---
title: "Crime and Punishment · Преступление и наказание"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Преступление и наказание"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 36 of 42
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/36/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Crime and Punishment · Преступление и наказание, section 36. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/36/"
---

# Crime and Punishment · Преступление и наказание

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Преступление и наказание, Фёдор Достоевский

A poor student, an axe, and the long road back: Dostoevsky’s great novel in Russian, English and French.

## 36. Part VI · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-crime-and-punishment/36/#p-N

[¶0] “You know perhaps--yes, I told you myself,” began Svidrigaïlov, “that I was in the debtors’ prison here, for an immense sum, and had not any expectation of being able to pay it. There’s no need to go into particulars how Marfa Petrovna bought me out; do you know to what a point of insanity a woman can sometimes love? She was an honest woman, and very sensible, although completely uneducated. Would you believe that this honest and jealous woman, after many scenes of hysterics and reproaches, condescended to enter into a kind of contract with me which she kept throughout our married life? She was considerably older than I, and besides, she always kept a clove or something in her mouth. There was so much swinishness in my soul and honesty too, of a sort, as to tell her straight out that I couldn’t be absolutely faithful to her. This confession drove her to frenzy, but yet she seems in a way to have liked my brutal frankness. She thought it showed I was unwilling to deceive her if I warned her like this beforehand and for a jealous woman, you know, that’s the first consideration. After many tears an unwritten contract was drawn up between us: first, that I would never leave Marfa Petrovna and would always be her husband; secondly, that I would never absent myself without her permission; thirdly, that I would never set up a permanent mistress; fourthly, in return for this, Marfa Petrovna gave me a free hand with the maidservants, but only with her secret knowledge; fifthly, God forbid my falling in love with a woman of our class; sixthly, in case I--which God forbid--should be visited by a great serious passion I was bound to reveal it to Marfa Petrovna. On this last score, however, Marfa Petrovna was fairly at ease. She was a sensible woman and so she could not help looking upon me as a dissolute profligate incapable of real love. But a sensible woman and a jealous woman are two very different things, and that’s where the trouble came in. But to judge some people impartially we must renounce certain preconceived opinions and our habitual attitude to the ordinary people about us. I have reason to have faith in your judgment rather than in anyone’s. Perhaps you have already heard a great deal that was ridiculous and absurd about Marfa Petrovna. She certainly had some very ridiculous ways, but I tell you frankly that I feel really sorry for the innumerable woes of which I was the cause. Well, and that’s enough, I think, by way of a decorous oraison funèbre for the most tender wife of a most tender husband. When we quarrelled, I usually held my tongue and did not irritate her and that gentlemanly conduct rarely failed to attain its object, it influenced her, it pleased her, indeed. These were times when she was positively proud of me. But your sister she couldn’t put up with, anyway. And however she came to risk taking such a beautiful creature into her house as a governess. My explanation is that Marfa Petrovna was an ardent and impressionable woman and simply fell in love herself--literally fell in love--with your sister. Well, little wonder--look at Avdotya Romanovna! I saw the danger at the first glance and what do you think, I resolved not to look at her even. But Avdotya Romanovna herself made the first step, would you believe it? Would you believe it too that Marfa Petrovna was positively angry with me at first for my persistent silence about your sister, for my careless reception of her continual adoring praises of Avdotya Romanovna. I don’t know what it was she wanted! Well, of course, Marfa Petrovna told Avdotya Romanovna every detail about me. She had the unfortunate habit of telling literally everyone all our family secrets and continually complaining of me; how could she fail to confide in such a delightful new friend? I expect they talked of nothing else but me and no doubt Avdotya Romanovna heard all those dark mysterious rumours that were current about me.... I don’t mind betting that you too have heard something of the sort already?”

> Russian: — Вы знаете, может быть (да я, впрочем, и сам вам рассказывал), — начал Свидригайлов, — что я сидел здесь в долговой тюрьме, по огромному счету, и не имея ни малейших средств в виду для уплаты. Нечего подробничать о том, как выкупала меня тогда Марфа Петровна; знаете ли, до какой степени одурманения может иногда полюбить женщина? Это была женщина честная, весьма неглупая (хотя и совершенно необразованная). Представьте же себе, что эта-то самая, ревнивая и честная женщина решилась снизойти, после многих ужасных исступлений и попреков, на некоторого рода со мною контракт, который и исполняла во все время нашего брака. Дело в том, что она была значительно старше меня, кроме того, постоянно носила во рту какую-то гвоздичку. Я имел настолько свинства в душе и своего рода честности, чтоб объявить ей прямо, что совершенно верен ей быть не могу. Это признание привело ее в исступление, но, кажется, моя грубая откровенность ей в некотором роде понравилась: «Значит, дескать, сам не хочет обманывать, коли заранее так объявляет», — ну, а для ревнивой женщины это первое. После долгих слез состоялся между нами такого рода изустный контракт: первое, я никогда не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее позволения не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу никогда; четвертое, за это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда на сенных девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое, если на случай, чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная, то я должен открыться Марфе Петровне. Насчет последнего пункта Марфа Петровна была, впрочем, во все время довольно спокойна; это была умная женщина, а следовательно, не могла же на меня смотреть иначе как на развратника и потаскуна, который серьезно полюбить не в состоянии. Но умная женщина и ревнивая женщина — два предмета разные, и вот в этом-то и беда. Впрочем, чтобы беспристрастно судить о некоторых людях, нужно заранее отказаться от иных предвзятых взглядов и от обыденной привычки к обыкновенно окружающим нас людям и предметам. На ваше суждение, более чем на чье-нибудь, я имею право надеяться. Может быть, вы уже очень много слышали о Марфе Петровне смешного и нелепого. Действительно, у ней были иные весьма смешные привычки; но скажу вам прямо, что я искренне сожалею о бесчисленных горестях, которых я был причиной. Ну и довольно, кажется, для весьма приличного oraison funebre нежнейшей жене нежнейшего мужа. В случаях наших ссор я, большею частию, молчал и не раздражался, и это джентльменничанье всегда почти достигало цели; оно на нее влияло, и ей даже нравилось; бывали случаи, что она мною даже гордилась. Но сестрицы вашей все-таки не вынесла. И каким образом это случилось, что она рискнула взять такую раскрасавицу в свой дом, в гувернантки! Я объясняю тем, что Марфа Петровна была женщина пламенная и восприимчивая и что, просто-запросто, она сама влюбилась, — буквально влюбилась, — в вашу сестрицу. Ну да и Авдотья-то Романовна! Я очень хорошо понял, с первого взгляда, что тут дело плохо и, — что вы думаете? — решился было и глаз не подымать на нее. Но Авдотья Романовна сама сделала первый шаг — верите или нет? Верите ли вы тоже, что Марфа Петровна до того доходила, что даже на меня сердилась сначала за мое всегдашнее молчание о вашей сестре, за то, что я так равнодушен на ее беспрерывные и влюбленные отзывы об Авдотье Романовне? Сам не понимаю, чего ей хотелось! Ну, уж конечно, Марфа Петровна рассказала Авдотье Романовне обо мне всю подноготную. У нее была несчастная черта, решительно всем рассказывать все наши семейные тайны и всем беспрерывно на меня жаловаться; как же было пропустить такого нового и прекрасного друга? Полагаю, что у них и разговору иного не было, как обо мне, и, уж без сомнения, Авдотье Романовне стали известны все эти мрачные, таинственные сказки, которые мне приписывают… Бьюсь об заклад, что вы уж что-нибудь в этом роде тоже слышали?

[¶1] “I have. Luzhin charged you with having caused the death of a child. Is that true?”

> Russian: — Слышал. Лужин обвинил вас, что вы даже были причиной смерти ребенка. Правда это?

[¶2] “Don’t refer to those vulgar tales, I beg,” said Svidrigaïlov with disgust and annoyance. “If you insist on wanting to know about all that idiocy, I will tell you one day, but now...”

> Russian: — Сделайте одолжение, оставьте все эти пошлости в покое, — с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, — если вы так непременно захотите узнать обо всей этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь…

[¶3] “I was told too about some footman of yours in the country whom you treated badly.”

> Russian: — Говорили тоже о каком-то вашем лакее в деревне и что будто бы вы были тоже чему-то причиной.

[¶4] “I beg you to drop the subject,” Svidrigaïlov interrupted again with obvious impatience.

> Russian: — Сделайте одолжение, довольно! — перебил опять с явным нетерпением Свидригайлов.

[¶5] “Was that the footman who came to you after death to fill your pipe?... you told me about it yourself.” Raskolnikov felt more and more irritated.

> Russian: — Это не тот ли лакей, который вам после смерти трубку приходил набивать… еще сами мне рассказывали? — раздражался все более и более Раскольников.

[¶6] Svidrigaïlov looked at him attentively and Raskolnikov fancied he caught a flash of spiteful mockery in that look. But Svidrigaïlov restrained himself and answered very civilly:

> Russian: Свидригайлов внимательно поглядывал на Раскольникова, и тому показалось, что во взгляде этом блеснула мгновенно, как молния, злобная усмешка, но Свидригайлов удержался и весьма вежливо отвечал:

[¶7] “Yes, it was. I see that you, too, are extremely interested and shall feel it my duty to satisfy your curiosity at the first opportunity. Upon my soul! I see that I really might pass for a romantic figure with some people. Judge how grateful I must be to Marfa Petrovna for having repeated to Avdotya Romanovna such mysterious and interesting gossip about me. I dare not guess what impression it made on her, but in any case it worked in my interests. With all Avdotya Romanovna’s natural aversion and in spite of my invariably gloomy and repellent aspect--she did at least feel pity for me, pity for a lost soul. And if once a girl’s heart is moved to pity, it’s more dangerous than anything. She is bound to want to ‘save him,’ to bring him to his senses, and lift him up and draw him to nobler aims, and restore him to new life and usefulness--well, we all know how far such dreams can go. I saw at once that the bird was flying into the cage of herself. And I too made ready. I think you are frowning, Rodion Romanovitch? There’s no need. As you know, it all ended in smoke. (Hang it all, what a lot I am drinking!) Do you know, I always, from the very beginning, regretted that it wasn’t your sister’s fate to be born in the second or third century A.D., as the daughter of a reigning prince or some governor or pro-consul in Asia Minor. She would undoubtedly have been one of those who would endure martyrdom and would have smiled when they branded her bosom with hot pincers. And she would have gone to it of herself. And in the fourth or fifth century she would have walked away into the Egyptian desert and would have stayed there thirty years living on roots and ecstasies and visions. She is simply thirsting to face some torture for someone, and if she can’t get her torture, she’ll throw herself out of a window. I’ve heard something of a Mr. Razumihin--he’s said to be a sensible fellow; his surname suggests it, indeed. He’s probably a divinity student. Well, he’d better look after your sister! I believe I understand her, and I am proud of it. But at the beginning of an acquaintance, as you know, one is apt to be more heedless and stupid. One doesn’t see clearly. Hang it all, why is she so handsome? It’s not my fault. In fact, it began on my side with a most irresistible physical desire. Avdotya Romanovna is awfully chaste, incredibly and phenomenally so. Take note, I tell you this about your sister as a fact. She is almost morbidly chaste, in spite of her broad intelligence, and it will stand in her way. There happened to be a girl in the house then, Parasha, a black-eyed wench, whom I had never seen before--she had just come from another village--very pretty, but incredibly stupid: she burst into tears, wailed so that she could be heard all over the place and caused scandal. One day after dinner Avdotya Romanovna followed me into an avenue in the garden and with flashing eyes insisted on my leaving poor Parasha alone. It was almost our first conversation by ourselves. I, of course, was only too pleased to obey her wishes, tried to appear disconcerted, embarrassed, in fact played my part not badly. Then came interviews, mysterious conversations, exhortations, entreaties, supplications, even tears--would you believe it, even tears? Think what the passion for propaganda will bring some girls to! I, of course, threw it all on my destiny, posed as hungering and thirsting for light, and finally resorted to the most powerful weapon in the subjection of the female heart, a weapon which never fails one. It’s the well-known resource--flattery. Nothing in the world is harder than speaking the truth and nothing easier than flattery. If there’s the hundredth part of a false note in speaking the truth, it leads to a discord, and that leads to trouble. But if all, to the last note, is false in flattery, it is just as agreeable, and is heard not without satisfaction. It may be a coarse satisfaction, but still a satisfaction. And however coarse the flattery, at least half will be sure to seem true. That’s so for all stages of development and classes of society. A vestal virgin might be seduced by flattery. I can never remember without laughter how I once seduced a lady who was devoted to her husband, her children, and her principles. What fun it was and how little trouble! And the lady really had principles--of her own, anyway. All my tactics lay in simply being utterly annihilated and prostrate before her purity. I flattered her shamelessly, and as soon as I succeeded in getting a pressure of the hand, even a glance from her, I would reproach myself for having snatched it by force, and would declare that she had resisted, so that I could never have gained anything but for my being so unprincipled. I maintained that she was so innocent that she could not foresee my treachery, and yielded to me unconsciously, unawares, and so on. In fact, I triumphed, while my lady remained firmly convinced that she was innocent, chaste, and faithful to all her duties and obligations and had succumbed quite by accident. And how angry she was with me when I explained to her at last that it was my sincere conviction that she was just as eager as I. Poor Marfa Petrovna was awfully weak on the side of flattery, and if I had only cared to, I might have had all her property settled on me during her lifetime. (I am drinking an awful lot of wine now and talking too much.) I hope you won’t be angry if I mention now that I was beginning to produce the same effect on Avdotya Romanovna. But I was stupid and impatient and spoiled it all. Avdotya Romanovna had several times--and one time in particular--been greatly displeased by the expression of my eyes, would you believe it? There was sometimes a light in them which frightened her and grew stronger and stronger and more unguarded till it was hateful to her. No need to go into detail, but we parted. There I acted stupidly again. I fell to jeering in the coarsest way at all such propaganda and efforts to convert me; Parasha came on to the scene again, and not she alone; in fact there was a tremendous to-do. Ah, Rodion Romanovitch, if you could only see how your sister’s eyes can flash sometimes! Never mind my being drunk at this moment and having had a whole glass of wine. I am speaking the truth. I assure you that this glance has haunted my dreams; the very rustle of her dress was more than I could stand at last. I really began to think that I might become epileptic. I could never have believed that I could be moved to such a frenzy. It was essential, indeed, to be reconciled, but by then it was impossible. And imagine what I did then! To what a pitch of stupidity a man can be brought by frenzy! Never undertake anything in a frenzy, Rodion Romanovitch. I reflected that Avdotya Romanovna was after all a beggar (ach, excuse me, that’s not the word... but does it matter if it expresses the meaning?), that she lived by her work, that she had her mother and you to keep (ach, hang it, you are frowning again), and I resolved to offer her all my money--thirty thousand roubles I could have realised then--if she would run away with me here, to Petersburg. Of course I should have vowed eternal love, rapture, and so on. Do you know, I was so wild about her at that time that if she had told me to poison Marfa Petrovna or to cut her throat and to marry herself, it would have been done at once! But it ended in the catastrophe of which you know already. You can fancy how frantic I was when I heard that Marfa Petrovna had got hold of that scoundrelly attorney, Luzhin, and had almost made a match between them--which would really have been just the same thing as I was proposing. Wouldn’t it? Wouldn’t it? I notice that you’ve begun to be very attentive... you interesting young man....”

> Russian: — Это тот самый. Я вижу, что вас тоже все это чрезвычайно интересует, и почту за долг, при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить ваше любопытство. Черт возьми! Я вижу, что действительно могу показаться кому-нибудь лицом романическим! Судите же, до какой степени я обязан после того благодарить покойницу Марфу Петровну за то, что она наговорила вашей сестрице обо мне столько таинственного и любопытного. Не смею судить о впечатлении: но, во всяком случае, это было для меня выгодно. При всем естественном отвращении ко мне Авдотьи Романовны и несмотря на мой всегдашний мрачный и отталкивающий вид, — ей стало наконец жаль меня, жаль пропащего человека. А когда сердцу девушки станет жаль, то, уж разумеется, это для нее всего опаснее. Тут же непременно захочется и «спасти», и образумить, и воскресить, и призвать к более благородным целям, и возродить к новой жизни и деятельности, — ну, известно, что можно намечтать в этом роде. Я тотчас же смекнул, что птичка сама летит в сетку, и, в свою очередь, приготовился. Вы, кажется, хмуритесь, Родион Романыч? Ничего-с, дело, как вы знаете, обошлось пустяками. (Черт возьми, сколько я пью вина!) Знаете, мне всегда было жаль, с самого начала, что судьба не дала родиться вашей сестре во втором или третьем столетии нашей эры, где-нибудь дочерью владетельного князька или там какого-нибудь правителя, или проконсула в Малой Азии. Она, без сомнения, была бы одна из тех, которые претерпели мученичество, и уж, конечно бы, улыбалась, когда бы ей жгли грудь раскаленными щипцами. Она бы пошла на это нарочно сама, а в четвертом и в пятом веках ушла бы в Египетскую пустыню и жила бы там тридцать лет, питаясь кореньями, восторгами и видениями. Сама она только того и жаждет, и требует, чтобы за кого-нибудь какую-нибудь муку поскорее принять, а не дай ей этой муки, так она, пожалуй, и в окно выскочит. Я слышал что-то о каком-то господине Разумихине. Он малый, говорят, рассудительный (что и фамилия его показывает, семинарист, должно быть), ну так пусть и бережет вашу сестру. Одним словом, я кажется, ее понял, что и считаю себе за честь. Но тогда, то есть в начале знакомства, сами знаете, бываешь всегда как-то легкомысленнее и глупее, смотришь ошибочно, видишь не то. Черт возьми, зачем же она так хороша? Я не виноват! Одним словом, у меня началось с самого неудержимого сладострастного порыва. Авдотья Романовна целомудренна ужасно, неслыханно и невиданно. (Заметьте себе, я вам сообщаю это о вашей сестре как факт. Она целомудренна, может быть, до болезни, несмотря на весь свой широкий ум, и это ей повредит.) Тут у нас случилась одна девушка, Параша, черноокая Параша, которую только что привезли из другой деревни, сенная девушка, и которую я еще никогда не видывал, — хорошенькая очень, но глупа до невероятности: в слезы, подняла вой на весь двор, и вышел скандал. Раз, после обеда, Авдотья Романовна нарочно отыскала меня одного в аллее в саду и с сверкающими глазами потребовала от меня, чтоб я оставил бедную Парашу в покое. Это был чуть ли не первый разговор наш вдвоем. Я, разумеется, почел за честь удовлетворить ее желанию, постарался прикинуться пораженным, смущенным, ну, одним словом, сыграл роль недурно. Начались сношения, таинственные разговоры, нравоучения, поучения, упрашивания, умаливания, даже слезы, — верите ли, даже слезы! Вот до какой силы доходит у иных девушек страсть к пропаганде! Я, конечно, все свалил на свою судьбу, прикинулся алчущим и жаждущим света, и, наконец, пустил в ход величайшее и незыблемое средство к покорению женского сердца, средство, которое никогда и никого не обманывает и которое действует решительно на всех до единой, без всякого исключения. Это средство известное — лесть. Нет ничего в мире труднее прямодушия, и нет ничего легче лести. Если в прямодушии только одна сотая доля нотки фальшивая, то происходит тотчас диссонанс, а за ним — скандал. Если же в лести даже все до последней нотки фальшивое, и тогда она приятна и слушается не без удовольствия; хотя бы и с грубым удовольствием, но все-таки с удовольствием. И как бы ни груба была лесть, в ней непременно, по крайней мере, половина кажется правдою. И это для всех развитий и слоев общества. Даже весталку можно соблазнить лестью. А уж про обыкновенных людей и говорить нечего. Без смеху не могу себе припомнить, как один раз соблазнял я одну, преданную своему мужу, своим детям и своим добродетелям, барыню. Как это было весело и как мало было работы! А барыня действительно была добродетельна, по крайней мере, по-своему. Вся моя тактика состояла в том, что я просто был каждую минуту раздавлен и падал ниц пред целомудрием. Я льстил безбожно, и только что, бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что это я вырвал его у нее силой, что она сопротивлялась, что она так сопротивлялась, что я наверное бы никогда ничего не получил, если б я сам не был так порочен; что она, в невинности своей, не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того не зная, не ведая, и прочее, и прочее. Одним словом, я достиг всего, а моя барыня оставалась в высшей степени уверена, что она невинна и целомудренна и исполняет все долги и обязанности, а погибла совершенно нечаянно. И как же она рассердилась на меня, когда я объявил ей в конце, что по моему искреннему убеждению, она точно так же искала наслаждений, как и я. Бедная Марфа Петровна тоже ужасно поддавалась на лесть, и если бы только я захотел, то, конечно, отписал бы все имение на себя еще при жизни. (Однако я ужасно много пью вина и болтаю.) Надеюсь, что вы не рассердитесь, если я упомяну теперь, что тот же самый эффект начал сбываться и с Авдотьей Романовной. Да я сам был глуп и нетерпелив и все дело испортил. Авдотье Романовне еще несколько раз и прежде (а один раз как-то особенно) ужасно не понравилось выражение глаз моих, верите вы этому? Одним словом, в них все сильнее и неосторожнее вспыхивал некоторый огонь, который пугал ее и стал ей наконец ненавистен. Нечего рассказывать подробности, но мы разошлись. Тут я опять сглупил. Пустился грубейшим образом издеваться насчет всех этих пропаганд и обращений; Параша опять выступила на сцену, да и не она одна, - одним словом, начался содом. Ох, если бы вы видели, Родион Романыч, хоть раз в жизни глазки вашей сестрицы так, как они иногда умеют сверкать! Это ничего, что я теперь пьян и вот уже целый стакан вина выпил, я правду говорю; уверяю вас, что этот взгляд мне снился; шелест платья ее я уже наконец не мог выносить. Право, я думал, что со мною сделается падучая; никогда не воображал, что могу дойти до такого исступления. Одним словом, необходимо было примириться; но это было уже невозможно. И представьте себе, что я тогда сделал? До какой степени отупения бешенство может довести человека! Никогда не предпринимайте ничего в бешенстве, Родион Романыч. Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел… но ведь не все ли равно, если выражается то же понятие?), одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать, и вы (ах, черт, опять морщитесь…), я и решил предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург. Разумеется, я бы тут поклялся в вечной любви, блаженстве и прочее, и прочее. Верите ли, я до того тогда врезался, что скажи она мне: зарежь или отрави Марфу Петровну и женись на мне, — это тотчас же было бы сделано! Но кончилось все катастрофой, вам уже известною, и сами можете судить, до какого бешенства мог я дойти, узнав, что Марфа Петровна достала тогда этого подлейшего приказного, Лужина, и чуть не смастерила свадьбу, — что, в сущности, было б то же самое, что и я предлагал. Так ли? Так ли? Ведь так? Я замечаю, что вы что-то очень внимательно стали слушать… интересный молодой человек…

[¶8] Svidrigaïlov struck the table with his fist impatiently. He was flushed. Raskolnikov saw clearly that the glass or glass and a half of champagne that he had sipped almost unconsciously was affecting him--and he resolved to take advantage of the opportunity. He felt very suspicious of Svidrigaïlov.

> Russian: Свидригайлов в нетерепении ударил кулаком по столу. Он раскраснелся. Раскольников видел ясно, что стакан или полтора шампанского, которые он выпил, отхлебывая неприметно, глотками, подействовали на него болезненно, - и решился воспользоваться случаем. Свидригайлов был ему очень подозрителен.

[¶9] “Well, after what you have said, I am fully convinced that you have come to Petersburg with designs on my sister,” he said directly to Svidrigaïlov, in order to irritate him further.

> Russian: — Ну уж после этого я вполне убежден, что вы и сюда приехали, имея в виду мою сестру, — сказал он Свидригайлову прямо и не скрываясь, чтоб еще более раздразнить его.

[¶10] “Oh, nonsense,” said Svidrigaïlov, seeming to rouse himself. “Why, I told you... besides your sister can’t endure me.”

> Russian: — Эх, полноте, — как бы спохватился вдруг Свидригайлов, — я ведь вам говорил… и, кроме того, ваша сестра терпеть меня не может.

[¶11] “Yes, I am certain that she can’t, but that’s not the point.”

> Russian: — Да в этом-то и я убежден, что не может, да не в том теперь дело.

[¶12] “Are you so sure that she can’t?” Svidrigaïlov screwed up his eyes and smiled mockingly. “You are right, she doesn’t love me, but you can never be sure of what has passed between husband and wife or lover and mistress. There’s always a little corner which remains a secret to the world and is only known to those two. Will you answer for it that Avdotya Romanovna regarded me with aversion?”

> Russian: — А вы убеждены, что не может? (Свидригайлов прищурился и насмешливо улыбнулся.) Вы правы, она меня не любит; но никогда не ручайтесь в делах, бывших между мужем и женой или любовником и любовницей. Тут есть всегда один уголок, который всегда всему свету остается неизвестен и который известен только им двум. Вы ручаетесь, что Авдотья Романовна на меня с отвращением смотрела?

[¶13] “From some words you’ve dropped, I notice that you still have designs--and of course evil ones--on Dounia and mean to carry them out promptly.”

> Russian: — По некоторым словам и словечкам вашим во время вашего рассказа я замечаю, что у вас и теперь свои виды и самые неотлагательные на Дуню, разумеется подлые.

[¶14] “What, have I dropped words like that?” Svidrigaïlov asked in naïve dismay, taking not the slightest notice of the epithet bestowed on his designs.

> Russian: — Как! У меня вырывались такие слова и словечки? — пренаивно испугался вдруг Свидригайлов, не обратив ни малейшего внимания на эпитет, приданный его намерениям.

[¶15] “Why, you are dropping them even now. Why are you so frightened? What are you so afraid of now?”

> Russian: — Да они и теперь вырываются. Ну чего вы, например, так боитесь? Чего вы вдруг теперь испугались?

[¶16] “Me--afraid? Afraid of you? You have rather to be afraid of me, cher ami. But what nonsense.... I’ve drunk too much though, I see that. I was almost saying too much again. Damn the wine! Hi! there, water!”

> Russian: — Я боюсь и пугаюсь? Пугаюсь вас? Скорее вам бояться меня, cher ami. И какая, однако ж, дичь… А впрочем, я охмелел, я это вижу; чуть было опять не проговорился. К черту вино! Эй, воды!

[¶17] He snatched up the champagne bottle and flung it without ceremony out of the window. Philip brought the water.

> Russian: Он схватил бутылку и без церемонии вышвырнул ее за окошко. Филипп принес воды.

[¶18] “That’s all nonsense!” said Svidrigaïlov, wetting a towel and putting it to his head. “But I can answer you in one word and annihilate all your suspicions. Do you know that I am going to get married?”

> Russian: — Это все вздор, — сказал Свидригайлов, намачивая полотенце и прикладывая его к голове, — а я вас одним словом могу осадить и все ваши подозрения в прах уничтожить. Знаете ль вы, например, что я женюсь?

[¶19] “You told me so before.”

> Russian: — Вы уже это мне и прежде говорили.

[¶20] “Did I? I’ve forgotten. But I couldn’t have told you so for certain for I had not even seen my betrothed; I only meant to. But now I really have a betrothed and it’s a settled thing, and if it weren’t that I have business that can’t be put off, I would have taken you to see them at once, for I should like to ask your advice. Ach, hang it, only ten minutes left! See, look at the watch. But I must tell you, for it’s an interesting story, my marriage, in its own way. Where are you off to? Going again?”

> Russian: — Говорил? Забыл. Но тогда я не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще не видал; я только намеревался. Ну а теперь у меня есть невеста, и дело сделано, и если бы только не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходите?

[¶21] “No, I’m not going away now.”

> Russian: — Нет, я уж теперь не уйду.

[¶22] “Not at all? We shall see. I’ll take you there, I’ll show you my betrothed, only not now. For you’ll soon have to be off. You have to go to the right and I to the left. Do you know that Madame Resslich, the woman I am lodging with now, eh? I know what you’re thinking, that she’s the woman whose girl they say drowned herself in the winter. Come, are you listening? She arranged it all for me. You’re bored, she said, you want something to fill up your time. For, you know, I am a gloomy, depressed person. Do you think I’m light-hearted? No, I’m gloomy. I do no harm, but sit in a corner without speaking a word for three days at a time. And that Resslich is a sly hussy, I tell you. I know what she has got in her mind; she thinks I shall get sick of it, abandon my wife and depart, and she’ll get hold of her and make a profit out of her--in our class, of course, or higher. She told me the father was a broken-down retired official, who has been sitting in a chair for the last three years with his legs paralysed. The mamma, she said, was a sensible woman. There is a son serving in the provinces, but he doesn’t help; there is a daughter, who is married, but she doesn’t visit them. And they’ve two little nephews on their hands, as though their own children were not enough, and they’ve taken from school their youngest daughter, a girl who’ll be sixteen in another month, so that then she can be married. She was for me. We went there. How funny it was! I present myself--a landowner, a widower, of a well-known name, with connections, with a fortune. What if I am fifty and she is not sixteen? Who thinks of that? But it’s fascinating, isn’t it? It is fascinating, ha-ha! You should have seen how I talked to the papa and mamma. It was worth paying to have seen me at that moment. She comes in, curtseys, you can fancy, still in a short frock--an unopened bud! Flushing like a sunset--she had been told, no doubt. I don’t know how you feel about female faces, but to my mind these sixteen years, these childish eyes, shyness and tears of bashfulness are better than beauty; and she is a perfect little picture, too. Fair hair in little curls, like a lamb’s, full little rosy lips, tiny feet, a charmer!... Well, we made friends. I told them I was in a hurry owing to domestic circumstances, and the next day, that is the day before yesterday, we were betrothed. When I go now I take her on my knee at once and keep her there.... Well, she flushes like a sunset and I kiss her every minute. Her mamma of course impresses on her that this is her husband and that this must be so. It’s simply delicious! The present betrothed condition is perhaps better than marriage. Here you have what is called la nature et la vérité, ha-ha! I’ve talked to her twice, she is far from a fool. Sometimes she steals a look at me that positively scorches me. Her face is like Raphael’s Madonna. You know, the Sistine Madonna’s face has something fantastic in it, the face of mournful religious ecstasy. Haven’t you noticed it? Well, she’s something in that line. The day after we’d been betrothed, I bought her presents to the value of fifteen hundred roubles--a set of diamonds and another of pearls and a silver dressing-case as large as this, with all sorts of things in it, so that even my Madonna’s face glowed. I sat her on my knee, yesterday, and I suppose rather too unceremoniously--she flushed crimson and the tears started, but she didn’t want to show it. We were left alone, she suddenly flung herself on my neck (for the first time of her own accord), put her little arms round me, kissed me, and vowed that she would be an obedient, faithful, and good wife, would make me happy, would devote all her life, every minute of her life, would sacrifice everything, everything, and that all she asks in return is my respect, and that she wants ‘nothing, nothing more from me, no presents.’ You’ll admit that to hear such a confession, alone, from an angel of sixteen in a muslin frock, with little curls, with a flush of maiden shyness in her cheeks and tears of enthusiasm in her eyes is rather fascinating! Isn’t it fascinating? It’s worth paying for, isn’t it? Well... listen, we’ll go to see my betrothed, only not just now!”

> Russian: — Совсем не уйдете? Посмотрим! Я вас туда свезу, эта правда, покажу невесту, но только не теперь, а теперь вам скоро будет пора. Вы направо, я налево. Вы эту Ресслих знаете? Вот эту самую Ресслих, у которой я теперь живу, — а? Слышите? Нет, вы что думаете, вот та самая, про которую говорят, что девчонка-то, в воде-то, зимойто, — ну, слышите ли? Слышите ли? Ну, так она мне все это состряпала; тебе, говорит, как-то скучно, развлекись время. А я ведь человек мрачный, скучный. Вы думаете, веселый? Нет, мрачный: вреда не делаю, и сижу в углу; иной раз три дня не разговорят. А Ресслих эта шельма, я вам скажу, она ведь что в уме держит: я наскучу, женуто брошу и уеду, а жена ей достанется, она ее и пустит в оборот; в нашем слою то есть, да повыше. Есть, говорит, один такой расслабленный отец, отставной чиновник, в кресле сидит и третий год ногами не двигается. Есть, говорит, и мать, дама рассудительная, мамаша-то. Сын где-то в губернии служит, не помогает. Дочь вышла замуж и не навещает, а на руках два маленьких племянника (своих-то мало), да взяли, не кончив курса, из гимназии девочку, дочь свою последнюю, через месяц только что шестнадцать лет минет, значит, через месяц ее и выдавать можно. Это за меня-то. Мы поехали; как это у них смешно; представляюсь: помещик, вдовец, известной фамилии, с такими-то связями, с капиталом, — ну что ж, что мне пятьдесят, а той и шестнадцати нет? Кто ж на это смотрит? Ну а ведь заманчиво, а? Ведь заманчиво, ха! ха! Посмотрели бы вы, как я разговорился с папашей и мамашей! Заплатить надо, чтобы только посмотреть на меня в это время. Выходит она, приседает, ну можете себе представить, еще в коротеньком платьице, неразвернувшийся бутончик, краснеет, вспыхивает, как заря (сказали ей, конечно). Не знаю, как вы насчет женских личек, но, помоему, эти шестнадцать лет, эти детские еще глазки, эта робость и слезинки стыдливости, — по-моему, это лучше красоты, а она еще к тому ж и собой картинка. Светленькие волосики, в маленькие локончики барашком взбитые, губки пухленькие, аленькие, ножки — прелесть!.. Ну, познакомились, я объявил, что спешу по домашним обстоятельствам, и на другой же день, третьего дня то есть, нас и благословили. С тех пор, как приеду, так сейчас ее к себе на колени, да так и не спускаю… Ну, вспыхнет, как заря, а я целую поминутно; мамаша-то, разумеется, внушает, что это, дескать, твой муж и что это так требуется, одним словом, малина! И это состояние теперешнее, жениховское, право, может быть, лучше и мужнего. Тут что называется la nature et la verite! Ха-ха! Я с нею раза два переговаривал - куда не глупа девчонка; иной раз так украдкой на меня взглянет — ажно прожжет. А знаете, у ней личико вроде Рафаэлевой Мадонны. Ведь у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое, лицо скорбной юродивой, вам это не бросилось в глаза? Ну, так в этом роде. Только что нас благословили, я на другой день на полторы тысячи и привез: бриллиантовый убор один, жемчужный другой да серебряную дамскую туалетную шкатулку — вот какой величины, со всякими разностями, так даже у ней, у мадонны-то, личико зарделось. Посадил я ее вчера на колени, да, должно быть, уж очень бесцеремонно, — вся вспыхнула и слезинки брызнули, да выдать-то не хочет, сама вся горит. Ушли все на минуту, мы с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею ( сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками, целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем пожертвует, а за все это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь, сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангелочка, в тюлевом платьице, со взбитыми локончиками, с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво. Ведь заманчиво? Ведь стоит чего-нибудь, а? Ну, ведь стоит? Ну… ну слушайте… ну, поедемте к моей невесте… только не сейчас!

[¶23] “The fact is this monstrous difference in age and development excites your sensuality! Will you really make such a marriage?”

> Russian: — Одним словом, в вас эта чудовищная разница лет и развитий и возбуждает сладострастие! И неужели вы и в самом деле так женитесь?

[¶24] “Why, of course. Everyone thinks of himself, and he lives most gaily who knows best how to deceive himself. Ha-ha! But why are you so keen about virtue? Have mercy on me, my good friend. I am a sinful man. Ha-ha-ha!”

> Russian: — А что ж? Непременно. Всяк об себе сам промышляет и всех веселей тот и живет, кто всех лучше себя сумеет надуть. Ха-ха! Да что вы в добродетель-то так всем дышлом въехали? Пощадите, батюшка, я человек грешный. Хе-хе-хе!

[¶25] “But you have provided for the children of Katerina Ivanovna. Though... though you had your own reasons.... I understand it all now.”

> Russian: — Вы, однако ж, пристроили детей Катерины Ивановны. Впрочем… впрочем, вы имели на это свои причины… я теперь все понимаю.

[¶26] “I am always fond of children, very fond of them,” laughed Svidrigaïlov. “I can tell you one curious instance of it. The first day I came here I visited various haunts, after seven years I simply rushed at them. You probably notice that I am not in a hurry to renew acquaintance with my old friends. I shall do without them as long as I can. Do you know, when I was with Marfa Petrovna in the country, I was haunted by the thought of these places where anyone who knows his way about can find a great deal. Yes, upon my soul! The peasants have vodka, the educated young people, shut out from activity, waste themselves in impossible dreams and visions and are crippled by theories; Jews have sprung up and are amassing money, and all the rest give themselves up to debauchery. From the first hour the town reeked of its familiar odours. I chanced to be in a frightful den--I like my dens dirty--it was a dance, so called, and there was a cancan such as I never saw in my day. Yes, there you have progress. All of a sudden I saw a little girl of thirteen, nicely dressed, dancing with a specialist in that line, with another one vis-à-vis. Her mother was sitting on a chair by the wall. You can’t fancy what a cancan that was! The girl was ashamed, blushed, at last felt insulted, and began to cry. Her partner seized her and began whirling her round and performing before her; everyone laughed and--I like your public, even the cancan public--they laughed and shouted, ‘Serves her right--serves her right! Shouldn’t bring children!’ Well, it’s not my business whether that consoling reflection was logical or not. I at once fixed on my plan, sat down by the mother, and began by saying that I too was a stranger and that people here were ill-bred and that they couldn’t distinguish decent folks and treat them with respect, gave her to understand that I had plenty of money, offered to take them home in my carriage. I took them home and got to know them. They were lodging in a miserable little hole and had only just arrived from the country. She told me that she and her daughter could only regard my acquaintance as an honour. I found out that they had nothing of their own and had come to town upon some legal business. I proffered my services and money. I learnt that they had gone to the dancing saloon by mistake, believing that it was a genuine dancing class. I offered to assist in the young girl’s education in French and dancing. My offer was accepted with enthusiasm as an honour--and we are still friendly.... If you like, we’ll go and see them, only not just now.”

> Russian: — Детей я вообще люблю, я очень люблю детей, — захохотал Свидригайлов. — На этот счет я вам могу даже рассказать прелюбопытный один эпизод, который и до сих пор продолжается. В первый же день по приезде пошел я по разным этим клоакам, ну, после семи-то лет так и набросился. Вы, вероятно, замечаете, что я со своею компанией не спешу сходиться, с прежними-то друзьями и приятелями. Ну да и как можно дольше без них протяну. Знаете: у Марфы Петровны в деревне меня до смерти измучили воспоминаниями о всех таинственных местах и местечках, в которых, кто знает, тот много может найти. Черт возьми! Народ пьянствует, молодежь образованная от бездействия перегорает в несбыточных снах и грезах, уродуется в теориях; откуда-то жиды наехали, прячут деньги, а все остальное развратничает. Так пахнул на меня этот город с первых часов знакомым запахом. Попал я на один танцевальный так называемый вечер — клоак страшный (а я люблю клоаки именно с грязнотцой), ну, разумеется, канкан, каких нету и каких в мое время и не было. Да-с, в этом прогресс. Вдруг, смотрю, девочка, лет тринадцати, премило одетая, танцует с одним виртуозом; другой пред ней визави. У стенке же на стуле сидит мать. Ну можете себе представить, каков канкан! Девочка конфузится, краснеет, наконец, принимает себе в обиду и начинает плакать. Виртуоз подхватывает ее и начинает ее вертеть и пред нею представлять, все кругом хохочут и — люблю в такие мгновения нашу публику, хотя бы даже и канканную, — хохочут и кричат: «И дело, так и надо! А не возить детей!» Ну, мне-то наплевать, да и дела нет; логично аль не логично сами себя они утешают! Я тотчас мое место наметил, подсел к матери и начинаю о том, что я тоже приезжий, что какие все тут невежи, что они не умеют отличать истинных достоинств и питать достодолжного уважения; дал знать, что у меня денег много; пригласил довести в своей карете; довез домой, познакомился (в какой-то каморке от жильцов стоят, только что приехали). Мне объявили, что мое знакомство и она, и дочь ее могут принимать не иначе как за честь; узнаю, что у них ни кола, ни двора, а приехали хлопотать о чем-то в каком-то присутствии; предлагаю услуги, деньги; узнаю, что они ошибкой поехали на вечер, думая, что действительно танцевать там учат; предлагаю способствовать с своей стороны воспитанию молодой девицы, французскому языку и танцам. Принимают с восторгом, считают за честь, и до сих пор знаком… Хотите, поедем, — только не сейчас.

[¶27] “Stop! Enough of your vile, nasty anecdotes, depraved vile, sensual man!”

> Russian: — Оставьте, оставьте ваши подлые, низкие анекдоты, развратный, низкий, сладострастный человек!

[¶28] “Schiller, you are a regular Schiller! O la vertu va-t-elle se nicher? But you know I shall tell you these things on purpose, for the pleasure of hearing your outcries!” “I dare say. I can see I am ridiculous myself,” muttered Raskolnikov angrily.

> Russian: — Шиллер-то, Шиллер-то наш, Шиллер-то! Ou va-t-elle la vertu se nicher? А знаете, я нарочно буду вам этакие вещи рассказывать, чтобы слышать ваши вскрикивания. Наслаждение! — Еще бы, разве я сам себе в эту минуту не смешон? — со злобою пробормотал Раскольников.

[¶29] Svidrigaïlov laughed heartily; finally he called Philip, paid his bill, and began getting up.

> Russian: Свидригайлов хохотал во все горло; наконец кликнул Филиппа, расплатился и стал вставать.

[¶30] “I say, but I am drunk, assez causé,” he said. “It’s been a pleasure.”

> Russian: — Ну да и пьян же я, asser cause! — сказал он, — наслаждение!

[¶31] “I should rather think it must be a pleasure!” cried Raskolnikov, getting up. “No doubt it is a pleasure for a worn-out profligate to describe such adventures with a monstrous project of the same sort in his mind--especially under such circumstances and to such a man as me.... It’s stimulating!”

> Russian: — Еще бы вам-то не ощущать наслаждения, — вскрикнул Раскольников, тоже вставая, — разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о таких похождениях, — имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в этом же роде, — не наслаждение да еще при таких обстоятельствах и такому человеку, как я … Разжигает.

[¶32] “Well, if you come to that,” Svidrigaïlov answered, scrutinising Raskolnikov with some surprise, “if you come to that, you are a thorough cynic yourself. You’ve plenty to make you so, anyway. You can understand a great deal... and you can do a great deal too. But enough. I sincerely regret not having had more talk with you, but I shan’t lose sight of you.... Only wait a bit.”

> Russian: — Ну, если так, — даже с некоторым удивлением ответил Свидригайлов, рассматривая Раскольникова, — если так, то вы и сами порядочный циник. Материал, по крайней мере, заключаете в себе огромный. Сознавать много можете, много… ну да вы и делать-то много можете. Ну, однако ж, довольно. Искренне жалею, что с вами мало переговорил, да вы от меня не уйдете… Вот подождите только…

[¶33] Svidrigaïlov walked out of the restaurant. Raskolnikov walked out after him. Svidrigaïlov was not however very drunk, the wine had affected him for a moment, but it was passing off every minute. He was preoccupied with something of importance and was frowning. He was apparently excited and uneasy in anticipation of something. His manner to Raskolnikov had changed during the last few minutes, and he was ruder and more sneering every moment. Raskolnikov noticed all this, and he too was uneasy. He became very suspicious of Svidrigaïlov and resolved to follow him.

> Russian: Свидригайлов пошел вон из трактира. Раскольников за ним. Свидригайлов был, однако, не очень много хмелен; в голову только на мгновение ударило, хмель же отходил с каждою минутой. Он был чем-то очень озабочен, чем-то чрезвычайно важным, и хмурился. Какое-то ожидание видимо волновало его и беспокоило. С Раскольниковым в последние минуты он как-то вдруг изменился и с каждою минутой становился грубее и насмешливее. Раскольников все это приметил и был тоже в тревоге. Свидригайлов стал ему очень подозрителен; он решился пойти за ним.

[¶34] They came out on to the pavement.

> Russian: Сошли на тротуар.

[¶35] “You go to the right, and I to the left, or if you like, the other way. Only adieu, mon plaisir, may we meet again.”

> Russian: — Вам направо, а мне налево или, пожалуй, наоборот, только — adieu, mon plaisir, до радостного свидания!

[¶36] And he walked to the right towards the Hay Market.

> Russian: И он пошел направо к Сенной.