---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 31 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/31/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 31. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/31/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 31. Part V · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/31/#p-N

[¶0] Raskolnikov had been a vigorous and active champion of Sonia against Luzhin, although he had such a load of horror and anguish in his own heart. But having gone through so much in the morning, he found a sort of relief in a change of sensations, apart from the strong personal feeling which impelled him to defend Sonia. He was agitated too, especially at some moments, by the thought of his approaching interview with Sonia: he had to tell her who had killed Lizaveta. He knew the terrible suffering it would be to him and, as it were, brushed away the thought of it. So when he cried as he left Katerina Ivanovna’s, “Well, Sofya Semyonovna, we shall see what you’ll say now!” he was still superficially excited, still vigorous and defiant from his triumph over Luzhin. But, strange to say, by the time he reached Sonia’s lodging, he felt a sudden impotence and fear. He stood still in hesitation at the door, asking himself the strange question: “Must he tell her who killed Lizaveta?” It was a strange question because he felt at the very time not only that he could not help telling her, but also that he could not put off the telling. He did not yet know why it must be so, he only felt it, and the agonising sense of his impotence before the inevitable almost crushed him. To cut short his hesitation and suffering, he quickly opened the door and looked at Sonia from the doorway. She was sitting with her elbows on the table and her face in her hands, but seeing Raskolnikov she got up at once and came to meet him as though she were expecting him.

> Russian: Раскольников был деятельным и бодрым адвокатом Сони против Лужина, несмотря на то что сам носил столько собственного ужаса и страдания в душе. Но, выстрадав столько утром, он точно рад был случаю переменить свои впечатления, становившиеся невыносимыми, не говоря уже о том, насколько личного и сердечного заключалось в стремлении его заступиться за Соню. Кроме того, у него было в виду и страшно тревожило его, особенно минутами, предстоящее свидание с Соней: он должен был объявить ей, кто убил Лизавету, и предчувствовал себе страшное мучение, и точно отмахивался от него руками. И потому, когда он воскликнул, выходя от Катерины Ивановны: «Ну, что вы скажете теперь, Софья Семеновна?», то, очевидно, находился еще в каком-то внешне возбужденном состоянии бодрости, вызова и недавней победы над Лужиным. Но странно случилось с ним. Когда он дошел до квартиры Капернаумова, то почувствовал в себе внезапное обессиление и страх. В раздумье остановился он перед дверью с странным вопросом: «Надо ли сказывать, кто убил Лизавету?» Вопрос был странный, потому что он вдруг, в то же время, почувствовал, что не только нельзя не сказать, но даже и отдалить эту минуту, хотя на время, невозможно. Он еще не знал, почему невозможно; он только почувствовал это, и это мучительное сознание своего бессилия перед необходимостию почти придавило его. Чтоб уже не рассуждать и не мучиться, он быстро отворил дверь и с порога посмотрел на Соню. Она сидела, облокотясь на столик и закрыв лицо руками, но, увидев Раскольникова, поскорей встала и пошла к нему навстречу, точно ждала его.

[¶1] “What would have become of me but for you?” she said quickly, meeting him in the middle of the room. Evidently she was in haste to say this to him. It was what she had been waiting for.

> Russian: — Что бы со мной без вас-то было! — быстро проговорила она, сойдясь с ним среди комнаты. Очевидно, ей только это и хотелось поскорей сказать ему. Затем и ждала.

[¶2] Raskolnikov went to the table and sat down on the chair from which she had only just risen. She stood facing him, two steps away, just as she had done the day before.

> Russian: Раскольников прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала. Она стала перед ним в двух шагах, точь-в-точь как вчера.

[¶3] “Well, Sonia?” he said, and felt that his voice was trembling, “it was all due to ‘your social position and the habits associated with it.’ Did you understand that just now?”

> Russian: — Что, Соня? — сказал он и вдруг почувствовал, что голос его дрожит, - ведь все дело-то упиралось на «общественное положение и сопричастные тому привычки». Поняли вы давеча это?

[¶4] Her face showed her distress.

> Russian: Страдание выразилось в лице ее.

[¶5] “Only don’t talk to me as you did yesterday,” she interrupted him. “Please don’t begin it. There is misery enough without that.”

> Russian: — Только не говорите со мной как вчера! — прервала она его. - Пожалуйста, уж не начинайте. И так мучений довольно…

[¶6] She made haste to smile, afraid that he might not like the reproach.

> Russian: Она поскорей улыбнулась, испугавшись, что, может быть, ему не понравится упрек.

[¶7] “I was silly to come away from there. What is happening there now? I wanted to go back directly, but I kept thinking that... you would come.”

> Russian: — Я сглупа-то оттудова ушла. Что там теперь? Сейчас было хотела идти, да все думала, что вот… вы зайдете.

[¶8] He told her that Amalia Ivanovna was turning them out of their lodging and that Katerina Ivanovna had run off somewhere “to seek justice.”

> Russian: Он рассказал ей, что Амалия Ивановна гонит их с квартиры и что Катерина Ивановна побежала куда-то «правды искать».

[¶9] “My God!” cried Sonia, “let’s go at once....”

> Russian: — Ах, боже мой! — вскинулась Соня, — пойдемте поскорее…

[¶10] And she snatched up her cape.

> Russian: И она схватила свою мантильку.

[¶11] “It’s everlastingly the same thing!” said Raskolnikov, irritably. “You’ve no thought except for them! Stay a little with me.”

> Russian: — Вечно одно и то же! — вскричал раздражительно Раскольников. — У вас только и в мыслях, что они! Побудьте со мной.

[¶12] “But... Katerina Ivanovna?”

> Russian: — А… Катерина Ивановна?

[¶13] “You won’t lose Katerina Ivanovna, you may be sure, she’ll come to you herself since she has run out,” he added peevishly. “If she doesn’t find you here, you’ll be blamed for it....”

> Russian: — А Катерина Ивановна, уж, конечно, вас не минует, зайдет к вам сама, коли уж выбежала из дому, — брюзгливо прибавил он. — Коли вас не застанет, ведь вы же останетесь виноваты…

[¶14] Sonia sat down in painful suspense. Raskolnikov was silent, gazing at the floor and deliberating.

> Russian: Соня в мучительной нерешимости присела на стул. Раскольников молчал, глядя в землю и что-то обдумывая.

[¶15] “This time Luzhin did not want to prosecute you,” he began, not looking at Sonia, “but if he had wanted to, if it had suited his plans, he would have sent you to prison if it had not been for Lebeziatnikov and me. Ah?”

> Russian: — Положим, Лужин теперь не захотел, — начал он, не взглядывая на Соню. — Ну а если б он захотел или какнибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова! А?

[¶16] “Yes,” she assented in a faint voice. “Yes,” she repeated, preoccupied and distressed.

> Russian: — Да, — сказала она слабым голосом, — да! — повторила она, рассеянно и в тревоге.

[¶17] “But I might easily not have been there. And it was quite an accident Lebeziatnikov’s turning up.”

> Russian: — А ведь я и действительно мог не случиться! А Лебезятников, тот уже совсем случайно подвернулся.

[¶18] Sonia was silent.

> Russian: Соня молчала.

[¶19] “And if you’d gone to prison, what then? Do you remember what I said yesterday?”

> Russian: — Ну а если б в острог, что тогда? Помните, что я вчера говорил?

[¶20] Again she did not answer. He waited.

> Russian: Она опять не ответила. Тот переждал.

[¶21] “I thought you would cry out again ‘don’t speak of it, leave off.’” Raskolnikov gave a laugh, but rather a forced one. “What, silence again?” he asked a minute later. “We must talk about something, you know. It would be interesting for me to know how you would decide a certain ‘problem’ as Lebeziatnikov would say.” (He was beginning to lose the thread.) “No, really, I am serious. Imagine, Sonia, that you had known all Luzhin’s intentions beforehand. Known, that is, for a fact, that they would be the ruin of Katerina Ivanovna and the children and yourself thrown in--since you don’t count yourself for anything--Polenka too... for she’ll go the same way. Well, if suddenly it all depended on your decision whether he or they should go on living, that is whether Luzhin should go on living and doing wicked things, or Katerina Ivanovna should die? How would you decide which of them was to die? I ask you?”

> Russian: — А я думал, вы опять закричите: «Ах, не говорите, перестаньте!» - засмеялся Раскольников, но как-то с натугой. — Что ж, опять молчание? - переспросил он через минуту. — Ведь надо же о чем-нибудь разговаривать? Вот мне именно интересно было бы узнать, как бы вы разрешили теперь один «вопрос», — как говорит Лебезятников. (Он как будто начинал путаться.) Нет, в самом деле, я серьезно. Представьте себе, Соня, что вы знали бы все намерения Лужина заранее, знала бы (то есть наверно), что через них погибла бы совсем Катерина Ивановна, да и дети; вы тоже, впридачу (так как вы себя ни за что считаете, так впридачу). Полечка также… потому ей та же дорога. Ну-с; так вот: если бы вдруг все это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и делать мерзости, или умирать Катерине Ивановне? То как бы вы решили: кому из них умереть? Я вас спрашиваю.

[¶22] Sonia looked uneasily at him. There was something peculiar in this hesitating question, which seemed approaching something in a roundabout way.

> Russian: Соня с беспокойством на него посмотрела: ей что-то особенное послышалось в этой нетвердой и к чему-то издалека подходящей речи.

[¶23] “I felt that you were going to ask some question like that,” she said, looking inquisitively at him.

> Russian: — Я уже предчувствовала, что вы что-нибудь такое спросите, — сказала она, пытливо смотря на него.

[¶24] “I dare say you did. But how is it to be answered?”

> Russian: — Хорошо, пусть; но, однако, как же бы решить-то?

[¶25] “Why do you ask about what could not happen?” said Sonia reluctantly.

> Russian: — Зачем вы спрашиваете, чему быть невозможно? — с отвращением сказала Соня.

[¶26] “Then it would be better for Luzhin to go on living and doing wicked things? You haven’t dared to decide even that!”

> Russian: — Стало быть, лучше Лужину жить и делать мерзости! Вы и этого решить не осмелились?

[¶27] “But I can’t know the Divine Providence.... And why do you ask what can’t be answered? What’s the use of such foolish questions? How could it happen that it should depend on my decision--who has made me a judge to decide who is to live and who is not to live?”

> Russian: — Да ведь я божьего промысла знать не могу… И к чему вы спрашиваете, чего нельзя спрашивать? К чему такие пустые вопросы? Как может случиться, чтоб это от моего решения зависело? И кто меня тут судьей поставил: кому жить, кому не жить?

[¶28] “Oh, if the Divine Providence is to be mixed up in it, there is no doing anything,” Raskolnikov grumbled morosely.

> Russian: — Уж как божий промысл замешается, так уж тут ничего не поделаешь, - угрюмо проворчал Раскольников.

[¶29] “You’d better say straight out what you want!” Sonia cried in distress. “You are leading up to something again.... Can you have come simply to torture me?”

> Russian: — Говорите лучше прямо, чего вам надобно! — вскричала с страданием Соня, — вы опять на что-то наводите… Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!

[¶30] She could not control herself and began crying bitterly. He looked at her in gloomy misery. Five minutes passed.

> Russian: Она не выдержала и вдруг горько заплакала. В мрачной тоске смотрел он на нее. Прошло минут пять.

[¶31] “Of course you’re right, Sonia,” he said softly at last. He was suddenly changed. His tone of assumed arrogance and helpless defiance was gone. Even his voice was suddenly weak. “I told you yesterday that I was not coming to ask forgiveness and almost the first thing I’ve said is to ask forgiveness.... I said that about Luzhin and Providence for my own sake. I was asking forgiveness, Sonia....” He tried to smile, but there was something helpless and incomplete in his pale smile. He bowed his head and hid his face in his hands.

> Russian: — А ведь ты права, Соня, — тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно-нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже голос вдруг ослабел. — Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу… Это я про Лужина и промысл для себя говорил… Я это прощения просил, Соня… Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его бледной улыбке. Он склонил голову и закрыл руками лицо.

[¶32] And suddenly a strange, surprising sensation of a sort of bitter hatred for Sonia passed through his heart. As it were wondering and frightened of this sensation, he raised his head and looked intently at her; but he met her uneasy and painfully anxious eyes fixed on him; there was love in them; his hatred vanished like a phantom. It was not the real feeling; he had taken the one feeling for the other. It only meant that that minute had come.

> Russian: И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.

[¶33] He hid his face in his hands again and bowed his head. Suddenly he turned pale, got up from his chair, looked at Sonia, and without uttering a word sat down mechanically on her bed.

> Russian: Опять он закрыл руками лицо и склонил вниз голову. Вдруг он побледнел, встал со стула, посмотрел на Соню и, ничего не выговорив, пересел на ее постель.

[¶34] His sensations that moment were terribly like the moment when he had stood over the old woman with the axe in his hand and felt that “he must not lose another minute.”

> Russian: Эта минута была ужасно похожа, в его ощущении, на ту, когда он стоял за старухой, уже высвободив из петли топор, и почувствовал, что уже «ни мгновения нельзя было терять более».

[¶35] “What’s the matter?” asked Sonia, dreadfully frightened.

> Russian: — Что с вами? — спросила Соня, ужасно оробевшая.

[¶36] He could not utter a word. This was not at all, not at all the way he had intended to “tell” and he did not understand what was happening to him now. She went up to him, softly, sat down on the bed beside him and waited, not taking her eyes off him. Her heart throbbed and sank. It was unendurable; he turned his deadly pale face to her. His lips worked, helplessly struggling to utter something. A pang of terror passed through Sonia’s heart.

> Russian: Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас прошел по сердцу Сони.

[¶37] “What’s the matter?” she repeated, drawing a little away from him.

> Russian: — Что с вами? — повторила она, слегка от него отстраняясь.

[¶38] “Nothing, Sonia, don’t be frightened.... It’s nonsense. It really is nonsense, if you think of it,” he muttered, like a man in delirium. “Why have I come to torture you?” he added suddenly, looking at her. “Why, really? I keep asking myself that question, Sonia....”

> Russian: — Ничего, Соня. Не пугайся… Вздор! Право, если рассудить, — вздор, - бормотал он с видом себя не помнящего человека в бреду. — Зачем только тебя-то я пришел мучить? — прибавил он вдруг, смотря на нее. — Право. Зачем? Я все задаю себе этот вопрос, Соня…

[¶39] He had perhaps been asking himself that question a quarter of an hour before, but now he spoke helplessly, hardly knowing what he said and feeling a continual tremor all over.

> Russian: Он, может быть, и задавал себе этот вопрос четверть часа назад, но теперь проговорил в полном бессилии, едва себя сознавая и ощущая беспрерывную дрожь во всем своем теле.

[¶40] “Oh, how you are suffering!” she muttered in distress, looking intently at him.

> Russian: — Ох, как вы мучаетесь! — с страданием произнесла она, вглядываясь в него.

[¶41] “It’s all nonsense.... Listen, Sonia.” He suddenly smiled, a pale helpless smile for two seconds. “You remember what I meant to tell you yesterday?”

> Russian: — Все вздор!.. Вот что, Соня (он вдруг отчего-то улыбнулся, как-то бледно и бессильно, секунды на две), — помнишь ты, что я вчера хотел тебе сказать?

[¶42] Sonia waited uneasily.

> Russian: Соня беспокойно ждала.

[¶43] “I said as I went away that perhaps I was saying good-bye for ever, but that if I came to-day I would tell you who... who killed Lizaveta.”

> Russian: — Я сказал, уходя, что, может быть, прощаюсь с тобой навсегда, но что если приду сегодня, то скажу тебе… кто убил Лизавету.

[¶44] She began trembling all over.

> Russian: Она вдруг задрожала всем телом.

[¶45] “Well, here I’ve come to tell you.”

> Russian: — Ну так вот, я и пришел сказать.

[¶46] “Then you really meant it yesterday?” she whispered with difficulty. “How do you know?” she asked quickly, as though suddenly regaining her reason.

> Russian: — Так вы это в самом деле вчера… — с трудом прошептала она, — почему ж вы знаете? — быстро спросила она, как будто вдруг опомнившись.

[¶47] Sonia’s face grew paler and paler, and she breathed painfully.

> Russian: Соня начала дышать с трудом. Лицо становилось все бледнее и бледнее.

[¶48] “I know.”

> Russian: — Знаю.

[¶49] She paused a minute.

> Russian: Она помолчала с минуту.

[¶50] “Have they found him?” she asked timidly.

> Russian: — Нашли, что ли, его? — робко спросила она.

[¶51] “No.”

> Russian: — Нет, не нашли.

[¶52] “Then how do you know about it?” she asked again, hardly audibly and again after a minute’s pause.

> Russian: — Так как же вы про это знаете? — опять чуть слышно спросила она, и опять почти после минутного молчания.

[¶53] He turned to her and looked very intently at her.

> Russian: Он обернулся к ней и пристально-пристально посмотрел на нее.

[¶54] “Guess,” he said, with the same distorted helpless smile.

> Russian: — Угадай, — проговорил он с прежнею искривленною и бессильною улыбкой.

[¶55] A shudder passed over her.

> Russian: Точно конвульсии пробежали по всему ее телу.

[¶56] “But you... why do you frighten me like this?” she said, smiling like a child.

> Russian: — Да вы… меня… что же вы меня так… пугаете? — проговорила она, улыбаясь как ребенок.

[¶57] “I must be a great friend of his... since I know,” Raskolnikov went on, still gazing into her face, as though he could not turn his eyes away. “He... did not mean to kill that Lizaveta... he... killed her accidentally.... He meant to kill the old woman when she was alone and he went there... and then Lizaveta came in... he killed her too.”

> Russian: — Стало быть, я с ним приятель большой… коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно уже был не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.

[¶58] Another awful moment passed. Both still gazed at one another.

> Russian: Прошла еще ужасная минута. Оба все глядели друг на друга.

[¶59] “You can’t guess, then?” he asked suddenly, feeling as though he were flinging himself down from a steeple.

> Russian: — Так не можешь угадать-то? — спросил он вдруг, с тем ощущением, как бы бросался вниз с колокольни.

[¶60] “N-no...” whispered Sonia.

> Russian: — Н-нет, — чуть слышно прошептала Соня.

[¶61] “Take a good look.”

> Russian: — Погляди-ка хорошенько.

[¶62] As soon as he had said this again, the same familiar sensation froze his heart. He looked at her and all at once seemed to see in her face the face of Lizaveta. He remembered clearly the expression in Lizaveta’s face, when he approached her with the axe and she stepped back to the wall, putting out her hand, with childish terror in her face, looking as little children do when they begin to be frightened of something, looking intently and uneasily at what frightens them, shrinking back and holding out their little hands on the point of crying. Almost the same thing happened now to Sonia. With the same helplessness and the same terror, she looked at him for a while and, suddenly putting out her left hand, pressed her fingers faintly against his breast and slowly began to get up from the bed, moving further from him and keeping her eyes fixed even more immovably on him. Her terror infected him. The same fear showed itself on his face. In the same way he stared at her and almost with the same childish smile.

> Russian: И как только он сказал это, опять одно прежнее, знакомое ощущение оледенило вдруг его душу: он смотрел на нее и вдруг, в ее лице, как бы увидел лицо Лизаветы. Он ярко запомнил выражение лица Лизаветы, когда он приближался к ней тогда с топором, а она отходила от него к стене, выставив вперед руку, с совершенно детским испугом в лице, точь-в-точь как маленькие дети, когда они вдруг начинают чего-нибудь пугаться, смотрят неподвижно и беспокойно на пугающий их предмет, отстраняются назад и, протягивая вперед ручонку, готовятся заплакать. Почти то же самое случилось теперь и с Соней: так же бессильно, с тем же испугом, смотрела она на него несколько времени и вдруг, выставив вперед левую руку, слегка, чуть-чуть, уперлась ему пальцами в грудь и медленно стала подниматься с кровати, все более и более от него отстраняясь, и все неподвижнее становился ее взгляд на него. Ужас ее вдруг сообщился и ему: точно такой же испуг показался и в его лице, точно так же и он стал смотреть на нее, и почти даже с тою же детскою улыбкой.

[¶63] “Have you guessed?” he whispered at last.

> Russian: — Угадала? — прошептал он наконец.

[¶64] “Good God!” broke in an awful wail from her bosom. She sank helplessly on the bed with her face in the pillows, but a moment later she got up, moved quickly to him, seized both his hands and, gripping them tight in her thin fingers, began looking into his face again with the same intent stare. In this last desperate look she tried to look into him and catch some last hope. But there was no hope; there was no doubt remaining; it was all true! Later on, indeed, when she recalled that moment, she thought it strange and wondered why she had seen at once that there was no doubt. She could not have said, for instance, that she had foreseen something of the sort--and yet now, as soon as he told her, she suddenly fancied that she had really foreseen this very thing.

> Russian: — Господи! — вырвался ужасный вопль из груди ее. Бессильно упала она на постель, лицом в подушки. Но через мгновение быстро приподнялась, быстро придвинулась к нему, схватила его за обе руки и, крепко сжимая их, как в тисках, тонкими своими пальцами, стала опять неподвижно, точно приклеившись, смотреть в его лицо. Этим последним, отчаянным взглядом она хотела высмотреть и уловить хоть какую-нибудь последнюю себе надежду. Но надежды не было; сомнения не оставалось никакого; все было так! Даже потом, впоследствии, когда она припоминала эту минуту, ей становилось и странно, и чудно: почему именно она так сразу увидела тогда, что нет уже никаких сомнений? Ведь не могла же она сказать, например, что она что-нибудь в этом роде предчувствовала? А между тем, теперь, только что он сказал ей это, ей вдруг показалось, что действительно она как будто это самое и предчувствовала.

[¶65] “Stop, Sonia, enough! don’t torture me,” he begged her miserably.

> Russian: — Полно, Соня, довольно! Не мучь меня! — страдальчески попросил он.

[¶66] It was not at all, not at all like this he had thought of telling her, but this is how it happened.

> Russian: Он совсем, совсем не так думал открыть ей, но вышло так.

[¶67] She jumped up, seeming not to know what she was doing, and, wringing her hands, walked into the middle of the room; but quickly went back and sat down again beside him, her shoulder almost touching his. All of a sudden she started as though she had been stabbed, uttered a cry and fell on her knees before him, she did not know why.

> Russian: Как бы себя не помня, она вскочила и, ломая руки, дошла до средины комнаты; но быстро воротилась и села опять подле него, почти прикасаясь к нему плечом к плечу. Вдруг, точно пронзенная, она вздрогнула, вскрикнула и бросилась, сама не зная для чего перед ним на колени.

[¶68] “What have you done--what have you done to yourself?” she said in despair, and, jumping up, she flung herself on his neck, threw her arms round him, and held him tightly.

> Russian: — Что вы, что вы это над собой сделали! — отчаянно проговорила она и, вскочив с колен, бросилась ему на шею, обняла его и крепко-крепко сжала его руками.

[¶69] Raskolnikov drew back and looked at her with a mournful smile.

> Russian: Раскольников отшатнулся и с грустною улыбкой посмотрел на нее:

[¶70] “You are a strange girl, Sonia--you kiss me and hug me when I tell you about that.... You don’t think what you are doing.”

> Russian: — Странная какая ты, Соня, — обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это. Себя ты не помнишь.

[¶71] “There is no one--no one in the whole world now so unhappy as you!” she cried in a frenzy, not hearing what he said, and she suddenly broke into violent hysterical weeping.

> Russian: — Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете! — воскликнула она, как в исступлении, не слыхав его замечания, и вдруг заплакала навзрыд, как в истерике.

[¶72] A feeling long unfamiliar to him flooded his heart and softened it at once. He did not struggle against it. Two tears started into his eyes and hung on his eyelashes.

> Russian: Давно уже незнакомое ему чувство волной хлынуло в его душу и разом размягчило ее. Он не сопротивлялся ему: две слезы выкатились из его глаз и повисли на ресницах.

[¶73] “Then you won’t leave me, Sonia?” he said, looking at her almost with hope.

> Russian: — Так не оставишь меня, Соня? — говорил он, чуть не с надеждой смотря на нее.

[¶74] “No, no, never, nowhere!” cried Sonia. “I will follow you, I will follow you everywhere. Oh, my God! Oh, how miserable I am!... Why, why didn’t I know you before! Why didn’t you come before? Oh, dear!”

> Russian: — Нет, нет; никогда и нигде! — вскрикнула Соня, — за тобой пойду, всюду пойду! О господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О господи!

[¶75] “Here I have come.”

> Russian: — Вот и пришел.

[¶76] “Yes, now! What’s to be done now?... Together, together!” she repeated as it were unconsciously, and she hugged him again. “I’ll follow you to Siberia!” He recoiled at this, and the same hostile, almost haughty smile came to his lips.

> Russian: — Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! — повторяла она как бы в забытьи и вновь обнимала его, — в каторгу с тобой вместе пойду! - Его как бы вдруг передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его.

[¶77] “Perhaps I don’t want to go to Siberia yet, Sonia,” he said.

> Russian: — Я, Соня, еще в каторгу-то, может, и не хочу идти, — сказал он.

[¶78] Sonia looked at him quickly.

> Russian: Соня быстро на него посмотрела.

[¶79] Again after her first passionate, agonising sympathy for the unhappy man the terrible idea of the murder overwhelmed her. In his changed tone she seemed to hear the murderer speaking. She looked at him bewildered. She knew nothing as yet, why, how, with what object it had been. Now all these questions rushed at once into her mind. And again she could not believe it: “He, he is a murderer! Could it be true?”

> Russian: После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее. В переменившемся тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни как, ни для чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»

[¶80] “What’s the meaning of it? Where am I?” she said in complete bewilderment, as though still unable to recover herself. “How could you, you, a man like you.... How could you bring yourself to it?... What does it mean?”

> Russian: — Да что это! Да где это я стою! — проговорила она в глубоком недоумении, как будто еще не придя в себя, — да как вы, вы, такой… могли на это решиться?.. Да что это!

[¶81] “Oh, well--to plunder. Leave off, Sonia,” he answered wearily, almost with vexation.

> Russian: — Ну да, чтобы ограбить. Перестань, Соня! — как-то устало и даже как бы с досадой ответил он.

[¶82] Sonia stood as though struck dumb, but suddenly she cried:

> Russian: Соня стояла как бы ошеломленная, но вдруг вскричала:

[¶83] “You were hungry! It was... to help your mother? Yes?”

> Russian: — Ты был голоден! ты… чтобы матери помочь? Да?

[¶84] “No, Sonia, no,” he muttered, turning away and hanging his head. “I was not so hungry.... I certainly did want to help my mother, but... that’s not the real thing either.... Don’t torture me, Sonia.”

> Russian: — Нет, Соня, нет, — бормотал он, отвернувшись и свесив голову, — не был я так голоден… я действительно хотел помочь матери, но… и это не совсем верно… не мучь меня, Соня!

[¶85] Sonia clasped her hands.

> Russian: Соня всплеснула руками.

[¶86] “Could it, could it all be true? Good God, what a truth! Who could believe it? And how could you give away your last farthing and yet rob and murder! Ah,” she cried suddenly, “that money you gave Katerina Ivanovna... that money.... Can that money...”

> Russian: — Да неужель, неужель это все взаправду! Господи, да какая ж это правда! Кто же этому может поверить?.. И как же, как же вы сами последнее отдаете, а убили, чтоб ограбить! А!.. — вскрикнула она вдруг, — те деньги, что Катерине Ивановне отдали… те деньги… Господи, да неужели ж и те деньги…

[¶87] “No, Sonia,” he broke in hurriedly, “that money was not it. Don’t worry yourself! That money my mother sent me and it came when I was ill, the day I gave it to you.... Razumihin saw it... he received it for me.... That money was mine--my own.”

> Russian: — Нет, Соня, — торопливо прервал он, — эти деньги были не те, успокойся! Эти деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной, в тот же день, как и отдал… Разумихин видел… он же и получал за меня… эти деньги мои, мои собственные, настоящие мои.

[¶88] Sonia listened to him in bewilderment and did her utmost to comprehend.

> Russian: Соня слушала его в недоумении и из всех сил старалась что-то сообразить.

[¶89] “And that money.... I don’t even know really whether there was any money,” he added softly, as though reflecting. “I took a purse off her neck, made of chamois leather... a purse stuffed full of something... but I didn’t look in it; I suppose I hadn’t time.... And the things--chains and trinkets--I buried under a stone with the purse next morning in a yard off the V---- Prospect. They are all there now....”

> Russian: — А те деньги… я, впрочем, даже и не знаю, были ли там и деньги-то, - прибавил он тихо и как бы в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я не посмотрел в него; не успел, должно быть… Ну а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на В-м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все там и теперь лежит…

[¶90] Sonia strained every nerve to listen.

> Russian: Соня из всех сил слушала.

[¶91] “Then why... why, you said you did it to rob, but you took nothing?” she asked quickly, catching at a straw.

> Russian: — Ну, так зачем же… как же вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? — быстро спросила она, хватаясь за соломинку.

[¶92] “I don’t know.... I haven’t yet decided whether to take that money or not,” he said, musing again; and, seeming to wake up with a start, he gave a brief ironical smile. “Ach, what silly stuff I am talking, eh?”

> Russian: — Не знаю… я еще не решил — возьму или не возьму эти деньги, - промолвил он, опять как бы в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся. — Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?

[¶93] The thought flashed through Sonia’s mind, wasn’t he mad? But she dismissed it at once. “No, it was something else.” She could make nothing of it, nothing.

> Russian: У Сони промелькнула было мысль: «Не сумасшедший ли?» Но тотчас же она ее оставила: нет, тут другое. Ничего, ничего она тут не понимала!

[¶94] “Do you know, Sonia,” he said suddenly with conviction, “let me tell you: if I’d simply killed because I was hungry,” laying stress on every word and looking enigmatically but sincerely at her, “I should be happy now. You must believe that! What would it matter to you,” he cried a moment later with a sort of despair, “what would it matter to you if I were to confess that I did wrong? What do you gain by such a stupid triumph over me? Ah, Sonia, was it for that I’ve come to you to-day?”

> Russian: — Знаешь, Соня, — сказал он вдруг с каким-то вдохновением, — знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, - продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, — то я бы теперь… счастлив был! Знай ты это! — И что тебе, что тебе в том, — вскричал он через мгновение с каким-то даже отчаянием, — ну что тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал? Ну что тебе в этом глупом торжестве надо мною? Ах, Соня, для того ли я пришел к тебе теперь!

[¶95] Again Sonia tried to say something, but did not speak.

> Russian: Соня опять хотела было что-то сказать, но промолчала.

[¶96] “I asked you to go with me yesterday because you are all I have left.”

> Russian: — Потому я и звал с собою тебя вчера, что одна ты у меня и осталась.

[¶97] “Go where?” asked Sonia timidly.

> Russian: — Куда звал? — робко спросила Соня.

[¶98] “Not to steal and not to murder, don’t be anxious,” he smiled bitterly. “We are so different.... And you know, Sonia, it’s only now, only this moment that I understand where I asked you to go with me yesterday! Yesterday when I said it I did not know where. I asked you for one thing, I came to you for one thing--not to leave me. You won’t leave me, Sonia?”

> Russian: — Не воровать и не убивать, не беспокойся, не за этим, — усмехнулся он едко, — мы люди розные… И знаешь, Соня, я ведь только теперь, только сейчас понял: куда тебя звал вчера? А вчера, когда звал, я и сам не понимал куда. За одним и звал, за одним приходил: не оставить меня. Не оставишь, Соня?

[¶99] She squeezed his hand.

> Russian: Она стиснула ему руку.

[¶100] “And why, why did I tell her? Why did I let her know?” he cried a minute later in despair, looking with infinite anguish at her. “Here you expect an explanation from me, Sonia; you are sitting and waiting for it, I see that. But what can I tell you? You won’t understand and will only suffer misery... on my account! Well, you are crying and embracing me again. Why do you do it? Because I couldn’t bear my burden and have come to throw it on another: you suffer too, and I shall feel better! And can you love such a mean wretch?”

> Russian: — И зачем, зачем я ей сказал, зачем я ей открыл! — в отчаянии воскликнул он через минуту, с бесконечным мучением смотря на нее, — вот ты ждешь от меня объяснений, Соня, сидишь и ждешь, я это вижу; а что я скажу тебе? Ничего ведь ты не поймешь в этом, а только исстрадаешься вся… из-за меня! Ну вот, ты плачешь и опять меня обнимаешь, — ну за что ты меня обнимаешь? За то, что я сам не вынес и на другого пришел свалить: «страдай и ты, мне легче будет!» И можешь ты любить такого подлеца?

[¶101] “But aren’t you suffering, too?” cried Sonia.

> Russian: — Да разве ты тоже не мучаешься? — вскричала Соня.

[¶102] Again a wave of the same feeling surged into his heart, and again for an instant softened it.

> Russian: Опять то же чувство волной хлынуло в его душу и опять на миг размягчило ее.

[¶103] “Sonia, I have a bad heart, take note of that. It may explain a great deal. I have come because I am bad. There are men who wouldn’t have come. But I am a coward and... a mean wretch. But... never mind! That’s not the point. I must speak now, but I don’t know how to begin.”

> Russian: — Соня, у меня сердце злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому и пришел, что зол. Есть такие, которые не пришли бы. А я трус и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а я начать не умею…

[¶104] He paused and sank into thought.

> Russian: Он остановился и задумался.

[¶105] “Ach, we are so different,” he cried again, “we are not alike. And why, why did I come? I shall never forgive myself that.”

> Russian: — Э-эх, люди мы розные! — вскричал он опять, — не пара. И зачем, зачем я пришел! Никогда не прощу себе этого!

[¶106] “No, no, it was a good thing you came,” cried Sonia. “It’s better I should know, far better!”

> Russian: — Нет, нет, это хорошо, что пришел! — восклицала Соня, — это лучше, чтоб я знала! Гораздо лучше!

[¶107] He looked at her with anguish.

> Russian: Он с болью посмотрел на нее.

[¶108] “What if it were really that?” he said, as though reaching a conclusion. “Yes, that’s what it was! I wanted to become a Napoleon, that is why I killed her.... Do you understand now?”

> Russian: — А что и в самом деле! — сказал он, как бы надумавшись, — ведь это ж так и было! Вот что: я хотел Наполеоном сделаться, оттого и убил… Ну, понятно теперь?

[¶109] “N-no,” Sonia whispered naïvely and timidly. “Only speak, speak, I shall understand, I shall understand in myself!” she kept begging him. “You’ll understand? Very well, we shall see!” He paused and was for some time lost in meditation.

> Russian: — Н-нет, — наивно и робко прошептала Соня, — только… говори, говори! Я пойму, я про себя все пойму! — упрашивала она его. — Поймешь? Ну, хорошо, посмотрим! Он замолчал и долго обдумывал.

[¶110] “It was like this: I asked myself one day this question--what if Napoleon, for instance, had happened to be in my place, and if he had not had Toulon nor Egypt nor the passage of Mont Blanc to begin his career with, but instead of all those picturesque and monumental things, there had simply been some ridiculous old hag, a pawnbroker, who had to be murdered too to get money from her trunk (for his career, you understand). Well, would he have brought himself to that if there had been no other means? Wouldn’t he have felt a pang at its being so far from monumental and... and sinful, too? Well, I must tell you that I worried myself fearfully over that ‘question’ so that I was awfully ashamed when I guessed at last (all of a sudden, somehow) that it would not have given him the least pang, that it would not even have struck him that it was not monumental... that he would not have seen that there was anything in it to pause over, and that, if he had had no other way, he would have strangled her in a minute without thinking about it! Well, I too... left off thinking about it... murdered her, following his example. And that’s exactly how it was! Do you think it funny? Yes, Sonia, the funniest thing of all is that perhaps that’s just how it was.”

> Russian: — Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не покоробился ли бы оттого, что это уж слишком не монументально и… и грешно? Ну, так я тебе говорю, что на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это не монументально… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости!.. Ну и я… вышел из задумчивости… задушил… по примеру авторитета… И это точь-в-точь так и было! Тебе смешно? Да, Соня, тут всего смешнее то, что, может, именно оно так и было…

[¶111] Sonia did not think it at all funny.

> Russian: Соне вовсе не было смешно.

[¶112] “You had better tell me straight out... without examples,” she begged, still more timidly and scarcely audibly.

> Russian: — Вы лучше говорите мне прямо… без примеров, — еще робче и чуть слышно попросила она.

[¶113] He turned to her, looked sadly at her and took her hands.

> Russian: Он поворотился к ней, грустно посмотрел на нее и взял ее за руки.

[¶114] “You are right again, Sonia. Of course that’s all nonsense, it’s almost all talk! You see, you know of course that my mother has scarcely anything, my sister happened to have a good education and was condemned to drudge as a governess. All their hopes were centered on me. I was a student, but I couldn’t keep myself at the university and was forced for a time to leave it. Even if I had lingered on like that, in ten or twelve years I might (with luck) hope to be some sort of teacher or clerk with a salary of a thousand roubles” (he repeated it as though it were a lesson) “and by that time my mother would be worn out with grief and anxiety and I could not succeed in keeping her in comfort while my sister... well, my sister might well have fared worse! And it’s a hard thing to pass everything by all one’s life, to turn one’s back upon everything, to forget one’s mother and decorously accept the insults inflicted on one’s sister. Why should one? When one has buried them to burden oneself with others--wife and children--and to leave them again without a farthing? So I resolved to gain possession of the old woman’s money and to use it for my first years without worrying my mother, to keep myself at the university and for a little while after leaving it--and to do this all on a broad, thorough scale, so as to build up a completely new career and enter upon a new life of independence.... Well... that’s all.... Well, of course in killing the old woman I did wrong.... Well, that’s enough.”

> Russian: — Ты опять права, Соня. Это все ведь вздор, почти одна болтовня! Видишь: ты ведь знаешь, что у матери моей почти ничего нет. Сестра получила воспитание, случайно, и осуждена таскаться в гувернантках. Все их надежды были на одного меня. Я учился, но содержать себя в университете не мог и на время принужден был выйти. Если бы даже и так тянулось, то лет через десять, через двенадцать (если б обернулись хорошо обстоятельства) я все-таки мог надеяться стать каким-нибудь учителем или чиновником, с тысячью рублями жалованья… (Он говорил как будто заученное.) А к тому времени мать высохла бы от забот и от горя, и мне все-таки не удалось бы успокоить ее, а сестра… ну, с сестрой могло бы еще и хуже случиться!.. Да и что за охота всю жизнь мимо всего проходить и от всего отвертываться, про мать забыть, а сестрину обиду, например, почтительно перенесть? Для чего? Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить — жену да детей, и тоже потом без гроша и без куска оставить? Ну… ну, вот я и решил, завладев старухиными деньгами, употребить их на мои первые годы, не мучая мать, на обеспечение себя в университете, на первые шаги после университета, — и сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать… Ну… ну, вот и все… Ну, разумеется, что я убил старуху, — это я худо сделал… ну, и довольно!

[¶115] He struggled to the end of his speech in exhaustion and let his head sink.

> Russian: В каком-то бессилии дотащился он до конца рассказа и поник головой.

[¶116] “Oh, that’s not it, that’s not it,” Sonia cried in distress. “How could one... no, that’s not right, not right.”

> Russian: — Ох, это не то, не то, — в тоске восклицала Соня, — и разве можно так… нет, это не так, не так!

[¶117] “You see yourself that it’s not right. But I’ve spoken truly, it’s the truth.”

> Russian: — Сама видишь, что не так!.. А я ведь искренно рассказал, правду!

[¶118] “As though that could be the truth! Good God!”

> Russian: — Да какая ж это правда! О господи!

[¶119] “I’ve only killed a louse, Sonia, a useless, loathsome, harmful creature.”

> Russian: — Я ведь только вошь убил, Соня, бесполезную, гадкую, зловредную.

[¶120] “A human being--a louse!”

> Russian: — Это человек-то вошь!

[¶121] “I too know it wasn’t a louse,” he answered, looking strangely at her. “But I am talking nonsense, Sonia,” he added. “I’ve been talking nonsense a long time.... That’s not it, you are right there. There were quite, quite other causes for it! I haven’t talked to anyone for so long, Sonia.... My head aches dreadfully now.”

> Russian: — Да ведь и я знаю, что не вошь, — ответил он, странно смотря на нее. - А впрочем, я вру, Соня, — прибавил он, — давно уже вру… Это все не то; ты справедливо говоришь. Совсем, совсем, совсем тут другие причины!.. Я давно ни с кем не говорил, Соня… Голова у меня теперь очень болит.

[¶122] His eyes shone with feverish brilliance. He was almost delirious; an uneasy smile strayed on his lips. His terrible exhaustion could be seen through his excitement. Sonia saw how he was suffering. She too was growing dizzy. And he talked so strangely; it seemed somehow comprehensible, but yet... “But how, how! Good God!” And she wrung her hands in despair.

> Russian: Глаза его горели лихорадочным огнем. Он почти начинал бредить; беспокойная улыбка бродила на его губах. Сквозь возбужденное состояние духа уже проглядывало страшное бессилие. Соня поняла, как он мучается. У ней тоже голова начинала кружиться. И странно он так говорил: как будто и понятно что-то, но… «но как же! Как же! О господи!» И она ломала руки в отчаянии.

[¶123] “No, Sonia, that’s not it,” he began again suddenly, raising his head, as though a new and sudden train of thought had struck and as it were roused him--“that’s not it! Better... imagine--yes, it’s certainly better--imagine that I am vain, envious, malicious, base, vindictive and... well, perhaps with a tendency to insanity. (Let’s have it all out at once! They’ve talked of madness already, I noticed.) I told you just now I could not keep myself at the university. But do you know that perhaps I might have done? My mother would have sent me what I needed for the fees and I could have earned enough for clothes, boots and food, no doubt. Lessons had turned up at half a rouble. Razumihin works! But I turned sulky and wouldn’t. (Yes, sulkiness, that’s the right word for it!) I sat in my room like a spider. You’ve been in my den, you’ve seen it.... And do you know, Sonia, that low ceilings and tiny rooms cramp the soul and the mind? Ah, how I hated that garret! And yet I wouldn’t go out of it! I wouldn’t on purpose! I didn’t go out for days together, and I wouldn’t work, I wouldn’t even eat, I just lay there doing nothing. If Nastasya brought me anything, I ate it, if she didn’t, I went all day without; I wouldn’t ask, on purpose, from sulkiness! At night I had no light, I lay in the dark and I wouldn’t earn money for candles. I ought to have studied, but I sold my books; and the dust lies an inch thick on the notebooks on my table. I preferred lying still and thinking. And I kept thinking.... And I had dreams all the time, strange dreams of all sorts, no need to describe! Only then I began to fancy that... No, that’s not it! Again I am telling you wrong! You see I kept asking myself then: why am I so stupid that if others are stupid--and I know they are--yet I won’t be wiser? Then I saw, Sonia, that if one waits for everyone to get wiser it will take too long.... Afterwards I understood that that would never come to pass, that men won’t change and that nobody can alter it and that it’s not worth wasting effort over it. Yes, that’s so. That’s the law of their nature, Sonia,... that’s so!... And I know now, Sonia, that whoever is strong in mind and spirit will have power over them. Anyone who is greatly daring is right in their eyes. He who despises most things will be a lawgiver among them and he who dares most of all will be most in the right! So it has been till now and so it will always be. A man must be blind not to see it!”

> Russian: — Нет, Соня, это не то! — начал он опять, вдруг поднимая голову, как будто внезапный поворот мыслей поразил и вновь возбудил его, — это не то! А лучше… предположи (да! этак действительно лучше!), предположи, что я самолюбив, завистлив, зол, мерзок, мстителен, ну… и, пожалуй, еще наклонен к сумасшествию. (Уж пусть все зараз! Про сумасшествие-то говорили и прежде, я заметил!) Я вот тебе сказал давеча, что в университете себя содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы, чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал; наверно! Уроки выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин! Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда, как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела… А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хотел, все лежал. Принесет Настасья — поем, не принесет — так и день пройдет; нарочно со зла не спрашивал! Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать. Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня, на записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать и думать. И все думал… И все такие у меня были сны, странные, разные сны, нечего говорить какие! Но только тогда начало мне мерещиться, что… Нет, это не так! Я опять не так рассказываю! Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу быть умнее? Потом я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж долго будет… Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить! Да, это так! Это их закон… Закон, Соня! Это так!.. И я теперь знаю, Соня, что кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и властелин! Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось и так всегда будет! Только слепой не разглядит!

[¶124] Though Raskolnikov looked at Sonia as he said this, he no longer cared whether she understood or not. The fever had complete hold of him; he was in a sort of gloomy ecstasy (he certainly had been too long without talking to anyone). Sonia felt that his gloomy creed had become his faith and code.

> Russian: Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был в каком-то мрачном восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис стал его верой и законом.

[¶125] “I divined then, Sonia,” he went on eagerly, “that power is only vouchsafed to the man who dares to stoop and pick it up. There is only one thing, one thing needful: one has only to dare! Then for the first time in my life an idea took shape in my mind which no one had ever thought of before me, no one! I saw clear as daylight how strange it is that not a single person living in this mad world has had the daring to go straight for it all and send it flying to the devil! I... I wanted to have the daring... and I killed her. I only wanted to have the daring, Sonia! That was the whole cause of it!”

> Russian: — Я догадался тогда, Соня, — продолжал он восторженно, — что власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь! У меня тогда одна мысль выдумалась, в первый раз в жизни, которую никто и никогда еще до меня не выдумывал! Никто! Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту! Я… я захотел осмелиться и убил… я только осмелиться захотел, Соня, вот вся причина!

[¶126] “Oh hush, hush,” cried Sonia, clasping her hands. “You turned away from God and God has smitten you, has given you over to the devil!”

> Russian: — О, молчите, молчите! — вскрикнула Соня, всплеснув руками. — От бога вы отошли, и бог вас поразил, дьяволу предал!..

[¶127] “Then Sonia, when I used to lie there in the dark and all this became clear to me, was it a temptation of the devil, eh?”

> Russian: — Кстати, Соня, это когда я в темноте-то лежал и мне все представлялось, это ведь дьявол смущал меня? а?

[¶128] “Hush, don’t laugh, blasphemer! You don’t understand, you don’t understand! Oh God! He won’t understand!”

> Russian: — Молчите! Не смейтесь, богохульник, ничего, ничего-то вы не понимаете! О господи! Ничего-то, ничего-то он не поймет!

[¶129] “Hush, Sonia! I am not laughing. I know myself that it was the devil leading me. Hush, Sonia, hush!” he repeated with gloomy insistence. “I know it all, I have thought it all over and over and whispered it all over to myself, lying there in the dark.... I’ve argued it all over with myself, every point of it, and I know it all, all! And how sick, how sick I was then of going over it all! I have kept wanting to forget it and make a new beginning, Sonia, and leave off thinking. And you don’t suppose that I went into it headlong like a fool? I went into it like a wise man, and that was just my destruction. And you mustn’t suppose that I didn’t know, for instance, that if I began to question myself whether I had the right to gain power--I certainly hadn’t the right--or that if I asked myself whether a human being is a louse it proved that it wasn’t so for me, though it might be for a man who would go straight to his goal without asking questions.... If I worried myself all those days, wondering whether Napoleon would have done it or not, I felt clearly of course that I wasn’t Napoleon. I had to endure all the agony of that battle of ideas, Sonia, and I longed to throw it off: I wanted to murder without casuistry, to murder for my own sake, for myself alone! I didn’t want to lie about it even to myself. It wasn’t to help my mother I did the murder--that’s nonsense--I didn’t do the murder to gain wealth and power and to become a benefactor of mankind. Nonsense! I simply did it; I did the murder for myself, for myself alone, and whether I became a benefactor to others, or spent my life like a spider catching men in my web and sucking the life out of men, I couldn’t have cared at that moment.... And it was not the money I wanted, Sonia, when I did it. It was not so much the money I wanted, but something else.... I know it all now.... Understand me! Perhaps I should never have committed a murder again. I wanted to find out something else; it was something else led me on. I wanted to find out then and quickly whether I was a louse like everybody else or a man. Whether I can step over barriers or not, whether I dare stoop to pick up or not, whether I am a trembling creature or whether I have the right...”

> Russian: — Молчи, Соня, я совсем не смеюсь, я ведь и сам знаю, что меня черт тащил. Молчи, Соня, молчи! — повторил он мрачно и настойчиво. — Я все знаю. Все это я уже передумал и перешептал себе, когда лежал тогда в темноте… Все это я сам с собой переспорил, до последней малейшей черты, и все знаю, все! И так надоела, так надоела мне тогда вся эта болтовня! Я все хотел забыть и вновь начать, Соня, и перестать болтать! И неужели ты думаешь, что я как дурак пошел, очертя голову? Я пошел как умник, и это-то меня и сгубило! И неужель ты думаешь, что я не знал, например, хоть того, что если уж начал я себя спрашивать и допрашивать: имею ль я право власть иметь? - то, стало быть, не имею права власть иметь. Или что если задаю вопрос: вошь ли человек? — то, стало быть, уж не вошь человек для меня, а вошь для того, кому этого и в голову не заходит и кто прямо без вопросов идет… Уж если я столько дней промучился: пошел ли бы Наполеон или нет? — так ведь уж ясно чувствовал, что я не Наполеон… Всю, всю муку всей этой болтовни я выдержал, Соня, и всю ее с плеч стряхнуть пожелал: я захотел, Соня, убить без казуистики, убить для себя, для себя одного! Я лгать не хотел в этом даже себе! Не для того, чтобы матери помочь, я убил — вздор! Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного: а там стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук, ловил бы всех в паутину и их всех живые соки высасывал, мне, в ту минуту, все равно должно было быть!.. И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое… Я это все теперь знаю… Пойми меня: может быть, тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…

[¶130] “To kill? Have the right to kill?” Sonia clasped her hands.

> Russian: — Убивать? Убивать-то право имеете? — всплеснула руками Соня.

[¶131] “Ach, Sonia!” he cried irritably and seemed about to make some retort, but was contemptuously silent. “Don’t interrupt me, Sonia. I want to prove one thing only, that the devil led me on then and he has shown me since that I had not the right to take that path, because I am just such a louse as all the rest. He was mocking me and here I’ve come to you now! Welcome your guest! If I were not a louse, should I have come to you? Listen: when I went then to the old woman’s I only went to try.... You may be sure of that!”

> Russian: — Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай, когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил… Так и знай!

[¶132] “And you murdered her!”

> Russian: — И убили! Убили!

[¶133] “But how did I murder her? Is that how men do murders? Do men go to commit a murder as I went then? I will tell you some day how I went! Did I murder the old woman? I murdered myself, not her! I crushed myself once for all, for ever.... But it was the devil that killed that old woman, not I. Enough, enough, Sonia, enough! Let me be!” he cried in a sudden spasm of agony, “let me be!”

> Russian: — Да ведь как убил-то? Разве так убивают? Разве так идут убивать, как я тогда шел! Я тебе когда-нибудь расскажу, как я шел… Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку! Тут так-таки разом и ухлопал себя, навеки!.. А старушонку эту черт убил, а не я… Довольно, довольно, Соня, довольно! Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной тоске, — оставь меня!

[¶134] He leaned his elbows on his knees and squeezed his head in his hands as in a vise.

> Russian: Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями голову.

[¶135] “What suffering!” A wail of anguish broke from Sonia.

> Russian: — Экое страдание! — вырвался мучительный вопль у Сони.

[¶136] “Well, what am I to do now?” he asked, suddenly raising his head and looking at her with a face hideously distorted by despair.

> Russian: — Ну, что теперь делать, говори! — спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно искаженным от отчаяния лицом смотря на нее.

[¶137] “What are you to do?” she cried, jumping up, and her eyes that had been full of tears suddenly began to shine. “Stand up!” (She seized him by the shoulder, he got up, looking at her almost bewildered.) “Go at once, this very minute, stand at the cross-roads, bow down, first kiss the earth which you have defiled and then bow down to all the world and say to all men aloud, ‘I am a murderer!’ Then God will send you life again. Will you go, will you go?” she asked him, trembling all over, snatching his two hands, squeezing them tight in hers and gazing at him with eyes full of fire.

> Russian: — Что делать! — воскликнула она, вдруг вскочив с места, и глаза ее, доселе полные слез, вдруг засверкали. — Встань! (Она схватила его за плечо; он приподнялся, смотря на нее почти в изумлении.) Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда бог опять тебе жизни пошлет. Пойдешь? Пойдешь? — спрашивала она его, вся дрожа, точно в припадке, схватив его за обе руки, крепко стиснув их в своих руках и смотря на него огневым взглядом.

[¶138] He was amazed at her sudden ecstasy.

> Russian: Он изумился и был даже поражен ее внезапным восторгом.

[¶139] “You mean Siberia, Sonia? I must give myself up?” he asked gloomily.

> Russian: — Это ты про каторгу, что ли, Соня? Донести, что ль, на себя надо? - спросил он мрачно.

[¶140] “Suffer and expiate your sin by it, that’s what you must do.”

> Russian: — Страдание принять и искупить себя им, вот что надо.

[¶141] “No! I am not going to them, Sonia!”

> Russian: — Нет! Не пойду я к ним, Соня.

[¶142] “But how will you go on living? What will you live for?” cried Sonia, “how is it possible now? Why, how can you talk to your mother? (Oh, what will become of them now?) But what am I saying? You have abandoned your mother and your sister already. He has abandoned them already! Oh, God!” she cried, “why, he knows it all himself. How, how can he live by himself! What will become of you now?”

> Russian: — А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!

[¶143] “Don’t be a child, Sonia,” he said softly. “What wrong have I done them? Why should I go to them? What should I say to them? That’s only a phantom.... They destroy men by millions themselves and look on it as a virtue. They are knaves and scoundrels, Sonia! I am not going to them. And what should I say to them--that I murdered her, but did not dare to take the money and hid it under a stone?” he added with a bitter smile. “Why, they would laugh at me, and would call me a fool for not getting it. A coward and a fool! They wouldn’t understand and they don’t deserve to understand. Why should I go to them? I won’t. Don’t be a child, Sonia....”

> Russian: — Не будь ребенком, Соня, — тихо проговорил он. — В чем я виноват перед ними? Зачем пойду? Что им скажу? Все это один только призрак… Они сами миллионами людей изводят, да еще за добродетель почитают. Плуты и подлецы они, Соня!.. Не пойду. И что я скажу: что убил, а денег взять не посмел, под камень спрятал? — прибавил он с едкою усмешкой. — Так ведь они же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял. Трус и дурак! Ничего, ничего не поймут они, Соня, и недостойны понять. Зачем я пойду? Не пойду. Не будь ребенком, Соня…

[¶144] “It will be too much for you to bear, too much!” she repeated, holding out her hands in despairing supplication.

> Russian: — Замучаешься, замучаешься, — повторяла она, в отчаянной мольбе простирая к нему руки.

[¶145] “Perhaps I’ve been unfair to myself,” he observed gloomily, pondering, “perhaps after all I am a man and not a louse and I’ve been in too great a hurry to condemn myself. I’ll make another fight for it.”

> Russian: — Я, может, на себя еще наклепал, — мрачно заметил он, как бы в задумчивости, — может, я еще человек, а не вошь и поторопился себя осудить… Я еще поборюсь.

[¶146] A haughty smile appeared on his lips.

> Russian: Надменная усмешка выдавливалась на губах его.

[¶147] “What a burden to bear! And your whole life, your whole life!”

> Russian: — Этакую-то муку нести! Да ведь целую жизнь, целую жизнь!..

[¶148] “I shall get used to it,” he said grimly and thoughtfully. “Listen,” he began a minute later, “stop crying, it’s time to talk of the facts: I’ve come to tell you that the police are after me, on my track....”

> Russian: — Привыкну… — проговорил он угрюмо и вдумчиво. — Слушай, — начал он через минуту, — полно плакать, пора о деле: я пришел тебе сказать, что меня теперь ищут, ловят…

[¶149] “Ach!” Sonia cried in terror.

> Russian: — Ах, — вскрикнула Соня испуганно.

[¶150] “Well, why do you cry out? You want me to go to Siberia and now you are frightened? But let me tell you: I shall not give myself up. I shall make a struggle for it and they won’t do anything to me. They’ve no real evidence. Yesterday I was in great danger and believed I was lost; but to-day things are going better. All the facts they know can be explained two ways, that’s to say I can turn their accusations to my credit, do you understand? And I shall, for I’ve learnt my lesson. But they will certainly arrest me. If it had not been for something that happened, they would have done so to-day for certain; perhaps even now they will arrest me to-day.... But that’s no matter, Sonia; they’ll let me out again... for there isn’t any real proof against me, and there won’t be, I give you my word for it. And they can’t convict a man on what they have against me. Enough.... I only tell you that you may know.... I will try to manage somehow to put it to my mother and sister so that they won’t be frightened.... My sister’s future is secure, however, now, I believe... and my mother’s must be too.... Well, that’s all. Be careful, though. Will you come and see me in prison when I am there?”

> Russian: — Ну что же ты вскрикнула! Сама желаешь, чтоб я в каторгу пошел, а теперь испугалась? Только вот что: я им не дамся. Я еще с ними поборюсь, и ничего не сделают. Нет у них настоящих улик. Вчера я был в большой опасности и думал, что уж погиб; сегодня же дело поправилось. Все улики их о двух концах, то есть их обвинения я в свою же пользу могу обратить, понимаешь? и обращу; потому я теперь научился… Но в острог меня посадят наверно. Если бы не один случай, то, может, и сегодня бы посадили, наверно даже, может, еще и посадят сегодня… Только это ничего, Соня: посижу, да и выпустят… потому нет у них ни одного настоящего доказательства и не будет, слово даю. А с тем, что у них есть, нельзя упечь человека. Ну, довольно… Я только, чтобы ты знала… С сестрой и матерью я постараюсь как-нибудь так сделать, чтоб их разуверить и не испугать… Сестра теперь, впрочем, кажется, обеспечена… стало быть, и мать… Ну, вот и все. Будь, впрочем, осторожна. Будешь ко мне в острог ходить, когда я буду сидеть?

[¶151] “Oh, I will, I will.”

> Russian: — О, буду! Буду!

[¶152] They sat side by side, both mournful and dejected, as though they had been cast up by the tempest alone on some deserted shore. He looked at Sonia and felt how great was her love for him, and strange to say he felt it suddenly burdensome and painful to be so loved. Yes, it was a strange and awful sensation! On his way to see Sonia he had felt that all his hopes rested on her; he expected to be rid of at least part of his suffering, and now, when all her heart turned towards him, he suddenly felt that he was immeasurably unhappier than before.

> Russian: Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.

[¶153] “Sonia,” he said, “you’d better not come and see me when I am in prison.”

> Russian: — Соня, — сказал он, — уж лучше не ходи ко мне, когда я буду в остроге сидеть.

[¶154] Sonia did not answer, she was crying. Several minutes passed.

> Russian: Соня не ответила, она плакала. Прошло несколько минут.

[¶155] “Have you a cross on you?” she asked, as though suddenly thinking of it.

> Russian: — Есть на тебе крест? — вдруг неожиданно спросила она, точно вдруг вспомнила.

[¶156] He did not at first understand the question.

> Russian: Он сначала не понял вопроса.

[¶157] “No, of course not. Here, take this one, of cypress wood. I have another, a copper one that belonged to Lizaveta. I changed with Lizaveta: she gave me her cross and I gave her my little ikon. I will wear Lizaveta’s now and give you this. Take it... it’s mine! It’s mine, you know,” she begged him. “We will go to suffer together, and together we will bear our cross!”

> Russian: — Нет, ведь нет? На, возьми вот этот, кипарисный. У меня другой остался, медный, Лизаветин. Мы с Лизаветой крестами поменялись, она мне свой крест, а я ей свой образок дала. Я теперь Лизаветин стану носить, а этот тебе. Возьми… ведь мой! Ведь мой! — упрашивала она. — Вместе ведь страдать пойдем, вместе и крест понесем!..

[¶158] “Give it me,” said Raskolnikov. He did not want to hurt her feelings. But immediately he drew back the hand he held out for the cross.

> Russian: — Дай! — сказал Раскольников. Ему не хотелось ее огорчить. Но он тотчас же отдернул протянутую за крестом руку.

[¶159] “Not now, Sonia. Better later,” he added to comfort her.

> Russian: — Не теперь, Соня. Лучше потом, — прибавил он, чтоб ее успокоить.

[¶160] “Yes, yes, better,” she repeated with conviction, “when you go to meet your suffering, then put it on. You will come to me, I’ll put it on you, we will pray and go together.”

> Russian: — Да, да, лучше, лучше, — подхватила она с увлечением, — как пойдешь на страдание, тогда и наденешь. Придешь ко мне, я надену на тебя, помолимся и пойдем.

[¶161] At that moment someone knocked three times at the door.

> Russian: В это мгновение кто-то три раза стукнул в дверь.

[¶162] “Sofya Semyonovna, may I come in?” they heard in a very familiar and polite voice.

> Russian: — Софья Семеновна, можно к вам? — послышался чей-то очень знакомый вежливый голос.

[¶163] Sonia rushed to the door in a fright. The flaxen head of Mr. Lebeziatnikov appeared at the door.

> Russian: Соня бросилась к дверям в испуге. Белокурая физиономия господина Лебезятникова заглянула в комнату.