---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 32 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/32/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 32. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/32/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 32. Part V · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/32/#p-N

[¶0] Lebeziatnikov looked perturbed.

> Russian: Лебезятников имел вид встревоженный.

[¶1] “I’ve come to you, Sofya Semyonovna,” he began. “Excuse me... I thought I should find you,” he said, addressing Raskolnikov suddenly, “that is, I didn’t mean anything... of that sort... But I just thought... Katerina Ivanovna has gone out of her mind,” he blurted out suddenly, turning from Raskolnikov to Sonia.

> Russian: — Я к вам, Софья Семеновна. Извините… Я так и думал, что вас застану, — обратился он вдруг к Раскольникову, — то есть я ничего не думал… в этом роде… но я именно думал… Там у нас Катерина Ивановна с ума сошла, - отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.

[¶2] Sonia screamed.

> Russian: Соня вскрикнула.

[¶3] “At least it seems so. But... we don’t know what to do, you see! She came back--she seems to have been turned out somewhere, perhaps beaten.... So it seems at least.... She had run to your father’s former chief, she didn’t find him at home: he was dining at some other general’s.... Only fancy, she rushed off there, to the other general’s, and, imagine, she was so persistent that she managed to get the chief to see her, had him fetched out from dinner, it seems. You can imagine what happened. She was turned out, of course; but, according to her own story, she abused him and threw something at him. One may well believe it.... How it is she wasn’t taken up, I can’t understand! Now she is telling everyone, including Amalia Ivanovna; but it’s difficult to understand her, she is screaming and flinging herself about.... Oh yes, she shouts that since everyone has abandoned her, she will take the children and go into the street with a barrel-organ, and the children will sing and dance, and she too, and collect money, and will go every day under the general’s window... ‘to let everyone see well-born children, whose father was an official, begging in the street.’ She keeps beating the children and they are all crying. She is teaching Lida to sing ‘My Village,’ the boy to dance, Polenka the same. She is tearing up all the clothes, and making them little caps like actors; she means to carry a tin basin and make it tinkle, instead of music.... She won’t listen to anything.... Imagine the state of things! It’s beyond anything!”

> Russian: — То есть оно, по крайней мере, так кажется. Впрочем… Мы там не знаем, что и делать, вот что-с! Воротилась она — ее откуда-то, кажется, выгнали, может, и прибили… по крайней мере, так кажется… Она бегала к начальнику Семена Захарыча, дома не застала; он обедал у какого-то тоже генерала… Вообразите, она махнула туда, где обедали… к этому другому генералу, и, вообразите, — таки настояла, вызвала начальника Семена Захарыча, да, кажется, еще из-за стола. Можете представить, что там вышло. Ее, разумеется, выгнали; а она рассказывает, что она сама его обругала и чем-то в него пустила. Это можно даже предположить… как ее не взяли — не понимаю! Теперь она всем рассказывает, и Амалии Ивановне, только трудно понять, кричит и бьется… Ах да: она говорит и кричит, что так как ее все теперь бросили, то она возьмет детей и пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно к генералу ходить… «Пусть, говорит, видят, как благородные дети чиновного отца по улицам нищими ходят!» Детей всех бьет, те плачут. Леню учит петь «Хуторок», мальчика плясать, Полину Михайловну тоже, рвет все платья; делает им какие-то шапочки, как актерам; сама хочет таз нести, чтобы колотить, вместо музыки… Ничего не слушает… Вообразите, как же это? Это уж просто нельзя!

[¶4] Lebeziatnikov would have gone on, but Sonia, who had heard him almost breathless, snatched up her cloak and hat, and ran out of the room, putting on her things as she went. Raskolnikov followed her and Lebeziatnikov came after him.

> Russian: Лебезятников продолжал бы и еще, но Соня, слушавшая его едва переводя дыхание, вдруг схватила мантильку, шляпку и выбежала из комнаты, одеваясь на бегу. Раскольников вышел вслед за нею, Лебезятников за ним.

[¶5] “She has certainly gone mad!” he said to Raskolnikov, as they went out into the street. “I didn’t want to frighten Sofya Semyonovna, so I said ‘it seemed like it,’ but there isn’t a doubt of it. They say that in consumption the tubercles sometimes occur in the brain; it’s a pity I know nothing of medicine. I did try to persuade her, but she wouldn’t listen.”

> Russian: — Непременно помешалась! — говорил он Раскольникову, выходя с ним на улицу, — я только не хотел пугать Софью Семеновну и сказал: «кажется», но и сомнения нет. Это, говорят, такие бугорки, в чахотке, на мозгу вскакивают; жаль, что я медицины не знаю. Я, впрочем, пробовал ее убедить, но она ничего не слушает.

[¶6] “Did you talk to her about the tubercles?”

> Russian: — Вы ей о бугорках говорили?

[¶7] “Not precisely of the tubercles. Besides, she wouldn’t have understood! But what I say is, that if you convince a person logically that he has nothing to cry about, he’ll stop crying. That’s clear. Is it your conviction that he won’t?”

> Russian: — То есть не совсем о бугорках. Притом она ничего бы и не поняла. Но я про то говорю: если убедить человека логически, что, в сущности, ему не о чем плакать, то он перестанет плакать. Это ясно. А ваше убеждение, что не перестанет?

[¶8] “Life would be too easy if it were so,” answered Raskolnikov.

> Russian: — Слишком легко тогда было бы жить, — ответил Раскольников.

[¶9] “Excuse me, excuse me; of course it would be rather difficult for Katerina Ivanovna to understand, but do you know that in Paris they have been conducting serious experiments as to the possibility of curing the insane, simply by logical argument? One professor there, a scientific man of standing, lately dead, believed in the possibility of such treatment. His idea was that there’s nothing really wrong with the physical organism of the insane, and that insanity is, so to say, a logical mistake, an error of judgment, an incorrect view of things. He gradually showed the madman his error and, would you believe it, they say he was successful? But as he made use of douches too, how far success was due to that treatment remains uncertain.... So it seems at least.”

> Russian: — Позвольте, позвольте; конечно, Катерине Ивановне довольно трудно понять; но известно ли вам, что в Париже уже происходили серьезные опыты относительно возможности излечивать сумасшедших, действуя одним только логическим убеждением? Один там профессор, недавно умерший, ученый серьезный, вообразил, что так можно лечить. Основная идея его, что особенного расстройства в организме у сумасшедших нет, а что сумасшествие есть, так сказать, логическая ошибка, ошибка в суждении, неправильный взгляд на вещи. Он постепенно опровергал больного и, представьте себе, достигал, говорят, результатов! Но так как при этом он употреблял и ду’ши, то результаты этого лечения подвергаются, конечно, сомнению… По крайней мере, так кажется…

[¶10] Raskolnikov had long ceased to listen. Reaching the house where he lived, he nodded to Lebeziatnikov and went in at the gate. Lebeziatnikov woke up with a start, looked about him and hurried on.

> Russian: Раскольников давно уже не слушал. Поравнявшись с своим домом, он кивнул головой Лебезятникову и повернул в подворотню. Лебезятников очнулся, огляделся и побежал далее.

[¶11] Raskolnikov went into his little room and stood still in the middle of it. Why had he come back here? He looked at the yellow and tattered paper, at the dust, at his sofa.... From the yard came a loud continuous knocking; someone seemed to be hammering... He went to the window, rose on tiptoe and looked out into the yard for a long time with an air of absorbed attention. But the yard was empty and he could not see who was hammering. In the house on the left he saw some open windows; on the window-sills were pots of sickly-looking geraniums. Linen was hung out of the windows... He knew it all by heart. He turned away and sat down on the sofa.

> Russian: Раскольников вошел в свою каморку и стал посреди ее. «Для чего он воротился сюда?» Он оглядел эти желтоватые, обшарканные обои, эту пыль, свою кушетку… Со двора доносился какой-то резкий, беспрерывный стук; что-то где-то как будто вколачивали, гвоздь какой-нибудь… Он подошел к окну, поднялся на цыпочки и долго, с видом чрезвычайного внимания, высматривал во дворе. Но двор был пуст, и не было видно стучавших. Налево, во флигеле, виднелись кой-где отворенные окна; на подоконниках стояли горшочки с жиденькой геранью. За окнами было вывешено белье… Все это он знал наизусть. Он отвернулся и сел на диван.

[¶12] Never, never had he felt himself so fearfully alone!

> Russian: Никогда, никогда еще не чувствовал он себя так ужасно одиноким!

[¶13] Yes, he felt once more that he would perhaps come to hate Sonia, now that he had made her more miserable. “Why had he gone to her to beg for her tears? What need had he to poison her life? Oh, the meanness of it!”

> Russian: Да, он почувствовал еще раз, что, может быть, действительно возненавидит Соню, и именно теперь, когда сделал ее несчастнее. «Зачем ходил он к ней просить ее слез? Зачем ему так необходимо заедать ее жизнь? О, подлость!»

[¶14] “I will remain alone,” he said resolutely, “and she shall not come to the prison!”

> Russian: — Я останусь один! — проговорил он вдруг решительно, — и не будет она ходить в острог!

[¶15] Five minutes later he raised his head with a strange smile. That was a strange thought. “Perhaps it really would be better in Siberia,” he thought suddenly.

> Russian: Минут через пять он поднял голову и странно улыбнулся. Это была странная мысль: «Может, в каторге-то действительно лучше», — подумалось ему вдруг.

[¶16] He could not have said how long he sat there with vague thoughts surging through his mind. All at once the door opened and Dounia came in. At first she stood still and looked at him from the doorway, just as he had done at Sonia; then she came in and sat down in the same place as yesterday, on the chair facing him. He looked silently and almost vacantly at her.

> Russian: Он не помнил, сколько он просидел у себя, с толпившимися в голове неопределенными мыслями. Вдруг дверь отворилась, и вошла Авдотья Романовна. Она сперва остановилась и посмотрела на него с порога, как давеча он на Соню; потом уже прошла и села против него на стул, на вчерашнем своем месте. Он молча и как-то без мысли посмотрел на нее.

[¶17] “Don’t be angry, brother; I’ve only come for one minute,” said Dounia. Her face looked thoughtful but not stern. Her eyes were bright and soft. He saw that she too had come to him with love.

> Russian: — Не сердись, брат, я только на одну минуту, — сказала Дуня. Выражение лица ее было задумчивое, но не суровое. Взгляд был ясный и тихий. Он видел, что и эта с любовью пришла к нему.

[¶18] “Brother, now I know all, all. Dmitri Prokofitch has explained and told me everything. They are worrying and persecuting you through a stupid and contemptible suspicion.... Dmitri Prokofitch told me that there is no danger, and that you are wrong in looking upon it with such horror. I don’t think so, and I fully understand how indignant you must be, and that that indignation may have a permanent effect on you. That’s what I am afraid of. As for your cutting yourself off from us, I don’t judge you, I don’t venture to judge you, and forgive me for having blamed you for it. I feel that I too, if I had so great a trouble, should keep away from everyone. I shall tell mother nothing of this, but I shall talk about you continually and shall tell her from you that you will come very soon. Don’t worry about her; I will set her mind at rest; but don’t you try her too much--come once at least; remember that she is your mother. And now I have come simply to say” (Dounia began to get up) “that if you should need me or should need... all my life or anything... call me, and I’ll come. Good-bye!”

> Russian: — Брат, я теперь знаю все, все. Мне Дмитрий Прокофьич все объяснил и рассказал. Тебя преследуют и мучают по глупому и гнусному подозрению… Дмитрий Прокофьич сказал мне, что никакой нет опасности и что напрасно ты с таким ужасом это принимаешь. Я не так думаю и вполне понимаю, как возмущено в тебе все и что это негодование может оставить следы навеки. Этого я боюсь. За то, что ты нас бросил, я тебя не сужу и не смею судить, и прости меня, что я попрекнула тебя прежде. Я сама на себе чувствую, что если б у меня было такое великое горе, то я бы тоже ушла от всех. Матери я про это ничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего имени, что ты придешь очень скоро. Не мучайся о ней; я ее успокою; но и ты ее не замучай, — приди хоть раз; вспомни, что она мать! А теперь я пришла только сказать (Дуня стала подыматься с места), что если, на случай, я тебе в чем понадоблюсь или понадобится тебе… вся моя жизнь, или что… то кликни меня, я приду. Прощай!

[¶19] She turned abruptly and went towards the door.

> Russian: Она круто повернула и пошла к двери.

[¶20] “Dounia!” Raskolnikov stopped her and went towards her. “That Razumihin, Dmitri Prokofitch, is a very good fellow.”

> Russian: — Дуня! — остановил ее Раскольников, встал и подошел к ней, — этот Разумихин, Дмитрий Прокофьич, очень хороший человек.

[¶21] Dounia flushed slightly.

> Russian: Дуня чуть-чуть покраснела.

[¶22] “Well?” she asked, waiting a moment.

> Russian: — Ну, — спросила она, подождав с минуту.

[¶23] “He is competent, hardworking, honest and capable of real love.... Good-bye, Dounia.”

> Russian: — Он человек деловой, трудолюбивый, честный и способный сильно любить… Прощай, Дуня.

[¶24] Dounia flushed crimson, then suddenly she took alarm.

> Russian: Дуня вся вспыхнула, потом вдруг встревожилась:

[¶25] “But what does it mean, brother? Are we really parting for ever that you... give me such a parting message?”

> Russian: — Да что это, брат, разве мы в самом деле навеки расстаемся, что ты мне… такие завещания делаешь?

[¶26] “Never mind.... Good-bye.”

> Russian: — Все равно… прощай…

[¶27] He turned away, and walked to the window. She stood a moment, looked at him uneasily, and went out troubled.

> Russian: Он отворотился и пошел от нее к окну. Она постояла посмотрела на него беспокойно и вышла в тревоге.

[¶28] No, he was not cold to her. There was an instant (the very last one) when he had longed to take her in his arms and say good-bye to her, and even to tell her, but he had not dared even to touch her hand.

> Russian: Нет, он не был холоден к ней. Было одно мгновение (самое последнее), когда ему ужасно захотелось крепко обнять ее и проститься с ней, и даже сказать, но он даже руки ей не решился подать:

[¶29] “Afterwards she may shudder when she remembers that I embraced her, and will feel that I stole her kiss.”

> Russian: «Потом еще, пожалуй, содрогнется, когда вспомнит, что я теперь ее обнимал, скажет, что я украл ее поцелуй!»

[¶30] “And would she stand that test?” he went on a few minutes later to himself. “No, she wouldn’t; girls like that can’t stand things! They never do.”

> Russian: «А выдержит эта или не выдержит? — прибавил он через несколько минут про себя. — Нет, не выдержит; этаким не выдержать! Этакие никогда не выдерживают…»

[¶31] And he thought of Sonia.

> Russian: И он подумал о Соне.

[¶32] There was a breath of fresh air from the window. The daylight was fading. He took up his cap and went out.

> Russian: Из окна повеяло свежестью. На дворе уже не так ярко светил свет. Он вдруг взял фуражку и вышел.

[¶33] He could not, of course, and would not consider how ill he was. But all this continual anxiety and agony of mind could not but affect him. And if he were not lying in high fever it was perhaps just because this continual inner strain helped to keep him on his legs and in possession of his faculties. But this artificial excitement could not last long.

> Russian: Он, конечно, не мог, да и не хотел заботиться о своем болезненном состоянии. Но вся эта беспрерывная тревога и весь этот ужас душевный не могли пройти без последствий. И если он не лежал еще в настоящей горячке, то, может быть, именно потому, что эта внутренняя, беспрерывная тревога еще поддерживала его на ногах и в сознании, но как-то искусственно, до времени.

[¶34] He wandered aimlessly. The sun was setting. A special form of misery had begun to oppress him of late. There was nothing poignant, nothing acute about it; but there was a feeling of permanence, of eternity about it; it brought a foretaste of hopeless years of this cold leaden misery, a foretaste of an eternity “on a square yard of space.” Towards evening this sensation usually began to weigh on him more heavily.

> Russian: Он бродил без цели. Солнце заходило. Какая-то особенная тоска начала сказываться ему в последнее время. В ней не было чего-нибудь особенно едкого, жгучего; но от нее веяло чем-то постоянным, вечным, предчувствовались безысходные годы этой холодной, мертвящей тоски, предчувствовалась какая-то вечность на «аршине пространства». В вечерний час это ощущение обыкновенно еще сильней начинало его мучить.

[¶35] “With this idiotic, purely physical weakness, depending on the sunset or something, one can’t help doing something stupid! You’ll go to Dounia, as well as to Sonia,” he muttered bitterly.

> Russian: — Вот с этакими-то глупейшими, чисто физическими немощами, зависящими от какого-нибудь заката солнца, и удержись сделать глупость! Не то что к Соне, а к Дуне пойдешь! — пробормотал он ненавистно.

[¶36] He heard his name called. He looked round. Lebeziatnikov rushed up to him.

> Russian: Его окликнули. Он оглянулся; к нему бросился Лебезятников.

[¶37] “Only fancy, I’ve been to your room looking for you. Only fancy, she’s carried out her plan, and taken away the children. Sofya Semyonovna and I have had a job to find them. She is rapping on a frying-pan and making the children dance. The children are crying. They keep stopping at the cross-roads and in front of shops; there’s a crowd of fools running after them. Come along!”

> Russian: — Вообразите, я был у вас, ищу вас. Вообразите, она исполнила свое намерение и детей увела! Мы с Софьей Семеновной насилу их отыскали. Сама бьет в сковороду, детей заставляет петь и плясать. Дети плачут. Останавливаются на перекрестках и у лавочек. За ними глупый народ бежит. Пойдемте.

[¶38] “And Sonia?” Raskolnikov asked anxiously, hurrying after Lebeziatnikov.

> Russian: — А Соня?.. — тревожно спросил Раскольников, поспешая за Лебезятниковым.

[¶39] “Simply frantic. That is, it’s not Sofya Semyonovna’s frantic, but Katerina Ivanovna, though Sofya Semyonova’s frantic too. But Katerina Ivanovna is absolutely frantic. I tell you she is quite mad. They’ll be taken to the police. You can fancy what an effect that will have.... They are on the canal bank, near the bridge now, not far from Sofya Semyonovna’s, quite close.”

> Russian: — Просто в исступлении. То есть не Софья Семеновна в исступлении, а Катерина Ивановна; а впрочем, и Софья Семеновна в исступлении. А Катерина Ивановна совсем в исступлении. Говорю вам, окончательно помешалась. Их в полицию возьмут. Можете представить, как это подействует… Они теперь на канаве у -ского моста, очень недалеко от Софьи Семеновны. Близко.

[¶40] On the canal bank near the bridge and not two houses away from the one where Sonia lodged, there was a crowd of people, consisting principally of gutter children. The hoarse broken voice of Katerina Ivanovna could be heard from the bridge, and it certainly was a strange spectacle likely to attract a street crowd. Katerina Ivanovna in her old dress with the green shawl, wearing a torn straw hat, crushed in a hideous way on one side, was really frantic. She was exhausted and breathless. Her wasted consumptive face looked more suffering than ever, and indeed out of doors in the sunshine a consumptive always looks worse than at home. But her excitement did not flag, and every moment her irritation grew more intense. She rushed at the children, shouted at them, coaxed them, told them before the crowd how to dance and what to sing, began explaining to them why it was necessary, and driven to desperation by their not understanding, beat them.... Then she would make a rush at the crowd; if she noticed any decently dressed person stopping to look, she immediately appealed to him to see what these children “from a genteel, one may say aristocratic, house” had been brought to. If she heard laughter or jeering in the crowd, she would rush at once at the scoffers and begin squabbling with them. Some people laughed, others shook their heads, but everyone felt curious at the sight of the madwoman with the frightened children. The frying-pan of which Lebeziatnikov had spoken was not there, at least Raskolnikov did not see it. But instead of rapping on the pan, Katerina Ivanovna began clapping her wasted hands, when she made Lida and Kolya dance and Polenka sing. She too joined in the singing, but broke down at the second note with a fearful cough, which made her curse in despair and even shed tears. What made her most furious was the weeping and terror of Kolya and Lida. Some effort had been made to dress the children up as street singers are dressed. The boy had on a turban made of something red and white to look like a Turk. There had been no costume for Lida; she simply had a red knitted cap, or rather a night cap that had belonged to Marmeladov, decorated with a broken piece of white ostrich feather, which had been Katerina Ivanovna’s grandmother’s and had been preserved as a family possession. Polenka was in her everyday dress; she looked in timid perplexity at her mother, and kept at her side, hiding her tears. She dimly realised her mother’s condition, and looked uneasily about her. She was terribly frightened of the street and the crowd. Sonia followed Katerina Ivanovna, weeping and beseeching her to return home, but Katerina Ivanovna was not to be persuaded.

> Russian: На канаве, не очень далеко от моста и не доходя двух домов от дома, где жила Соня, столпилась куча народу. Особенно сбегались мальчишки и девчонки. Хриплый, надорванный голос Катерины Ивановны слышался еще от моста. И действительно, это было странное зрелище, способное заинтересовать уличную публику. Катерина Ивановна в своем стареньком платье, в драдедамовой шали и в изломанной соломенной шляпке, сбившейся безобразным комком на сторону, была действительно в настоящем исступлении. Она устала и задыхалась. Измучившееся чахоточное лицо ее смотрело страдальнее, чем когда-нибудь (к тому же на улице, на солнце, чахоточный всегда кажется больнее и обезображеннее, чем дома); но возбужденное состояние ее не прекращалось, и она с каждою минутой становилась еще раздраженнее. Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их… Потом, не докончив, бросалась к публике; если замечала чуть-чуть хорошо одетого человека, остановившегося поглядеть, то тотчас пускалась объяснять ему, что вот, дескать, до чего доведены дети «из благородного, можно даже сказать, аристократического дома». Если слышала в толпе смех или какое-нибудь задирательное словцо, то тотчас же набрасывалась на дерзких и начинала с ними браниться. Иные, действительно, смеялись, другие качали головами; всем вообще было любопытно поглядеть на помешанную с перепуганными детьми. Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не было; по крайней мере, Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала. Пуще всего выводили ее из себя плач и страх Коли и Лени. Действительно, была попытка нарядить детей в костюм, как наряжаются уличные певцы и певицы. На мальчике была надета из чего-то красного с белым чалма, чтобы он изображал собою турку. На Леню костюмов недостало; была только надета на голову красная, вязанная из гаруса шапочка (или, лучше сказать, колпак) покойного Семена Захарыча, а в шапку воткнут обломок белого страусового пера, принадлежавшего еще бабушке Катерины Ивановны и сохранявшегося доселе в сундуке, в виде фамильной редкости. Полечка была в своем обыкновенном платьице. Она смотрела на мать робко и потерявшись, не отходила от нее, скрадывала свои слезы, догадывалась о помешательстве матери и беспокойно осматривалась кругом. Улица и толпа ужасно напугали ее. Соня неотступно ходила за Катериной Ивановной, плача и умоляя ее поминутно воротиться домой. Но Катерина Ивановна была неумолима.

[¶41] “Leave off, Sonia, leave off,” she shouted, speaking fast, panting and coughing. “You don’t know what you ask; you are like a child! I’ve told you before that I am not coming back to that drunken German. Let everyone, let all Petersburg see the children begging in the streets, though their father was an honourable man who served all his life in truth and fidelity, and one may say died in the service.” (Katerina Ivanovna had by now invented this fantastic story and thoroughly believed it.) “Let that wretch of a general see it! And you are silly, Sonia: what have we to eat? Tell me that. We have worried you enough, I won’t go on so! Ah, Rodion Romanovitch, is that you?” she cried, seeing Raskolnikov and rushing up to him. “Explain to this silly girl, please, that nothing better could be done! Even organ-grinders earn their living, and everyone will see at once that we are different, that we are an honourable and bereaved family reduced to beggary. And that general will lose his post, you’ll see! We shall perform under his windows every day, and if the Tsar drives by, I’ll fall on my knees, put the children before me, show them to him, and say ‘Defend us father.’ He is the father of the fatherless, he is merciful, he’ll protect us, you’ll see, and that wretch of a general.... Lida, tenez vous droite! Kolya, you’ll dance again. Why are you whimpering? Whimpering again! What are you afraid of, stupid? Goodness, what am I to do with them, Rodion Romanovitch? If you only knew how stupid they are! What’s one to do with such children?”

> Russian: — Перестань, Соня, перестань! — кричала она скороговоркой, спеша, задыхаясь и кашляя. — Сама не знаешь, чего просишь, точно дитя! Я уже сказала тебе, что не ворочусь назад к этой пьяной немке. Пусть видят все, весь Петербург, как милостыни просят дети благородного отца, который всю жизнь служил верою и правдой и, можно сказать, умер на службе. (Катерина Ивановна уже успела создать себе эту фантазию и поверить ей слепо.) Пускай, пускай этот негодный генералишка видит. Да и глупа ты, Соня: что теперь есть-то, скажи? Довольно мы тебя истерзали, не хочу больше! Ах, Родион Романыч, это вы! — вскрикнула она, увидав Раскольникова и бросаясь к нему, - растолкуйте вы, пожалуйста, этой дурочке, что ничего умней нельзя сделать! Даже шарманщики добывают, а нас тотчас все отличат, узнают, что мы бедное благородное семейство сирот, доведенных до нищеты, а уж этот генералишка место потеряет, увидите! Мы каждый день под окна к нему будем ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и покажу на них: «Защити, отец!» Он отец всех сирот, он милосерд, защитит, увидите, а генералишку этого… Леня! tenez-vous droite! Ты, Коля, сейчас будешь опять танцевать. Чего ты хнычешь? Опять хнычет! Ну чего, чего ты боишься, дурачок! Господи! что мне с ним делать, Родион Романыч! Если б вы знали, какие они бестолковые! Ну что с этакими сделаешь!..

[¶42] And she, almost crying herself--which did not stop her uninterrupted, rapid flow of talk--pointed to the crying children. Raskolnikov tried to persuade her to go home, and even said, hoping to work on her vanity, that it was unseemly for her to be wandering about the streets like an organ-grinder, as she was intending to become the principal of a boarding-school.

> Russian: И она, сама чуть не плача (что не мешало ее непрерывной и неумолчной скороговорке), показывала ему на хнычущих детей. Раскольников попробовал было убедить ее воротиться и даже сказал, думая подействовать на самолюбие, что ей неприлично ходить по улицам, как шарманщики ходят, потому что она готовит себя в директрисы благородного пансиона девиц…

[¶43] “A boarding-school, ha-ha-ha! A castle in the air,” cried Katerina Ivanovna, her laugh ending in a cough. “No, Rodion Romanovitch, that dream is over! All have forsaken us!... And that general.... You know, Rodion Romanovitch, I threw an inkpot at him--it happened to be standing in the waiting-room by the paper where you sign your name. I wrote my name, threw it at him and ran away. Oh, the scoundrels, the scoundrels! But enough of them, now I’ll provide for the children myself, I won’t bow down to anybody! She has had to bear enough for us!” she pointed to Sonia. “Polenka, how much have you got? Show me! What, only two farthings! Oh, the mean wretches! They give us nothing, only run after us, putting their tongues out. There, what is that blockhead laughing at?” (She pointed to a man in the crowd.) “It’s all because Kolya here is so stupid; I have such a bother with him. What do you want, Polenka? Tell me in French, parlez-moi français. Why, I’ve taught you, you know some phrases. Else how are you to show that you are of good family, well brought-up children, and not at all like other organ-grinders? We aren’t going to have a Punch and Judy show in the street, but to sing a genteel song.... Ah, yes,... What are we to sing? You keep putting me out, but we... you see, we are standing here, Rodion Romanovitch, to find something to sing and get money, something Kolya can dance to.... For, as you can fancy, our performance is all impromptu.... We must talk it over and rehearse it all thoroughly, and then we shall go to Nevsky, where there are far more people of good society, and we shall be noticed at once. Lida knows ‘My Village’ only, nothing but ‘My Village,’ and everyone sings that. We must sing something far more genteel.... Well, have you thought of anything, Polenka? If only you’d help your mother! My memory’s quite gone, or I should have thought of something. We really can’t sing ‘An Hussar.’ Ah, let us sing in French, ‘Cinq sous,’ I have taught it you, I have taught it you. And as it is in French, people will see at once that you are children of good family, and that will be much more touching.... You might sing ‘Marlborough s’en va-t-en guerre,’ for that’s quite a child’s song and is sung as a lullaby in all the aristocratic houses.

> Russian: — Пансиона, ха-ха-ха! Славны бубны за горами! — вскричала Катерина Ивановна, тотчас после смеху закатившись кашлем, — нет, Родион Романыч, прошла мечта! Все нас бросили!.. А этот генералишка… Знаете, Родион Романыч, я в него чернильницей пустила, — тут, в лакейской, кстати на столе стояла, подле листа, на котором расписывались, и я расписалась, пустила, да и убежала. О, подлые, подлые. Да наплевать; теперь я этих сама кормить буду, никому не поклонюсь! Довольно мы ее мучили! (Она указала на Соню.) Полечка, сколько собрали, покажи? Как? Всего только две копейки? О, гнусные! Ничего не дают, только бегают за нами, высунув язык! Ну чего этот болван смеется? (указала она на одного из толпы). Это все потому, что этот Колька такой непонятливый, с ним возня! Чего тебе, Полечка? Говори со мной по-французски, parlez-moi francais. Ведь я же тебя учила, ведь ты знаешь несколько фраз!.. Иначе как же отличить, что вы благородного семейства, воспитанные дети и вовсе не так, как все шарманщики; не «Петрушку» же мы какого-нибудь представляем на улицах, а споем благородный романс… Ах да! что же нам петь-то? Перебиваете вы все меня, а мы… видите ли, мы здесь остановились, Родион Романыч, чтобы выбрать, что петь, — такое, чтоб и Коле можно было протанцевать… потому все это у нас, можете представить, без приготовления; надо сговориться, так чтобы все совершенно прорепетировать, а потом мы отправимся на Невский, где гораздо больше людей высшего общества и нас тотчас заметят: Леня знает «Хуторок»… Только все «Хуторок» да «Хуторок», и все-то его поют! Мы должны спеть что-нибудь гораздо более благородное… Ну, что ты придумала, Поля, хоть бы ты матери помогла! Памяти, памяти у меня нет, я бы вспомнила! Не «Гусара же на саблю опираясь» петь, в самом деле! Ах, споемте по-французски "Cinq sous! Я ведь вас учила же, учила же. И главное, так как это по-французски, то увидят тотчас, что вы дворянские дети, и это будет гораздо трогательнее… Можно бы даже: «Malborough s’en vat-en guerre», так как это совершенно детская песенка и употребляется во всех аристократических домах, когда убаюкивают детей.

[¶44] “Marlborough s’en va-t-en guerre Ne sait quand reviendra...” she began singing. “But no, better sing ‘Cinq sous.’ Now, Kolya, your hands on your hips, make haste, and you, Lida, keep turning the other way, and Polenka and I will sing and clap our hands!

> Russian: Malborough s’en va-t-en guerre, Ne sait quand reviendra… - начала было она петь… — Но нет, лучше уж «Cinq sous»! Ну, Коля, ручки в боки, поскорей, а ты, Леня, тоже вертись в противоположную сторону, а мы с Полечкой будем подпевать и подхлопывать!

[¶45] “Cinq sous, cinq sous Pour monter notre menage.”

> Russian: Cinq sous, cinq sous, Pour monter notre menage…

[¶46] (Cough-cough-cough!) “Set your dress straight, Polenka, it’s slipped down on your shoulders,” she observed, panting from coughing. “Now it’s particularly necessary to behave nicely and genteelly, that all may see that you are well-born children. I said at the time that the bodice should be cut longer, and made of two widths. It was your fault, Sonia, with your advice to make it shorter, and now you see the child is quite deformed by it.... Why, you’re all crying again! What’s the matter, stupids? Come, Kolya, begin. Make haste, make haste! Oh, what an unbearable child!

> Russian: Кхи-кхи-кхи! (И она закатилась от кашля.) Поправь платьице, Полечка, плечики спустились, — заметила она сквозь кашель, отдыхиваясь. — Теперь вам особенно нужно держать себя прилично и на тонкой ноге, чтобы все видели, что вы дворянские дети. Я говорила тогда, что лифчик надо длиннее кроить и притом в два полотнища. Это ты тогда, Соня, с своими советами: «Короче да короче», вот и вышло, что совсем ребенка обезобразили… Ну, опять все вы плачете! Да чего вы, глупые! Ну, Коля, начинай поскорей, поскорей, поскорей, — ох, какой это несносный ребенок!..

[¶47] “Cinq sous, cinq sous.

> Russian: Cinq sous, cinq sous…

[¶48] “A policeman again! What do you want?”

> Russian: Опять солдат! Ну чего тебе надобно?

[¶49] A policeman was indeed forcing his way through the crowd. But at that moment a gentleman in civilian uniform and an overcoat--a solid-looking official of about fifty with a decoration on his neck (which delighted Katerina Ivanovna and had its effect on the policeman)--approached and without a word handed her a green three-rouble note. His face wore a look of genuine sympathy. Katerina Ivanovna took it and gave him a polite, even ceremonious, bow.

> Russian: Действительно, сквозь толпу протеснятся городовой. Но в то же время один господин в вицмундире и в шинели, солидный чиновник лет пятидесяти, с орденом на шее (последнее было очень приятно Катерине Ивановне и повлияло на городового), приблизился и молча подал Катерине Ивановне трехрублевую зелененькую кредитку. В лице его выражалось искреннее сострадание. Катерина Ивановна приняла и вежливо, даже церемонно, ему поклонилась.

[¶50] “I thank you, honoured sir,” she began loftily. “The causes that have induced us (take the money, Polenka: you see there are generous and honourable people who are ready to help a poor gentlewoman in distress). You see, honoured sir, these orphans of good family--I might even say of aristocratic connections--and that wretch of a general sat eating grouse... and stamped at my disturbing him. ‘Your excellency,’ I said, ‘protect the orphans, for you knew my late husband, Semyon Zaharovitch, and on the very day of his death the basest of scoundrels slandered his only daughter.’... That policeman again! Protect me,” she cried to the official. “Why is that policeman edging up to me? We have only just run away from one of them. What do you want, fool?”

> Russian: — Благодарю вас, милостивый государь, — начала она свысока, — причины, побудившие нас… возьми деньги, Полечка. Видишь, есть же благородные и великодушные люди, тотчас готовые помочь бедной дворянке в несчастии. Вы видите, милостивый государь, благородных сирот, можно даже сказать, с самыми аристократическими связями… А этот генералишка сидел и рябчиков ел… ногами затопал, что я его обеспокоила… «Ваше превосходительство, говорю, защитите сирот, очень зная, говорю, покойного Семена Захарыча, и так как его родную дочь подлейший из подлецов в день его смерти оклеветал…» Опять этот солдат! Защитите! — закричала она чиновнику, — чего этот солдат ко мне лезет? Мы уж убежали от одного сюда из Мещанской… ну тебе-то какое дело, дурак!

[¶51] “It’s forbidden in the streets. You mustn’t make a disturbance.”

> Russian: — Потому по улицам запрещено-с. Не извольте безобразничать.

[¶52] “It’s you’re making a disturbance. It’s just the same as if I were grinding an organ. What business is it of yours?”

> Russian: — Сам ты безобразник! Я все равно как с шарманкой хожу, тебе какое дело?

[¶53] “You have to get a licence for an organ, and you haven’t got one, and in that way you collect a crowd. Where do you lodge?”

> Russian: — Насчет шарманки надо дозволение иметь, а вы сами собой-с и таким манером народ сбиваете. Где изволите квартировать?

[¶54] “What, a license?” wailed Katerina Ivanovna. “I buried my husband to-day. What need of a license?”

> Russian: — Как дозволение! — завопила Катерина Ивановна. — Я сегодня мужа схоронила, какое тут дозволение!

[¶55] “Calm yourself, madam, calm yourself,” began the official. “Come along; I will escort you.... This is no place for you in the crowd. You are ill.”

> Russian: — Сударыня, сударыня, успокойтесь, — начал было чиновник, — пойдемте, я вас доведу… Здесь в толпе неприлично… вы нездоровы…

[¶56] “Honoured sir, honoured sir, you don’t know,” screamed Katerina Ivanovna. “We are going to the Nevsky.... Sonia, Sonia! Where is she? She is crying too! What’s the matter with you all? Kolya, Lida, where are you going?” she cried suddenly in alarm. “Oh, silly children! Kolya, Lida, where are they off to?...”

> Russian: — Милостивый государь, милостивый государь, вы ничего не знаете! - кричала Катерина Ивановна, — мы на Невский пойдем, — Соня, Соня! Да где ж она? Тоже плачет! Да что с вами со всеми!.. Коля, Леня, куда вы? - вскрикнула она вдруг в испуге, — о глупые дети! Коля, Леня, да куда ж они!..

[¶57] Kolya and Lida, scared out of their wits by the crowd, and their mother’s mad pranks, suddenly seized each other by the hand, and ran off at the sight of the policeman who wanted to take them away somewhere. Weeping and wailing, poor Katerina Ivanovna ran after them. She was a piteous and unseemly spectacle, as she ran, weeping and panting for breath. Sonia and Polenka rushed after them.

> Russian: Случилось так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который хотел их взять и куда-то вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.

[¶58] “Bring them back, bring them back, Sonia! Oh stupid, ungrateful children!... Polenka! catch them.... It’s for your sakes I...”

> Russian: — Вороти, вороти их, Соня! О глупые, неблагодарные дети!.. Поля! лови их… Для вас же я…

[¶59] She stumbled as she ran and fell down.

> Russian: Она споткнулась на всем бегу и упала.

[¶60] “She’s cut herself, she’s bleeding! Oh, dear!” cried Sonia, bending over her.

> Russian: — Разбилась в кровь! О господи! — вскрикнула Соня, наклоняясь над ней.

[¶61] All ran up and crowded around. Raskolnikov and Lebeziatnikov were the first at her side, the official too hastened up, and behind him the policeman who muttered, “Bother!” with a gesture of impatience, feeling that the job was going to be a troublesome one. “Pass on! Pass on!” he said to the crowd that pressed forward.

> Russian: Все сбежались, все затеснились кругом. Раскольников и Лебезятников подбежали из первых; чиновник тоже поспешил, а за ним и городовой, проворчав: «Эх-ма!» и махнув рукой, предчувствуя, что дело обернется хлопотливо. — Пошел! пошел! — разгонял он теснившихся кругом людей.

[¶62] “She’s dying,” someone shouted.

> Russian: — Помирает! — закричал кто-то.

[¶63] “She’s gone out of her mind,” said another.

> Russian: — С ума сошла! — проговорил другой.

[¶64] “Lord have mercy upon us,” said a woman, crossing herself. “Have they caught the little girl and the boy? They’re being brought back, the elder one’s got them.... Ah, the naughty imps!”

> Russian: — Господи, сохрани! — проговорила одна женщина, крестясь. — Девчонку-то с парнишкой зловили ли? Вона-ка, ведут, старшенькая перехватила… Вишь, сбалмошные!

[¶65] When they examined Katerina Ivanovna carefully, they saw that she had not cut herself against a stone, as Sonia thought, but that the blood that stained the pavement red was from her chest.

> Russian: Но когда разглядели хорошенько Катерину Ивановну, то увидали, что она вовсе не разбилась о камень, как подумала Соня, а что кровь, обагрившая мостовую, хлынула из ее груди горлом.

[¶66] “I’ve seen that before,” muttered the official to Raskolnikov and Lebeziatnikov; “that’s consumption; the blood flows and chokes the patient. I saw the same thing with a relative of my own not long ago... nearly a pint of blood, all in a minute.... What’s to be done though? She is dying.”

> Russian: — Это я знаю, видал, — бормотал чиновник Раскольникову и Лебезятникову, — это чахотка-с; хлынет этак кровь и задавит. С одною моею родственницей, еще недавно свидетелем был, и этак стакана полтора… вдруг-с… Что же, однако ж, делать, сейчас помрет?

[¶67] “This way, this way, to my room!” Sonia implored. “I live here!... See, that house, the second from here.... Come to me, make haste,” she turned from one to the other. “Send for the doctor! Oh, dear!”

> Russian: — Сюда, сюда, ко мне! — умоляла Соня, — вот здесь я живу!.. Вот этот дом, второй отсюда… Ко мне, поскорее, поскорее!.. — металась она ко всем. — За доктором пошлите… О господи!

[¶68] Thanks to the official’s efforts, this plan was adopted, the policeman even helping to carry Katerina Ivanovna. She was carried to Sonia’s room, almost unconscious, and laid on the bed. The blood was still flowing, but she seemed to be coming to herself. Raskolnikov, Lebeziatnikov, and the official accompanied Sonia into the room and were followed by the policeman, who first drove back the crowd which followed to the very door. Polenka came in holding Kolya and Lida, who were trembling and weeping. Several persons came in too from the Kapernaumovs’ room; the landlord, a lame one-eyed man of strange appearance with whiskers and hair that stood up like a brush, his wife, a woman with an everlastingly scared expression, and several open-mouthed children with wonder-struck faces. Among these, Svidrigaïlov suddenly made his appearance. Raskolnikov looked at him with surprise, not understanding where he had come from and not having noticed him in the crowd. A doctor and priest were spoken of. The official whispered to Raskolnikov that he thought it was too late now for the doctor, but he ordered him to be sent for. Kapernaumov ran himself.

> Russian: Стараниями чиновника дело это уладилось, даже городовой помогал переносить Катерину Ивановну. Внесли ее к Соне почти замертво и положили на постель. Кровотечение еще продолжалось, но она как бы начинала приходить в себя. В комнату вошли разом, кроме Сони, Раскольников и Лебезятников, чиновник и городовой, разогнавший предварительно толпу, из которой некоторые провожали до самых дверей. Полечка ввела, держа за руки, Колю и Леню, дрожавших и плакавших. Сошлись и от Капернаумовых: сам он, хромой и кривой, странного вида человек с щетинистыми, торчком стоящими волосами и бакенбардами; жена его, имевшая какой-то раз навсегда испуганный вид, и несколько их детей, с одеревенелыми от постоянного удивления лицами и с раскрытыми ртами. Между всею этою публикой появился вдруг и Свидригайлов. Раскольников с удивлением посмотрел на него, не понимая, откуда он явился, и не помня его в толпе. Говорили про доктора и про священника. Чиновник хотя и шепнул Раскольникову, что, кажется, доктор теперь уже лишнее, но распорядился послать. Побежал сам Капернаумов.

[¶69] Meanwhile Katerina Ivanovna had regained her breath. The bleeding ceased for a time. She looked with sick but intent and penetrating eyes at Sonia, who stood pale and trembling, wiping the sweat from her brow with a handkerchief. At last she asked to be raised. They sat her up on the bed, supporting her on both sides.

> Russian: Между тем Катерина Ивановна отдышалась, на время кровь отошла. Она смотрела болезненным, но пристальным и проницающим взглядом на бледную и трепещущую Соню, отиравшую ей платком капли пота со лба; наконец, попросила приподнять себя. Ее посадили на постели, придерживая с обеих сторон.

[¶70] “Where are the children?” she said in a faint voice. “You’ve brought them, Polenka? Oh the sillies! Why did you run away.... Och!”

> Russian: — Дети где? — спросила она слабым голосом. — Ты привела их, Поля? О глупые!.. Ну чего вы побежали… Ох!

[¶71] Once more her parched lips were covered with blood. She moved her eyes, looking about her.

> Russian: Кровь еще покрывала ее иссохшие губы. Она повела кругом глазами, осматриваясь:

[¶72] “So that’s how you live, Sonia! Never once have I been in your room.”

> Russian: — Так вот ты как живешь, Соня! Ни разу-то я у тебя не была… привелось…

[¶73] She looked at her with a face of suffering.

> Russian: Она с страданием посмотрела на нее:

[¶74] “We have been your ruin, Sonia. Polenka, Lida, Kolya, come here! Well, here they are, Sonia, take them all! I hand them over to you, I’ve had enough! The ball is over.” (Cough!) “Lay me down, let me die in peace.”

> Russian: — Иссосали мы тебя, Соня… Поля, Леня, Коля, подите сюда… Ну, вот они, Соня, все, бери их… с рук на руки… а с меня довольно!.. Кончен бал! Г’а!.. Опустите меня, дайте хоть помереть спокойно…

[¶75] They laid her back on the pillow.

> Russian: Ее опустили опять на подушку.

[¶76] “What, the priest? I don’t want him. You haven’t got a rouble to spare. I have no sins. God must forgive me without that. He knows how I have suffered.... And if He won’t forgive me, I don’t care!”

> Russian: — Что? Священника?.. Не надо… Где у вас лишний целковый?.. На мне нет грехов!.. Бог и без того должен простить… Сам знает, как я страдала!.. А не простит, так и не надо!..

[¶77] She sank more and more into uneasy delirium. At times she shuddered, turned her eyes from side to side, recognised everyone for a minute, but at once sank into delirium again. Her breathing was hoarse and difficult, there was a sort of rattle in her throat.

> Russian: Беспокойный бред охватывал ее более и более. Порой она вздрагивала, обводила кругом глазами, узнавала всех на минуту; но тотчас же сознание снова сменялось бредом. Она хрипло и трудно дышала, что-то как будто клокотало в горле.

[¶78] “I said to him, your excellency,” she ejaculated, gasping after each word. “That Amalia Ludwigovna, ah! Lida, Kolya, hands on your hips, make haste! Glissez, glissez! pas de basque! Tap with your heels, be a graceful child!

> Russian: — Я говорю ему: «Ваше превосходительство!..» — выкрикивала она, отдыхиваясь после каждого слова, — эта Амалия Людвиговна… ах! Леня, Коля! ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками… Будь грациозный ребенок.

[¶79] “Du hast Diamanten und Perlen

> Russian: Du hast Diamanten und Perlen…

[¶80] “What next? That’s the thing to sing.

> Russian: Как дальше-то? Вот бы спеть…

[¶81] “Du hast die schönsten Augen Mädchen, was willst du mehr?

> Russian: Du hast die schonsten Augen, Madchen, was willst du mehr?

[¶82] “What an idea! Was willst du mehr? What things the fool invents! Ah, yes!

> Russian: Ну да, как не так! was willst du mehr, — выдумает же, болван!.. Ах да, вот еще:

[¶83] “In the heat of midday in the vale of Dagestan.

> Russian: В полдневный жар, в долине Дагестана…

[¶84] “Ah, how I loved it! I loved that song to distraction, Polenka! Your father, you know, used to sing it when we were engaged.... Oh, those days! Oh, that’s the thing for us to sing! How does it go? I’ve forgotten. Remind me! How was it?” She was violently excited and tried to sit up. At last, in a horribly hoarse, broken voice, she began, shrieking and gasping at every word, with a look of growing terror.

> Russian: Ах, как я любила… Я до обожания любила этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец… еще женихом певал… О, дни!.. Вот бы, вот бы нам спеть! Ну как же, как же… вот я и забыла… да напомните же, как же? — Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга:

[¶85] “In the heat of midday!... in the vale!... of Dagestan!... With lead in my breast!...”

> Russian: В полдневный жар!.. в долине!.. Дагестана!.. С свинцом в груди!..

[¶86] “Your excellency!” she wailed suddenly with a heart-rending scream and a flood of tears, “protect the orphans! You have been their father’s guest... one may say aristocratic....” She started, regaining consciousness, and gazed at all with a sort of terror, but at once recognised Sonia. “Sonia, Sonia!” she articulated softly and caressingly, as though surprised to find her there. “Sonia darling, are you here, too?”

> Russian: Ваше превосходительство! — вдруг завопила она раздирающим воплем и залившись слезами, — защитите сирот! Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!.. Можно даже сказать аристократического!.. Г’а! — вздрогнула она вдруг, опамятовавшись и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню. — Соня, Соня! — проговорила она кротко и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, — Соня, милая, и ты здесь?

[¶87] They lifted her up again.

> Russian: Ее опять приподняли.

[¶88] “Enough! It’s over! Farewell, poor thing! I am done for! I am broken!” she cried with vindictive despair, and her head fell heavily back on the pillow.

> Russian: — Довольно!.. Пора!.. Прощай, горемыка!.. Уездили клячу!.. Надорвала-а-ась! — крикнула она отчаянно и ненавистно и грохнулась головой о подушку.

[¶89] She sank into unconsciousness again, but this time it did not last long. Her pale, yellow, wasted face dropped back, her mouth fell open, her leg moved convulsively, she gave a deep, deep sigh and died.

> Russian: Она вновь забылась, но это последнее забытье продолжалось недолго. Бледно-желтое, иссохшее лицо ее закинулось навзничь назад, рот раскрылся, ноги судорожно протянулись. Она глубоко-глубоко вздохнула и умерла.

[¶90] Sonia fell upon her, flung her arms about her, and remained motionless with her head pressed to the dead woman’s wasted bosom. Polenka threw herself at her mother’s feet, kissing them and weeping violently. Though Kolya and Lida did not understand what had happened, they had a feeling that it was something terrible; they put their hands on each other’s little shoulders, stared straight at one another and both at once opened their mouths and began screaming. They were both still in their fancy dress; one in a turban, the other in the cap with the ostrich feather.

> Russian: Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд. Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.

[¶91] And how did “the certificate of merit” come to be on the bed beside Katerina Ivanovna? It lay there by the pillow; Raskolnikov saw it.

> Russian: И каким образом этот «похвальный лист» очутился вдруг на постели, подле Катерины Ивановны? Он лежал тут же, у подушки; Раскольников видел его.

[¶92] He walked away to the window. Lebeziatnikov skipped up to him.

> Russian: Он отошел к окну. К нему подскочил Лебезятников.

[¶93] “She is dead,” he said.

> Russian: — Умерла! — сказал Лебезятников.

[¶94] “Rodion Romanovitch, I must have two words with you,” said Svidrigaïlov, coming up to them. Lebeziatnikov at once made room for him and delicately withdrew. Svidrigaïlov drew Raskolnikov further away.

> Russian: — Родион Романович, имею вам два нужных словечка передать, — подошел Свидригайлов. Лебезятников тотчас же уступил место и деликатно стушевался. Свидригайлов увел удивленного Раскольникова еще подальше в угол.

[¶95] “I will undertake all the arrangements, the funeral and that. You know it’s a question of money and, as I told you, I have plenty to spare. I will put those two little ones and Polenka into some good orphan asylum, and I will settle fifteen hundred roubles to be paid to each on coming of age, so that Sofya Semyonovna need have no anxiety about them. And I will pull her out of the mud too, for she is a good girl, isn’t she? So tell Avdotya Romanovna that that is how I am spending her ten thousand.”

> Russian: — Всю эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние. Этих двух птенцов и эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна. Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я вот так и употребил.

[¶96] “What is your motive for such benevolence?” asked Raskolnikov.

> Russian: — С какими же целями вы так разблаготворились? — спросил Раскольников.

[¶97] “Ah! you sceptical person!” laughed Svidrigaïlov. “I told you I had no need of that money. Won’t you admit that it’s simply done from humanity? She wasn’t ‘a louse,’ you know” (he pointed to the corner where the dead woman lay), “was she, like some old pawnbroker woman? Come, you’ll agree, is Luzhin to go on living, and doing wicked things or is she to die? And if I didn’t help them, Polenka would go the same way.”

> Russian: — Э-эх! Человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству, не допускаете, что ль? Ведь не «вошь» же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?» И не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…»

[¶98] He said this with an air of a sort of gay winking slyness, keeping his eyes fixed on Raskolnikov, who turned white and cold, hearing his own phrases, spoken to Sonia. He quickly stepped back and looked wildly at Svidrigaïlov.

> Russian: Он проговорил это в видом какого-то подмигивающего, веселого плутовства, не спуская глаз с Раскольникова. Раскольников побледнел и похолодел, слыша свои собственные выражения, сказанные Соне. Он быстро отшатнулся и дико посмотрел на Свидригайлова.

[¶99] “How do you know?” he whispered, hardly able to breathe.

> Russian: — По-почему… вы знаете? — прошептал он, едва переводя дыхание.

[¶100] “Why, I lodge here at Madame Resslich’s, the other side of the wall. Here is Kapernaumov, and there lives Madame Resslich, an old and devoted friend of mine. I am a neighbour.”

> Russian: — Да ведь я здесь, через стенку, у мадам Ресслих стою. Здесь Капернаумов, а там мадам Ресслих, старинная и преданнейшая приятельница. Сосед-с.

[¶101] “You?”

> Russian: — Вы?

[¶102] “Yes,” continued Svidrigaïlov, shaking with laughter. “I assure you on my honour, dear Rodion Romanovitch, that you have interested me enormously. I told you we should become friends, I foretold it. Well, here we have. And you will see what an accommodating person I am. You’ll see that you can get on with me!”

> Russian: — Я, — продолжал Свидригайлов, колыхаясь от смеха, — и могу вас честью уверить, милейший Родион Романович, что удивительно вы меня заинтересовали. Ведь я сказал, что мы сойдемся, предсказал вам это, — ну вот и сошлись. И увидите, какой я складной человек. Увидите, что со мной еще можно жить…