Raskolnikov walked after him.
Раскольников пошел вслед за ним.
“What’s this?” cried Svidrigaïlov turning round, “I thought I said...”
— Это что! — вскричал Свидригайлов, оборачиваясь, — я ведь, кажется, сказал…
“It means that I am not going to lose sight of you now.”
— Это значит то, что я от вас теперь не отстану.
Both stood still and gazed at one another, as though measuring their strength.
Оба остановились, и оба с минуту глядели друг на друга, как бы меряясь.
“From all your half tipsy stories,” Raskolnikov observed harshly, “I am positive that you have not given up your designs on my sister, but are pursuing them more actively than ever. I have learnt that my sister received a letter this morning. You have hardly been able to sit still all this time.... You may have unearthed a wife on the way, but that means nothing. I should like to make certain myself.”
— Из всех ваших полупьяных рассказов, — резко отрезал Раскольников, — я заключил положительно, что вы не только не оставили ваших подлейших замыслов на мою сестру, но даже более чем когда-нибудь ими заняты. Мне известно, что сегодня утром сестра моя получила какое-то письмо. Вам все время не сиделось на месте… Вы, положим, могли откопать по дороге какую-нибудь жену; но это ничего не значит. Я желаю удостовериться лично…
Raskolnikov could hardly have said himself what he wanted and of what he wished to make certain.
Раскольников вряд ли и сам мог определить, чего ему именно теперь хотелось и в чем именно желал он удостовериться лично.
“Upon my word! I’ll call the police!”
— Вот как! А хотите, я сейчас полицию кликну?
Again they stood for a minute facing each other. At last Svidrigaïlov’s face changed. Having satisfied himself that Raskolnikov was not frightened at his threat, he assumed a mirthful and friendly air.
Они опять постояли с минуту друг пред другом. Наконец, лицо Свидригайлова изменилось. Удостоверившись, что Раскольников не испугался угрозы, он принял вдруг самый веселый и дружеский вид.
“What a fellow! I purposely refrained from referring to your affair, though I am devoured by curiosity. It’s a fantastic affair. I’ve put it off till another time, but you’re enough to rouse the dead.... Well, let us go, only I warn you beforehand I am only going home for a moment, to get some money; then I shall lock up the flat, take a cab and go to spend the evening at the Islands. Now, now are you going to follow me?”
— Ведь этакой! Я нарочно о вашем деле с вами не заговаривал, хоть меня, разумеется, мучит любопытство. Дело фантастическое. Отложил было до другого раза, да, право, вы способны и мертвого раздразнить… Ну пойдемте, только заранее скажу: я теперь только на минутку домой, чтобы денег захватить; потом запираю квартиру, беру извозчика и на целый вечер на Острова. Ну куда же вам за мной?
“I’m coming to your lodgings, not to see you but Sofya Semyonovna, to say I’m sorry not to have been at the funeral.”
— Я покамест на квартиру, да и то не к вам, а к Софье Семеновне, извиниться, что на похоронах не был.
“That’s as you like, but Sofya Semyonovna is not at home. She has taken the three children to an old lady of high rank, the patroness of some orphan asylums, whom I used to know years ago. I charmed the old lady by depositing a sum of money with her to provide for the three children of Katerina Ivanovna and subscribing to the institution as well. I told her too the story of Sofya Semyonovna in full detail, suppressing nothing. It produced an indescribable effect on her. That’s why Sofya Semyonovna has been invited to call to-day at the X. Hotel where the lady is staying for the time.”
— Это как вам угодно, но Софьи Семеновны дома нет. Она всех детей отвела к одной даме, к одной знатной даме-старушке, к моей прежней давнишней знакомой и распорядительнице в каких-то сиротских заведениях. Я очаровал эту даму, внеся ей деньги за всех трех птенцов Катерины Ивановны, кроме того, и на заведения пожертвовал еще денег; наконец, рассказал ей историю Софьи Семеновны, даже со всеми онерами, ничего не скрывая. Эффект произвело неописанный. Вот почему Софье Семеновне и назначено было явиться сегодня же, прямо в -ую отель, где временно, с дачи, присутствует моя барыня.
“No matter, I’ll come all the same.”
— Нужды нет, я все-таки зайду.
“As you like, it’s nothing to me, but I won’t come with you; here we are at home. By the way, I am convinced that you regard me with suspicion just because I have shown such delicacy and have not so far troubled you with questions... you understand? It struck you as extraordinary; I don’t mind betting it’s that. Well, it teaches one to show delicacy!”
— Как хотите, только я-то вам не товарищ; а мне что! Вот мы сейчас и дома. Скажите, я убежден, вы оттого на меня смотрите подозрительно, что я сам был настолько деликатен и до сих пор не беспокоил вас расспросами… вы понимаете? Вам показалось это делом необыкновенным; бьюсь об заклад, что так! Ну вот и будьте после того деликатным.
“And to listen at doors!”
— И подслушивайте у дверей!
“Ah, that’s it, is it?” laughed Svidrigaïlov. “Yes, I should have been surprised if you had let that pass after all that has happened. Ha-ha! Though I did understand something of the pranks you had been up to and were telling Sofya Semyonovna about, what was the meaning of it? Perhaps I am quite behind the times and can’t understand. For goodness’ sake, explain it, my dear boy. Expound the latest theories!”
— А, вы про это! — засмеялся Свидригайлов, — да, я бы удивился, если бы, после всего, вы пропустили это без замечания. Ха! ха! Я хоть нечто и понял из того, что вы тогда… там… накуролесили и Софье Семеновне сами рассказывали, но, однако, что ж это такое? Я, может, совсем отсталый человек и ничего уж понимать не могу. Объясните, ради бога, голубчик! Просветите новейшими началами.
“You couldn’t have heard anything. You’re making it all up!” “But I’m not talking about that (though I did hear something). No, I’m talking of the way you keep sighing and groaning now. The Schiller in you is in revolt every moment, and now you tell me not to listen at doors. If that’s how you feel, go and inform the police that you had this mischance: you made a little mistake in your theory. But if you are convinced that one mustn’t listen at doors, but one may murder old women at one’s pleasure, you’d better be off to America and make haste. Run, young man! There may still be time. I’m speaking sincerely. Haven’t you the money? I’ll give you the fare.”
— Ничего вы не могли слышать, врете вы все! — Да я не про то, не про то (хоть я, впрочем, кое-что и слышал), нет, я про то, что вы вот все охаете да охаете! Шиллер-то в вас смущается поминутно. А теперь вот и у дверей не подслушивай. Если так, ступайте да и объявите по начальству, что вот, дескать, так и так, случился со мной такой казус: в теории ошибочка небольшая вышла. Если же убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало, в свое удовольствие, так уезжайте куда-нибудь поскорее в Америку! Бегите, молодой человек! Может, есть еще время. Я искренно говорю. Денег, что ли, нет? Я дам на дорогу.
“I’m not thinking of that at all,” Raskolnikov interrupted with disgust.
— Я совсем об этом не думаю, — перервал было Раскольников с отвращением.
“I understand (but don’t put yourself out, don’t discuss it if you don’t want to). I understand the questions you are worrying over--moral ones, aren’t they? Duties of citizen and man? Lay them all aside. They are nothing to you now, ha-ha! You’ll say you are still a man and a citizen. If so you ought not to have got into this coil. It’s no use taking up a job you are not fit for. Well, you’d better shoot yourself, or don’t you want to?”
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперьто? Хе, хе! Затем, что все еще и гражданин и человек? А коли так, так и соваться не надо было; нечего не за свое дело браться. Ну застрелитесь; что, аль не хочется?
“You seem trying to enrage me, to make me leave you.”
— Вы, кажется, нарочно хотите меня раздразнить, чтоб я только от вас теперь отстал…
“What a queer fellow! But here we are. Welcome to the staircase. You see, that’s the way to Sofya Semyonovna. Look, there is no one at home. Don’t you believe me? Ask Kapernaumov. She leaves the key with him. Here is Madame de Kapernaumov herself. Hey, what? She is rather deaf. Has she gone out? Where? Did you hear? She is not in and won’t be till late in the evening probably. Well, come to my room; you wanted to come and see me, didn’t you? Here we are. Madame Resslich’s not at home. She is a woman who is always busy, an excellent woman I assure you.... She might have been of use to you if you had been a little more sensible. Now, see! I take this five-per-cent bond out of the bureau--see what a lot I’ve got of them still--this one will be turned into cash to-day. I mustn’t waste any more time. The bureau is locked, the flat is locked, and here we are again on the stairs. Shall we take a cab? I’m going to the Islands. Would you like a lift? I’ll take this carriage. Ah, you refuse? You are tired of it! Come for a drive! I believe it will come on to rain. Never mind, we’ll put down the hood....”
— Вот чудак-то, да мы уж пришли, милости просим на лестницу. Видите, вот тут вход к Софье Семеновне, смотрите, нет никого! Не верите? Спросите у Капернаумова; она им ключ отдает. Вот она и сама madame de Капернаумов, а? Что? (она глуха немного) ушла? Куда? Ну вот, слышали теперь? Нет ее и не будет до глубокого, может быть, вечера. Ну, теперь пойдемте ко мне. Ведь вы хотели и ко мне? Ну вот, мы и у меня. Madame Ресслих нет дома. Эта женщина вечно в хлопотах, но хорошая женщина, уверяю вас… может быть, она бы вам пригодилась, если бы вы были несколько рассудительнее. Ну вот, извольте видеть: я беру из бюро этот пятипроцентный билет (вот у меня их еще сколько!), а этот сегодня побоку у менялы пойдет. Ну, видели? Более мне терять времени нечего. Бюро запирается, квартира запирается, и мы опять на лестнице. Ну, хотите, наймемте извозчика! Я ведь на Острова. Не угодно ли прокатиться? Вот я беру эту коляску на Елагин, что? Отказываетесь? Не выдержали? Прокатимтесь, ничего. Кажется, дождь надвигается, ничего, спустим верх…
Svidrigaïlov was already in the carriage. Raskolnikov decided that his suspicions were at least for that moment unjust. Without answering a word he turned and walked back towards the Hay Market. If he had only turned round on his way he might have seen Svidrigaïlov get out not a hundred paces off, dismiss the cab and walk along the pavement. But he had turned the corner and could see nothing. Intense disgust drew him away from Svidrigaïlov. “To think that I could for one instant have looked for help from that coarse brute, that depraved sensualist and blackguard!” he cried. Raskolnikov’s judgment was uttered too lightly and hastily: there was something about Svidrigaïlov which gave him a certain original, even a mysterious character. As concerned his sister, Raskolnikov was convinced that Svidrigaïlov would not leave her in peace. But it was too tiresome and unbearable to go on thinking and thinking about this.
Свидригайлов сидел уже в коляске. Раскольников рассудил, что подозрения его, по крайней мере в эту минуту, несправедливы. Не отвечая ни слова, он повернулся и пошел обратно по направлению к Сенной. Если б он обернулся хоть раз дорогой, то успел бы увидеть, как Свидригайлов, отъехав не более ста шагов, расплатился с коляской и сам очутился на тротуаре. Но он ничего уже не мог видеть и зашел уже за угол. Глубокое отвращение влекло его прочь от Свидригайлова. «И я мог хоть мгновение ожидать чего-нибудь от этого грубого злодея, от этого сладострастного развратника и подлеца!» — вскричал он невольно. Правда, что суждение свое Раскольников произнес слишком поспешно и легкомысленно. Было нечто во всей обстановке Свидригайлова, что, по крайней мере, придавало ему хоть некоторую оригинальность, если не таинственность. Что же касалось во всем этом сестры, то Раскольников оставался все-таки убежден наверно, что Свидригайлов не оставит ее в покое. Но слишком уж тяжело и невыносимо становилось обо всем этом думать и передумывать!
When he was alone, he had not gone twenty paces before he sank, as usual, into deep thought. On the bridge he stood by the railing and began gazing at the water. And his sister was standing close by him.
По обыкновению своему, он, оставшись один, с двадцати шагов впал в глубокую задумчивость. Взойдя на мост, он остановился у перил и стал смотреть на воду. А между тем над ним стояла Авдотья Романовна.
He met her at the entrance to the bridge, but passed by without seeing her. Dounia had never met him like this in the street before and was struck with dismay. She stood still and did not know whether to call to him or not. Suddenly she saw Svidrigaïlov coming quickly from the direction of the Hay Market.
Он повстречался с нею при входе на мост, но прошел мимо, не рассмотрев ее. Дунечка еще никогда не встречала его таким на улице и была поражена до испуга. Она остановилась и не знала: окликнуть его или нет? Вдруг она заметила поспешно подходящего со стороны Сенной Свидригайлова.
He seemed to be approaching cautiously. He did not go on to the bridge, but stood aside on the pavement, doing all he could to avoid Raskolnikov’s seeing him. He had observed Dounia for some time and had been making signs to her. She fancied he was signalling to beg her not to speak to her brother, but to come to him.
Но тот, казалось, приближался таинственно и осторожно. Он не взошел на мост, а остановился в стороне, на тротуаре, стараясь всеми силами, чтоб Раскольников не увидал его. Дуню он уже давно заметил и стал делать ей знаки. Ей показалось, что знаками своими он упрашивал ее не окликать брата и оставить его в покое, а звал ее к себе.
That was what Dounia did. She stole by her brother and went up to Svidrigaïlov.
Так Дуня и сделала. Она потихоньку обошла брата и приблизилась к Свидригайлову.
“Let us make haste away,” Svidrigaïlov whispered to her, “I don’t want Rodion Romanovitch to know of our meeting. I must tell you I’ve been sitting with him in the restaurant close by, where he looked me up and I had great difficulty in getting rid of him. He has somehow heard of my letter to you and suspects something. It wasn’t you who told him, of course, but if not you, who then?”
— Пойдемте поскорее, — прошептал ей Свидригайлов. — Я не желаю, чтобы Родион Романыч знал о нашем свидании. Предупреждаю вас, что я с ним сидел тут недалеко, в трактире, где он отыскал меня сам, и насилу от него отвязался. Он знает почему-то о моем к вам письме и что-то подозревает. Уж, конечно, не вы ему открыли? А если не вы, так кто же?
“Well, we’ve turned the corner now,” Dounia interrupted, “and my brother won’t see us. I have to tell you that I am going no further with you. Speak to me here. You can tell it all in the street.”
— Вот мы уже поворотили за угол, — перебила Дуня, — теперь нас брат не увидит. Объявляю вам, что я не пойду с вами дальше. Скажите мне все здесь; все это можно сказать и на улице.
“In the first place, I can’t say it in the street; secondly, you must hear Sofya Semyonovna too; and, thirdly, I will show you some papers.... Oh well, if you won’t agree to come with me, I shall refuse to give any explanation and go away at once. But I beg you not to forget that a very curious secret of your beloved brother’s is entirely in my keeping.”
— Во-первых, этого никак нельзя сказать на улице; во-вторых, вы должны выслушать и Софью Семеновну; втретьих, я покажу вам кое-какие документы… Ну да, наконец, если вы не согласитесь войти ко мне, то я отказываюсь от всяких разъяснений и тотчас же ухожу. При этом попрошу вас не забывать, что весьма любопытная тайна вашего возлюбленного братца находится совершенно в моих руках.
Dounia stood still, hesitating, and looked at Svidrigaïlov with searching eyes.
Дуня остановилась в нерешительности и пронзающим взглядом смотрела на Свидригайлова.
“What are you afraid of?” he observed quietly. “The town is not the country. And even in the country you did me more harm than I did you.”
— Чего вы боитесь! — заметил тот спокойно, — город не деревня. И в деревне вреда сделали больше вы мне, чем я вам, а тут…
“Have you prepared Sofya Semyonovna?”
— Софья Семеновна предупреждена?
“No, I have not said a word to her and am not quite certain whether she is at home now. But most likely she is. She has buried her stepmother to-day: she is not likely to go visiting on such a day. For the time I don’t want to speak to anyone about it and I half regret having spoken to you. The slightest indiscretion is as bad as betrayal in a thing like this. I live there in that house, we are coming to it. That’s the porter of our house--he knows me very well; you see, he’s bowing; he sees I’m coming with a lady and no doubt he has noticed your face already and you will be glad of that if you are afraid of me and suspicious. Excuse my putting things so coarsely. I haven’t a flat to myself; Sofya Semyonovna’s room is next to mine--she lodges in the next flat. The whole floor is let out in lodgings. Why are you frightened like a child? Am I really so terrible?”
— Нет, я не говорил ей ни слова и даже не совсем уверен, дома ли она теперь? Впрочем, вероятно, дома. Она сегодня похоронила свою родственницу: не такой день, чтобы по гостям ходить. До времени я никому не хочу говорить об этом и даже раскаиваюсь отчасти, что вам сообщил. Тут малейшая неосторожность равняется уже доносу. Я живу вот тут, вот в этом доме, вот мы и подходим. Вот это дворник нашего дома; дворник очень хорошо меня знает; вот он кланяется; он видит, что я иду с дамой, и уж, конечно, успел заметить ваше лицо, а это вам пригодится, если вы очень боитесь и меня подозреваете. Извините, что я так грубо говорю. Сам я живу от жильцов. Софья Семеновна живет со мною стена об стену, тоже от жильцов. Весь этаж в жильцах. Чего же вам бояться, как ребенку? Или я уж так очень страшен?
Svidrigaïlov’s lips were twisted in a condescending smile; but he was in no smiling mood. His heart was throbbing and he could scarcely breathe. He spoke rather loud to cover his growing excitement. But Dounia did not notice this peculiar excitement, she was so irritated by his remark that she was frightened of him like a child and that he was so terrible to her.
Лицо Свидригайлова искривилось в снисходительную улыбку; но ему было уже не до улыбки. Сердце его стукало, и дыхание спиралось в груди. Он нарочно говорил громче, чтобы скрыть свое возраставшее волнение; но Дуня не успела заметить этого особенного волнения; уж слишком раздражило ее замечание о том, что она боится его, как ребенок, и что он так для нее страшен.
“Though I know that you are not a man... of honour, I am not in the least afraid of you. Lead the way,” she said with apparent composure, but her face was very pale.
— Хоть я и знаю, что вы человек… без чести, но я вас нисколько не боюсь. Идите вперед, — сказала она, повидимому спокойно, но лицо ее было очень бледно.
Svidrigaïlov stopped at Sonia’s room.
Свидригайлов остановился у квартиры Сони.
“Allow me to inquire whether she is at home.... She is not. How unfortunate! But I know she may come quite soon. If she’s gone out, it can only be to see a lady about the orphans. Their mother is dead.... I’ve been meddling and making arrangements for them. If Sofya Semyonovna does not come back in ten minutes, I will send her to you, to-day if you like. This is my flat. These are my two rooms. Madame Resslich, my landlady, has the next room. Now, look this way. I will show you my chief piece of evidence: this door from my bedroom leads into two perfectly empty rooms, which are to let. Here they are... You must look into them with some attention.”
— Позвольте справиться, дома ли. Нету. Неудача! Но я знаю, что она может прийти очень скоро. Если она вышла, то не иначе как к одной даме, по поводу своих сирот. У них мать умерла. Я тут также ввязался и распоряжался. Если Софья Семеновна не воротится через десять минут, то я пришлю ее к вам самое, если хотите, сегодня же; ну вот и мой нумер. Вот мои две комнаты. За дверью помещается моя хозяйка, госпожа Ресслих. Теперь взгляните сюда, я вам покажу мои главные документы: из моей спальни эта вот дверь ведет в совершенно пустые две комнаты, которые отдаются внаем. Вот они… на это вам нужно взглянуть несколько внимательнее…
Svidrigaïlov occupied two fairly large furnished rooms. Dounia was looking about her mistrustfully, but saw nothing special in the furniture or position of the rooms. Yet there was something to observe, for instance, that Svidrigaïlov’s flat was exactly between two sets of almost uninhabited apartments. His rooms were not entered directly from the passage, but through the landlady’s two almost empty rooms. Unlocking a door leading out of his bedroom, Svidrigaïlov showed Dounia the two empty rooms that were to let. Dounia stopped in the doorway, not knowing what she was called to look upon, but Svidrigaïlov hastened to explain.
Свидригайлов занимал две меблированные, довольно просторные комнаты. Дунечка недоверчиво осматривалась, но ничего особенного не заметила ни в убранстве, ни в расположении комнат, хотя бы и можно было кой-что заметить, например, что квартира Свидригайлова приходилась как-то между двумя почти необитаемыми квартирами. Вход к нему был не прямо из коридора, а через две хозяйкины комнаты, почти пустые. Из спальни же Свидригайлов, отомкнув дверь, запертую на ключ, показал Дунечке тоже пустую, отдающуюся внаем квартиру. Дунечка остановилась было на пороге, не понимая, для чего ее приглашают смотреть, но Свидригайлов поспешил с разъяснением:
“Look here, at this second large room. Notice that door, it’s locked. By the door stands a chair, the only one in the two rooms. I brought it from my rooms so as to listen more conveniently. Just the other side of the door is Sofya Semyonovna’s table; she sat there talking to Rodion Romanovitch. And I sat here listening on two successive evenings, for two hours each time--and of course I was able to learn something, what do you think?”
— Вот, посмотрите сюда, в эту вторую большую комнату. Заметьте эту дверь, она заперта на ключ. Возле дверей стоит стул, всего один стул в обеих комнатах. Это я принес из своей квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот там сейчас за дверью стоит стол Софьи Семеновны; там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба раза часа по два, — и, уж конечно, мог узнать чтонибудь, как вы думаете?
“You listened?”
— Вы подслушивали?
“Yes, I did. Now come back to my room; we can’t sit down here.”
— Да, я подслушивал; теперь пойдемте ко мне; здесь и сесть негде.
He brought Avdotya Romanovna back into his sitting-room and offered her a chair. He sat down at the opposite side of the table, at least seven feet from her, but probably there was the same glow in his eyes which had once frightened Dounia so much. She shuddered and once more looked about her distrustfully. It was an involuntary gesture; she evidently did not wish to betray her uneasiness. But the secluded position of Svidrigaïlov’s lodging had suddenly struck her. She wanted to ask whether his landlady at least were at home, but pride kept her from asking. Moreover, she had another trouble in her heart incomparably greater than fear for herself. She was in great distress.
Он привел Авдотью Романовну обратно в свою первую комнату, служившую ему залой, и пригласил ее сесть на стул. Сам сел на другом конце стола, по крайней мере от нее на сажень, но, вероятно, в глазах его уже блистал тот же самый пламень, который так испугал когда-то Дунечку. Она вздрогнула и еще раз недоверчиво осмотрелась. Жест ее был невольный; ей, видимо, не хотелось выказывать недоверчивости. Но уединенное положение квартиры Свидригайлова наконец ее поразило. Ей хотелось спросить, дома ли по крайней мере его хозяйка, но она не спросила… из гордости. К тому же и другое, несоразмерно большее страдание, чем страх за себя, было в ее сердце. Она нестерпимо мучилась.
“Here is your letter,” she said, laying it on the table. “Can it be true what you write? You hint at a crime committed, you say, by my brother. You hint at it too clearly; you daren’t deny it now. I must tell you that I’d heard of this stupid story before you wrote and don’t believe a word of it. It’s a disgusting and ridiculous suspicion. I know the story and why and how it was invented. You can have no proofs. You promised to prove it. Speak! But let me warn you that I don’t believe you! I don’t believe you!”
— Вот ваше письмо, — начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Dounia said this, speaking hurriedly, and for an instant the colour rushed to her face.
Дунечка проговорила это скороговоркой, торопясь, и на мгновение краска бросилась ей в лицо.
“If you didn’t believe it, how could you risk coming alone to my rooms? Why have you come? Simply from curiosity?”
— Если бы вы не верили, то могло ли сбыться, чтобы вы рискнули прийти одна ко мне? Зачем же вы пришли? Из одного любопытства?
“Don’t torment me. Speak, speak!”
— Не мучьте меня, говорите, говорите!
“There’s no denying that you are a brave girl. Upon my word, I thought you would have asked Mr. Razumihin to escort you here. But he was not with you nor anywhere near. I was on the look-out. It’s spirited of you, it proves you wanted to spare Rodion Romanovitch. But everything is divine in you.... About your brother, what am I to say to you? You’ve just seen him yourself. What did you think of him?”
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я-таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что же касается до вашего брата, то что я вам скажу? Вы сейчас его видели сами. Каков?
“Surely that’s not the only thing you are building on?”
— Не на этом же одном вы основываете?
“No, not on that, but on his own words. He came here on two successive evenings to see Sofya Semyonovna. I’ve shown you where they sat. He made a full confession to her. He is a murderer. He killed an old woman, a pawnbroker, with whom he had pawned things himself. He killed her sister too, a pedlar woman called Lizaveta, who happened to come in while he was murdering her sister. He killed them with an axe he brought with him. He murdered them to rob them and he did rob them. He took money and various things.... He told all this, word for word, to Sofya Semyonovna, the only person who knows his secret. But she has had no share by word or deed in the murder; she was as horrified at it as you are now. Don’t be anxious, she won’t betray him.”
— Нет, не на этом, а на его собственных словах. Вот сюда два вечера сряду он приходил к Софье Семеновне. Я вам показывал, где они сидели. Он сообщил ей полную свою исповедь. Он убийца. Он убил старуху чиновницу, процентщицу, у которой и сам закладывал вещи; убил тоже сестру ее, торговку, по имени Лизавету, нечаянно вошедшую во время убийства сестры. Убил он их обеих топором, который принес с собою. Он их убил, чтоб ограбить, и ограбил; взял деньги и кой-какие вещи… Он сам это все передавал слово в слово Софье Семеновне, которая одна и знает секрет, но в убийстве не участвовала ни словом, ни делом, а, напротив, ужаснулась так же, как и вы теперь. Будьте покойны, она его не выдаст.
“It cannot be,” muttered Dounia, with white lips. She gasped for breath. “It cannot be. There was not the slightest cause, no sort of ground.... It’s a lie, a lie!”
— Этого быть не может! — бормотала Дунечка бледными, помертвевшими губами; она задыхалась, — быть не может, нет никакой, ни малейшей причины, никакого повода… Это ложь! Ложь!
“He robbed her, that was the cause, he took money and things. It’s true that by his own admission he made no use of the money or things, but hid them under a stone, where they are now. But that was because he dared not make use of them.”
— Он ограбил, вот и вся причина. Он взял деньги и вещи. Правда, он, по собственному своему сознанию, не воспользовался ни деньгами, ни вещами, а снес их куда-то под камень, где они и теперь лежат. Но это потому, что он не посмел воспользоваться.
“But how could he steal, rob? How could he dream of it?” cried Dounia, and she jumped up from the chair. “Why, you know him, and you’ve seen him, can he be a thief?”
— Да разве вероятно, чтоб он мог украсть, ограбить? Чтоб он мог об этом только помыслить? — вскричала Дуня и вскочила со стула. — Ведь вы его знаете, видели? Разве он может быть вором?
She seemed to be imploring Svidrigaïlov; she had entirely forgotten her fear.
Она точно умаливала Свидригайлова; она весь свой страх забыла.
“There are thousands and millions of combinations and possibilities, Avdotya Romanovna. A thief steals and knows he is a scoundrel, but I’ve heard of a gentleman who broke open the mail. Who knows, very likely he thought he was doing a gentlemanly thing! Of course I should not have believed it myself if I’d been told of it as you have, but I believe my own ears. He explained all the causes of it to Sofya Semyonovna too, but she did not believe her ears at first, yet she believed her own eyes at last.”
— Тут, Авдотья Романовна, тысячи и миллионы комбинаций и сортировок. Вор ворует, зато уж он про себя и знает, что он подлец; а вот я слышал про одного благородного человека, что почту разбил; так кто его знает, может, он и в самом деле думал, что порядочное дело сделал! Разумеется, я бы и сам не поверил, так же как и вы, если бы мне передали со стороны. Но своим собственным ушам я поверил. Он Софье Семеновне и причины все объяснял; но та и ушам своим сначала не поверила, да глазам, наконец, поверила, своим собственным глазам. Он ведь сам ей лично передавал.
“What... were the causes?”
— Какие же… причины!
“It’s a long story, Avdotya Romanovna. Here’s... how shall I tell you?--A theory of a sort, the same one by which I for instance consider that a single misdeed is permissible if the principal aim is right, a solitary wrongdoing and hundreds of good deeds! It’s galling too, of course, for a young man of gifts and overweening pride to know that if he had, for instance, a paltry three thousand, his whole career, his whole future would be differently shaped and yet not to have that three thousand. Add to that, nervous irritability from hunger, from lodging in a hole, from rags, from a vivid sense of the charm of his social position and his sister’s and mother’s position too. Above all, vanity, pride and vanity, though goodness knows he may have good qualities too.... I am not blaming him, please don’t think it; besides, it’s not my business. A special little theory came in too--a theory of a sort--dividing mankind, you see, into material and superior persons, that is persons to whom the law does not apply owing to their superiority, who make laws for the rest of mankind, the material, that is. It’s all right as a theory, une théorie comme une autre. Napoleon attracted him tremendously, that is, what affected him was that a great many men of genius have not hesitated at wrongdoing, but have overstepped the law without thinking about it. He seems to have fancied that he was a genius too--that is, he was convinced of it for a time. He has suffered a great deal and is still suffering from the idea that he could make a theory, but was incapable of boldly overstepping the law, and so he is not a man of genius. And that’s humiliating for a young man of any pride, in our day especially....”
— Дело длинное, Авдотья Романовна. Тут, как бы вам это выразить, своего рода теория, то же самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша. Единственное зло и сто добрых дел! Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека с достоинствами и с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной цели формируется иначе, а между тем нет этих трех тысяч. Прибавьте к этому раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания красоты своего социального положения, а вместе с тем положения сестры и матери. Пуще же всего тщеславие, гордость и тщеславие, а впрочем, бог его знает, может, и при хороших наклонностях… Я ведь его не виню, не думайте, пожалуйста; да и не мое дело. Тут была тоже одна собственная теорийка, — так себе теория, — по которой люди разделяются, видите ли, на материал и на особенных людей, то есть на таких людей, для которых, по их высокому положению, закон не писан а, напротив, которые сами сочиняют законы остальным людям, материалу-то, сору-то. Ничего, так себе теорийка; une theorie comme une autre. Наполеон его ужасно увлек, то есть, собственно, увлекло его то, что очень многие гениальные люди на единичное зло не смотрели, а шагали через, не задумываясь. Он, кажется, вообразил себе, что и он гениальный человек, — то есть был в том некоторое время уверен. Он очень страдал и теперь страдает от мысли, что теорию-то сочинить он умел, а перешагнуть-то, не задумываясь, и не в состоянии, стало быть человек не гениальный. Ну, а уж это для молодого человека с самолюбием и унизительно, в наш век-то особенно…
“But remorse? You deny him any moral feeling then? Is he like that?”
— А угрызение совести? Вы отрицаете в нем, стало быть, всякое нравственное чувство? Да разве он таков?
“Ah, Avdotya Romanovna, everything is in a muddle now; not that it was ever in very good order. Russians in general are broad in their ideas, Avdotya Romanovna, broad like their land and exceedingly disposed to the fantastic, the chaotic. But it’s a misfortune to be broad without a special genius. Do you remember what a lot of talk we had together on this subject, sitting in the evenings on the terrace after supper? Why, you used to reproach me with breadth! Who knows, perhaps we were talking at the very time when he was lying here thinking over his plan. There are no sacred traditions amongst us, especially in the educated class, Avdotya Romanovna. At the best someone will make them up somehow for himself out of books or from some old chronicle. But those are for the most part the learned and all old fogeys, so that it would be almost ill-bred in a man of society. You know my opinions in general, though. I never blame anyone. I do nothing at all, I persevere in that. But we’ve talked of this more than once before. I was so happy indeed as to interest you in my opinions.... You are very pale, Avdotya Romanovna.”
— Ах, Авдотья Романовна, теперь все помутилось, то есть, впрочем, оно и никогда в порядке-то особенном не было. Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному; но беда быть широким без особенной гениальности. А помните, как много мы в этом же роде и на эту же тему переговорили с вами вдвоем, сидя по вечерам на террасе в саду, каждый раз после ужина. Еще вы меня именно этой широкостью укоряли. Кто знает, может, в то же самое время и говорили, когда он здесь лежал да свое обдумывал. У нас в образованном обществе особенно священных преданий ведь нет, Авдотья Романовна: разве кто как-нибудь себе по книгам составит… али из летописей что-нибудь выведет. Но ведь это больше ученые и, знаете, в своем роде все колпаки, так что даже и неприлично светскому человеку. Впрочем, мои мнения вообще вы знаете; я никого решительно не обвиняю. Сам я белоручка, этого и придерживаюсь. Да мы об этом уже не раз говорили. Я даже имел счастье интересовать вас моими суждениями… Вы очень бледны, Авдотья Романовна!
“I know his theory. I read that article of his about men to whom all is permitted. Razumihin brought it to me.”
— Я эту теорию его знаю. Я читала его статью в журнале о людях, которым все разрешается… Мне приносил Разумихин…
“Mr. Razumihin? Your brother’s article? In a magazine? Is there such an article? I didn’t know. It must be interesting. But where are you going, Avdotya Romanovna?”
— Господин Разумихин? Статью вашего брата? В журнале? Есть такая статья? Не знал я. Вот, должно быть, любопытно-то! Но куда же вы, Авдотья Романовна?
“I want to see Sofya Semyonovna,” Dounia articulated faintly. “How do I go to her? She has come in, perhaps. I must see her at once. Perhaps she...”
— Я хочу видеть Софью Семеновну, — проговорила слабым голосом Дунечка. — Куда к ней пройти? Она, может, и пришла; я непременно, сейчас хочу ее видеть. Пусть она…
Avdotya Romanovna could not finish. Her breath literally failed her.
Авдотья Романовна не могла договорить; дыхание ее буквально пресеклось.
“Sofya Semyonovna will not be back till night, at least I believe not. She was to have been back at once, but if not, then she will not be in till quite late.”
— Софья Семеновна не воротится до ночи. Я так полагаю. Она должна была прийти очень скоро, если же нет, то уж очень поздно…
“Ah, then you are lying! I see... you were lying... lying all the time.... I don’t believe you! I don’t believe you!” cried Dounia, completely losing her head.
— А, так ты лжешь! Я вижу… ты лгал… ты все лгал!.. Я тебе не верю! Не верю! — кричала Дунечка в настоящем исступлении, совершенно теряя голову.
Almost fainting, she sank on to a chair which Svidrigaïlov made haste to give her.
Почти в обмороке упала она на стул, который поспешил ей подставить Свидригайлов.
“Avdotya Romanovna, what is it? Control yourself! Here is some water. Drink a little....”
— Авдотья Романовна, что с вами, очнитесь! Вот вода. Отпейте один глоток…
He sprinkled some water over her. Dounia shuddered and came to herself.
Он брызнул на нее воды. Дунечка вздрогнула и очнулась.
“It has acted violently,” Svidrigaïlov muttered to himself, frowning. “Avdotya Romanovna, calm yourself! Believe me, he has friends. We will save him. Would you like me to take him abroad? I have money, I can get a ticket in three days. And as for the murder, he will do all sorts of good deeds yet, to atone for it. Calm yourself. He may become a great man yet. Well, how are you? How do you feel?”
— Сильно подействовало! — бормотал про себя Свидригайлов, нахмурясь. - Авдотья Романовна, успокойтесь! Знайте, что у него есть друзья. Мы его спасем, выручим. Хотите, я увезу его за границу? У меня есть деньги; я в три дня достану билет. А насчет того, что он убил, то он еще наделает много добрых дел, так что все это загладится; успокойтесь. Великим человеком еще может быть. Ну что с вами? как вы себя чувствуете?
“Cruel man! To be able to jeer at it! Let me go...”
— Злой человек! Он еще насмехается. Пустите меня…
“Where are you going?”
— Куда вы? Да куда вы?
“To him. Where is he? Do you know? Why is this door locked? We came in at that door and now it is locked. When did you manage to lock it?”
— К нему. Где он? Вы знаете? Отчего эта дверь заперта? Мы сюда вошли в эту дверь, а теперь она заперта на ключ. Когда вы успели запереть ее на ключ?
“We couldn’t be shouting all over the flat on such a subject. I am far from jeering; it’s simply that I’m sick of talking like this. But how can you go in such a state? Do you want to betray him? You will drive him to fury, and he will give himself up. Let me tell you, he is already being watched; they are already on his track. You will simply be giving him away. Wait a little: I saw him and was talking to him just now. He can still be saved. Wait a bit, sit down; let us think it over together. I asked you to come in order to discuss it alone with you and to consider it thoroughly. But do sit down!”
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите; я видел его и говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!
“How can you save him? Can he really be saved?”
— Каким образом вы можете его спасти? Разве его можно спасти?
Dounia sat down. Svidrigaïlov sat down beside her.
Дуня села. Свидригайлов сел подле нее.
“It all depends on you, on you, on you alone,” he began with glowing eyes, almost in a whisper and hardly able to utter the words for emotion.
— Все это от вас зависит, от вас, от вас одной, — начал он с сверкающими глазами, почти шепотом, сбиваясь и даже не выговаривая иных слов от волнения.
Dounia drew back from him in alarm. He too was trembling all over.
Дуня в испуге отшатнулась от него дальше. Он тоже весь дрожал.
“You... one word from you, and he is saved. I... I’ll save him. I have money and friends. I’ll send him away at once. I’ll get a passport, two passports, one for him and one for me. I have friends... capable people.... If you like, I’ll take a passport for you... for your mother.... What do you want with Razumihin? I love you too.... I love you beyond everything.... Let me kiss the hem of your dress, let me, let me.... The very rustle of it is too much for me. Tell me, ‘do that,’ and I’ll do it. I’ll do everything. I will do the impossible. What you believe, I will believe. I’ll do anything--anything! Don’t, don’t look at me like that. Do you know that you are killing me?...”
— Вы… одно ваше слово, и он спасен! Я … я его спасу. У меня есть деньги и друзья. Я тотчас отправлю его, а сам возьму паспорт, два паспорта. Один его, другой мой. У меня друзья; у меня есть деловые люди… Хотите? Я возьму еще вам паспорт… вашей матери… зачем вам Разумихин? Я вас также люблю… Я вас бесконечно люблю. Дайте мне край вашего платья поцеловать, дайте! дайте! Я не могу слышать, как оно шумит. Скажите мне: сделай то, и я сделаю! Я все сделаю. Я невозможное сделаю. Чему вы веруете, тому и я буду веровать. Я все, все сделаю! Не смотрите, не смотрите на меня так! Знаете ли, что вы меня убиваете…
He was almost beginning to rave.... Something seemed suddenly to go to his head. Dounia jumped up and rushed to the door.
Он начинал даже бредить. С ним что-то вдруг сделалось, точно ему в голову вдруг ударило. Дуня вскочила и бросилась к дверям.
“Open it! Open it!” she called, shaking the door. “Open it! Is there no one there?”
— Отворите! отворите! — кричала она чрез дверь, призывая кого-нибудь и потрясая дверь руками. — Отворите же! Неужели нет никого?
Svidrigaïlov got up and came to himself. His still trembling lips slowly broke into an angry mocking smile.
Свидригайлов встал и опомнился. Злобная и насмешливая улыбка медленно выдавливалась на дрожавших еще губах его.
“There is no one at home,” he said quietly and emphatically. “The landlady has gone out, and it’s waste of time to shout like that. You are only exciting yourself uselessly.”
— Там никого нет дома, — проговорил он тихо и с расстановками, - хозяйка ушла, и напрасный труд так кричать: только себя волнуете понапрасну.
“Where is the key? Open the door at once, at once, base man!”
— Где ключ? Отвори сейчас дверь, сейчас, низкий человек!
“I have lost the key and cannot find it.”
— Я ключ потерял и не могу его отыскать.
“This is an outrage,” cried Dounia, turning pale as death. She rushed to the furthest corner, where she made haste to barricade herself with a little table. She did not scream, but she fixed her eyes on her tormentor and watched every movement he made. Svidrigaïlov remained standing at the other end of the room facing her. He was positively composed, at least in appearance, but his face was pale as before. The mocking smile did not leave his face.
— А! Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою, по крайней мере снаружи. Но лицо его было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
“You spoke of outrage just now, Avdotya Romanovna. In that case you may be sure I’ve taken measures. Sofya Semyonovna is not at home. The Kapernaumovs are far away--there are five locked rooms between. I am at least twice as strong as you are and I have nothing to fear, besides. For you could not complain afterwards. You surely would not be willing actually to betray your brother? Besides, no one would believe you. How should a girl have come alone to visit a solitary man in his lodgings? So that even if you do sacrifice your brother, you could prove nothing. It is very difficult to prove an assault, Avdotya Romanovna.”
— Вы сказали сейчас «насилие», Авдотья Романовна. Если насилие, то сами можете рассудить, что я принял меры. Софьи Семеновны дома нет; до Капернаумовых очень далеко, пять запертых комнат. Наконец, я по крайней мере вдвое сильнее вас, и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы предать в самом деле вашего брата? Да и не поверит вам никто: ну с какой стати девушка пошла одна к одинокому человеку на квартиру? Так что, если даже и братом пожертвуете, то и тут ничего не докажете: насилие очень трудно доказать, Авдотья Романовна.
“Scoundrel!” whispered Dounia indignantly.
— Подлец! — прошептала Дуня в негодовании.
“As you like, but observe I was only speaking by way of a general proposition. It’s my personal conviction that you are perfectly right--violence is hateful. I only spoke to show you that you need have no remorse even if... you were willing to save your brother of your own accord, as I suggest to you. You would be simply submitting to circumstances, to violence, in fact, if we must use that word. Think about it. Your brother’s and your mother’s fate are in your hands. I will be your slave... all my life... I will wait here.”
— Как хотите, но заметьте, я говорил еще только в виде предположения. По моему же личному убеждению, вы совершенно правы: насилие — мерзость. Я говорил только к тому, что на совести вашей ровно ничего не останется, если бы даже… если бы даже вы и захотели спасти вашего брата добровольно, так, как я вам предлагаю. Вы просто, значит, подчинились обстоятельствам, ну силе, наконец, если уж без этого слова нельзя. Подумайте об этом; судьба вашего брата и вашей матери в ваших руках. Я же буду ваш раб… всю жизнь… я вот здесь буду ждать…
Svidrigaïlov sat down on the sofa about eight steps from Dounia. She had not the slightest doubt now of his unbending determination. Besides, she knew him. Suddenly she pulled out of her pocket a revolver, cocked it and laid it in her hand on the table. Svidrigaïlov jumped up.
Свидригайлов сел на диван, шагах в восьми от Дуни. Для нее уже не было ни малейшего сомнения в его непоколебимой решимости. К тому же она его знала… Вдруг она вынула из кармана револьвер, взвела курок и опустила руку с револьвером на столик. Свидригайлов вскочил с места.
“Aha! So that’s it, is it?” he cried, surprised but smiling maliciously. “Well, that completely alters the aspect of affairs. You’ve made things wonderfully easier for me, Avdotya Romanovna. But where did you get the revolver? Was it Mr. Razumihin? Why, it’s my revolver, an old friend! And how I’ve hunted for it! The shooting lessons I’ve given you in the country have not been thrown away.”
— Ага! Так вот как! — вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, - ну, это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна! Да где это вы револьвер достали? Уж не господин ли Разумихин? Ба! Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать, не пропали-таки даром.
“It’s not your revolver, it belonged to Marfa Petrovna, whom you killed, wretch! There was nothing of yours in her house. I took it when I began to suspect what you were capable of. If you dare to advance one step, I swear I’ll kill you.” She was frantic.
— Не твой револьвер, а Марфы Петровны, которую ты убил, злодей! У тебя ничего не было своего в ее доме. Я взяла его, как стала подозревать, на что ты способен. Смей шагнуть хоть один шаг, и клянусь, я убью тебя! Дуня была в исступлении. Револьвер она держала наготове.
“But your brother? I ask from curiosity,” said Svidrigaïlov, still standing where he was.
— Ну, а брат? Из любопытства спрашиваю, — спросил Свидригайлов, все еще стоя на месте.
“Inform, if you want to! Don’t stir! Don’t come nearer! I’ll shoot! You poisoned your wife, I know; you are a murderer yourself!” She held the revolver ready. “Are you so positive I poisoned Marfa Petrovna?”
— Донеси, если хочешь! Ни с места! Не сходи! Я выстрелю! Ты жену отравил, я знаю, ты сам убийца!.. — А вы твердо уверены, что я Марфу Петровну отравил?
“You did! You hinted it yourself; you talked to me of poison.... I know you went to get it... you had it in readiness.... It was your doing.... It must have been your doing.... Scoundrel!”
— Ты! Ты мне сам намекал; ты мне говорил об яде… я знаю, ты за ним ездил… у тебя было готово… Это непременно ты… подлец!
“Even if that were true, it would have been for your sake... you would have been the cause.”
— Если бы даже это была и правда, так из-за тебя же… все-таки ты же была бы причиной.
“You are lying! I hated you always, always....”
— Лжешь! Я тебя ненавидела всегда, всегда...
“Oho, Avdotya Romanovna! You seem to have forgotten how you softened to me in the heat of propaganda. I saw it in your eyes. Do you remember that moonlight night, when the nightingale was singing?”
— Эге, Авдотья Романовна! Видно, забыли, как в жару пропаганды уже склонялись и млели... Я по глазкам видел; помните, вечером-то, при луне-то, соловей-то еще свистал?
“That’s a lie,” there was a flash of fury in Dounia’s eyes, “that’s a lie and a libel!”
— Лжешь! (бешенство засверкало в глазах Дуни) лжешь, клеветник!
“A lie? Well, if you like, it’s a lie. I made it up. Women ought not to be reminded of such things,” he smiled. “I know you will shoot, you pretty wild creature. Well, shoot away!”
— Лгу? Ну, пожалуй, и лгу. Солгал. Женщинам про эти вещицы поминать не следует. (Он усмехнулся.) Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький. Ну и стреляй!
Dounia raised the revolver, and deadly pale, gazed at him, measuring the distance and awaiting the first movement on his part. Her lower lip was white and quivering and her big black eyes flashed like fire. He had never seen her so handsome. The fire glowing in her eyes at the moment she raised the revolver seemed to kindle him and there was a pang of anguish in his heart. He took a step forward and a shot rang out. The bullet grazed his hair and flew into the wall behind. He stood still and laughed softly.
Дуня подняла револьвер и, мертво-бледная, с побелевшею, дрожавшею нижнею губкой, с сверкающими, как огонь, большими черными глазами, смотрела на него, решившись, измеряя и выжидая первого движения с его стороны. Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее в ту минуту, когда она поднимала револьвер, точно обжег его, и сердце его с болью сжалось. Он ступил шаг, и выстрел раздался. Пуля скользнула по его волосам и ударилась сзади в стену. Он остановился и тихо засмеялся:
“The wasp has stung me. She aimed straight at my head. What’s this? Blood?” he pulled out his handkerchief to wipe the blood, which flowed in a thin stream down his right temple. The bullet seemed to have just grazed the skin. Dounia lowered the revolver and looked at Svidrigaïlov not so much in terror as in a sort of wild amazement. She seemed not to understand what she was doing and what was going on.
— Укусила оса! Прямо в голову метит… Что это? Кровь! — Он вынул платок, чтоб обтереть кровь, тоненькою струйкой стекавшую по его прямому виску; вероятно, пуля чуть-чуть задела по коже черепа. Дуня опустила револьвер и смотрела на Свидригайлова не то что в страхе, а в каком-то диком недоумении. Она как бы сама уж не понимала, что такое она сделала и что это делается!
“Well, you missed! Fire again, I’ll wait,” said Svidrigaïlov softly, still smiling, but gloomily. “If you go on like that, I shall have time to seize you before you cock again.”
— Ну что ж, промах! Стреляйте еще, я жду, — тихо проговорил Свидригайлов, все еще усмехаясь, но как-то мрачно, — этак я вас схватить успею, прежде чем вы взведете курок!
Dounia started, quickly cocked the pistol and again raised it.
Дунечка вздрогнула, быстро взвела курок и опять подняла револьвер.
“Let me be,” she cried in despair. “I swear I’ll shoot again. I... I’ll kill you.”
— Оставьте меня! — проговорила она в отчаянии, — клянусь, я опять выстрелю… Я… убью!..
“Well... at three paces you can hardly help it. But if you don’t... then.” His eyes flashed and he took two steps forward. Dounia shot again: it missed fire.
— Ну что ж… в трех шагах и нельзя не убить. Ну а не убьете… тогда… — Глаза его засверкали, и он ступил еще два шага. Дунечка выстрелила, осечка!
“You haven’t loaded it properly. Never mind, you have another charge there. Get it ready, I’ll wait.”
— Зарядили неаккуратно. Ничего! У вас там еще есть капсюль. Поправьте, я подожду.
He stood facing her, two paces away, waiting and gazing at her with wild determination, with feverishly passionate, stubborn, set eyes. Dounia saw that he would sooner die than let her go. “And... now, of course she would kill him, at two paces!” Suddenly she flung away the revolver.
Он стоял пред нею в двух шагах, ждал и смотрел на нее с дикою решимостью, воспаленно-страстным, тяжелым взглядом. Дуня поняла, что он скорее умрет, чем отпустит ее. « И… и уж, конечно, она убьет его теперь, в двух шагах!..» Вдруг она отбросила револьвер.
“She’s dropped it!” said Svidrigaïlov with surprise, and he drew a deep breath. A weight seemed to have rolled from his heart--perhaps not only the fear of death; indeed he may scarcely have felt it at that moment. It was the deliverance from another feeling, darker and more bitter, which he could not himself have defined.
— Бросила! — с удивлением проговорил Свидригайлов и глубоко перевел дух. Что-то как бы разом отошло у него от сердца, и, может быть, не одна тягость смертного страха; да вряд ли он и ощущал его в эту минуту. Это было избавление от другого, более скорбного и мрачного чувства, которого бы он и сам не мог во всей силе определить.
He went to Dounia and gently put his arm round her waist. She did not resist, but, trembling like a leaf, looked at him with suppliant eyes. He tried to say something, but his lips moved without being able to utter a sound.
Он подошел к Дуне и тихо обнял ее рукой за талию. Она не сопротивлялась, но, вся трепеща как лист, смотрела на него умоляющими глазами. Он было хотел что-то сказать, но только губы его кривились, а выговорить он не мог.
“Let me go,” Dounia implored. Svidrigaïlov shuddered. Her voice now was quite different.
— Отпусти меня! — умоляя сказала Дуня. Свидригайлов вздрогнул: это ты было уже как-то не так проговорено, как давешнее.
“Then you don’t love me?” he asked softly. Dounia shook her head.
— Так не любишь? — тихо спросил он. Дуня отрицательно повела головой.
“And... and you can’t? Never?” he whispered in despair.
— И… не можешь?.. Никогда? — с отчаянием прошептал он.
“Never!”
— Никогда! — прошептала Дуня.
There followed a moment of terrible, dumb struggle in the heart of Svidrigaïlov. He looked at her with an indescribable gaze. Suddenly he withdrew his arm, turned quickly to the window and stood facing it. Another moment passed.
Прошло мгновение ужасной, немой борьбы в душе Свидригайлова. Невыразимым взглядом глядел он на нее. Вдруг он отнял руку, отвернулся, быстро отошел к окну и стал пред ним. Прошло еще мгновение.
“Here’s the key.” He took it out of the left pocket of his coat and laid it on the table behind him, without turning or looking at Dounia. “Take it! Make haste!”
— Вот ключ! (Он вынул его из левого кармана пальто и положил сзади себя на стол, не глядя и не оборачиваясь к Дуне.) Берите; уходите скорей!..
He looked stubbornly out of the window. Dounia went up to the table to take the key.
Он упорно смотрел в окно. Дуня подошла к столу взять ключ.
“Make haste! Make haste!” repeated Svidrigaïlov, still without turning or moving. But there seemed a terrible significance in the tone of that “make haste.”
— Скорей! Скорей! — повторил Свидригайлов, все еще не двигаясь и не оборачиваясь. Но в этом «скорей», видно, прозвучала какая-то страшная нотка.
Dounia understood it, snatched up the key, flew to the door, unlocked it quickly and rushed out of the room. A minute later, beside herself, she ran out on to the canal bank in the direction of X. Bridge.
Дуня поняла ее, схватила ключ, бросилась к дверям, быстро отомкнула их и вырвалась из комнаты. Чрез минуту, как безумная, не помня себя, выбежала она на канаву и побежала по направлению к -му мосту.
Svidrigaïlov remained three minutes standing at the window. At last he slowly turned, looked about him and passed his hand over his forehead. A strange smile contorted his face, a pitiful, sad, weak smile, a smile of despair. The blood, which was already getting dry, smeared his hand. He looked angrily at it, then wetted a towel and washed his temple. The revolver which Dounia had flung away lay near the door and suddenly caught his eye. He picked it up and examined it. It was a little pocket three-barrel revolver of old-fashioned construction. There were still two charges and one capsule left in it. It could be fired again. He thought a little, put the revolver in his pocket, took his hat and went out.
Свидригайлов простоял еще у окна минуты три; наконец медленно обернулся, осмотрелся кругом и тихо провел ладонью по лбу. Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния. Кровь, уже засыхавшая, запачкала ему ладонь; он посмотрел на кровь со злобою; затем намочил полотенце и вымыл себе висок. Револьвер, отброшенный Дуней и отлетевший к дверям, вдруг попался ему на глаза. Он поднял и осмотрел его. Это был маленький, карманный трехударный револьвер, старого устройства; в нем осталось еще два заряда и один капсюль. Один раз можно было выстрелить. Он подумал, сунул револьвер в карман, взял шляпу и вышел.