"The day before yesterday a servant was suddenly sent to me: 'You are asked to call at twelve o'clock,' said he. Can you fancy such a thing? I threw aside my work, and precisely at midday yesterday I was ringing at the bell. I was let into the drawing room; I waited a minute--she came in; she made me sit down and sat down herself, opposite. I sat down, and I couldn't believe it; you know how she has always treated me. She began at once without beating about the bush, you know her way. 'You remember,' she said, 'that four years ago when Nikolay Vsyevolodovitch was ill he did some strange things which made all the town wonder till the position was explained. One of those actions concerned you personally. When Nikolay Vsyevolodovitch recovered he went at my request to call on you. I know that he talked to you several times before, too. Tell me openly and candidly what you... (she faltered a little at this point) what you thought of Nikolay Vsyevolodovitch then... what was your view of him altogether... what idea you were able to form of him at that time... and still have?'
— Вдруг третьего дня присылают ко мне своего человека: просят, дескать, побывать вас завтра в двенадцать часов. Можете представить? Я дело бросил и вчера ровнешенько в полдень звоню. Вводят меня прямо в гостиную; подождал с минутку — вышли; посадили, сами напротив сели. Сижу и верить отказываюсь; сами знаете, как она меня всегда третировала! Начинают прямо без изворотов, по их всегдашней манере: «Вы помните, говорит, что четыре года назад Николай Всеволодович, будучи в болезни, сделал несколько странных поступков, так что недоумевал весь город, пока всё объяснилось. Один из этих поступков касался вас лично. Николай Всеволодович тогда к вам заезжал по выздоровлении и по моей просьбе. Мне известно тоже, что он и прежде несколько раз с вами разговаривал. Скажите откровенно и прямодушно, как вы... (тут замялись немного) — как вы находили тогда Николая Всеволодовича... Как вы смотрели на него вообще... какое мнение о нем могли составить и... теперь имеете?..».
"Here she was completely confused, so that she paused for a whole minute, and suddenly flushed. I was alarmed. She began again--touchingly is not quite the word, it's not applicable to her--but in a very impressive tone:
Тут уж совершенно замялись, так что даже переждали полную минутку, и вдруг покраснели. Я перепугался. Начинают опять не то чтобы трогательным, к ним это нейдет, а таким внушительным очень тоном:
"'I want you,' she said, 'to understand me clearly and without mistake. I've sent for you now because I look upon you as a keen-sighted and quick-witted man, qualified to make accurate observations.' (What compliments!) 'You'll understand too,' she said, 'that I am a mother appealing to you.... Nikolay Vsyevolodovitch has suffered some calamities and has passed through many changes of fortune in his life. All that,' she said, 'might well have affected the state of his mind. I'm not speaking of madness, of course,' she said, 'that's quite out of the question!' (This was uttered proudly and resolutely.) 'But there might be something strange, something peculiar, some turn of thought, a tendency to some particular way of looking at things.' (Those were her exact words, and I admired, Stepan Trofimovitch, the exactness with which Varvara Petrovna can put things. She's a lady of superior intellect!) 'I have noticed in him, anyway,' she said, 'a perpetual restlessness and a tendency to peculiar impulses. But I am a mother and you are an impartial spectator, and therefore qualified with your intelligence to form a more impartial opinion. I implore you, in fact' (yes, that word, 'implore' was uttered!), 'to tell me the whole truth, without mincing matters. And if you will give me your word never to forget that I have spoken to you in confidence, you may reckon upon my always being ready to seize every opportunity in the future to show my gratitude.' Well, what do you say to that?"
«Я желаю, говорит, чтобы вы меня хорошо и безошибочно, говорит, поняли. Я послала теперь за вами, потому что считаю вас прозорливым и остроумным человеком, способным составить верное наблюдение (каковы комплименты!). Вы, говорит, поймете, конечно, и то, что с вами говорит мать... Николай Всеволодович испытал в жизни некоторые несчастия и многие перевороты. Всё это, говорит, могло повлиять на настроение ума его. Разумеется, говорит, я не говорю про помешательство, этого никогда быть не может! (твердо и с гордостию высказано). Но могло быть нечто странное, особенное, некоторый оборот мыслей, наклонность к некоторому особому воззрению (всё это точные слова их, и я подивился, Степан Трофимович, с какою точностию Варвара Петровна умеет объяснить дело. Высокого ума дама!). По крайней мере, говорит, я сама заметила в нем некоторое постоянное беспокойство и стремление к особенным наклонностям. Но я мать, а вы человек посторонний, значит, способны, при вашем уме, составить более независимое мнение. Умоляю вас, наконец (так и было выговорено: умоляю), сказать мне всю правду, безо всяких ужимок, и если вы при этом дадите мне обещание не забыть потом никогда, что я говорила с вами конфиденциально, то можете ожидать моей совершенной и впредь всегдашней готовности отблагодарить вас при всякой возможности». Ну-с, каково-с!
"You have... so amazed me..." faltered Stepan Trofimovitch, "that I don't believe you."
— Вы... вы так фраппировали меня...— пролепетал Степан Трофимович,— что я вам не верю...
"Yes, observe, observe," cried Liputin, as though he had not heard Stepan Trofimovitch, "observe what must be her agitation and uneasiness if she stoops from her grandeur to appeal to a man like me, and even condescends to beg me to keep it secret. What do you call that? Hasn't she received some news of Nikolay Vsyevolodovitch, something unexpected?"
— Нет, заметьте, заметьте,— подхватил Липутин, как бы и не слыхав Степана Трофимовича,— каково же должно быть волнение и беспокойство, когда с таким вопросом обращаются с такой высоты к такому человеку, как я, да еще снисходят до того, что сами просят секрета. Это что же-с? Уж не получили ли известий каких-нибудь о Николае Всеволодовиче неожиданных?
"I don't know... of news of any sort... I haven't seen her for some days, but... but I must say..." lisped Stepan Trofimovitch, evidently hardly able to think clearly, "but I must say, Liputin, that if it was said to you in confidence, and here you're telling it before every one..."
— Я не знаю... известий никаких... я несколько дней не видался, но... но замечу вам...— лепетал Степан Трофимович, видимо едва справляясь со своими мыслями,— но замечу вам, Липутин, что если вам передано конфиденциально, а вы теперь при всех...
"Absolutely in confidence! But God strike me dead if I... But as for telling it here... what does it matter? Are we strangers, even Alexey Nilitch?"
— Совершенно конфиденциально! Да разрази меня бог, если я... А коли здесь... так ведь что же-с? Разве мы чужие, взять даже хоть бы и Алексея Нилыча?
"I don't share that attitude. No doubt we three here will keep the secret, but I'm afraid of the fourth, you, and wouldn't trust you in anything...."
— Я такого воззрения не разделяю; без сомнения, мы здесь трое сохраним секрет, но вас, четвертого, я боюсь и не верю вам ни в чем!
"What do you mean by that? Why it's more to my interest than anyone's, seeing I was promised eternal gratitude! What I wanted was to point out in this connection one extremely strange incident, rather to say, psychological than simply strange. Yesterday evening, under the influence of my conversation with Varvara Petrovna--you can fancy yourself what an impression it made on me--I approached Alexey Nilitch with a discreet question: 'You knew Nikolay Vsyevolodovitch abroad,' said I, 'and used to know him before in Petersburg too. What do you think of his mind and his abilities?' said I. He answered laconically, as his way is, that he was a man of subtle intellect and sound judgment. 'And have you never noticed in the course of years,' said I, 'any turn of ideas or peculiar way of looking at things, or any, so to say, insanity?' In fact, I repeated Varvara Petrovna's own question. And would you believe it, Alexey Nilitch suddenly grew thoughtful, and scowled, just as he's doing now. 'Yes,' said he, 'I have sometimes thought there was something strange.' Take note, too, that if anything could have seemed strange even to Alexey Nilitch, it must really have been something, mustn't it?"
— Да что вы это-с? Да я пуще всех заинтересован, ведь мне вечная благодарность обещана! А вот я именно хотел, по сему же поводу, на чрезвычайно странный случай один указать, более, так сказать, психологический, чем просто странный. Вчера вечером, под влиянием разговора у Варвары Петровны (сами можете представить, какое впечатление на меня произвело), обратился я к Алексею Нилычу с отдаленным вопросом: вы, говорю, и за границей и в Петербурге еще прежде знали Николая Всеволодовича; как вы, говорю, его находите относительно ума и способностей? Они и отвечают этак лаконически, по их манере, что, дескать, тонкого ума и со здравым суждением, говорят, человек. А не заметили ли вы в течение лет, говорю, некоторого, говорю, как бы уклонения идей, или особенного оборота мыслей, или некоторого, говорю, как бы, так сказать, помешательства? Одним словом, повторяю вопрос самой Варвары Петровны. Представьте же себе: Алексей Нилыч вдруг задумались и сморщились вот точно так, как теперь: «Да, говорят, мне иногда казалось нечто странное». Заметьте при этом, что если уж Алексею Нилычу могло показаться нечто странное, то что же на самом-то деле может оказаться, а?
"Is that true?" said Stepan Trofimovitch, turning to Alexey Nilitch.
— Правда это? — обратился Степан Трофимович к Алексею Нилычу.
"I should prefer not to speak of it," answered Alexey Nilitch, suddenly raising his head, and looking at him with flashing eyes. "I wish to contest your right to do this, Liputin. You've no right to drag me into this. I did not give my whole opinion at all. Though I knew Nikolay Stavrogin in Petersburg that was long ago, and though I've met him since I know him very little. I beg you to leave me out and... All this is something like scandal."
— Я желал бы не говорить об этом,— отвечал Алексей Нилыч, вдруг подымая голову и сверкая глазами,— я хочу оспорить ваше право, Липутин. Вы никакого не имеете права на этот случай про меня. Я вовсе не говорил моего всего мнения. Я хоть и знаком был в Петербурге, но это давно, а теперь хоть и встретил, но мало очень знаю Николая Ставрогина. Прошу вас меня устранить и... и всё это похоже на сплетню.
Liputin threw up his hands with an air of oppressed innocence.
Липутин развел руками в виде угнетенной невинности.
"A scandal-monger! Why not say a spy while you're about it? It's all very well for you, Alexey Nilitch, to criticise when you stand aloof from everything. But you wouldn't believe it, Stepan Trofimovitch--take Captain Lebyadkin, he is stupid enough, one may say... in fact, one's ashamed to say how stupid he is; there is a Russian comparison, to signify the degree of it; and do you know he considers himself injured by Nikolay Vsyevolodovitch, though he is full of admiration for his wit. 'I'm amazed,' said he, 'at that man. He's a subtle serpent.' His own words. And I said to him (still under the influence of my conversation, and after I had spoken to Alexey Nilitch), 'What do you think, captain, is your subtle serpent mad or not?' Would you believe it, it was just as if I'd given him a sudden lash from behind. He simply leapt up from his seat. 'Yes,' said he, '... yes, only that,' he said, 'cannot affect...' 'Affect what?' He didn't finish. Yes, and then he fell to thinking so bitterly, thinking so much, that his drunkenness dropped off him. We were sitting in Filipov's restaurant. And it wasn't till half an hour later that he suddenly struck the table with his fist. 'Yes,' said he, 'maybe he's mad, but that can't affect it....' Again he didn't say what it couldn't affect. Of course I'm only giving you an extract of the conversation, but one can understand the sense of it. You may ask whom you like, they all have the same idea in their heads, though it never entered anyone's head before. 'Yes,' they say, 'he's mad; he's very clever, but perhaps he's mad too.'"
— Сплетник! Да уж не шпион ли? Хорошо вам, Алексей Нилыч, критиковать, когда вы во всем себя устраняете. А вы вот не поверите, Степан Трофимович, чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп как... то есть стыдно только сказать как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен, говорит, этим человеком: премудрый змий» (собственные слова). А я ему (всё под тем же вчерашним влиянием и уже после разговора с Алексеем Нилычем): а что, говорю, капитан, как вы полагаете с своей стороны, помешан ваш премудрый змий или нет? Так, верите ли, точно я его вдруг сзади кнутом схлестнул, без его позволения; просто привскочил с места: «Да, говорит... да, говорит, только это, говорит, не может повлиять...»; на что повлиять — не досказал; да так потом горестно задумался, так задумался, что и хмель соскочил. Мы в Филипповом трактире сидели-с. И только через полчаса разве ударил вдруг кулаком по столу: «Да, говорит, пожалуй, и помешан, только это не может повлиять...» — и опять не досказал, на что повлиять. Я вам, разумеется, только экстракт разговора передаю, но ведь мысль-то понятна; кого ни спроси, всем одна мысль приходит, хотя бы прежде никому и в голову не входила: «Да, говорят, помешан; очень умен, но, может быть, и помешан».
Stepan Trofimovitch sat pondering, and thought intently.
Степан Трофимович сидел в задумчивости и усиленно соображал.
"And how does Lebyadkin know?"
— А почему Лебядкин знает?
"Do you mind inquiring about that of Alexey Nilitch, who has just called me a spy? I'm a spy, yet I don't know, but Alexey Nilitch knows all the ins and outs of it, and holds his tongue."
— А об этом не угодно ли у Алексея Нилыча справиться, который меня сейчас здесь шпионом обозвал. Я шпион и — не знаю, а Алексей Нилыч знают всю подноготную и молчат-с.
"I know nothing about it, or hardly anything," answered the engineer with the same irritation. "You make Lebyadkin drunk to find out. You brought me here to find out and to make me say. And so you must be a spy."
— Я ничего не знаю, или мало,— с тем же раздражением отвечал инженер,— вы Лебядкина пьяным поите, чтоб узнавать. Вы и меня сюда привели, чтоб узнать и чтоб я сказал. Стало быть, вы шпион!
"I haven't made him drunk yet, and he's not worth the money either, with all his secrets. They are not worth that to me. I don't know what they are to you. On the contrary, he is scattering the money, though twelve days ago he begged fifteen kopecks of me, and it's he treats me to champagne, not I him. But you've given me an idea, and if there should be occasion I will make him drunk, just to get to the bottom of it and maybe I shall find out... all your little secrets," Liputin snapped back spitefully.
— Я еще его не поил-с, да и денег таких он не стоит, со всеми его тайнами, вот что они для меня значат, не знаю, как для вас. Напротив, это он деньгами сыплет, тогда как двенадцать дней назад ко мне приходил пятнадцать копеек выпрашивать, и это он меня шампанским поит, а не я его. Но вы мне мысль подаете, и коли надо будет, то и я его напою, и именно чтобы разузнать, и может, и разузнаю-с... секретики все ваши-с,— злобно отгрызнулся Липутин.
Stepan Trofimovitch looked in bewilderment at the two disputants. Both were giving themselves away, and what's more, were not standing on ceremony. The thought crossed my mind that Liputin had brought this Alexey Nilitch to us with the simple object of drawing him into a conversation through a third person for purposes of his own--his favourite manoeuvre.
Степан Трофимович в недоумении смотрел на обоих спорщиков. Оба сами себя выдавали и, главное, не церемонились. Мне подумалось, что Липутин привел к нам этого Алексея Нилыча именно с целью втянуть его в нужный разговор через третье лицо, любимый его маневр.
"Alexey Nilitch knows Nikolay Vsyevolodovitch quite well," he went on, irritably, "only he conceals it. And as to your question about Captain Lebyadkin, he made his acquaintance before any of us did, six years ago in Petersburg, in that obscure, if one may so express it, epoch in the life of Nikolay Vsyevolodovitch, before he had dreamed of rejoicing our hearts by coming here. Our prince, one must conclude, surrounded himself with rather a queer selection of acquaintances. It was at that time, it seems, that he made acquaintance with this gentleman here."
— Алексей Нилыч слишком хорошо знают Николая Всеволодовича,— раздражительно продолжал он,— но только скрывают-с. А что вы спрашиваете про капитана Лебядкина, то тот раньше всех нас с ним познакомился, в Петербурге, лет пять или шесть тому, в ту малоизвестную, если можно так выразиться, эпоху жизни Николая Всеволодовича, когда еще он и не думал нас здесь приездом своим осчастливить. Наш принц, надо заключить, довольно странный тогда выбор знакомства в Петербурге около себя завел. Тогда вот и с Алексеем Нилычем, кажется, познакомились.
"Take care, Liputin. I warn you, Nikolay Vsyevolodovitch meant to be here soon himself, and he knows how to defend himself."
— Берегитесь, Липутин, предупреждаю вас, что Николай Всеволодович скоро сам сюда хотел быть, а он умеет за себя постоять.
"Why warn me? I am the first to cry out that he is a man of the most subtle and refined intelligence, and I quite reassured Varvara Petrovna yesterday on that score. 'It's his character,' I said to her, 'that I can't answer for.' Lebyadkin said the same thing yesterday: 'A lot of harm has come to me from his character,' he said. Stepan Trofimovitch, it's all very well for you to cry out about slander and spying, and at the very time observe that you wring it all out of me, and with such immense curiosity too. Now, Varvara Petrovna went straight to the point yesterday. 'You have had a personal interest in the business,' she said, 'that's why I appeal to you.' I should say so! What need to look for motives when I've swallowed a personal insult from his excellency before the whole society of the place. I should think I have grounds to be interested, not merely for the sake of gossip. He shakes hands with you one day, and next day, for no earthly reason, he returns your hospitality by slapping you on the cheeks in the face of all decent society, if the fancy takes him, out of sheer wantonness. And what's more, the fair sex is everything for them, these butterflies and mettlesome cocks! Grand gentlemen with little wings like the ancient cupids, lady-killing Petchorins! It's all very well for you, Stepan Trofimovitch, a confirmed bachelor, to talk like that, stick up for his excellency and call me a slanderer. But if you married a pretty young wife--as you're still such a fine fellow--then I dare say you'd bolt your door against our prince, and throw up barricades in your house! Why, if only that Mademoiselle Lebyadkin, who is thrashed with a whip, were not mad and bandy-legged, by Jove, I should fancy she was the victim of the passions of our general, and that it was from him that Captain Lebyadkin had suffered 'in his family dignity,' as he expresses it himself. Only perhaps that is inconsistent with his refined taste, though, indeed, even that's no hindrance to him. Every berry is worth picking if only he's in the mood for it. You talk of slander, but I'm not crying this aloud though the whole town is ringing with it; I only listen and assent. That's not prohibited."
— Так меня-то за что же-с? Я первый кричу, что тончайшего и изящнейшего ума человек, и Варвару Петровну вчера в этом смысле совсем успокоил. «Вот в характере его, говорю ей, не могу поручиться». Лебядкин тоже в одно слово вчера: «От характера его, говорит, пострадал». Эх, Степан Трофимович, хорошо вам кричать, что сплетни да шпионство, и заметьте, когда уже сами от меня всё выпытали, да еще с таким чрезмерным любопытством. А вот Варвара Петровна, так та прямо вчера в самую точку: «Вы, говорит, лично заинтересованы были в деле, потому к вам и обращаюсь». Да еще же бы нет-с! Какие уж тут цели, когда я личную обиду при всем обществе от его превосходительства скушал! Кажется, имею причины и не для одних сплетен поинтересоваться. Сегодня жмет вам руку, а завтра ни с того ни с сего, за хлеб-соль вашу, вас же бьет по щекам при всем честном обществе, как только ему полюбится. С жиру-с! А главное у них женский пол: мотыльки и храбрые петушки! Помещики с крылушками, как у древних амуров, Печорины-сердцееды! Вам хорошо, Степан Трофимович, холостяку завзятому, так говорить и за его превосходительство меня сплетником называть. А вот женились бы, так как вы и теперь еще такой молодец из себя, на хорошенькой да на молоденькой, так, пожалуй, от нашего принца двери крючком заложите да баррикады в своем же доме выстроите! Да чего уж тут: вот только будь эта mademoiselle Лебядкина, которую секут кнутьями, не сумасшедшая и не кривоногая, так, ей-богу, подумал бы, что она-то и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого самого и пострадал капитан Лебядкин «в своем фамильном достоинстве», как он сам выражается. Только разве вкусу их изящному противоречит, да для них и то не беда. Всякая ягодка в ход идет, только чтобы попалась под известное их настроение. Вы вот про сплетни, а разве я это кричу, когда уж весь город стучит, а я только слушаю да поддакиваю: поддакивать-то не запрещено-с.
"The town's ringing with it? What's the town ringing with?"
— Город кричит? Об чем же кричит город?
"That is, Captain Lebyadkin is shouting for all the town to hear, and isn't that just the same as the market-place ringing with it? How am I to blame? I interest myself in it only among friends, for, after all, I consider myself among friends here." He looked at us with an innocent air. "Something's happened, only consider: they say his excellency has sent three hundred roubles from Switzerland by a most honourable young lady, and, so to say, modest orphan, whom I have the honour of knowing, to be handed over to Captain Lebyadkin. And Lebyadkin, a little later, was told as an absolute fact also by a very honourable and therefore trustworthy person, I won't say whom, that not three hundred but a thousand roubles had been sent!... And so, Lebyadkin keeps crying out 'the young lady has grabbed seven hundred roubles belonging to me,' and he's almost ready to call in the police; he threatens to, anyway, and he's making an uproar all over the town."
— То есть это капитан Лебядкин кричит в пьяном виде на весь город, ну, а ведь это всё ли равно, что вся площадь кричит? Чем же я виноват? Я интересуюсь только между друзей-с, потому что я все-таки здесь считаю себя между друзей-с,— с невинным видом обвел он нас глазами.— Тут случай вышел-с, сообразите-ка: выходит, что его превосходительство будто бы выслали еще из Швейцарии с одною наиблагороднейшею девицей и, так сказать, скромною сиротой, которую я имею честь знать, триста рублей для передачи капитану Лебядкину. А Лебядкин немного спустя получил точнейшее известие, от кого не скажу, но тоже от наиблагороднейшего лица, а стало быть достовернейшего, что не триста рублей, а тысяча была выслана!.. Стало быть, кричит Лебядкин, девица семьсот рублей у меня утащила, и вытребовать хочет чуть не полицейским порядком, по крайней мере угрожает и на весь город стучит...
"This is vile, vile of you!" cried the engineer, leaping up suddenly from his chair.
— Это подло, подло от вас! — вскочил вдруг инженер со стула.
"But I say, you are yourself the honourable person who brought word to Lebyadkin from Nikolay Vsyevolodovitch that a thousand roubles were sent, not three hundred. Why, the captain told me so himself when he was drunk."
— Да ведь вы сами же и есть это наиблагороднейшее лицо, которое подтвердило Лебядкину от имени Николая Всеволодовича, что не триста, а тысяча рублей были высланы. Ведь мне сам капитан сообщил в пьяном виде.
"It's... it's an unhappy misunderstanding. Some one's made a mistake and it's led to... It's nonsense, and it's base of you."
— Это... это несчастное недоумение. Кто-нибудь ошибся и вышло... Это вздор, а вы подло!..
"But I'm ready to believe that it's nonsense, and I'm distressed at the story, for, take it as you will, a girl of an honourable reputation is implicated first over the seven hundred roubles, and secondly in unmistakable intimacy with Nikolay Vsyevolodovitch. For how much does it mean to his excellency to disgrace a girl of good character, or put to shame another man's wife, like that incident with me? If he comes across a generous-hearted man he'll force him to cover the sins of others under the shelter of his honourable name. That's just what I had to put up with, I'm speaking of myself...."
— Да и я хочу верить, что вздор, и с прискорбием слушаю, потому что, как хотите, наиблагороднейшая девушка замешана, во-первых, в семистах рублях, а во-вторых, в очевидных интимностях с Николаем Всеволодовичем. Да ведь его превосходительству что стоит девушку благороднейшую осрамить или чужую жену обесславить, подобно тому как тогда со мной казус вышел-с? Подвернется им полный великодушия человек, они и заставят его прикрыть своим честным именем чужие грехи. Так точно и я ведь вынес-с; я про себя говорю-с...
"Be careful, Liputin." Stepan Trofimovitch got up from his easy chair and turned pale.
— Берегитесь, Липутин! — привстал с кресел Степан Трофимович и побледнел.
"Don't believe it, don't believe it! Somebody has made a mistake and Lebyadkin's drunk..." exclaimed the engineer in indescribable excitement. "It will all be explained, but I can't.... And I think it's low.... And that's enough, enough!"
— Не верьте, не верьте! Кто-нибудь ошибся, а Лебядкин пьян...— восклицал инженер в невыразимом волнении,— всё объяснится, а я больше не могу... и считаю низостью... и довольно, довольно!
He ran out of the room.
Он выбежал из комнаты.
"What are you about? Why, I'm going with you!" cried Liputin, startled. He jumped up and ran after Alexey Nilitch.
— Так что же вы? Да ведь и я с вами! — всполохнулся Липутин, вскочил и побежал вслед за Алексеем Нилычем.