I did not find Shatov at home. I ran round again, two hours later. He was still out. At last, at eight o'clock I went to him again, meaning to leave a note if I did not find him; again I failed to find him. His lodging was shut up, and he lived alone without a servant of any sort. I did think of knocking at Captain Lebyadkin's down below to ask about Shatov; but it was all shut up below, too, and there was no sound or light as though the place were empty. I passed by Lebyadkin's door with curiosity, remembering the stories I had heard that day. Finally, I made up my mind to come very early next morning. To tell the truth I did not put much confidence in the effect of a note. Shatov might take no notice of it; he was so obstinate and shy. Cursing my want of success, I was going out of the gate when all at once I stumbled on Mr. Kirillov. He was going into the house and he recognised me first. As he began questioning me of himself, I told him how things were, and that I had a note.
Шатова я не застал дома; забежал через два часа — опять нет. Наконец, уже в восьмом часу я направился к нему, чтоб или застать его, или оставить записку; опять не застал. Квартира его была заперта, а он жил один, безо всякой прислуги. Мне было подумалось, не толкнуться ли вниз, к капитану Лебядкину, чтобы спросить о Шатове; но тут было тоже заперто, и ни слуху, ни свету оттуда, точно пустое место. Я с любопытством прошел мимо дверей Лебядкина, под влиянием давешних рассказов. В конце концов я решил зайти завтра пораньше. Да и на записку, правда, я не очень надеялся; Шатов мог пренебречь, он был такой упрямый, застенчивый. Проклиная неудачу и уже выходя из ворот, я вдруг наткнулся на господина Кириллова; он входил в дом и первый узнал меня. Так как он сам начал расспрашивать, то я и рассказал ему всё в главных чертах и что у меня есть записка.
"Let us go in," said he, "I will do everything."
— Пойдемте,— сказал он,— я всё сделаю.
I remembered that Liputin had told us he had taken the wooden lodge in the yard that morning. In the lodge, which was too large for him, a deaf old woman who waited upon him was living too. The owner of the house had moved into a new house in another street, where he kept a restaurant, and this old woman, a relation of his, I believe, was left behind to look after everything in the old house. The rooms in the lodge were fairly clean, though the wall-papers were dirty. In the one we went into the furniture was of different sorts, picked up here and there, and all utterly worthless. There were two card-tables, a chest of drawers made of elder, a big deal table that must have come from some peasant hut or kitchen, chairs and a sofa with trellis-work back and hard leather cushions. In one corner there was an old-fashioned ikon, in front of which the old woman had lighted a lamp before we came in, and on the walls hung two dingy oil-paintings, one, a portrait of the Tsar Nikolas I, painted apparently between 1820 and 1830; the other the portrait of some bishop. Mr. Kirillov lighted a candle and took out of his trunk, which stood not yet unpacked in a corner, an envelope, sealing-wax, and a glass seal.
Я вспомнил, что он, по словам Липутина, занял с утра деревянный флигель на дворе. В этом флигеле, слишком для него просторном, квартировала с ним вместе какая-то старая глухая баба, которая ему и прислуживала. Хозяин дома в другом новом доме своем и в другой улице содержал трактир, а эта старуха, кажется родственница его, осталась смотреть за всем старым домом. Комнаты во флигеле были довольно чисты, но обои грязны. В той, куда мы вошли, мебель была сборная, разнокалиберная и совершенный брак: два ломберных стола, комод ольхового дерева, большой тесовый стол из какой-нибудь избы или кухни, стулья и диван с решетчатыми спинками и с твердыми кожаными подушками. В углу помещался старинный образ, пред которым баба еще до нас затеплила лампадку, а на стенах висели два больших тусклых масляных портрета: один покойного императора Николая Павловича, снятый, судя по виду, еще в двадцатых годах столетия; другой изображал какого-то архиерея. Господин Кириллов, войдя, засветил свечу и из своего чемодана, стоявшего в углу и еще не разобранного, достал конверт, сургуч и хрустальную печатку.
"Seal your note and address the envelope."
— Запечатайте вашу записку и надпишите конверт.
I would have objected that this was unnecessary, but he insisted. When I had addressed the envelope I took my cap.
Я было возразил, что не надо, но он настоял. Надписав конверт, я взял фуражку.
"I was thinking you'd have tea," he said. "I have bought tea. Will you?"
— А я думал, вы чаю,— сказал он,— я чай купил. Хотите?
I could not refuse. The old woman soon brought in the tea, that is, a very large tea-pot of boiling water, a little tea-pot full of strong tea, two large earthenware cups, coarsely decorated, a fancy loaf, and a whole deep saucer of lump sugar.
Я не отказался. Баба скоро внесла чай, то есть большущий чайник горячей воды, маленький чайник с обильно заваренным чаем, две большие каменные, грубо разрисованные чашки, калач и целую глубокую тарелку колотого сахару.
"I love tea at night," said he. "I walk much and drink it till daybreak. Abroad tea at night is inconvenient."
— Я чай люблю,— сказал он,— ночью; много, хожу и пью; до рассвета. За границей чай ночью неудобно.
"You go to bed at daybreak?"
— Вы ложитесь на рассвете?
"Always; for a long while. I eat little; always tea. Liputin's sly, but impatient."
— Всегда; давно. Я мало ем; всё чай. Липутин хитер, но нетерпелив.
I was surprised at his wanting to talk; I made up my mind to take advantage of the opportunity. "There were unpleasant misunderstandings this morning," I observed.
Меня удивило, что он хотел разговаривать; я решился воспользоваться минутой. — Давеча вышли неприятные недоразумения,— заметил я.
He scowled.
Он очень нахмурился.
"That's foolishness; that's great nonsense. All this is nonsense because Lebyadkin is drunk. I did not tell Liputin, but only explained the nonsense, because he got it all wrong. Liputin has a great deal of fantasy, he built up a mountain out of nonsense. I trusted Liputin yesterday."
— Это глупость; это большие пустяки. Тут всё пустяки, потому что Лебядкин пьян. Я Липутину не говорил, а только объяснил пустяки; потому что тот переврал. У Липутина много фантазии, вместо пустяков горы выстроил. Я вчера Липутину верил.
"And me to-day?" I said, laughing.
— А сегодня мне? — засмеялся я.
"But you see, you knew all about it already this morning; Liputin is weak or impatient, or malicious or... he's envious."
— Да ведь вы уже про всё знаете давеча. Липутин или слаб, или нетерпелив, или вреден, или... завидует.
The last word struck me.
Последнее словцо меня поразило.
"You've mentioned so many adjectives, however, that it would be strange if one didn't describe him."
— Впрочем, вы столько категорий наставили, не мудрено, что под которую-нибудь и подойдет.
"Or all at once."
— Или ко всем вместе.
"Yes, and that's what Liputin really is--he's a chaos. He was lying this morning when he said you were writing something, wasn't he?
— Да, и это правда. Липутин — это хаос! Правда, он врал давеча, что вы хотите какое-то сочинение писать?
"Why should he?" he said, scowling again and staring at the floor.
— Почему же врал? — нахмурился он опять, уставившись в землю.
I apologised, and began assuring him that I was not inquisitive. He flushed.
Я извинился и стал уверять, что не выпытываю. Он покраснел.
"He told the truth; I am writing. Only that's no matter." We were silent for a minute. He suddenly smiled with the childlike smile I had noticed that morning.
— Он правду говорил; я пишу. Только это всё равно. С минуту помолчали; он вдруг улыбнулся давешнею детскою улыбкой.
"He invented that about heads himself out of a book, and told me first himself, and understands badly. But I only seek the causes why men dare not kill themselves; that's all. And it's all no matter."
— Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я только ищу причины, почему люди не смеют убить себя; вот и всё. И это всё равно.
"How do you mean they don't dare? Are there so few suicides?"
— Как не смеют? Разве мало самоубийств?
"Do you really think so?"
— Неужели вы так находите?
He made no answer, got up, and began walking to and fro lost in thought.
Он не ответил, встал и в задумчивости начал ходить взад и вперед.
"What is it restrains people from suicide, do you think?" I asked.
— Что же удерживает людей, по-вашему, от самоубийства? — спросил я.
He looked at me absent-mindedly, as though trying to remember what we were talking about.
Он рассеянно посмотрел, как бы припоминая, об чем мы говорили.
"I... I don't know much yet.... Two prejudices restrain them, two things; only two, one very little, the other very big."
— Я... я еще мало знаю... два предрассудка удерживают, две вещи; только две; одна очень маленькая, другая очень большая. Но и маленькая тоже очень большая.
"What is the little thing?"
— Какая же маленькая-то?
"Pain? Can that be of importance at such a moment?"
— Боль? Неужто это так важно... в этом случае?
"Of the greatest. There are two sorts: those who kill themselves either from great sorrow or from spite, or being mad, or no matter what... they do it suddenly. They think little about the pain, but kill themselves suddenly. But some do it from reason--they think a great deal."
— Самое первое. Есть два рода: те, которые убивают себя или с большой грусти, или со злости, или сумасшедшие, или там всё равно... те вдруг. Те мало о боли думают, а вдруг. А которые с рассудка — те много думают.
"Why, are there people who do it from reason?"
— Да разве есть такие, что с рассудка?
"Very many. If it were not for superstition there would be more, very many, all."
— Очень много. Если б предрассудка не было, было бы больше; очень много; все.
"What, all?" He did not answer.
— Ну уж и все? Он промолчал.
"But aren't there means of dying without pain?"
— Да разве нет способов умирать без боли?
"Imagine"--he stopped before me--"imagine a stone as big as a great house; it hangs and you are under it; if it falls on you, on your head, will it hurt you?"
— Представьте,— остановился он предо мною,— представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадет на вас, на голову — будет вам больно?
"A stone as big as a house? Of course it would be fearful."
— Камень с дом? Конечно, страшно.
"I speak not of the fear. Will it hurt?"
— Я не про страх; будет больно?
"A stone as big as a mountain, weighing millions of tons? Of course it wouldn't hurt."
— Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.
"But really stand there and while it hangs you will fear very much that it will hurt. The most learned man, the greatest doctor, all, all will be very much frightened. Every one will know that it won't hurt, and every one will be afraid that it will hurt."
— А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый ученый, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.
"Well, and the second cause, the big one?"
— Ну, а вторая причина, большая-то?
"The other world!"
— Тот свет.
"You mean punishment?"
— То есть наказание?
"That's no matter. The other world; only the other world."
— Это всё равно. Тот свет; один тот свет.
"Are there no atheists, such as don't believe in the other world at all?"
— Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?
Again he did not answer.
Опять он промолчал.
"You judge from yourself, perhaps."
— Вы, может быть, по себе судите?
"Every one cannot judge except from himself," he said, reddening. "There will be full freedom when it will be just the same to live or not to live. That's the goal for all."
— Всякий не может судить как по себе,— проговорил он покраснев.— Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно, жить или не жить. Вот всему цель.
"The goal? But perhaps no one will care to live then?"
— Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?
"No one," he pronounced with decision.
— Никто,— произнес он решительно.
"Man fears death because he loves life. That's how I understand it," I observed, "and that's determined by nature."
— Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю,— заметил я,— и так природа велела.
"That's abject; and that's where the deception comes in." His eyes flashed. "Life is pain, life is terror, and man is unhappy. Now all is pain and terror. Now man loves life, because he loves pain and terror, and so they have done according. Life is given now for pain and terror, and that's the deception. Now man is not yet what he will be. There will be a new man, happy and proud. For whom it will be the same to live or not to live, he will be the new man. He who will conquer pain and terror will himself be a god. And this God will not be."
— Это подло, и тут весь обман! — глаза его засверкали.— Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всё боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь дается теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек еще не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно, жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам бог будет. А тот бог не будет.
"Then this God does exist according to you?"
— Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?
"He does not exist, but He is. In the stone there is no pain, but in the fear of the stone is the pain. God is the pain of the fear of death. He who will conquer pain and terror will become himself a god. Then there will be a new life, a new man; everything will be new... then they will divide history into two parts: from the gorilla to the annihilation of God, and from the annihilation of God to..."
— Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое... Тогда историю будут делить на две части: от гориллы до уничтожения бога и от уничтожения бога до...
"To the gorilla?"
— До гориллы?
"... To the transformation of the earth, and of man physically. Man will be God, and will be transformed physically, and the world will be transformed and things will be transformed and thoughts and all feelings. What do you think: will man be changed physically then?"
— ...До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
"If it will be just the same living or not living, all will kill themselves, and perhaps that's what the change will be?"
— Если будет всё равно, жить или не жить, то все убьют себя, и вот в чем, может быть, перемена будет.
"That's no matter. They will kill deception. Every one who wants the supreme freedom must dare to kill himself. He who dares to kill himself has found out the secret of the deception. There is no freedom beyond; that is all, and there is nothing beyond. He who dares kill himself is God. Now every one can do so that there shall be no God and shall be nothing. But no one has once done it yet."
— Это всё равно. Обман убьют. Всякий, кто хочет главной свободы, тот должен сметь убить себя. Кто смеет убить себя, тот тайну обмана узнал. Дальше нет свободы; тут всё, а дальше нет ничего. Кто смеет убить себя, тот бог. Теперь всякий может сделать, что бога не будет и ничего не будет. Но никто еще ни разу не сделал.
"There have been millions of suicides."
— Самоубийц миллионы были.
"But always not for that; always with terror and not for that object. Not to kill fear. He who kills himself only to kill fear will become a god at once."
— Но всё не затем, всё со страхом и не для того. Не для того, чтобы страх убить. Кто убьет себя только для того, чтобы страх убить, тот тотчас бог станет.
"He won't have time, perhaps," I observed.
— Не успеет, может быть,— заметил я.
"That's no matter," he answered softly, with calm pride, almost disdain. "I'm sorry that you seem to be laughing," he added half a minute later.
— Это всё равно,— ответил он тихо, с покойною гордостью, чуть не с презрением.— Мне жаль, что вы как будто смеетесь,— прибавил он через полминуты.
"It seems strange to me that you were so irritable this morning and are now so calm, though you speak with warmth."
— А мне странно, что вы давеча были так раздражительны, а теперь так спокойны, хотя и горячо говорите.
"This morning? It was funny this morning," he answered with a smile. "I don't like scolding, and I never laugh," he added mournfully.
— Давеча? Давеча было смешно,— ответил он с улыбкой,— я не люблю бранить и никогда не смеюсь,— прибавил он грустно.
"Yes, you don't spend your nights very cheerfully over your tea." I got up and took my cap.
— Да, невесело вы проводите ваши ночи за чаем.— Я встал и взял фуражку.
"You think not?" he smiled with some surprise. "Why? No, I... I don't know." He was suddenly confused. "I know not how it is with the others, and I feel that I cannot do as others. Everybody thinks and then at once thinks of something else. I can't think of something else. I think all my life of one thing. God has tormented me all my life," he ended up suddenly with astonishing expansiveness.
— Вы думаете? — улыбнулся он с некоторым удивлением.— Почему же? Нет, я... я не знаю,— смешался он вдруг,— не знаю, как у других, и я так чувствую, что не могу, как всякий. Всякий думает и потом сейчас о другом думает. Я не могу о другом, я всю жизнь об одном. Меня бог всю жизнь мучил,— заключил он вдруг с удивительною экспансивностью.
"And tell me, if I may ask, why is it you speak Russian not quite correctly? Surely you haven't forgotten it after five years abroad?"
— А скажите, если позволите, почему вы не так правильно по-русски говорите? Неужели за границей в пять лет разучились?
"Don't I speak correctly? I don't know. No, it's not because of abroad. I have talked like that all my life... it's no matter to me."
— Разве я неправильно? Не знаю. Нет, не потому, что за границей. Я так всю жизнь говорил... мне всё равно.
"Another question, a more delicate one. I quite believe you that you're disinclined to meet people and talk very little. Why have you talked to me now?"
— Еще вопрос более деликатный: я совершенно вам верю, что вы не склонны встречаться с людьми и мало с людьми говорите. Почему вы со мной теперь разговорились?
"To you? This morning you sat so nicely and you... but it's all no matter... you are like my brother, very much, extremely," he added, flushing. "He has been dead seven years. He was older, very, very much."
— С вами? Вы давеча хорошо сидели и вы... впрочем, всё равно... вы на моего брата очень похожи, много, чрезвычайно,— проговорил он покраснев,— он семь лет умер; старший, очень, очень много.
"I suppose he had a great influence on your way of thinking?"
— Должно быть, имел большое влияние на ваш образ мыслей.
"N-no. He said little; he said nothing. I'll give your note."
— Н-нет, он мало говорил; он ничего не говорил. Я вашу записку отдам.
He saw me to the gate with a lantern, to lock it after me. "Of course he's mad," I decided. In the gateway I met with another encounter.
Он проводил меня с фонарем до ворот, чтобы запереть за мной. «Разумеется, помешанный»,— решил я про себя. В воротах произошла новая встреча.