---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 12 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/12/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 12. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/12/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 12. Part One · Chapter III · 2

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/12/#p-N

[¶0] One morning, on the seventh or eighth day after Stepan Trofimovitch had consented to become "engaged," about eleven o'clock, when I was hurrying as usual to my afflicted friend, I had an adventure on the way.

> Russian: Однажды поутру,— то есть на седьмой или восьмой день после того как Степан Трофимович согласился стать женихом,— часов около одиннадцати, когда я спешил, по обыкновению, к моему скорбному другу, дорогой произошло со мной приключение.

[¶1] I met Karmazinov, "the great writer," as Liputin called him. I had read Karmazinov from a child. His novels and tales were well known to the past and even to the present generation. I revelled in them; they were the great enjoyment of my childhood and youth. Afterwards I grew rather less enthusiastic over his work. I did not care so much for the novels with a purpose which he had been writing of late as for his first, early works, which were so full of spontaneous poetry, and his latest publications I had not liked at all. Speaking generally, if I may venture to express my opinion on so delicate a subject, all these talented gentlemen of the middling sort who are sometimes in their lifetime accepted almost as geniuses, pass out of memory quite suddenly and without a trace when they die, and what's more, it often happens that even during their lifetime, as soon as a new generation grows up and takes the place of the one in which they have flourished, they are forgotten and neglected by every one in an incredibly short time. This somehow happens among us quite suddenly, like the shifting of the scenes on the stage. Oh, it's not at all the same as with Pushkin, Gogol, Molière, Voltaire, all those great men who really had a new original word to say! It's true, too, that these talented gentlemen of the middling sort in the decline of their venerable years usually write themselves out in the most pitiful way, though they don't observe the fact themselves. It happens not infrequently that a writer who has been for a long time credited with extraordinary profundity and expected to exercise a great and serious influence on the progress of society, betrays in the end such poverty, such insipidity in his fundamental ideas that no one regrets that he succeeded in writing himself out so soon. But the old grey-beards don't notice this, and are angry. Their vanity sometimes, especially towards the end of their career, reaches proportions that may well provoke wonder. God knows what they begin to take themselves for--for gods at least! People used to say about Karmazinov that his connections with aristocratic society and powerful personages were dearer to him than his own soul, people used to say that on meeting you he would be cordial, that he would fascinate and enchant you with his open-heartedness, especially if you were of use to him in some way, and if you came to him with some preliminary recommendation. But that before any stray prince, any stray countess, anyone that he was afraid of, he would regard it as his sacred duty to forget your existence with the most insulting carelessness, like a chip of wood, like a fly, before you had even time to get out of his sight; he seriously considered this the best and most aristocratic style. In spite of the best of breeding and perfect knowledge of good manners he is, they say, vain to such an hysterical pitch that he cannot conceal his irritability as an author even in those circles of society where little interest is taken in literature. If anyone were to surprise him by being indifferent, he would be morbidly chagrined, and try to revenge himself.

> Russian: Я встретил Кармазинова, «великого писателя», как величал его Липутин. Кармазинова я читал с детства. Его повести и рассказы известны всему прошлому и даже нашему поколению; я же упивался ими; они были наслаждением моего отрочества и моей молодости. Потом я несколько охладел к его перу; повести с направлением, которые он всё писал в последнее время, мне уже не так понравились, как первые, первоначальные его создания, в которых было столько непосредственной поэзии; а самые последние сочинения его так даже вовсе мне не нравились. Вообще говоря, если осмелюсь выразить и мое мнение в таком щекотливом деле, все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые, по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев,— не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали,— забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро. Как-то это вдруг у нас происходит, точно перемена декорации на театре. О, тут совсем не то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово! Правда и то, что и сами эти господа таланты средней руки, на склоне почтенных лет своих, обыкновенно самым жалким образом у нас исписываются, совсем даже и не замечая того. Нередко оказывается, что писатель, которому долго приписывали чрезвычайную глубину идей и от которого ждали чрезвычайного и серьезного влияния на движение общества, обнаруживает под конец такую жидкость и такую крохотность своей основной идейки, что никто даже и не жалеет о том, что он так скоро умел исписаться. Но седые старички не замечают того и сердятся. Самолюбие их, именно под конец их поприща, принимает иногда размеры, достойные удивления. Бог знает за кого они начинают принимать себя,— по крайней мере за богов. Про Кармазинова рассказывали, что он дорожит связями своими с сильными людьми и с обществом высшим чуть не больше души своей. Рассказывали, что он вас встретит, обласкает, прельстит, обворожит своим простодушием, особенно если вы ему почему-нибудь нужны и, уж разумеется, если вы предварительно были ему зарекомендованы. Но при первом князе, при первой графине, при первом человеке, которого он боится, он почтет священнейшим долгом забыть вас с самым оскорбительным пренебрежением, как щепку, как муху, тут же, когда вы еще не успели от него выйти; он серьезно считает это самым высоким и прекрасным тоном. Несмотря на полную выдержку и совершенное знание хороших манер, он до того, говорят, самолюбив, до такой истерики, что никак не может скрыть своей авторской раздражительности даже и в тех кругах общества, где мало интересуются литературой. Если же случайно кто-нибудь озадачивал его своим равнодушием, то он обижался болезненно и старался отмстить.

[¶2] A year before, I had read an article of his in a review, written with an immense affectation of naïve poetry, and psychology too. He described the wreck of some steamer on the English coast, of which he had been the witness, and how he had seen the drowning people saved, and the dead bodies brought ashore. All this rather long and verbose article was written solely with the object of self-display. One seemed to read between the lines: "Concentrate yourselves on me. Behold what I was like at those moments. What are the sea, the storm, the rocks, the splinters of wrecked ships to you? I have described all that sufficiently to you with my mighty pen. Why look at that drowned woman with the dead child in her dead arms? Look rather at me, see how I was unable to bear that sight and turned away from it. Here I stood with my back to it; here I was horrified and could not bring myself to look; I blinked my eyes--isn't that interesting?" When I told Stepan Trofimovitch my opinion of Karmazinov's article he quite agreed with me.

> Russian: С год тому назад я читал в журнале статью его, написанную с страшною претензией на самую наивную поэзию, и при этом на психологию. Он описывал гибель одного парохода где-то у английского берега, чему сам был свидетелем, и видел, как спасали погибавших и вытаскивали утопленников. Вся статья эта, довольно длинная и многоречивая, написана была единственно с целию выставить себя самого. Так и читалось между строками: «Интересуйтесь мною, смотрите, каков я был в эти минуты. Зачем вам это море, буря, скалы, разбитые щепки корабля? Я ведь достаточно описал вам всё это моим могучим пером. Чего вы смотрите на эту утопленницу с мертвым ребенком в мертвых руках? Смотрите лучше на меня, как я не вынес этого зрелища и от него отвернулся. Вот я стал спиной; вот я в ужасе и не в силах оглянуться назад; я жмурю глаза — не правда ли, как это интересно?». Когда я передал мое мнение о статье Кармазинова Степану Трофимовичу, он со мной согласился.

[¶3] When rumours had reached us of late that Karmazinov was coming to the neighbourhood I was, of course, very eager to see him, and, if possible, to make his acquaintance. I knew that this might be done through Stepan Trofimovitch, they had once been friends. And now I suddenly met him at the cross-roads. I knew him at once. He had been pointed out to me two or three days before when he drove past with the governor's wife. He was a short, stiff-looking old man, though not over fifty-five, with a rather red little face, with thick grey locks of hair clustering under his chimney-pot hat, and curling round his clean little pink ears. His clean little face was not altogether handsome with its thin, long, crafty-looking lips, with its rather fleshy nose, and its sharp, shrewd little eyes. He was dressed somewhat shabbily in a sort of cape such as would be worn in Switzerland or North Italy at that time of year. But, at any rate, all the minor details of his costume, the little studs, and collar, the buttons, the tortoise-shell lorgnette on a narrow black ribbon, the signet-ring, were all such as are worn by persons of the most irreproachable good form. I am certain that in summer he must have worn light prunella shoes with mother-of-pearl buttons at the side. When we met he was standing still at the turning and looking about him, attentively. Noticing that I was looking at him with interest, he asked me in a sugary, though rather shrill voice:

> Russian: Когда пошли у нас недавние слухи, что приедет Кармазинов, я, разумеется, ужасно пожелал его увидать и, если возможно, с ним познакомиться. Я знал, что мог бы это сделать чрез Степана Трофимовича; они когда-то были друзьями. И вот вдруг я встречаюсь с ним на перекрестке. Я тотчас узнал его; мне уже его показали дня три тому назад, когда он проезжал в коляске с губернаторшей. Это был очень невысокий, чопорный старичок, лет, впрочем, не более пятидесяти пяти, с довольно румяным личиком, с густыми седенькими локончиками, выбившимися из-под круглой цилиндрической шляпы и завивавшимися около чистеньких, розовеньких, маленьких ушков его. Чистенькое личико его было не совсем красиво, с тонкими, длинными, хитро сложенными губами, с несколько мясистым носом и с востренькими, умными, маленькими глазками. Он был одет как-то ветхо, в каком-то плаще внакидку, какой, например, носили бы в этот сезон где-нибудь в Швейцарии или в Северной Италии. Но по крайней мере все мелкие вещицы его костюма: запоночки, воротнички, пуговки, черепаховый лорнет на черной тоненькой ленточке, перстенек непременно были такие же, как и у людей безукоризненно хорошего тона. Я уверен, что летом он ходит непременно в каких-нибудь цветных прюнелевых ботиночках с перламутровыми пуговками сбоку. Когда мы столкнулись, он приостановился на повороте улицы и осматривался со вниманием. Заметив, что я любопытно смотрю на него, он медовым, хотя несколько крикливым голоском спросил меня:

[¶4] "Allow me to ask, which is my nearest way to Bykovy Street?"

> Russian: — Позвольте узнать, как мне ближе выйти на Быкову улицу?

[¶5] "To Bykovy Street? Oh, that's here, close by," I cried in great excitement. "Straight on along this street and the second turning to the left."

> Russian: — На Быкову улицу? Да это здесь, сейчас же,— вскричал я в необыкновенном волнении.— Всё прямо по этой улице и потом второй поворот налево.

[¶6] "Very much obliged to you."

> Russian: — Очень вам благодарен.

[¶7] A curse on that minute! I fancy I was shy, and looked cringing. He instantly noticed all that, and of course realised it all at once; that is, realised that I knew who he was, that I had read him and revered him from a child, and that I was shy and looked at him cringingly. He smiled, nodded again, and walked on as I had directed him. I don't know why I turned back to follow him; I don't know why I ran for ten paces beside him. He suddenly stood still again.

> Russian: Проклятие на эту минуту: я, кажется, оробел и смотрел подобострастно! Он мигом всё это заметил и, конечно, тотчас же всё узнал, то есть узнал, что мне уже известно, кто он такой, что я его читал и благоговел пред ним с самого детства, что я теперь оробел и смотрю подобострастно. Он улыбнулся, кивнул еще раз головой и пошел прямо, как я указал ему. Не знаю, для чего я поворотил за ним назад; не знаю, для чего я пробежал подле него десять шагов. Он вдруг опять остановился.

[¶8] "And could you tell me where is the nearest cab-stand?" he shouted out to me again.

> Russian: — А не могли бы вы мне указать, где здесь всего ближе стоят извозчики? — прокричал он мне опять.

[¶9] It was a horrid shout! A horrid voice!

> Russian: Скверный крик; скверный голос!

[¶10] "A cab-stand? The nearest cab-stand is... by the Cathedral; there are always cabs standing there," and I almost turned to run for a cab for him. I almost believe that that was what he expected me to do. Of course I checked myself at once, and stood still, but he had noticed my movement and was still watching me with the same horrid smile. Then something happened which I shall never forget.

> Russian: — Извозчики? извозчики всего ближе отсюда... у собора стоят, там всегда стоит,— и вот я чуть было не повернулся бежать за извозчиком. Я подозреваю, что он именно этого и ждал от меня. Разумеется, я тотчас же опомнился и остановился, но движение мое он заметил очень хорошо и следил за мною всё с тою же скверною улыбкой. Тут случилось то, чего я никогда не забуду.

[¶11] He suddenly dropped a tiny bag, which he was holding in his left hand; though indeed it was not a bag, but rather a little box, or more probably some part of a pocket-book, or to be more accurate a little reticule, rather like an old-fashioned lady's reticule, though I really don't know what it was. I only know that I flew to pick it up.

> Russian: Он вдруг уронил крошечный сак, который держал в своей левой руке. Впрочем, это был не сак, а какая-то коробочка, или, вернее, какой-то портфельчик, или, еще лучше, ридикюльчик, вроде старинных дамских ридикюлей, впрочем не знаю, что это было, но знаю только, что я, кажется, бросился его поднимать.

[¶12] I am convinced that I did not really pick it up, but my first motion was unmistakable. I could not conceal it, and, like a fool, I turned crimson. The cunning fellow at once got all that could be got out of the circumstance.

> Russian: Я совершенно убежден, что я его не поднял, но первое движение, сделанное мною, было неоспоримо; скрыть его я уже не мог и покраснел как дурак. Хитрец тотчас же извлек из обстоятельства всё, что ему можно было извлечь.

[¶13] "Don't trouble, I'll pick it up," he pronounced charmingly; that is, when he was quite sure that I was not going to pick up the reticule, he picked it up as though forestalling me, nodded once more, and went his way, leaving me to look like a fool. It was as good as though I had picked it up myself. For five minutes I considered myself utterly disgraced forever, but as I reached Stepan Trofimovitch's house I suddenly burst out laughing; the meeting struck me as so amusing that I immediately resolved to entertain Stepan Trofimovitch with an account of it, and even to act the whole scene to him.

> Russian: — Не беспокойтесь, я сам,— очаровательно проговорил он, то есть когда уже вполне заметил, что я не подниму ему ридикюль, поднял его, как будто предупреждая меня, кивнул еще раз головой и отправился своею дорогой, оставив меня в дураках. Было всё равно, как бы я сам поднял. Минут с пять я считал себя вполне и навеки опозоренным; но, подойдя к дому Степана Трофимовича, я вдруг расхохотался. Встреча показалась мне так забавною, что я немедленно решил потешить рассказом Степа на Трофимовича и изобразить ему всю сцену даже в лицах.