---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 25 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/25/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 25. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/25/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 25. Part IV · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/25/#p-N

[¶0] Raskolnikov went straight to the house on the canal bank where Sonia lived. It was an old green house of three storeys. He found the porter and obtained from him vague directions as to the whereabouts of Kapernaumov, the tailor. Having found in the corner of the courtyard the entrance to the dark and narrow staircase, he mounted to the second floor and came out into a gallery that ran round the whole second storey over the yard. While he was wandering in the darkness, uncertain where to turn for Kapernaumov’s door, a door opened three paces from him; he mechanically took hold of it.

> Russian: А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня. Дом был трехэтажный, старый и зеленого цвета. Он доискался дворника и получил от него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной. Отыскав в углу на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся наконец во второй этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора. Покамест он бродил в темноте и в недоумении, где бы мог быть вход к Капернаумову, вдруг, в трех шагах от него, отворилась какая-то дверь; он схватился за нее машинально.

[¶1] “Who is there?” a woman’s voice asked uneasily.

> Russian: — Кто тут? — тревожно спросил женский голос.

[¶2] “It’s I... come to see you,” answered Raskolnikov, and he walked into the tiny entry. On a broken chair stood a candle in a battered copper candlestick.

> Russian: — Это я… к вам, — ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю. Тут, на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла свеча.

[¶3] “It’s you! Good heavens!” cried Sonia weakly, and she stood rooted to the spot.

> Russian: — Это вы! Господи! — слабо вскрикнула Соня и стала как вкопанная.

[¶4] “Which is your room? This way?” and Raskolnikov, trying not to look at her, hastened in.

> Russian: — Куда к вам? Сюда? И Раскольников, стараясь не глядеть на нее, поскорей прошел в комнату.

[¶5] A minute later Sonia, too, came in with the candle, set down the candlestick and, completely disconcerted, stood before him inexpressibly agitated and apparently frightened by his unexpected visit. The colour rushed suddenly to her pale face and tears came into her eyes... She felt sick and ashamed and happy, too.... Raskolnikov turned away quickly and sat on a chair by the table. He scanned the room in a rapid glance.

> Russian: Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо, испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное лицо, и даже слезы выступили на глазах… Ей было и тошно, и стыдно, и сладко… Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком успел он охватить взглядом комнату.

[¶6] It was a large but exceedingly low-pitched room, the only one let by the Kapernaumovs, to whose rooms a closed door led in the wall on the left. In the opposite side on the right hand wall was another door, always kept locked. That led to the next flat, which formed a separate lodging. Sonia’s room looked like a barn; it was a very irregular quadrangle and this gave it a grotesque appearance. A wall with three windows looking out on to the canal ran aslant so that one corner formed a very acute angle, and it was difficult to see in it without very strong light. The other corner was disproportionately obtuse. There was scarcely any furniture in the big room: in the corner on the right was a bedstead, beside it, nearest the door, a chair. A plain, deal table covered by a blue cloth stood against the same wall, close to the door into the other flat. Two rush-bottom chairs stood by the table. On the opposite wall near the acute angle stood a small plain wooden chest of drawers looking, as it were, lost in a desert. That was all there was in the room. The yellow, scratched and shabby wall-paper was black in the corners. It must have been damp and full of fumes in the winter. There was every sign of poverty; even the bedstead had no curtain.

> Russian: Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная отдававшаяся от Капернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене слева. На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь, всегда запертая наглухо. Там уже была другая, соседняя квартира, под другим нумером. Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около стола два плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости от острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в пустоте. Вот все, что было в комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно зимой. Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.

[¶7] Sonia looked in silence at her visitor, who was so attentively and unceremoniously scrutinising her room, and even began at last to tremble with terror, as though she was standing before her judge and the arbiter of her destinies.

> Russian: Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно осматривавшего ее комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно стояла перед судьей и решителем своей участи.

[¶8] “I am late.... It’s eleven, isn’t it?” he asked, still not lifting his eyes.

> Russian: — Я поздно… Одиннадцать часов есть? — спросил он, все еще не подымая на нее глаз.

[¶9] “Yes,” muttered Sonia, “oh yes, it is,” she added, hastily, as though in that lay her means of escape. “My landlady’s clock has just struck... I heard it myself....”

> Russian: — Есть, — пробормотала Соня. — Ах да, есть! — заторопилась она вдруг, как будто в этом был для нее весь исход, — сейчас у хозяев часы пробили… и я сама слышала… Есть.

[¶10] “I’ve come to you for the last time,” Raskolnikov went on gloomily, although this was the first time. “I may perhaps not see you again...”

> Russian: — Я к вам в последний раз пришел, — угрюмо продолжал Раскольников, хотя и теперь был только в первый, — я, может быть, вас не увижу больше…

[¶11] “Are you... going away?”

> Russian: — Вы… едете?

[¶12] “I don’t know... to-morrow....”

> Russian: — Не знаю… все завтра…

[¶13] “Then you are not coming to Katerina Ivanovna to-morrow?” Sonia’s voice shook.

> Russian: — Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? — дрогнул голос у Сони.

[¶14] “I don’t know. I shall know to-morrow morning.... Never mind that: I’ve come to say one word....”

> Russian: — Не знаю. Все завтра утром… Не в том дело: я пришел одно слово сказать…

[¶15] He raised his brooding eyes to her and suddenly noticed that he was sitting down while she was all the while standing before him.

> Russian: Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит, а она все еще стоит перед ним.

[¶16] “Why are you standing? Sit down,” he said in a changed voice, gentle and friendly.

> Russian: — Что ж вы стоите? Сядьте, — проговорил он вдруг переменившимся, тихим и ласковым голосом.

[¶17] She sat down. He looked kindly and almost compassionately at her.

> Russian: Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на нее с минуту.

[¶18] “How thin you are! What a hand! Quite transparent, like a dead hand.”

> Russian: — Какая вы худенькая! Вон какая у вас рука! Совсем прозрачная. Пальцы как у мертвой.

[¶19] He took her hand. Sonia smiled faintly.

> Russian: Он взял ее руку. Соня слабо улыбнулась.

[¶20] “I have always been like that,” she said.

> Russian: — Я и всегда такая была, — сказала она.

[¶21] “Even when you lived at home?”

> Russian: — Когда и дома жили?

[¶22] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶23] “Of course, you were,” he added abruptly and the expression of his face and the sound of his voice changed again suddenly. He looked round him once more.

> Russian: — Ну, да уж конечно! — произнес он отрывисто, и выражение лица его, и звук голоса опять вдруг переменились. Он еще раз огляделся кругом.

[¶24] “You rent this room from the Kapernaumovs?”

> Russian: — Это вы от Капернаумова нанимаете?

[¶25] “Yes....”

> Russian: — Да-с…

[¶26] “They live there, through that door?”

> Russian: — Они там, за дверью?

[¶27] “Yes.... They have another room like this.”

> Russian: — Да… У них тоже такая же комната.

[¶28] “All in one room?”

> Russian: — Все в одной?

[¶29] “Yes.”

> Russian: — В одной-с.

[¶30] “I should be afraid in your room at night,” he observed gloomily.

> Russian: — Я бы в вашей комнате по ночам боялся, — угрюмо заметил он.

[¶31] “They are very good people, very kind,” answered Sonia, who still seemed bewildered, “and all the furniture, everything... everything is theirs. And they are very kind and the children, too, often come to see me.”

> Russian: — Хозяева очень хорошие, очень ласковые, — отвечала Соня, все еще как бы не опомнившись и не сообразившись, — и вся мебель, и все… все хозяйское. И они очень добрые, и дети тоже ко мне часто ходят…

[¶32] “They all stammer, don’t they?”

> Russian: — Это косноязычные-то?

[¶33] “Yes.... He stammers and he’s lame. And his wife, too.... It’s not exactly that she stammers, but she can’t speak plainly. She is a very kind woman. And he used to be a house serf. And there are seven children... and it’s only the eldest one that stammers and the others are simply ill... but they don’t stammer.... But where did you hear about them?” she added with some surprise.

> Russian: — Да-с… Он заикается и хром тоже. И жена тоже… Не то что заикается, а как будто не все выговаривает. Она добрая, очень. А он бывший дворовый человек. А детей семь человек… и только старший один заикается, а другие просто больные… а не заикаются… А вы откуда про них знаете? — прибавила она с некоторым удивлением.

[¶34] “Your father told me, then. He told me all about you.... And how you went out at six o’clock and came back at nine and how Katerina Ivanovna knelt down by your bed.”

> Russian: — Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все про вас рассказал… И про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла

[¶35] Sonia was confused.

> Russian: Соня смутилась.

[¶36] “I fancied I saw him to-day,” she whispered hesitatingly.

> Russian: — Я его точно сегодня видела, — прошептала она нерешительно.

[¶37] “Whom?”

> Russian: — Кого?

[¶38] “Father. I was walking in the street, out there at the corner, about ten o’clock and he seemed to be walking in front. It looked just like him. I wanted to go to Katerina Ivanovna....”

> Russian: — Отца. Я по улице шла, там подле, на углу, в десятом часу, а он будто впереди идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине Ивановне…

[¶39] “You were walking in the streets?”

> Russian: — Вы гуляли?

[¶40] “Yes,” Sonia whispered abruptly, again overcome with confusion and looking down.

> Russian: — Да, — отрывисто прошептала Соня, опять смутившись и потупившись.

[¶41] “Katerina Ivanovna used to beat you, I dare say?”

> Russian: — Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?

[¶42] “Oh no, what are you saying? No!” Sonia looked at him almost with dismay.

> Russian: — Ах нет, что вы, что вы это, нет! — с каким-то даже испугом посмотрела на него Соня.

[¶43] “You love her, then?”

> Russian: — Так вы ее любите?

[¶44] “Love her? Of course!” said Sonia with plaintive emphasis, and she clasped her hands in distress. “Ah, you don’t.... If you only knew! You see, she is quite like a child.... Her mind is quite unhinged, you see... from sorrow. And how clever she used to be... how generous... how kind! Ah, you don’t understand, you don’t understand!”

> Russian: — Ее? Да ка-а-ак же! — протянула Соня жалобно и с страданием сложив вдруг руки. — Ах! вы ее… Если б вы только знали. Ведь она совсем как ребенок… Ведь у ней ум совсем как помешан… от горя. А какая она умная была… какая великодушная… какая добрая! Вы ничего, ничего не знаете… ах!

[¶45] Sonia said this as though in despair, wringing her hands in excitement and distress. Her pale cheeks flushed, there was a look of anguish in her eyes. It was clear that she was stirred to the very depths, that she was longing to speak, to champion, to express something. A sort of insatiable compassion, if one may so express it, was reflected in every feature of her face.

> Russian: Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.

[¶46] “Beat me! how can you? Good heavens, beat me! And if she did beat me, what then? What of it? You know nothing, nothing about it.... She is so unhappy... ah, how unhappy! And ill.... She is seeking righteousness, she is pure. She has such faith that there must be righteousness everywhere and she expects it.... And if you were to torture her, she wouldn’t do wrong. She doesn’t see that it’s impossible for people to be righteous and she is angry at it. Like a child, like a child. She is good!”

> Russian: — Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!

[¶47] “And what will happen to you?”

> Russian: — А с вами что будет?

[¶48] Sonia looked at him inquiringly.

> Russian: Соня посмотрела вопросительно.

[¶49] “They are left on your hands, you see. They were all on your hands before, though.... And your father came to you to beg for drink. Well, how will it be now?”

> Russian: — Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и покойник на похмелье к вам же ходил просить. Ну, а теперь вот что будет?

[¶50] “I don’t know,” Sonia articulated mournfully.

> Russian: — Не знаю, — грустно произнесла Соня.

[¶51] “Will they stay there?”

> Russian: — Они там останутся?

[¶52] “I don’t know.... They are in debt for the lodging, but the landlady, I hear, said to-day that she wanted to get rid of them, and Katerina Ivanovna says that she won’t stay another minute.”

> Russian: — Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно, говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и сама ни минуты не останется.

[¶53] “How is it she is so bold? She relies upon you?”

> Russian: — С чего ж это она так храбрится? На вас надеется?

[¶54] “Oh, no, don’t talk like that.... We are one, we live like one.” Sonia was agitated again and even angry, as though a canary or some other little bird were to be angry. “And what could she do? What, what could she do?” she persisted, getting hot and excited. “And how she cried to-day! Her mind is unhinged, haven’t you noticed it? At one minute she is worrying like a child that everything should be right to-morrow, the lunch and all that.... Then she is wringing her hands, spitting blood, weeping, and all at once she will begin knocking her head against the wall, in despair. Then she will be comforted again. She builds all her hopes on you; she says that you will help her now and that she will borrow a little money somewhere and go to her native town with me and set up a boarding school for the daughters of gentlemen and take me to superintend it, and we will begin a new splendid life. And she kisses and hugs me, comforts me, and you know she has such faith, such faith in her fancies! One can’t contradict her. And all the day long she has been washing, cleaning, mending. She dragged the wash tub into the room with her feeble hands and sank on the bed, gasping for breath. We went this morning to the shops to buy shoes for Polenka and Lida for theirs are quite worn out. Only the money we’d reckoned wasn’t enough, not nearly enough. And she picked out such dear little boots, for she has taste, you don’t know. And there in the shop she burst out crying before the shopmen because she hadn’t enough.... Ah, it was sad to see her....”

> Russian: — Ах нет, не говорите так!.. Мы одно, заодно живем, — вдруг опять взволновалась и даже раздражилась Соня, точь-в-точь как если бы рассердилась канарейка или какая другая маленькая птичка. — Да и как же ей быть? Ну как же, как же быть? — спрашивала она, горячась и волнуясь. — А сколько, сколько она сегодня плакала! У ней ум мешается, вы этого не заметили? Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра все прилично было, закуски были и все… то руки ломает, кровью харкает, плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии. А потом опять утешится, на вас она все надеется: говорит, что вы теперь ей помощник и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает, утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то! Ну разве можно ей противоречить? А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы не знаете… Тут же в лавке так и заплакала, при купцах-то, что недостало… Ах, как было жалко смотреть.

[¶55] “Well, after that I can understand your living like this,” Raskolnikov said with a bitter smile.

> Russian: — Ну и понятно после того, что вы… так живете, — сказал с горькою усмешкой Раскольников.

[¶56] “And aren’t you sorry for them? Aren’t you sorry?” Sonia flew at him again. “Why, I know, you gave your last penny yourself, though you’d seen nothing of it, and if you’d seen everything, oh dear! And how often, how often I’ve brought her to tears! Only last week! Yes, I! Only a week before his death. I was cruel! And how often I’ve done it! Ah, I’ve been wretched at the thought of it all day!”

> Russian: — А вам разве не жалко? Не жалко? — вскинулась опять Соня, — ведь вы, я знаю, вы последнее сами отдали еще ничего не видя. А если бы вы все-то видели, о господи! А сколько, сколько раз я ее в слезы вводила! Да на прошлой еще неделе! Ох, я! Всего за неделю до его смерти. Я жестоко поступила! И сколько, сколько раз я это делала. Ах как теперь целый день вспоминать было больно!

[¶57] Sonia wrung her hands as she spoke at the pain of remembering it.

> Russian: Соня даже руки ломала говоря, от боли воспоминания.

[¶58] “You were cruel?”

> Russian: — Это вы-то жестокая?

[¶59] “Yes, I--I. I went to see them,” she went on, weeping, “and father said, ‘read me something, Sonia, my head aches, read to me, here’s a book.’ He had a book he had got from Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov, he lives there, he always used to get hold of such funny books. And I said, ‘I can’t stay,’ as I didn’t want to read, and I’d gone in chiefly to show Katerina Ivanovna some collars. Lizaveta, the pedlar, sold me some collars and cuffs cheap, pretty, new, embroidered ones. Katerina Ivanovna liked them very much; she put them on and looked at herself in the glass and was delighted with them. ‘Make me a present of them, Sonia,’ she said, ‘please do.’ ‘Please do,’ she said, she wanted them so much. And when could she wear them? They just reminded her of her old happy days. She looked at herself in the glass, admired herself, and she has no clothes at all, no things of her own, hasn’t had all these years! And she never asks anyone for anything; she is proud, she’d sooner give away everything. And these she asked for, she liked them so much. And I was sorry to give them. ‘What use are they to you, Katerina Ivanovna?’ I said. I spoke like that to her, I ought not to have said that! She gave me such a look. And she was so grieved, so grieved at my refusing her. And it was so sad to see.... And she was not grieved for the collars, but for my refusing, I saw that. Ah, if only I could bring it all back, change it, take back those words! Ah, if I... but it’s nothing to you!”

> Russian: — Да я, я! Я пришла тогда, — продолжала она плача, — а покойник и говорит: «прочти мне, говорит, Соня, у меня голова что-то болит, прочти мне… вот книжка», — какая-то книжка у него, у Андрея Семеныча достал, у Лебезятникова, тут живет, он такие смешные книжки все доставал. А я говорю: «мне идти пора», так и не хотела прочесть, а зашла я к ним, главное чтоб воротнички показать Катерине Ивановне; мне Лизавета, торговка, воротнички и нарукавнички дешево принесла, хорошенькие, новенькие и с узором. А Катерине Ивановне очень понравились, она надела и в зеркало посмотрела на себя, и очень, очень ей понравились: «подари мне, говорит, их, Соня, пожалуйста». Пожалуйста попросила, и уж так ей хотелось. А куда ей надевать? Так: прежнее, счастливое время только вспомнилось! Смотрится на себя в зеркало, любуется, и никаких-то, никаких-то у ней платьев нет, никаких-то вещей, вот уж сколько лет! И ничего-то она никогда ни у кого не попросит; гордая, сама скорей отдаст последнее, а тут вот попросила, — так уж ей понравились! А я и отдать пожалела, «на что вам, говорю, Катерина Ивановна?» Так и сказала, «на что». Уж этого-то не надо было бы ей говорить! Она так на меня посмотрела, и так ей тяжелотяжело стало, что я отказала, и так это было жалко смотреть… И не за воротнички тяжело, а за то, что я отказала, я видела. Ах, так бы, кажется, теперь все воротила, все переделала, все эти прежние слова… Ох, я… да что!.. вам ведь все равно!

[¶60] “Did you know Lizaveta, the pedlar?”

> Russian: — Эту Лизавету торговку вы знали?

[¶61] “Yes.... Did you know her?” Sonia asked with some surprise.

> Russian: — Да… А вы разве знали? — с некоторым удивлением переспросила Соня.

[¶62] “Katerina Ivanovna is in consumption, rapid consumption; she will soon die,” said Raskolnikov after a pause, without answering her question.

> Russian: — Катерина Ивановна в чахотке, в злой; она скоро умрет, — сказал Раскольников, помолчав и не ответив на вопрос.

[¶63] “Oh, no, no, no!” And Sonia unconsciously clutched both his hands, as though imploring that she should not.

> Russian: — Ох, нет, нет, нет! — И Соня бессознательным жестом схватила его за обе руки, как бы упрашивая, чтобы нет.

[¶64] “But it will be better if she does die.”

> Russian: — Да ведь это ж лучше, коль умрет.

[¶65] “No, not better, not at all better!” Sonia unconsciously repeated in dismay.

> Russian: — Нет, не лучше, не лучше, совсем не лучше! — испуганно и безотчетно повторяла она.

[¶66] “And the children? What can you do except take them to live with you?”

> Russian: — А дети-то? Куда ж вы тогда возьмете их, коль не к вам?

[¶67] “Oh, I don’t know,” cried Sonia, almost in despair, and she put her hands to her head. It was evident that that idea had very often occurred to her before and he had only roused it again.

> Russian: — Ох, уж не знаю! — вскрикнула Соня почти в отчаянии и схватилась за голову. Видно было, что эта мысль уж много-много раз в ней самой мелькала, и он только вспугнул опять эту мысль.

[¶68] “And, what, if even now, while Katerina Ivanovna is alive, you get ill and are taken to the hospital, what will happen then?” he persisted pitilessly.

> Russian: — Ну а коль вы, еще при Катерине Ивановне, теперь, заболеете и вас в больницу свезут, ну что тогда будет? — безжалостно настаивал он.

[¶69] “How can you? That cannot be!” And Sonia’s face worked with awful terror.

> Russian: — Ах, что вы, что вы! Этого-то уж не может быть! — и лицо Сони искривилось страшным испугом.

[¶70] “Cannot be?” Raskolnikov went on with a harsh smile. “You are not insured against it, are you? What will happen to them then? They will be in the street, all of them, she will cough and beg and knock her head against some wall, as she did to-day, and the children will cry.... Then she will fall down, be taken to the police station and to the hospital, she will die, and the children...”

> Russian: — Как не может быть? — продолжал Раскольников с жесткой усмешкой, — не застрахованы же вы? Тогда что с ними станется? На улицу всею гурьбой пойдут, она будет кашлять и просить, и об стену где-нибудь головой стучать, как сегодня, а дети плакать… А там упадет, в часть свезут, в больницу, умрет, а дети…

[¶71] “Oh, no.... God will not let it be!” broke at last from Sonia’s overburdened bosom. She listened, looking imploringly at him, clasping her hands in dumb entreaty, as though it all depended upon him.

> Russian: — Ох, нет!.. Бог этого не попустит! — вырвалось наконец из стесненно груди у Сони. Она слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой просьбе руки, точно от него все и зависело.

[¶72] Raskolnikov got up and began to walk about the room. A minute passed. Sonia was standing with her hands and her head hanging in terrible dejection.

> Russian: Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло с минуту. Соня стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске.

[¶73] “And can’t you save? Put by for a rainy day?” he asked, stopping suddenly before her.

> Russian: — А копить нельзя? На черный день откладывать? — спросил он, вдруг останавливаясь перед ней.

[¶74] “No,” whispered Sonia.

> Russian: — Нет, — прошептала Соня.

[¶75] “Of course not. Have you tried?” he added almost ironically.

> Russian: — Разумеется, нет! А пробовали? — прибавил он чуть не с насмешкой.

[¶76] “Yes.”

> Russian: — Пробовала.

[¶77] “And it didn’t come off! Of course not! No need to ask.”

> Russian: — И сорвалось! Ну, да разумеется! Что и спрашивать!

[¶78] And again he paced the room. Another minute passed.

> Russian: И опять он пошел по комнате. Еще прошло с минуту.

[¶79] “You don’t get money every day?”

> Russian: — Не каждый день получаете-то?

[¶80] Sonia was more confused than ever and colour rushed into her face again.

> Russian: Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо.

[¶81] “No,” she whispered with a painful effort.

> Russian: — Нет, — прошептала она с мучительным усилием.

[¶82] “It will be the same with Polenka, no doubt,” he said suddenly.

> Russian: — С Полечкой, наверно, то же самое будет, — сказал он вдруг.

[¶83] “No, no! It can’t be, no!” Sonia cried aloud in desperation, as though she had been stabbed. “God would not allow anything so awful!”

> Russian: — Нет! нет! Не может быть, нет! — как отчаянная, громко вскрикнула Соня, как будто ее вдруг ножом ранили. — Бог, бог такого ужаса не допустит!..

[¶84] “He lets others come to it.”

> Russian: — Других допускает же.

[¶85] “No, no! God will protect her, God!” she repeated beside herself.

> Russian: — Нет, нет! Ее бог защитит, бог!.. — повторяла она, не помня себя.

[¶86] “But, perhaps, there is no God at all,” Raskolnikov answered with a sort of malignance, laughed and looked at her.

> Russian: — Да, может, и бога-то совсем нет, — с каким-то даже злорадством ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее.

[¶87] Sonia’s face suddenly changed; a tremor passed over it. She looked at him with unutterable reproach, tried to say something, but could not speak and broke into bitter, bitter sobs, hiding her face in her hands.

> Russian: Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги. С невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв руками лицо.

[¶88] “You say Katerina Ivanovna’s mind is unhinged; your own mind is unhinged,” he said after a brief silence.

> Russian: — Вы говорите, У Катерины Ивановны ум мешается; у вас самой ум мешается, — проговорил он после некоторого молчания.

[¶89] Five minutes passed. He still paced up and down the room in silence, not looking at her. At last he went up to her; his eyes glittered. He put his two hands on her shoulders and looked straight into her tearful face. His eyes were hard, feverish and piercing, his lips were twitching. All at once he bent down quickly and dropping to the ground, kissed her foot. Sonia drew back from him as from a madman. And certainly he looked like a madman.

> Russian: Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее. Наконец подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали… Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел как совсем сумасшедший.

[¶90] “What are you doing to me?” she muttered, turning pale, and a sudden anguish clutched at her heart.

> Russian: — Что вы, что вы это? Передо мной! — пробормотала она, побледнев, и больно-больно сжало вдруг ей сердце.

[¶91] He stood up at once.

> Russian: Он тотчас же встал.

[¶92] “I did not bow down to you, I bowed down to all the suffering of humanity,” he said wildly and walked away to the window. “Listen,” he added, turning to her a minute later. “I said just now to an insolent man that he was not worth your little finger... and that I did my sister honour making her sit beside you.”

> Russian: — Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, - как-то дико произнес он и отошел к окну. — Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее рядом с тобою.

[¶93] “Ach, you said that to them! And in her presence?” cried Sonia, frightened. “Sit down with me! An honour! Why, I’m... dishonourable.... Ah, why did you say that?”

> Russian: — Ах, что вы это им сказали! И при ней? — испуганно вскрикнула Соня, - сидеть со мной! Честь! Да ведь я… бесчестная… я великая, великая грешница! Ах, что вы это сказали!

[¶94] “It was not because of your dishonour and your sin I said that of you, but because of your great suffering. But you are a great sinner, that’s true,” he added almost solemnly, “and your worst sin is that you have destroyed and betrayed yourself for nothing. Isn’t that fearful? Isn’t it fearful that you are living in this filth which you loathe so, and at the same time you know yourself (you’ve only to open your eyes) that you are not helping anyone by it, not saving anyone from anything? Tell me,” he went on almost in a frenzy, “how this shame and degradation can exist in you side by side with other, opposite, holy feelings? It would be better, a thousand times better and wiser to leap into the water and end it all!”

> Russian: — Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание твое. А что ты великая грешница, то это так, — прибавил он почти восторженно, — а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и предала себя. Еще бы это не ужас! Еще бы не ужас, что ты живешь в этой грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не спасаешь! Да скажи же мне наконец, — проговорил он, почти в исступлении, - как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются? Ведь справедливее, тысячу раз справедливее и разумнее было бы прямо головой в воду и разом покончить!

[¶95] “But what would become of them?” Sonia asked faintly, gazing at him with eyes of anguish, but not seeming surprised at his suggestion. Raskolnikov looked strangely at her. He read it all in her face; so she must have had that thought already, perhaps many times, and earnestly she had thought out in her despair how to end it and so earnestly, that now she scarcely wondered at his suggestion. She had not even noticed the cruelty of his words. (The significance of his reproaches and his peculiar attitude to her shame she had, of course, not noticed either, and that, too, was clear to him.) But he saw how monstrously the thought of her disgraceful, shameful position was torturing her and had long tortured her. “What, what,” he thought, “could hitherto have hindered her from putting an end to it?” Only then he realised what those poor little orphan children and that pitiful half-crazy Katerina Ivanovna, knocking her head against the wall in her consumption, meant for Sonia.

> Russian: — А с ними-то что будет? — слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с тем как бы вовсе и не удивившись его предложению. Раскольников странно посмотрел на нее. Он все прочел в одном ее взгляде. Стало быть, действительно у ней самой была уже эта мысль. Может быть, много раз и серьезно обдумывала она в отчаянии, как бы разом покончить, и до того серьезно, что теперь почти и не удивилась предложению его. Даже жестокости слов его не заметила (смысла укоров его и особенного взгляда его на ее позор, она, конечно, тоже не заметила, и это было видимо для него). Но он понял вполне, до какой чудовищной боли истерзала ее, и уже давно, мысль о бесчестном и позорном ее положении. Что же, что же бы могло, думал он, по сих пор останавливать решимость ее покончить разом? И тут только понял он вполне, что значили для нее эти бедные, маленькие дети-сироты и та жалкая, полусумасшедшая Катерина Ивановна, с своею чахоткой и со стуканием об стену головою.

[¶96] But, nevertheless, it was clear to him again that with her character and the amount of education she had after all received, she could not in any case remain so. He was still confronted by the question, how could she have remained so long in that position without going out of her mind, since she could not bring herself to jump into the water? Of course he knew that Sonia’s position was an exceptional case, though unhappily not unique and not infrequent, indeed; but that very exceptionalness, her tinge of education, her previous life might, one would have thought, have killed her at the first step on that revolting path. What held her up--surely not depravity? All that infamy had obviously only touched her mechanically, not one drop of real depravity had penetrated to her heart; he saw that. He saw through her as she stood before him....

> Russian: Но тем не менее ему опять-таки было ясно, что Соня с своим характером и с тем все-таки развитием, которое она получила, ни в каком случае не могла так оставаться. Все-таки для него составляло вопрос: почему она так слишком уже долго могла оставаться в таком положении и не сошла с ума, если уж не в силах была броситься в воду? Конечно, он понимал, что положение Сони есть явление случайное в обществе, хотя, к несчастию, далеко не одиночное и не исключительное. Но эта-то самая случайность, эта некоторая развитость и вся предыдущая жизнь ее могли бы, кажется, сразу убить ее при первом шаге на отвратительной дороге этой. Что же поддерживало ее? Не разврат же? Весь этот позор, очевидно, коснулся ее только механически; настоящий разврат еще не проник ни одною каплей в ее сердце: он это видел; она стояла перед ним наяву…

[¶97] “There are three ways before her,” he thought, “the canal, the madhouse, or... at last to sink into depravity which obscures the mind and turns the heart to stone.” The last idea was the most revolting, but he was a sceptic, he was young, abstract, and therefore cruel, and so he could not help believing that the last end was the most likely.

> Russian: «Ей три дороги, — думал он: — броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, или… или, наконец, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце». Последняя мысль была ему всего отвратительнее; но он был уже скептик, он был молод, отвлеченен и, стало быть, жесток, а потому и не мог не верить, что последний выход, то есть разврат, был всего вероятнее.

[¶98] “But can that be true?” he cried to himself. “Can that creature who has still preserved the purity of her spirit be consciously drawn at last into that sink of filth and iniquity? Can the process already have begun? Can it be that she has only been able to bear it till now, because vice has begun to be less loathsome to her? No, no, that cannot be!” he cried, as Sonia had just before. “No, what has kept her from the canal till now is the idea of sin and they, the children.... And if she has not gone out of her mind... but who says she has not gone out of her mind? Is she in her senses? Can one talk, can one reason as she does? How can she sit on the edge of the abyss of loathsomeness into which she is slipping and refuse to listen when she is told of danger? Does she expect a miracle? No doubt she does. Doesn’t that all mean madness?”

> Russian: «Но неужели ж это правда, — воскликнул он про себя, — неужели ж и это создание, еще сохранившее чистоту духа, сознательно втянется наконец в эту мерзкую, смрадную яму? Неужели это втягивание уже началось, и неужели потому только она и могла вытерпеть до сих пор, что порок уже не кажется ей так отвратительным? Нет, нет, быть того не может! — восклицал он, как давеча Соня, — нет, от канавы удерживала ее до сих пор мысль о грехе, и они, те… Если же она до сих пор еще не сошла с ума… Но кто же сказал, что она не сошла уже с ума? Разве она в здравом рассудке? Разве так можно говорить, как она? Разве в здравом рассудке так можно рассуждать, как она? Разве так можно сидеть над погибелью, прямо над смрадною ямой, в которую уже ее втягивает, и махать руками, и уши затыкать, когда ей говорят об опасности? Что она, уж не чуда ли ждет? И наверно так. Разве все это не признаки помешательства?»

[¶99] He stayed obstinately at that thought. He liked that explanation indeed better than any other. He began looking more intently at her.

> Russian: Он с упорством остановился на этой мысли. Этот исход ему даже более нравился, чем всякий другой. Он начал пристальнее всматриваться в нее.

[¶100] “So you pray to God a great deal, Sonia?” he asked her.

> Russian: — Так ты очень молишься богу-то, Соня?- спросил он ее.

[¶101] Sonia did not speak; he stood beside her waiting for an answer.

> Russian: Соня молчала, он стоял подле нее и ждал ответа.

[¶102] “What should I be without God?” she whispered rapidly, forcibly, glancing at him with suddenly flashing eyes, and squeezing his hand.

> Russian: — Что ж бы я без бога-то была? — быстро, энергически прошептала она, мельком вскинув на него вдруг засверкавшими глазами, и крепко стиснула рукой его руку.

[¶103] “Ah, so that is it!” he thought.

> Russian: «Ну, так и есть!» — подумал он.

[¶104] “And what does God do for you?” he asked, probing her further.

> Russian: — А тебе бог что за это делает? — спросил он, выпытывая дальше.

[¶105] Sonia was silent a long while, as though she could not answer. Her weak chest kept heaving with emotion.

> Russian: Соня долго молчала, как бы не могла отвечать. Слабенькая грудь ее вся колыхалась от волнения.

[¶106] “Be silent! Don’t ask! You don’t deserve!” she cried suddenly, looking sternly and wrathfully at him.

> Russian: — Молчите! Не спрашивайте! Вы не стоите!.. — вскрикнула она вдруг, строго и гневно смотря на него.

[¶107] “That’s it, that’s it,” he repeated to himself.

> Russian: «Так и есть! так и есть!» — повторял он настойчиво про себя.

[¶108] “He does everything,” she whispered quickly, looking down again.

> Russian: — Все делает! — быстро прошептала она, опять потупившись.

[¶109] “That’s the way out! That’s the explanation,” he decided, scrutinising her with eager curiosity, with a new, strange, almost morbid feeling. He gazed at that pale, thin, irregular, angular little face, those soft blue eyes, which could flash with such fire, such stern energy, that little body still shaking with indignation and anger--and it all seemed to him more and more strange, almost impossible. “She is a religious maniac!” he repeated to himself.

> Russian: «Вот и исход! Вот и объяснение исхода!» — решил он про себя, с жадным любопытством рассматривая ее. С новым, странным, почти болезненным, чувством всматривался он в это бледное, худое и неправильное угловатое личико, в эти кроткие голубые глаза, могущие сверкать таким огнем, таким суровым энергическим чувством, в это маленькое тело, еще дрожавшее от негодования и гнева, и все это казалось ему более и более странным, почти невозможным. «Юродивая! юродивая!» — твердил он про себя.

[¶110] There was a book lying on the chest of drawers. He had noticed it every time he paced up and down the room. Now he took it up and looked at it. It was the New Testament in the Russian translation. It was bound in leather, old and worn.

> Russian: На комоде лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперед, замечал ее; теперь же взял и посмотрел. Это был Новый завет в русском переводе. Книга была старая, подержанная, в кожаном переплете.

[¶111] “Where did you get that?” he called to her across the room. She was still standing in the same place, three steps from the table.

> Russian: — Это откуда? — крикнул он ей через комнату. Она стояла все на том же месте, в трех шагах от стола.

[¶112] “It was brought me,” she answered, as it were unwillingly, not looking at him.

> Russian: — Мне принесли, — ответила она, будто нехотя и не взглядывая на него.

[¶113] “Who brought it?”

> Russian: — Кто принес?

[¶114] “Lizaveta, I asked her for it.”

> Russian: — Лизавета принесла, я просила.

[¶115] “Lizaveta! strange!” he thought. Everything about Sonia seemed to him stranger and more wonderful every moment. He carried the book to the candle and began to turn over the pages.

> Russian: «Лизавета! Странно!» — подумал он. Все у Сони становилось для него как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой. Он перенес книгу к свече и стал перелистывать.

[¶116] “Where is the story of Lazarus?” he asked suddenly.

> Russian: — Где тут про Лазаря? — спросил он вдруг.

[¶117] Sonia looked obstinately at the ground and would not answer. She was standing sideways to the table.

> Russian: Соня упорно глядела в землю и не отвечала. Она стояла немного боком к столу.

[¶118] “Where is the raising of Lazarus? Find it for me, Sonia.”

> Russian: — Про воскресение Лазаря где? Отыщи мне, Соня.

[¶119] She stole a glance at him.

> Russian: Она искоса глянула на него.

[¶120] “You are not looking in the right place.... It’s in the fourth gospel,” she whispered sternly, without looking at him.

> Russian: — Не там смотрите… в четвертом евангелии… — сурово прошептала она, не подвигаясь к нему.

[¶121] “Find it and read it to me,” he said. He sat down with his elbow on the table, leaned his head on his hand and looked away sullenly, prepared to listen.

> Russian: — Найди и прочти мне, — сказал он, сел, облокотился на стол, подпер рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать.

[¶122] “In three weeks’ time they’ll welcome me in the madhouse! I shall be there if I am not in a worse place,” he muttered to himself.

> Russian: «Недели через три на седьмую версту, милости просим! Я, кажется, сам там буду, если еще хуже не будет», — бормотал он про себя.

[¶123] Sonia heard Raskolnikov’s request distrustfully and moved hesitatingly to the table. She took the book however.

> Russian: Соня нерешительно ступила к столу, недоверчиво выслушав странное желание Раскольникова. Впрочем, взяла книгу.

[¶124] “Haven’t you read it?” she asked, looking up at him across the table. Her voice became sterner and sterner.

> Russian: — Разве вы не читали? — спросила она, глянув на него через стол, исподлобья. Голос ее становился все суровее и суровее.

[¶125] “Long ago.... When I was at school. Read!”

> Russian: — Давно… Когда учился. Читай!

[¶126] “And haven’t you heard it in church?”

> Russian: — А в церкви не слыхали?

[¶127] “I... haven’t been. Do you often go?”

> Russian: — Я… не ходил. А ты часто ходишь?

[¶128] “N-no,” whispered Sonia.

> Russian: — Н-нет, — прошептала Соня.

[¶129] Raskolnikov smiled.

> Russian: Раскольников усмехнулся.

[¶130] “I understand.... And you won’t go to your father’s funeral to-morrow?”

> Russian: — Понимаю… И отца, стало быть, завтра не пойдешь хоронить?

[¶131] “Yes, I shall. I was at church last week, too... I had a requiem service.”

> Russian: — Пойду. Я и на прошлой неделе была… панихиду служила.

[¶132] “For whom?”

> Russian: — По ком?

[¶133] “For Lizaveta. She was killed with an axe.”

> Russian: — По Лизавете. Ее топором убили.

[¶134] His nerves were more and more strained. His head began to go round.

> Russian: Нервы его раздражались все более и более. Голова начала кружиться.

[¶135] “Were you friends with Lizaveta?”

> Russian: — Ты с Лизаветой дружна была?

[¶136] “Yes.... She was good... she used to come... not often... she couldn’t.... We used to read together and... talk. She will see God.”

> Russian: — Да… Она была справедливая… она приходила… редко… нельзя было. Мы с ней читали и… говорили. Она бога узрит.

[¶137] The last phrase sounded strange in his ears. And here was something new again: the mysterious meetings with Lizaveta and both of them--religious maniacs.

> Russian: Странно звучали для него эти книжные слова, и опять новость: какие-то таинственные сходки с Лизаветой, и обе — юродивые.

[¶138] “I shall be a religious maniac myself soon! It’s infectious!” “Read!” he cried irritably and insistently.

> Russian: «Тут и сам станешь юродивым! заразительно!» — подумал он. — Читай! - воскликнул он вдруг настойчиво и раздражительно.

[¶139] Sonia still hesitated. Her heart was throbbing. She hardly dared to read to him. He looked almost with exasperation at the “unhappy lunatic.”

> Russian: Соня все колебалась. Сердце ее стучало. Не смела как-то она ему читать. Почти с мучением смотрел он на «несчастную помешанную».

[¶140] “What for? You don’t believe?...” she whispered softly and as it were breathlessly.

> Russian: — Зачем вам? Ведь вы не веруете?.. — прошептала она тихо и как-то задыхаясь.

[¶141] “Read! I want you to,” he persisted. “You used to read to Lizaveta.”

> Russian: — Читай! Я так хочу! — настаивал он, — читала же Лизавете!

[¶142] Sonia opened the book and found the place. Her hands were shaking, her voice failed her. Twice she tried to begin and could not bring out the first syllable.

> Russian: Соня развернула книгу и отыскала место. Руки ее дрожали, голосу не хватало. Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.

[¶143] “Now a certain man was sick named Lazarus of Bethany...” she forced herself at last to read, but at the third word her voice broke like an overstrained string. There was a catch in her breath.

> Russian: «Был же болен некто Лазарь, из Вифании…» — произнесла она наконец, с усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком натянутая струна. Дух пересекло, и в груди стеснилось.

[¶144] Raskolnikov saw in part why Sonia could not bring herself to read to him and the more he saw this, the more roughly and irritably he insisted on her doing so. He understood only too well how painful it was for her to betray and unveil all that was her own. He understood that these feelings really were her secret treasure, which she had kept perhaps for years, perhaps from childhood, while she lived with an unhappy father and a distracted stepmother crazed by grief, in the midst of starving children and unseemly abuse and reproaches. But at the same time he knew now and knew for certain that, although it filled her with dread and suffering, yet she had a tormenting desire to read and to read to him that he might hear it, and to read now whatever might come of it!... He read this in her eyes, he could see it in her intense emotion. She mastered herself, controlled the spasm in her throat and went on reading the eleventh chapter of St. John. She went on to the nineteenth verse:

> Russian: Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении. Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать все свое. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попреков. Но в то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь — «что бы там ни вышло потом!»… Он прочел это в ее глазах, понял из ее восторженного волнения… Она пересилила себя, подавила горловую спазму, пресекшую в начале стиха ее голос, и продолжала чтение одиннадцатой главы Евангелия Иоаннова. Так дочла она до 19-го стиха:

[¶145] “And many of the Jews came to Martha and Mary to comfort them concerning their brother. “Then Martha as soon as she heard that Jesus was coming went and met Him: but Mary sat still in the house. “Then said Martha unto Jesus, Lord, if Thou hadst been here, my brother had not died. “But I know that even now whatsoever Thou wilt ask of God, God will give it Thee....”

> Russian: «И многие из иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате их. Марфа, услыша, что идет Иисус, пошла навстречу ему; Мария же сидела дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего ты попросишь у бога, даст тебе бог».

[¶146] Then she stopped again with a shamefaced feeling that her voice would quiver and break again.

> Russian: Тут она остановилась опять, стыдливо предчувствуя, что дрогнет и порвется опять ее голос…

[¶147] “Jesus said unto her, thy brother shall rise again. “Martha saith unto Him, I know that he shall rise again in the resurrection, at the last day. “Jesus said unto her, I am the resurrection and the life: he that believeth in Me though he were dead, yet shall he live. “And whosoever liveth and believeth in Me shall never die. Believest thou this? “She saith unto Him,”

> Russian: «Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала ему: знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь воскресение и жизнь; верующий в меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий верующий в меня не умрет вовек. Веришь ли сему? Она говорит ему:

[¶148] (And drawing a painful breath, Sonia read distinctly and forcibly as though she were making a public confession of faith.)

> Russian: (и как бы с болью переводя дух, Соня раздельно и с силою прочла, точно сама во всеуслышание исповедовала:)

[¶149] “Yea, Lord: I believe that Thou art the Christ, the Son of God Which should come into the world.”

> Russian: Так, господи! Я верую, что ты Христос, сын божий, грядущий в мир».

[¶150] She stopped and looked up quickly at him, but controlling herself went on reading. Raskolnikov sat without moving, his elbows on the table and his eyes turned away. She read to the thirty-second verse.

> Russian: Она было остановилась, быстро подняла было на него глаза, но поскорей пересилила себя и стала читать далее. Раскольников сидел и слушал неподвижно, не оборачиваясь, облокотясь на стол и смотря в сторону. Дочли до 32-го стиха.

[¶151] “Then when Mary was come where Jesus was and saw Him, she fell down at His feet, saying unto Him, Lord if Thou hadst been here, my brother had not died. “When Jesus therefore saw her weeping, and the Jews also weeping which came with her, He groaned in the spirit and was troubled, “And said, Where have ye laid him? They said unto Him, Lord, come and see. “Jesus wept. “Then said the Jews, behold how He loved him! “And some of them said, could not this Man which opened the eyes of the blind, have caused that even this man should not have died?”

> Russian: «Мария же, пришедши туда, где был Иисус, и увидев его, пала к ногам его; и сказала ему: господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой. Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, сам восскорбел духом и возмутился. И сказал: где вы положили его? Говорят ему: господи! поди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: смотри, как он любил его. А некоторые из них сказали: не мог ли сей, отверзший очи слепому, сделать, чтоб и этот не умер?»

[¶152] Raskolnikov turned and looked at her with emotion. Yes, he had known it! She was trembling in a real physical fever. He had expected it. She was getting near the story of the greatest miracle and a feeling of immense triumph came over her. Her voice rang out like a bell; triumph and joy gave it power. The lines danced before her eyes, but she knew what she was reading by heart. At the last verse “Could not this Man which opened the eyes of the blind...” dropping her voice she passionately reproduced the doubt, the reproach and censure of the blind disbelieving Jews, who in another moment would fall at His feet as though struck by thunder, sobbing and believing.... “And he, he--too, is blinded and unbelieving, he, too, will hear, he, too, will believe, yes, yes! At once, now,” was what she was dreaming, and she was quivering with happy anticipation.

> Russian: Раскольников обернулся к ней и с волнением смотрел на нее: да, так и есть! Она уже вся дрожала в действительной, настоящей лихорадке. Он ожидал этого. Она приближалась к слову о величайшем и неслыханном чуде, и чувство великого торжества охватило ее. Голос ее стал звонок, как металл; торжество и радость звучали в нем и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала. При последнем стихе: «не мог ли сей, отверзший очи слепому…» — она, понизив голос, горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев, которые сейчас, через минуту, как громом пораженные, падут, зарыдают и уверуют… «И он, он — тоже ослепленный и неверующий, — он тоже сейчас услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же», — мечталось ей, и она дрожала от радостного ожидания.

[¶153] “Jesus therefore again groaning in Himself cometh to the grave. It was a cave, and a stone lay upon it. “Jesus said, Take ye away the stone. Martha, the sister of him that was dead, saith unto Him, Lord by this time he stinketh: for he hath been dead four days.”

> Russian: «Иисус же, опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера, и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего Марфа говорит ему: господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе».

[¶154] She laid emphasis on the word four.

> Russian: Она энергично ударила на слово: четыре.

[¶155] “Jesus saith unto her, Said I not unto thee that if thou wouldest believe, thou shouldest see the glory of God? “Then they took away the stone from the place where the dead was laid. And Jesus lifted up His eyes and said, Father, I thank Thee that Thou hast heard Me. “And I knew that Thou hearest Me always; but because of the people which stand by I said it, that they may believe that Thou hast sent Me. “And when He thus had spoken, He cried with a loud voice, Lazarus, come forth. “And he that was dead came forth.”

> Russian: «Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что если будешь веровать, увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал меня. Я и знал, что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь стоящего, чтобы поверили, что ты послал меня. Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший,

[¶156] (She read loudly, cold and trembling with ecstasy, as though she were seeing it before her eyes.)

> Russian: (громко и восторженно прочла она, дрожа и холодея, как бы в очию сама видела):

[¶157] “Bound hand and foot with graveclothes; and his face was bound about with a napkin. Jesus saith unto them, Loose him and let him go.

> Russian: обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами; и лицо его обвязано было платком. Иисус говорит им: развяжите его; пусть идет.

[¶158] “Then many of the Jews which came to Mary and had seen the things which Jesus did believed on Him.”

> Russian: Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в него».

[¶159] She could read no more, closed the book and got up from her chair quickly.

> Russian: Далее она не читала и не могла читать, закрыла книжку и быстро встала со стула.

[¶160] “That is all about the raising of Lazarus,” she whispered severely and abruptly, and turning away she stood motionless, not daring to raise her eyes to him. She still trembled feverishly. The candle-end was flickering out in the battered candlestick, dimly lighting up in the poverty-stricken room the murderer and the harlot who had so strangely been reading together the eternal book. Five minutes or more passed.

> Russian: — Все об воскресении Лазаря, — отрывисто и сурово прошептала она и стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять на него глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут пять или более.

[¶161] “I came to speak of something,” Raskolnikov said aloud, frowning. He got up and went to Sonia. She lifted her eyes to him in silence. His face was particularly stern and there was a sort of savage determination in it.

> Russian: — Я о деле пришел говорить, — громко и нахмурившись проговорил вдруг Раскольников, встал и подошел к Соне. Та молча подняла на него глаза. Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нем.

[¶162] “I have abandoned my family to-day,” he said, “my mother and sister. I am not going to see them. I’ve broken with them completely.”

> Russian: — Я сегодня родных бросил, — сказал он, — мать и сестру. Я не пойду к ним теперь. Я там все разорвал.

[¶163] “What for?” asked Sonia amazed. Her recent meeting with his mother and sister had left a great impression which she could not analyse. She heard his news almost with horror.

> Russian: — Зачем? — как ошеломленная спросила Соня. Давешняя встреча с его матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление, хотя и самой ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.

[¶164] “I have only you now,” he added. “Let us go together.... I’ve come to you, we are both accursed, let us go our way together!”

> Russian: — У меня теперь одна ты, — прибавил он. — Пойдем вместе… Я пришел к тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!

[¶165] His eyes glittered “as though he were mad,” Sonia thought, in her turn.

> Russian: Глаза его сверкали. «Как полоумный!» — подумала в свою очередь Соня.

[¶166] “Go where?” she asked in alarm and she involuntarily stepped back.

> Russian: — Куда идти? — в страхе спросила она и невольно отступила назад.

[¶167] “How do I know? I only know it’s the same road, I know that and nothing more. It’s the same goal!”

> Russian: — Почему ж я знаю? Знаю только, что по одной дороге, наверно знаю, — и только. Одна цель!

[¶168] She looked at him and understood nothing. She knew only that he was terribly, infinitely unhappy.

> Russian: Она смотрела на него, и ничего не понимала. Она понимала только, что он ужасно, бесконечно несчастен.

[¶169] “No one of them will understand, if you tell them, but I have understood. I need you, that is why I have come to you.”

> Russian: — Никто ничего не поймет из них, если ты будешь говорить им, - продолжал он, — а я понял. Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел.

[¶170] “I don’t understand,” whispered Sonia.

> Russian: — Не понимаю… — прошептала Соня.

[¶171] “You’ll understand later. Haven’t you done the same? You, too, have transgressed... have had the strength to transgress. You have laid hands on yourself, you have destroyed a life... your own (it’s all the same!). You might have lived in spirit and understanding, but you’ll end in the Hay Market.... But you won’t be able to stand it, and if you remain alone you’ll go out of your mind like me. You are like a mad creature already. So we must go together on the same road! Let us go!”

> Russian: — Потом поймешь. Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь… свою (это все равно!). Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной… Но ты выдержать не можешь, и если останешься одна, сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная; стало быть, нам вместе идти, по одной дороге! Пойдем!

[¶172] “What for? What’s all this for?” said Sonia, strangely and violently agitated by his words.

> Russian: — Зачем? Зачем вы это! — проговорила Соня, странно и мятежно взволнованная его словами.

[¶173] “What for? Because you can’t remain like this, that’s why! You must look things straight in the face at last, and not weep like a child and cry that God won’t allow it. What will happen, if you should really be taken to the hospital to-morrow? She is mad and in consumption, she’ll soon die and the children? Do you mean to tell me Polenka won’t come to grief? Haven’t you seen children here at the street corners sent out by their mothers to beg? I’ve found out where those mothers live and in what surroundings. Children can’t remain children there! At seven the child is vicious and a thief. Yet children, you know, are the image of Christ: ‘theirs is the kingdom of Heaven.’ He bade us honour and love them, they are the humanity of the future....”

> Russian: — Зачем? Потому что так нельзя оставаться — вот зачем! Надо же, наконец, рассудить серьезно и прямо, а не подетски плакать и кричать, что бог не допустит! Ну что будет, если в самом деле тебя завтра в больницу свезут? Та не в уме и чахоточная, умрет скоро, а дети? Разве Полечка не погибнет? Неужели не видала ты здесь детей, по углам, которых матери милостыню высылают просить? Я узнавал, где живут эти матери и в какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний развратен и вор. А ведь дети — образ Христов: «Сих есть царствие божие». Он велел их чтить и любить, они будущее человечество…

[¶174] “What’s to be done, what’s to be done?” repeated Sonia, weeping hysterically and wringing her hands.

> Russian: — Что же, что же делать? — истерически плача и ломая руки, повторяла Соня.

[¶175] “What’s to be done? Break what must be broken, once for all, that’s all, and take the suffering on oneself. What, you don’t understand? You’ll understand later.... Freedom and power, and above all, power! Over all trembling creation and all the ant-heap!... That’s the goal, remember that! That’s my farewell message. Perhaps it’s the last time I shall speak to you. If I don’t come to-morrow, you’ll hear of it all, and then remember these words. And some day later on, in years to come, you’ll understand perhaps what they meant. If I come to-morrow, I’ll tell you who killed Lizaveta.... Good-bye.”

> Russian: — Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь… Свободу и власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие! Может, я с тобой в последний раз говорю. Если не приду завтра, услышишь про все сама, и тогда припомни эти теперешние слова. И когда-нибудь, потом, через годы, с жизнию, может, и поймешь, что они значили. Если же приду завтра, то скажу тебе, кто убил Лизавету. Прощай!

[¶176] Sonia started with terror.

> Russian: Соня вся вздрогнула от испуга.

[¶177] “Why, do you know who killed her?” she asked, chilled with horror, looking wildly at him.

> Russian: — Да разве вы знаете, кто убил? — спросила она, леденея от ужаса и дико смотря на него.

[¶178] “I know and will tell... you, only you. I have chosen you out. I’m not coming to you to ask forgiveness, but simply to tell you. I chose you out long ago to hear this, when your father talked of you and when Lizaveta was alive, I thought of it. Good-bye, don’t shake hands. To-morrow!”

> Russian: — Знаю и скажу… Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду просить к тебе, я просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе, еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!

[¶179] He went out. Sonia gazed at him as at a madman. But she herself was like one insane and felt it. Her head was going round. “Good heavens, how does he know who killed Lizaveta? What did those words mean? It’s awful!” But at the same time the idea did not enter her head, not for a moment! “Oh, he must be terribly unhappy!... He has abandoned his mother and sister.... What for? What has happened? And what had he in his mind? What did he say to her? He had kissed her foot and said... said (yes, he had said it clearly) that he could not live without her.... Oh, merciful heavens!”

> Russian: Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Чт`о это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»

[¶180] Sonia spent the whole night feverish and delirious. She jumped up from time to time, wept and wrung her hands, then sank again into feverish sleep and dreamt of Polenka, Katerina Ivanovna and Lizaveta, of reading the gospel and him... him with pale face, with burning eyes... kissing her feet, weeping.

> Russian: В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда, плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он… он, с его бледным лицом, с горящими глазами… Он целует ей ноги, плачет… О господи!

[¶181] On the other side of the door on the right, which divided Sonia’s room from Madame Resslich’s flat, was a room which had long stood empty. A card was fixed on the gate and a notice stuck in the windows over the canal advertising it to let. Sonia had long been accustomed to the room’s being uninhabited. But all that time Mr. Svidrigaïlov had been standing, listening at the door of the empty room. When Raskolnikov went out he stood still, thought a moment, went on tiptoe to his own room which adjoined the empty one, brought a chair and noiselessly carried it to the door that led to Sonia’s room. The conversation had struck him as interesting and remarkable, and he had greatly enjoyed it--so much so that he brought a chair that he might not in the future, to-morrow, for instance, have to endure the inconvenience of standing a whole hour, but might listen in comfort.

> Russian: За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно уже пустая, принадлежавшая к квартире госпожи Ресслих и отдававшаяся от нее внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на стеклах окон, выходивших на канаву. Соня издавна привыкла считать эту комнату необитаемою. А между тем, все это время, у двери в пустой комнате простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал. Когда Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату, смежную с пустою комнатой, достал стул и неслышно принес его к самым дверям, ведущим в комнату Сони. Разговор показался ему занимательным и знаменательным, и очень, очень понравился, — до того понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах, а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное удовольствие.