But this time to my surprise I found an extraordinary change in him. He pounced on me with a sort of avidity, it is true, as soon as I went in, and began listening to me, but with such a distracted air that at first he evidently did not take in my words. But as soon as I pronounced the name of Karmazinov he suddenly flew into a frenzy. "Don't speak of him! Don't pronounce that name!" he exclaimed, almost in a fury. "Here, look, read it! Read it!"
Но на этот раз, к удивлению моему, я застал его в чрезвычайной перемене. Он, правда, с какой-то жадностию набросился на меня, только что я вошел, и стал меня слушать, но с таким растерянным видом, что сначала, видимо, не понимал моих слов. Но только что я произнес имя Кармазинова, он совершенно вдруг вышел из себя. — Не говорите мне, не произносите! — воскликнул он чуть не в бешенстве,— вот, вот смотрите, читайте! читайте!
He opened the drawer and threw on the table three small sheets of paper, covered with a hurried pencil scrawl, all from Varvara Petrovna. The first letter was dated the day before yesterday, the second had come yesterday, and the last that day, an hour before. Their contents were quite trivial, and all referred to Karmazinov and betrayed the vain and fussy uneasiness of Varvara Petrovna and her apprehension that Karmazinov might forget to pay her a visit. Here is the first one dating from two days before. (Probably there had been one also three days before, and possibly another four days before as well.)
Он выдвинул ящик и выбросил на стол три небольшие клочка бумаги, писанные наскоро карандашом, все от Варвары Петровны. Первая записка была от третьего дня, вторая от вчерашнего, а последняя пришла сегодня, всего час назад; содержания самого пустого, все о Кармазинове, и обличали суетное и честолюбивое волнение Варвары Петровны от страха, что Кармазинов забудет ей сделать визит. Вот первая, от третьего дня (вероятно, была и от четвертого дня, а может быть, и от пятого):
"If he deigns to visit you to-day, not a word about me, I beg. Not the faintest hint. Don't speak of me, don't mention me.--V. S."
«Если он наконец удостоит вас сегодня, то обо мне, прошу, ни слова. Ни малейшего намека. Не заговаривайте и не напоминайте. В. С.»
The letter of the day before:
Вчерашняя:
"If he decides to pay you a visit this morning, I think the most dignified thing would be not to receive him. That's what I think about it; I don't know what you think.--V. S."
«Если он решится наконец сегодня утром вам сделать визит, всего благороднее, я думаю, совсем не принять его. Так по-моему, не знаю, как по-вашему. В. С.»
To-day's, the last:
Сегодняшняя, последняя:
"I feel sure that you're in a regular litter and clouds of tobacco smoke. I'm sending you Marya and Fomushka. They'll tidy you up in half an hour. And don't hinder them, but go and sit in the kitchen while they clear up. I'm sending you a Bokhara rug and two china vases. I've long been meaning to make you a present of them, and I'm sending you my Teniers, too, for a time! You can put the vases in the window and hang the Teniers on the right under the portrait of Goethe; it will be more conspicuous there and it's always light there in the morning. If he does turn up at last, receive him with the utmost courtesy but try and talk of trifling matters, of some intellectual subject, and behave as though you had seen each other lately. Not a word about me. Perhaps I may look in on you in the evening.--V. S.
«Я убеждена, что у вас сору целый воз и дым столбом от табаку. Я вам пришлю Марью и Фомушку; они в полчаса приберут. А вы не мешайте и посидите в кухне, пока прибирают. Посылаю бухарский ковер и две китайские вазы: давно собиралась вам подарить, и сверх того моего Теньера (на время). Вазы можно поставить на окошко, а Теньера повесьте справа над портретом Гете, там виднее и по утрам всегда свет. Если он наконец появится, примите утонченно вежливо, но постарайтесь говорить о пустяках, об чем-нибудь ученом, и с таким видом, как будто вы вчера только расстались. Обо мне ни слова. Может быть, зайду взглянуть у вас вечером. В. С.
"P.S.--If he does not come to-day he won't come at all."
P. S. Если и сегодня не приедет, то совсем не приедет».
I read and was amazed that he was in such excitement over such trifles. Looking at him inquiringly, I noticed that he had had time while I was reading to change the everlasting white tie he always wore, for a red one. His hat and stick lay on the table. He was pale, and his hands were positively trembling.
Я прочел и удивился, что он в таком волнении от таких пустяков. Взглянув на него вопросительно, я вдруг заметил, что он, пока я читал, успел переменить свой всегдашний белый галстук на красный. Шляпа и палка его лежали на столе. Сам же был бледен, и даже руки его дрожали.
"I don't care a hang about her anxieties," he cried frantically, in response to my inquiring look. "_Je m'en fiche!_ She has the face to be excited about Karmazinov, and she does not answer my letters. Here is my unopened letter which she sent me back yesterday, here on the table under the book, under L'Homme qui rit. What is it to me that she's wearing herself out over Nikolay! Je m'en fiche, et je proclame ma liberté! Au diable le Karmazinov! Au diable la Lembke! I've hidden the vases in the entry, and the Teniers in the chest of drawers, and I have demanded that she is to see me at once. Do you hear. I've insisted! I've sent her just such a scrap of paper, a pencil scrawl, unsealed, by Nastasya, and I'm waiting. I want Darya Pavlovna to speak to me with her own lips, before the face of Heaven, or at least before you. Vous me seconderez, n'est-ce pas, comme ami et témoin. I don't want to have to blush, to lie, I don't want secrets, I won't have secrets in this matter. Let them confess everything to me openly, frankly, honourably and then... then perhaps I may surprise the whole generation by my magnanimity.... Am I a scoundrel or not, my dear sir?" he concluded suddenly, looking menacingly at me, as though I'd considered him a scoundrel.
— Я знать не хочу ее волнений! — исступленно вскричал он, отвечая на мой вопросительный взгляд.— Je m’en fiche! ’ Она имеет дух волноваться о Кармазинове, а мне на мои письма не отвечает! Вот, вот нераспечатанное письмо мое, которое она вчера воротила мне, вот тут на столе, под книгой, под «L’homme qui rit». Какое мне дело, что она убивается о Ни-ко-леньке! Je m’en fiche et je proclame ma liberté. Au diable le Karmazinoff! Au diable la Lembke! Я вазы спрятал в переднюю, а Теньера в комод, а от нее потребовал, чтоб она сейчас же приняла меня. Слышите: потребовал! Я послал ей такой же клочок бумаги, карандашом, незапечатанный, с Настасьей, и жду. Я хочу, чтобы Дарья Павловна сама объявила мне из своих уст и пред лицом неба, или по крайней мере пред вами. Vous me seconderez, n’est ce pas, comme ami et témoin. Я не хочу краснеть, я не хочу лгать, я не хочу тайн, я не допущу тайн в этом деле! Пусть мне во всем признаются, откровенно, простодушно, благородно, и тогда... тогда я, может быть, удивлю всё поколение великодушием!.. Подлец я или нет, милостивый государь? — заключил он вдруг, грозно смотря на меня, как будто я-то и считал его подлецом.
I offered him a sip of water; I had never seen him like this before. All the while he was talking he kept running from one end of the room to the other, but he suddenly stood still before me in an extraordinary attitude.
Я попросил его выпить воды; я еще не видал его в таком виде. Всё время, пока говорил, он бегал из угла в угол по комнате, но вдруг остановился предо мной в какой-то необычайной позе.
"Can you suppose," he began again with hysterical haughtiness, looking me up and down, "can you imagine that I, Stepan Verhovensky, cannot find in myself the moral strength to take my bag--my beggar's bag--and laying it on my feeble shoulders to go out at the gate and vanish forever, when honour and the great principle of independence demand it! It's not the first time that Stepan Verhovensky has had to repel despotism by moral force, even though it be the despotism of a crazy woman, that is, the most cruel and insulting despotism which can exist on earth, although you have, I fancy, forgotten yourself so much as to laugh at my phrase, my dear sir! Oh, you don't believe that I can find the moral strength in myself to end my life as a tutor in a merchant's family, or to die of hunger in a ditch! Answer me, answer at once; do you believe it, or don't you believe it?"
— Неужели вы думаете,— начал он опять с болезненным высокомерием, оглядывая меня с ног до головы,— неужели вы можете предположить, что я, Степан Верховенский, не найду в себе столько нравственной силы, чтобы, взяв мою коробку,— нищенскую коробку мою! — и взвалив ее на слабые плечи, выйти за ворота и исчезнуть отсюда навеки, когда того потребует честь и великий принцип независимости? Степану Верховенскому не в первый раз отражать деспотизм великодушием, хотя бы и деспотизм сумасшедшей женщины, то есть самый обидный и жестокий деспотизм, какой только может осуществиться на свете, несмотря на то что вы сейчас, кажется, позволили себе усмехнуться словам моим, милостивый государь мой! О, вы не верите, что я смогу найти в себе столько великодушия, чтобы суметь кончить жизнь у купца гувернером или умереть с голоду под забором! Отвечайте, отвечайте немедленно: верите вы или не верите?
But I was purposely silent. I even affected to hesitate to wound him by answering in the negative, but to be unable to answer affirmatively. In all this nervous excitement of his there was something which really did offend me, and not personally, oh, no! But... I will explain later on. He positively turned pale.
Но я смолчал нарочно. Я даже сделал вид, что не решаюсь обидеть его ответом отрицательным, но не могу отвечать утвердительно. Во всем этом раздражении было нечто такое, что решительно обижало меня, и не лично, о нет! Но... я потом объяснюсь. Он даже побледнел.
"Perhaps you are bored with me, G----v (this is my surname), and you would like... not to come and see me at all?" he said in that tone of pale composure which usually precedes some extraordinary outburst. I jumped up in alarm. At that moment Nastasya came in, and, without a word, handed Stepan Trofimovitch a piece of paper, on which something was written in pencil. He glanced at it and flung it to me. On the paper, in Varvara Petrovna's hand three words were written: "Stay at home."
— Может быть, вам скучно со мной, Г—в (это моя фамилия), и вы бы желали... не приходить ко мне вовсе? — проговорил он тем тоном бледного спокойствия, который обыкновенно предшествует какому-нибудь необычайному взрыву. Я вскочил в испуге; в то же мгновение вошла Настасья и молча протянула Степану Трофимовичу бумажку, на которой написано было что-то карандашом. Он взглянул и перебросил мне. На бумажке рукой Варвары Петровны написаны были всего только два слова: «Сидите дома».
Stepan Trofimovitch snatched up his hat and stick in silence and went quickly out of the room. Mechanically I followed him. Suddenly voices and sounds of rapid footsteps were heard in the passage. He stood still, as though thunder-struck.
Степан Трофимович молча схватил шляпу и палку и быстро пошел из комнаты; я машинально за ним. Вдруг голоса и шум чьих-то скорых шагов послышались в коридоре. Он остановился как пораженный громом.
"It's Liputin; I am lost!" he whispered, clutching at my arm.
— Это Липутин, и я пропал! — прошептал он, схватив меня за руку.
At the same instant Liputin walked into the room.
В ту же минуту в комнату вошел Липутин.