесчувственная после этого!.. — горячо прошептал Разумихин над самым ее ухом, крепко стиснув ей руку. — Я сейчас приду! — крикнул он, обращаясь к помертвевшей Пульхерии Александровне, и выбежал из комнаты.

[¶49] Raskolnikov was waiting for him at the end of the passage.

> Russian: Раскольников поджидал его в конце коридора.

[¶50] “I knew you would run after me,” he said. “Go back to them--be with them... be with them to-morrow and always.... I... perhaps I shall come... if I can. Good-bye.”

> Russian: — Я так и знал, что ты выбежишь, — сказал он. — Воротись к ним и будь с ними… Будь и завтра у них… и всегда. Я… может, приду… если можно. Прощай!

[¶51] And without holding out his hand he walked away.

> Russian: И, не протягивая руки, он пошел от него.

[¶52] “But where are you going? What are you doing? What’s the matter with you? How can you go on like this?” Razumihin muttered, at his wits’ end.

> Russian: — Да куда ты? Что ты? Да что с тобой? Да разве можно так!.. бормотал совсем потерявшийся Разумихин.

[¶53] Raskolnikov stopped once more.

> Russian: Раскольников остановился еще раз.

[¶54] “Once for all, never ask me about anything. I have nothing to tell you. Don’t come to see me. Maybe I’ll come here.... Leave me, but don’t leave them. Do you understand me?”

> Russian: — Раз навсегда: никогда ни о чем меня не спрашивай. Нечего мне тебе отвечать… Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда… Оставь меня, а их… не оставь. Понимаешь меня?

[¶55] It was dark in the corridor, they were standing near the lamp. For a minute they were looking at one another in silence. Razumihin remembered that minute all his life. Raskolnikov’s burning and intent eyes grew more penetrating every moment, piercing into his soul, into his consciousness. Suddenly Razumihin started. Something strange, as it were, passed between them.... Some idea, some hint, as it were, slipped, something awful, hideous, and suddenly understood on both sides.... Razumihin turned pale.

> Russian: В коридоре было темно; они стояли возле лампы. С минуту они смотрели друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением, проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное как будто прошло между ними… Какая-то идея проскользнула, как будто намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих сторон… Разумихин побледнел как мертвец.

[¶56] “Do you understand now?” said Raskolnikov, his face twitching nervously. “Go back, go to them,” he said suddenly, and turning quickly, he went out of the house.

> Russian: — Понимаешь теперь?.. — сказал вдруг Раскольников с болезненно искривившимся лицом. — Воротись, ступай к ним, — прибавил он вдруг и, быстро повернувшись, пошел из дому…

[¶57] I will not attempt to describe how Razumihin went back to the ladies, how he soothed them, how he protested that Rodya needed rest in his illness, protested that Rodya was sure to come, that he would come every day, that he was very, very much upset, that he must not be irritated, that he, Razumihin, would watch over him, would get him a doctor, the best doctor, a consultation.... In fact from that evening Razumihin took his place with them as a son and a brother.

> Russian: Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум… Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.