---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 21 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/21/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 21. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/21/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 21. Part One · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/21/#p-N

### Chapter IV. The Cripple · Глава четвертая ХРОМОНОЖКА

[¶1] SHATOV WAS NOT PERVERSE but acted on my note, and called at midday on Lizaveta Nikolaevna. We went in almost together; I was also going to make my first call. They were all, that is Liza, her mother, and Mavriky Nikolaevitch, sitting in the big drawing-room, arguing. The mother was asking Liza to play some waltz on the piano, and as soon as Liza began to play the piece asked for, declared it was not the right one. Mavriky Nikolaevitch in the simplicity of his heart took Liza's part, maintaining that it was the right waltz. The elder lady was so angry that she began to cry. She was ill and walked with difficulty. Her legs were swollen, and for the last few days she had been continually fractious, quarrelling with every one, though she always stood rather in awe of Liza. They were pleased to see us. Liza flushed with pleasure, and saying _"merci"_ to me, on Shatov's account of course, went to meet him, looking at him with interest.

> Russian: Шатов не заупрямился и, по записке моей, явился в полдень к Лизавете Николаевне. Мы вошли почти вместе: я тоже явился сделать мой первый визит. Они все, то есть Лиза, мама и Маврикий Николаевич, сидели в большой зале и спорили. Мама требовала, чтобы Лиза сыграла ей какой-то вальс на фортепиано, и когда та начала требуемый вальс, то стала уверять, что вальс не тот. Маврикий Николаевич, по простоте своей, заступился за Лизу и стал уверять, что вальс тот самый; старуха со злости расплакалась. Она была больна и с трудом даже ходила. У ней распухли ноги, и вот уже несколько дней только и делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то что Лизу всегда побаивались. Приходу нашему обрадовались. Лиза покраснела от удовольствия и, проговорив мне merci, конечно за Шатова, пошла к нему, любопытно его рассматривая.

[¶2] Shatov stopped awkwardly in the doorway. Thanking him for coming she led him up to her mother.

> Russian: Шатов неуклюже остановился в дверях. Поблагодарив его за приход, она подвела его к мама.

[¶3] "This is Mr. Shatov, of whom I have told you, and this is Mr. G----v, a great friend of mine and of Stepan Trofimovitch's. Mavriky Nikolaevitch made his acquaintance yesterday, too."

> Russian: — Это господин Шатов, про которого я вам говорила, а это вот господин Г—в, большой друг мне и Степану Трофимовичу. Маврикий Николаевич вчера тоже познакомился.

[¶4] "And which is the professor?"

> Russian: — А который профессор?

[¶5] "There's no professor at all, maman."

> Russian: — А профессора вовсе и нет, мама.

[¶6] "But there is. You said yourself that there'd be a professor. It's this one, probably." She disdainfully indicated Shatov.

> Russian: — Нет, есть, ты сама говорила, что будет профессор; верно, вот этот,— она брезгливо указала на Шатова.

[¶7] "I didn't tell you that there'd be a professor. Mr. G----v is in the service, and Mr. Shatov is a former student."

> Russian: — Вовсе никогда я вам не говорила, что будет профессор. Господин Г—в служит, а господин Шатов — бывший студент.

[¶8] "A student or professor, they all come from the university just the same. You only want to argue. But the Swiss one had moustaches and a beard."

> Russian: — Студент, профессор, всё одно из университета. Тебе только бы спорить. А швейцарский был в усах и с бородкой.

[¶9] "It's the son of Stepan Trofimovitch that maman always calls the professor," said Liza, and she took Shatov away to the sofa at the other end of the drawing-room.

> Russian: — Это мама сына Степана Трофимовича всё профессором называет,— сказала Лиза и увела Шатова на другой конец залы на диван.

[¶10] "When her legs swell, she's always like this, you understand she's ill," she whispered to Shatov, still with the same marked curiosity, scrutinising him, especially his shock of hair.

> Russian: — Когда у ней ноги распухнут, она всегда такая, вы понимаете, больная,— шепнула она Шатову, продолжая рассматривать его всё с тем же чрезвычайным любопытством и особенно его вихор на голове.

[¶11] "Are you an officer?" the old lady inquired of me. Liza had mercilessly abandoned me to her.

> Russian: — Вы военный? — обратилась ко мне старуха, с которою меня так безжалостно бросила Лиза.

[¶12] "N-no.--I'm in the service...."

> Russian: — Нет-с, я служу...

[¶13] "Mr. G----v is a great friend of Stepan Trofimovitch's," Liza chimed in immediately.

> Russian: — Господин Г—в большой друг Степана Трофимовича,— отозвалась тотчас же Лиза.

[¶14] "Are you in Stepan Trofimovitch's service? Yes, and he's a professor, too, isn't he?"

> Russian: — Служите у Степана Трофимовича? Да ведь и он профессор?

[¶15] "Ah, maman, you must dream at night of professors," cried Liza with annoyance.

> Russian: — Ах, мама, вам, верно, и ночью снятся профессора,— с досадой крикнула Лиза.

[¶16] "I see too many when I'm awake. But you always will contradict your mother. Were you here four years ago when Nikolay Vsyevolodovitch was in the neighbourhood?"

> Russian: — Слишком довольно и наяву. А ты вечно чтобы матери противоречить. Вы здесь, когда Николай Всеволодович приезжал, были, четыре года назад?

[¶17] I answered that I was.

> Russian: Я отвечал, что был.

[¶18] "And there was some Englishman with you?"

> Russian: — А англичанин тут был какой-нибудь вместе с вами?

[¶19] "No, there was not." Liza laughed.

> Russian: — Нет, не был. Лиза засмеялась.

[¶20] "Well, you see there was no Englishman, so it must have been idle gossip. And Varvara Petrovna and Stepan Trofimovitch both tell lies. And they all tell lies."

> Russian: — А, видишь, что и не было совсем англичанина, стало быть, враки. И Варвара Петровна и Степан Трофимович оба врут. Да и все врут.

[¶21] "Auntie and Stepan Trofimovitch yesterday thought there was a resemblance between Nikolay Vsyevolodovitch and Prince Harry in Shakespeare's _Henry IV_, and in answer to that maman says that there was no Englishman here," Liza explained to us.

> Russian: — Это тетя и вчера Степан Трофимович нашли будто бы сходство у Николая Всеволодовича с принцем Гарри, у Шекспира в «Генрихе IV», и мама на это говорит, что не было англичанина,— объяснила нам Лиза.

[¶22] "If Harry wasn't here, there was no Englishman. It was no one else but Nikolay Vsyevolodovitch at his tricks."

> Russian: — Коли Гарри не было, так и англичанина не было. Один Николай Всеволодович куролесил.

[¶23] "I assure you that maman's doing it on purpose," Liza thought necessary to explain to Shatov. "She's really heard of Shakespeare. I read her the first act of _Othello_ myself. But she's in great pain now. Maman, listen, it's striking twelve, it's time you took your medicine."

> Russian: — Уверяю вас, что это мама нарочно,— нашла нужным объяснить Шатову Лиза,— она очень хорошо про Шекспира знает. Я ей сама первый акт «Отелло» читала; но она теперь очень страдает. Мама, слышите, двенадцать часов бьет, вам лекарство принимать пора.

[¶24] "The doctor's come," a maid-servant announced at the door. The old lady got up and began calling her dog: "Zemirka, Zemirka, you come with me at least."

> Russian: — Доктор приехал,— появилась в дверях горничная. Старуха привстала и начала звать собачку: «Земирка, Земирка, пойдем хоть ты со мной».

[¶25] Zemirka, a horrid little old dog, instead of obeying, crept under the sofa where Liza was sitting.

> Russian: Скверная, старая, маленькая собачонка Земирка не слушалась и залезла под диван, где сидела Лиза.

[¶26] "Don't you want to? Then I don't want you. Good-bye, my good sir, I don't know your name or your father's," she said, addressing me.

> Russian: — Не хочешь? Так и я тебя не хочу. Прощайте, батюшка, не знаю вашего имени-отчества,— обратилась она ко мне.

[¶27] "Anton Lavrentyevitch..."

> Russian: — Антон Лаврентьевич...

[¶28] "Well, it doesn't matter, with me it goes in at one ear and out of the other. Don't you come with me, Mavriky Nikolaevitch, it was Zemirka I called. Thank God I can still walk without help and to-morrow I shall go for a drive."

> Russian: — Ну всё равно, у меня в одно ухо вошло, в другое вышло. Не провожайте меня, Маврикий Николаевич, я только Земирку звала. Слава богу, еще и сама хожу, а завтра гулять поеду.

[¶29] She walked angrily out of the drawing-room.

> Russian: Она сердито вышла из залы.

[¶30] "Anton Lavrentyevitch, will you talk meanwhile to Mavriky Nikolaevitch; I assure you you'll both be gainers by getting to know one another better," said Liza, and she gave a friendly smile to Mavriky Nikolaevitch, who beamed all over as she looked at him. There was no help for it, I remained to talk to Mavriky Nikolaevitch.

> Russian: — Антон Лаврентьевич, вы тем временем поговорите с Маврикием Николаевичем, уверяю вас, что вы оба выиграете, если поближе познакомитесь,— сказала Лиза и дружески усмехнулась Маврикию Николаевичу, который так весь и просиял от ее взгляда. Я, нечего делать, остался говорить с Маврикием Николаевичем.

[¶31] Lizaveta Nikolaevna's business with Shatov turned out, to my surprise, to be really only concerned with literature. I had imagined, I don't know why, that she had asked him to come with some other object. We, Mavriky Nikolaevitch and I that is, seeing that they were talking aloud and not trying to hide anything from us, began to listen, and at last they asked our advice. It turned out that Lizaveta Nikolaevna was thinking of bringing out a book which she thought would be of use, but being quite inexperienced she needed someone to help her. The earnestness with which she began to explain her plan to Shatov quite surprised me. "She must be one of the new people," I thought. "She has not been to Switzerland for nothing." Shatov listened with attention, his eyes fixed on the ground, showing not the slightest surprise that a giddy young lady in society should take up work that seemed so out of keeping with her.

> Russian: Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом деле только литературным. Не знаю почему, но мне всё думалось, что она звала его за чем-то другим. Мы, то есть я с Маврикием Николаевичем, видя, что от нас не таятся и говорят очень громко, стали прислушиваться; потом и нас пригласили в совет. Всё состояло в том, что Лизавета Николаевна давно уже задумала издание одной полезной, по ее мнению, книги, но по совершенной неопытности нуждалась в сотруднике. Серьезность, с которою она принялась объяснять Шатову свой план, даже меня изумила. «Должно быть, из новых,— подумал я,— недаром в Швейцарии побывала». Шатов слушал со вниманием, уткнув глаза в землю и без малейшего удивления тому, что светская рассеянная барышня берется за такие, казалось бы, неподходящие ей дела.

[¶32] Her literary scheme was as follows. Numbers of papers and journals are published in the capitals and the provinces of Russia, and every day a number of events are reported in them. The year passes, the newspapers are everywhere folded up and put away in cupboards, or are torn up and become litter, or are used for making parcels or wrapping things. Numbers of these facts make an impression and are remembered by the public, but in the course of years they are forgotten. Many people would like to look them up, but it is a labour for them to embark upon this sea of paper, often knowing nothing of the day or place or even year in which the incident occurred. Yet if all the facts for a whole year were brought together into one book, on a definite plan, and with a definite object, under headings with references, arranged according to months and days, such a compilation might reflect the characteristics of Russian life for the whole year, even though the facts published are only a small fraction of the events that take place.

> Russian: Литературное предприятие было такого рода. Издается в России множество столичных и провинциальных газет и других журналов, и в них ежедневно сообщается о множестве происшествий. Год отходит, газеты повсеместно складываются в шкапы или сорятся, рвутся, идут на обертки и колпаки. Многие опубликованные факты производят впечатление и остаются в памяти публики, но потом с годами забываются. Многие желали бы потом справиться, но какой же труд разыскивать в этом море листов, часто не зная ни дня, ни места, ни даже года случившегося происшествия? А между тем, если бы совокупить все эти факты за целый год в одну книгу, по известному плану и по известной мысли, с оглавлениями, указаниями, с разрядом по месяцам и числам, то такая совокупность в одно целое могла бы обрисовать всю характеристику русской жизни за весь год, несмотря даже на то, что фактов публикуется чрезвычайно малая доля в сравнении со всем случившимся.

[¶33] "Instead of a number of newspapers there would be a few fat books, that's all," observed Shatov.

> Russian: — Вместо множества листов выйдет несколько толстых книг, вот и всё,— заметил Шатов.

[¶34] But Lizaveta Nikolaevna clung to her idea, in spite of the difficulty of carrying it out and her inability to describe it. "It ought to be one book, and not even a very thick one," she maintained. But even if it were thick it would be clear, for the great point would be the plan and the character of the presentation of facts. Of course not all would be collected and reprinted. The decrees and acts of government, local regulations, laws--all such facts, however important, might be altogether omitted from the proposed publication. They could leave out a great deal and confine themselves to a selection of events more or less characteristic of the moral life of the people, of the personal character of the Russian people at the present moment. Of course everything might be put in: strange incidents, fires, public subscriptions, anything good or bad, every speech or word, perhaps even floodings of the rivers, perhaps even some government decrees, but only such things to be selected as are characteristic of the period; everything would be put in with a certain view, a special significance and intention, with an idea which would illuminate the facts looked at in the aggregate, as a whole. And finally the book ought to be interesting even for light reading, apart from its value as a work of reference. It would be, so to say, a presentation of the spiritual, moral, inner life of Russia for a whole year. "We want every one to buy it, we want it to be a book that will be found on every table," Liza declared. "I understand that all lies in the plan, and that's why I apply to you," she concluded. She grew very warm over it, and although her explanation was obscure and incomplete, Shatov began to understand.

> Russian: Но Лизавета Николаевна горячо отстаивала свой замысел, несмотря на трудность и неумелость высказаться. Книга должна быть одна, даже не очень толстая,— уверяла она. Но, положим, хоть и толстая, но ясная, потому что главное в плане и в характере представления фактов. Конечно, не всё собирать и перепечатывать. Указы, действия правительства, местные распоряжения, законы, всё это хоть и слишком важные факты, но в предполагаемом издании этого рода факты можно совсем выпустить. Можно многое выпустить и ограничиться лишь выбором происшествий, более или менее выражающих нравственную личную жизнь народа, личность русского народа в данный момент. Конечно, всё может войти: курьезы, пожары, пожертвования, всякие добрые и дурные дела, всякие слова и речи, пожалуй, даже известия о разливах рек, пожалуй, даже и некоторые указы правительства, но изо всего выбирать только то, что рисует эпоху; всё войдет с известным взглядом, с указанием, с намерением, с мыслию, освещающею всё целое, всю совокупность. И наконец, книга должна быть любопытна даже для легкого чтения, не говоря уже о том, что необходима для справок! Это была бы, так сказать, картина духовной, нравственной, внутренней русской жизни за целый год. «Нужно, чтобы все покупали, нужно, чтобы книга обратилась в настольную,— утверждала Лиза,— я понимаю, что всё дело в плане, а потому к вам и обращаюсь»,— заключила она. Она очень разгорячилась, и, несмотря на то что объяснялась темно и неполно, Шатов стал понимать.

[¶35] "So it would amount to something with a political tendency, a selection of facts with a special tendency," he muttered, still not raising his head.

> Russian: — Значит, выйдет нечто с направлением, подбор фактов под известное направление,— пробормотал он, всё еще не поднимая головы.

[¶36] "Not at all, we must not select with a particular bias, and we ought not to have any political tendency in it. Nothing but impartiality--that will be the only tendency."

> Russian: — Отнюдь нет, не надо подбирать под направление, и никакого направления не надо. Одно беспристрастие — вот направление.

[¶37] "But a tendency would be no harm," said Shatov, with a slight movement, "and one can hardly avoid it if there is any selection at all. The very selection of facts will suggest how they are to be understood. Your idea is not a bad one."

> Russian: — Да направление и не беда,— зашевелился Шатов,— да и нельзя его избежать, чуть лишь обнаружится хоть какой-нибудь подбор. В подборе фактов и будет указание, как их понимать. Ваша идея недурна.

[¶38] "Then such a book is possible?" cried Liza delightedly.

> Russian: — Так возможна, стало быть, такая книга? — обрадовалась Лиза.

[¶39] "We must look into it and consider. It's an immense undertaking. One can't work it out on the spur of the moment. We need experience. And when we do publish the book I doubt whether we shall find out how to do it. Possibly after many trials; but the thought is alluring. It's a useful idea."

> Russian: — Надо посмотреть и сообразить. Дело это — огромное. Сразу ничего не выдумаешь. Опыт нужен. Да и когда издадим книгу, вряд ли еще научимся, как ее издавать. Разве после многих опытов; но мысль наклевывается. Мысль полезная.

[¶40] He raised his eyes at last, and they were positively sparkling with pleasure, he was so interested.

> Russian: Он поднял наконец глаза, и они даже засияли от удовольствия, так он был заинтересован.

[¶41] "Was it your own idea?" he asked Liza, in a friendly and, as it were, bashful way.

> Russian: — Это вы сами выдумали? — ласково и как бы стыдливо спросил он у Лизы.

[¶42] "The idea's no trouble, you know, it's the plan is the trouble," Liza smiled. "I understand very little. I am not very clever, and I only pursue what is clear to me, myself...."

> Russian: — Да ведь выдумать не беда, план беда,— улыбалась Лиза,— я мало понимаю, и не очень умна, и преследую только то, что мне самой ясно...

[¶43] "Pursue?"

> Russian: — Преследуете?

[¶44] "Perhaps that's not the right word?" Liza inquired quickly.

> Russian: — Вероятно, не то слово? — быстро осведомилась Лиза.

[¶45] "The word is all right; I meant nothing."

> Russian: — Можно и это слово; я ничего.

[¶46] "I thought while I was abroad that even I might be of some use. I have money of my own lying idle. Why shouldn't I--even I--work for the common cause? Besides, the idea somehow occurred to me all at once of itself. I didn't invent it at all, and was delighted with it. But I saw at once that I couldn't get on without someone to help, because I am not competent to do anything of myself. My helper, of course, would be the co-editor of the book. We would go halves. You would give the plan and the work. Mine would be the original idea and the means for publishing it. Would the book pay its expenses, do you think?"

> Russian: — Мне показалось еще за границей, что можно и мне быть чем-нибудь полезною. Деньги у меня свои и даром лежат, почему же и мне не поработать для общего дела? К тому же мысль как-то сама собой вдруг пришла; я нисколько ее не выдумывала и очень ей обрадовалась; но сейчас увидала, что нельзя без сотрудника, потому что ничего сама не умею. Сотрудник, разумеется, станет и соиздателем книги. Мы пополам: ваш план и работа, моя первоначальная мысль и средства к изданию. Ведь окупится книга?

[¶47] "If we hit on a good plan the book will go."

> Russian: — Если откопаем верный план, то книга пойдет.

[¶48] "I warn you that I am not doing it for profit; but I am very anxious that the book should circulate and should be very proud of making a profit."

> Russian: — Предупреждаю вас, что я не для барышей, но очень желаю расходу книги и буду горда барышами.

[¶49] "Well, but how do I come in?"

> Russian: — Ну, а я тут при чем?

[¶50] "Why, I invite you to be my fellow-worker, to go halves. You will think out the plan."

> Russian: — Да ведь я же вас и зову в сотрудники... пополам. Вы план выдумаете.

[¶51] "How do you know that I am capable of thinking out the plan?"

> Russian: — Почем же вы знаете, что я в состоянии план выдумать?

[¶52] "People have talked about you to me, and here I've heard ... I know that you are very clever and... are working for the cause ... and think a great deal. Pyotr Stepanovitch Verhovensky spoke about you in Switzerland," she added hurriedly. "He's a very clever man, isn't he?"

> Russian: — Мне о вас говорили, и здесь я слышала... я знаю, что вы очень умны и... занимаетесь делом и... думаете много; мне о вас Петр Степанович Верховенский в Швейцарии говорил,— торопливо прибавила она.— Он очень умный человек, не правда ли?

[¶53] Shatov stole a fleeting, momentary glance at her, but dropped his eyes again.

> Russian: Шатов мгновенным, едва скользнувшим взглядом посмотрел на нее, но тотчас же опустил глаза.

[¶54] "Nikolay Vsyevolodovitch told me a great deal about you, too."

> Russian: — Мне и Николай Всеволодович о вас тоже много говорил...

[¶55] Shatov suddenly turned red.

> Russian: Шатов вдруг покраснел.

[¶56] "But here are the newspapers." Liza hurriedly picked up from a chair a bundle of newspapers that lay tied up ready. "I've tried to mark the facts here for selection, to sort them, and I have put the papers together... you will see."

> Russian: — Впрочем, вот газеты,— торопливо схватила Лиза со стула приготовленную и перевязанную пачку газет,— я здесь попробовала на выбор отметить факты, подбор сделать и нумера поставила... вы увидите.

[¶57] Shatov took the bundle.

> Russian: Шатов взял сверток.

[¶58] "Take them home and look at them. Where do you live?"

> Russian: — Возьмите домой, посмотрите, вы ведь где живете?

[¶59] "In Bogoyavlensky Street, Filipov's house."

> Russian: — В Богоявленской улице, в доме Филиппова.

[¶60] "I know. I think it's there, too, I've been told, a captain lives, beside you, Mr. Lebyadkin," said Liza in the same hurried manner.

> Russian: — Я знаю. Там тоже, говорят, кажется какой-то капитан живет подле вас, господин Лебядкин? — всё по-прежнему торопилась Лиза.

[¶61] Shatov sat for a full minute with the bundle in his outstretched hand, making no answer and staring at the floor.

> Russian: Шатов с пачкой в руке, на отлете, как взял, так и просидел целую минуту без ответа, смотря в землю.

[¶62] "You'd better find someone else for these jobs. I shouldn't suit you at all," he brought out at last, dropping his voice in an awfully strange way, almost to a whisper.

> Russian: — На эти дела вы бы выбрали другого, а я вам вовсе не годен буду,— проговорил он наконец, как-то ужасно странно понизив голос, почти шепотом.

[¶63] Liza flushed crimson.

> Russian: Лиза вспыхнула.

[¶64] "What jobs are you speaking of? Mavriky Nikolaevitch," she cried, "please bring that letter here."

> Russian: — Про какие дела вы говорите? Маврикий Николаевич! — крикнула она,— пожалуйте сюда давешнее письмо.

[¶65] I too followed Mavriky Nikolaevitch to the table.

> Russian: Я тоже за Маврикием Николаевичем подошел к столу.

[¶66] "Look at this," she turned suddenly to me, unfolding the letter in great excitement. "Have you ever seen anything like it. Please read it aloud. I want Mr. Shatov to hear it too."

> Russian: — Посмотрите это,— обратилась она вдруг ко мне, в большом волнении развертывая письмо.— Видали ли вы когда что-нибудь похожее? Пожалуйста, прочтите вслух; мне надо, чтоб и господин Шатов слышал.

[¶67] With no little astonishment I read aloud the following missive:

> Russian: С немалым изумлением прочел я вслух следующее послание:

[¶68] "To the Perfection, Miss Tushin. "Gracious Lady "Lizaveta Nikolaevna! "Oh, she's a sweet queen, Lizaveta Tushin! When on side-saddle she gallops by, And in the breeze her fair tresses fly! Or when with her mother in church she bows low And on devout faces a red flush doth flow! Then for the joys of lawful wedlock I aspire, And follow her and her mother with tears of desire.

> Russian: Милостивая государыня, Елизавета Николаевна!

[¶69] "Composed by an unlearned man in the midst of a discussion.

> Russian: _Составил неученый за спором_

[¶70] "Gracious Lady!

> Russian: Милостивая государыня!

[¶71] "I pity myself above all men that I did not lose my arm at Sevastopol, not having been there at all, but served all the campaign delivering paltry provisions, which I look on as a degradation. You are a goddess of antiquity, and I am nothing, but have had a glimpse of infinity. Look on it as a poem and no more, for, after all, poetry is nonsense and justifies what would be considered impudence in prose. Can the sun be angry with the infusoria if the latter composes verses to her from the drop of water, where there is a multitude of them if you look through the microscope? Even the club for promoting humanity to the larger animals in tip-top society in Petersburg, which rightly feels compassion for dogs and horses, despises the brief infusoria making no reference to it whatever, because it is not big enough. I'm not big enough either. The idea of marriage might seem droll, but soon I shall have property worth two hundred souls through a misanthropist whom you ought to despise. I can tell a lot and I can undertake to produce documents that would mean Siberia. Don't despise my proposal. A letter from an infusoria is of course in verse.

> Russian: Всех более жалею себя, что в Севастополе не лишился руки для славы, не быв там вовсе, а служил всю кампанию по сдаче подлого провианта, считая низостью. Вы богиня в древности, а я ничто и догадался о беспредельности. Смотрите как на стихи, но не более, ибо стихи все-таки вздор и оправдывают то, что в прозе считается дерзостью. Может ли солнце рассердиться на инфузорию, если та сочинит ему из капли воды, где их множество, если в микроскоп? Даже самый клуб человеколюбия к крупным скотам в Петербурге при высшем обществе, сострадая по праву собаке и лошади, презирает краткую инфузорию, не упоминая о ней вовсе, потому что не доросла. Не дорос и я. Мысль о браке показалась бы уморительною; но скоро буду иметь бывшие двести душ чрез человеконенавистника, которого презирайте. Могу многое сообщить и вызываюсь по документам даже в Сибирь. Не презирайте предложения. Письмо от инфузории разуметь в стихах.

[¶72] "Captain Lebyadkin your most humble friend. "And he has time no end."

> Russian: Капитан Лебядкин, покорнейший друг и имеет досуг».

[¶73] "That was written by a man in a drunken condition, a worthless fellow," I cried indignantly. "I know him."

> Russian: — Это писал человек в пьяном виде и негодяй! — вскричал я в негодовании.— Я его знаю!

[¶74] "That letter I received yesterday," Liza began to explain, flushing and speaking hurriedly. "I saw myself, at once, that it came from some foolish creature, and I haven't yet shown it to maman, for fear of upsetting her more. But if he is going to keep on like that, I don't know how to act. Mavriky Nikolaevitch wants to go out and forbid him to do it. As I have looked upon you as a colleague," she turned to Shatov, "and as you live there, I wanted to question you so as to judge what more is to be expected of him."

> Russian: — Это письмо я получила вчера,— покраснев и торопясь стала объяснять нам Лиза,— я тотчас же и сама поняла, что от какого-нибудь глупца, и до сих пор еще не показала maman, чтобы не расстроить ее еще более. Но если он будет опять продолжать, то я не знаю, как сделать. Маврикий Николаевич хочет сходить запретить ему. Так как я на вас смотрела как на сотрудника,— обратилась она к Шатову,— и так как вы там живете, то я и хотела вас расспросить, чтобы судить, чего еще от него ожидать можно.

[¶75] "He's a drunkard and a worthless fellow," Shatov muttered with apparent reluctance.

> Russian: — Пьяный человек и негодяй,— пробормотал как бы нехотя Шатов.

[¶76] "Is he always so stupid?"

> Russian: — Что ж, он всё такой глупый?

[¶77] "No, he's not stupid at all when he's not drunk."

> Russian: — И, нет, он не глупый совсем, когда не пьяный.

[¶78] "I used to know a general who wrote verses exactly like that," I observed, laughing.

> Russian: — Я знал одного генерала, который писал точь-в-точь такие стихи,— заметил я смеясь.

[¶79] "One can see from the letter that he is clever enough for his own purposes," Mavriky Nikolaevitch, who had till then been silent, put in unexpectedly.

> Russian: — Даже и по этому письму видно, что себе на уме,— неожиданно ввернул молчаливый Маврикий Николаевич.

[¶80] "He lives with some sister?" Liza queried.

> Russian: — Он, говорят, с какой-то сестрой? — спросила Лиза.

[¶81] "Yes, with his sister."

> Russian: — Да, с сестрой.

[¶82] "They say he tyrannises over her, is that true?"

> Russian: — Он, говорят, ее тиранит, правда это?

[¶83] Shatov looked at Liza again, scowled, and muttering, "What business is it of mine?" moved towards the door.

> Russian: Шатов опять поглядел на Лизу, насупился и, проворчав: «Какое мне дело!» — подвинулся к дверям.

[¶84] "Ah, stay!" cried Liza, in a flutter. "Where are you going? We have so much still to talk over...."

> Russian: — Ах, постойте,— тревожно вскричала Лиза,— куда же вы? Нам так много еще остается переговорить...

[¶85] "What is there to talk over? I'll let you know to-morrow."

> Russian: — О чем же говорить? Я завтра дам знать...

[¶86] "Why, the most important thing of all--the printing-press! Do believe me that I am not in jest, that I really want to work in good earnest!" Liza assured him in growing agitation. "If we decide to publish it, where is it to be printed? You know it's a most important question, for we shan't go to Moscow for it, and the printing-press here is out of the question for such a publication. I made up my mind long ago to set up a printing-press of my own, in your name perhaps--and I know maman will allow it so long as it is in your name...."

> Russian: — Да о самом главном, о типографии! Поверьте же, что я не в шутку, а серьезно хочу дело делать,— уверяла Лиза всё в возрастающей тревоге.— Если решим издавать, то где же печатать? Ведь это самый важный вопрос, потому что в Москву мы для этого не поедем, а в здешней типографии невозможно для такого издания. Я давно решилась завести свою типографию, на ваше хоть имя, и мама я знаю, позволит, если только на ваше имя...

[¶87] "How do you know that I could be a printer?" Shatov asked sullenly.

> Russian: — Почему же вы знаете, что я могу быть типографщиком? — угрюмо спросил Шатов.

[¶88] "Why, Pyotr Stepanovitch told me of you in Switzerland, and referred me to you as one who knows the business and able to set up a printing-press. He even meant to give me a note to you from himself, but I forgot it."

> Russian: — Да мне еще Петр Степанович в Швейцарии именно на вас указал, что вы можете вести типографию и знакомы с делом. Даже записку хотел от себя к вам дать, да я забыла.

[¶89] Shatov's face changed, as I recollect now. He stood for a few seconds longer, then went out of the room. Liza was angry.

> Russian: Шатов, как припоминаю теперь, изменился в лице. Он постоял еще несколько секунд и вдруг вышел из комнаты. Лиза рассердилась.

[¶90] "Does he always go out like that?" she asked, turning to me.

> Russian: — Он всегда так выходит? — повернулась она ко мне.

[¶91] I was just shrugging my shoulders when Shatov suddenly came back, went straight up to the table and put down the roll of papers he had taken.

> Russian: Я пожал было плечами, но Шатов вдруг воротился, прямо подошел к столу и положил взятый им сверток газет:

[¶92] "I'm not going to be your helper, I haven't the time...."

> Russian: — Я не буду сотрудником, не имею времени...

[¶93] "Why? Why? I think you are angry!" Liza asked him in a grieved and imploring voice.

> Russian: — Почему же, почему же? Вы, кажется, рассердились? — огорченным и умоляющим голосом спрашивала Лиза.

[¶94] The sound of her voice seemed to strike him; for some moments he looked at her intently, as though trying to penetrate to her very soul.

> Russian: Звук ее голоса как будто поразил его; несколько мгновений он пристально в нее всматривался, точно желая проникнуть в самую ее душу.

[¶95] "No matter," he muttered, softly, "I don't want to...."

> Russian: — Всё равно,— пробормотал он тихо,— я не хочу...

[¶96] And he went away altogether. Liza was completely overwhelmed, quite disproportionately in fact, so it seemed to me.

> Russian: И ушел совсем. Лиза была совершенно поражена, даже как-то совсем и не в меру; так показалось мне.

[¶97] "Wonderfully queer man," Mavriky Nikolaevitch observed aloud.

> Russian: — Удивительно странный человек! — громко заметил Маврикий Николаевич.

[¶98] He certainly was queer, but in all this there was a very great deal not clear to me. There was something underlying it all. I simply did not believe in this publication; then that stupid letter, in which there was an offer, only too barefaced, to give information and produce "documents," though they were all silent about that, and talked of something quite different; finally that printing-press and Shatov's sudden exit, just because they spoke of a printing-press. All this led me to imagine that something had happened before I came in of which I knew nothing; and, consequently, that it was no business of mine and that I was in the way. And, indeed, it was time to take leave, I had stayed long enough for the first call. I went up to say good-bye to Lizaveta Nikolaevna.

> Russian: Конечно, «странный», но во всем этом было чрезвычайно много неясного. Тут что-то подразумевалось. Я решительно не верил этому изданию; потом это глупое письмо, но в котором слишком ясно предлагался какой-то донос «по документам» и о чем все они промолчали, а говорили совсем о другом; наконец, эта типография и внезапный уход Шатова именно потому, что заговорили о типографии. Всё это навело меня на мысль, что тут еще прежде меня что-то произошло и о чем я не знаю; что, стало быть, я лишний и что всё это не мое дело. Да и пора было уходить, довольно было для первого визита. Я подошел, откланяться Лизавете Николаевне.

[¶99] She seemed to have forgotten that I was in the room, and was still standing in the same place by the table with her head bowed, plunged in thought, gazing fixedly at one spot on the carpet.

> Russian: Она, кажется, и забыла, что я в комнате, и стояла всё на том же месте у стола, очень задумавшись, склонив голову и неподвижно смотря в одну выбранную на ковре точку.

[¶100] "Ah, you, too, are going, good-bye," she murmured in an ordinary friendly tone. "Give my greetings to Stepan Trofimovitch, and persuade him to come and see me as soon as he can. Mavriky Nikolaevitch, Anton Lavrentyevitch is going. Excuse maman's not being able to come out and say good-bye to you...."

> Russian: — Ах и вы, до свидания,— пролепетала она привычно-ласковым тоном.— Передайте мой поклон Степану Трофимовичу и уговорите его прийти ко мне поскорей. Маврикий Николаевич, Антон Лаврентьевич уходит. Извините, мама не может выйти с вами проститься...

[¶101] I went out and had reached the bottom of the stairs when a footman suddenly overtook me at the street door.

> Russian: Я вышел и даже сошел уже с лестницы, как вдруг лакей догнал меня на крыльце:

[¶102] "My lady begs you to come back...."

> Russian: — Барыня очень просили воротиться...

[¶103] "The mistress, or Lizaveta Nikolaevna?"

> Russian: — Барыня или Лизавета Николаевна?

[¶104] "The young lady."

> Russian: — Оне-с.

[¶105] I found Liza not in the big room where we had been sitting, but in the reception-room next to it. The door between it and the drawing-room, where Mavriky Nikolaevitch was left alone, was closed.

> Russian: Я нашел Лизу уже не в той большой зале, где мы сидели, а в ближайшей приемной комнате. В ту залу, в которой остался теперь Маврикий Николаевич один, дверь была притворена наглухо.

[¶106] Liza smiled to me but was pale. She was standing in the middle of the room in evident indecision, visibly struggling with herself; but she suddenly took me by the hand, and led me quickly to the window.

> Russian: Лиза улыбнулась мне, но была бледна. Она стояла посреди комнаты в видимой нерешимости, в видимой борьбе; но вдруг взяла меня за руку и молча, быстро подвела к окну.

[¶107] "I want to see _her_ at once," she whispered, bending upon me a burning, passionate, impatient glance, which would not admit a hint of opposition. "I must see her with my own eyes, and I beg you to help me."

> Russian: — Я немедленно хочу ее видеть,— прошептала она, устремив на меня горячий, сильный, нетерпеливый взгляд, не допускающий и тени противоречия,— я должна _ее_ видеть собственными глазами и прошу вашей помощи.

[¶108] She was in a perfect frenzy, and--in despair.

> Russian: Она была в совершенном исступлении и — в отчаянии.

[¶109] "Who is it you want to see, Lizaveta Nikolaevna?" I inquired in dismay.

> Russian: — Кого вы желаете видеть, Лизавета Николаевна? — осведомился я в испуге.

[¶110] "That Lebyadkin's sister, that lame girl.... Is it true that she's lame?"

> Russian: — Эту Лебядкину, эту хромую... Правда, что она хромая?

[¶111] I was astounded.

> Russian: Я был поражен.

[¶112] "I have never seen her, but I've heard that she's lame. I heard it yesterday," I said with hurried readiness, and also in a whisper.

> Russian: — Я никогда не видал ее, но я слышал, что она хромая, вчера еще слышал,— лепетал я с торопливою готовностию и тоже шепотом.

[¶113] "I must see her, absolutely. Could you arrange it to-day?"

> Russian: — Я должна ее видеть непременно. Могли бы вы это устроить сегодня же?

[¶114] I felt dreadfully sorry for her.

> Russian: Мне стало ужасно ее жалко.

[¶115] "That's utterly impossible, and, besides, I should not know at all how to set about it," I began persuading her. "I'll go to Shatov...."

> Russian: — Это невозможно, и к тому же я совершенно не понимал бы, как это сделать,— начал было я уговаривать,— я пойду к Шатову...

[¶116] "If you don't arrange it by to-morrow I'll go to her by myself, alone, for Mavriky Nikolaevitch has refused. I rest all my hopes on you and I've no one else; I spoke stupidly to Shatov.... I'm sure that you are perfectly honest and perhaps ready to do anything for me, only arrange it."

> Russian: — Если вы не устроите к завтраму, то я сама к ней пойду, одна, потому что Маврикий Николаевич отказался. Я надеюсь только на вас, и больше у меня нет никого; я глупо говорила с Шатовым... Я уверена, что вы совершенно честный и, может быть, преданный мне человек, только устройте.

[¶117] I felt a passionate desire to help her in every way.

> Russian: У меня явилось страстное желание помочь ей во всем.

[¶118] "This is what I'll do," I said, after a moment's thought. "I'll go myself to-day and will see her for sure, for sure. I will manage so as to see her. I give you my word of honour. Only let me confide in Shatov."

> Russian: — Вот что я сделаю,— подумал я капельку,— я пойду сам и сегодня наверно, _наверно_ ее увижу! Я так сделаю, что увижу, даю вам честное слово; но только — позвольте мне ввериться Шатову.

[¶119] "Tell him that I do desire it, and that I can't wait any longer, but that I wasn't deceiving him just now. He went away perhaps because he's very honest and he didn't like my seeming to deceive him. I wasn't deceiving him, I really do want to edit books and found a printing-press...."

> Russian: — Скажите ему, что у меня такое желание и что я больше ждать не могу, но что я его сейчас не обманывала. Он, может быть, ушел потому, что он очень честный и ему не понравилось, что я как будто обманывала. Я не обманывала; я в самом деле хочу издавать и основать типографию...

[¶120] "He is honest, very honest," I assented warmly.

> Russian: — Он честный, честный,— подтверждал я с жаром.

[¶121] "If it's not arranged by to-morrow, though, I shall go myself whatever happens, and even if every one were to know."

> Russian: — Впрочем, если к завтраму не устроится, то я сама пойду, что бы ни вышло и хотя бы все узнали.

[¶122] "I can't be with you before three o'clock to-morrow," I observed, after a moment's deliberation.

> Russian: — Я раньше как к трем часам не могу у вас завтра быть,— заметил я, несколько опомнившись.

[¶123] "At three o'clock then. Then it was true what I imagined yesterday at Stepan Trofimovitch's, that you--are rather devoted to me?" she said with a smile, hurriedly pressing my hand to say good-bye, and hurrying back to the forsaken Mavriky Nikolaevitch.

> Russian: — Стало быть, в три часа. Стало быть, правду я предположила вчера у Степана Трофимовича, что вы — несколько преданный мне человек? — улыбнулась она, торопливо пожимая мне на прощанье руку и спеша к оставленному Маврикию Николаевичу.

[¶124] I went out weighed down by my promise, and unable to understand what had happened. I had seen a woman in real despair, not hesitating to compromise herself by confiding in a man she hardly knew. Her womanly smile at a moment so terrible for her and her hint that she had noticed my feelings the day before sent a pang to my heart; but I felt sorry for her, very sorry--that was all! Her secrets became at once something sacred for me, and if anyone had begun to reveal them to me now, I think I should have covered my ears, and should have refused to hear anything more. I only had a presentiment of something... yet I was utterly at a loss to see how I could do anything. What's more I did not even yet understand exactly what I had to arrange; an interview, but what sort of an interview? And how could I bring them together? My only hope was Shatov, though I could be sure that he wouldn't help me in any way. But all the same, I hurried to him.

> Russian: Я вышел, подавленный моим обещанием, и не понимал, что такое произошло. Я видел женщину в настоящем отчаянии, не побоявшуюся скомпрометировать себя доверенностию почти к незнакомому ей человеку. Ее женственная улыбка в такую трудную для нее минуту и намек, что она уже заметила вчера мои чувства, точно резнул меня по сердцу; но мне было жалко, жалко,— вот и все! Секреты ее стали для меня вдруг чем-то священным, и если бы даже мне стали открывать их теперь, то я бы, кажется, заткнул уши и не захотел слушать ничего дальше. Я только нечто предчувствовал... И, однако ж, я совершенно не понимал, каким образом я что-нибудь тут устрою. Мало того, я все-таки и теперь не знал, что именно надо устроить: свиданье, но какое свиданье? Да и как их свести? Вся надежда была на Шатова, хотя я и мог знать заранее, что он ни в чем не поможет. Но я все-таки бросился к нему.

[¶125] I did not find him at home till past seven o'clock that evening. To my surprise he had visitors with him--Alexey Nilitch, and another gentleman I hardly knew, one Shigalov, the brother of Virginsky's wife.

> Russian: Только вечером, уже в восьмом часу, я застал его дома. К удивлению моему, у него сидели гости — Алексей Нилыч и еще один полузнакомый мне господин, некто Шигалев, родной брат жены Виргинского.

[¶126] This gentleman must, I think, have been staying about two months in the town; I don't know where he came from. I had only heard that he had written some sort of article in a progressive Petersburg magazine. Virginsky had introduced me casually to him in the street. I had never in my life seen in a man's face so much despondency, gloom, and moroseness. He looked as though he were expecting the destruction of the world, and not at some indefinite time in accordance with prophecies, which might never be fulfilled, but quite definitely, as though it were to be the day after to-morrow at twenty-five minutes past ten. We hardly said a word to one another on that occasion, but had simply shaken hands like two conspirators. I was most struck by his ears, which were of unnatural size, long, broad, and thick, sticking out in a peculiar way. His gestures were slow and awkward. If Liputin had imagined that a phalanstery might be established in our province, this gentleman certainly knew the day and the hour when it would be founded. He made a sinister impression on me. I was the more surprised at finding him here, as Shatov was not fond of visitors.

> Russian: Этот Шигалев, должно быть, уже месяца два как гостил у нас в городе; не знаю, откуда приехал; я слышал про него только, что он напечатал в одном прогрессивном петербургском журнале какую-то статью. Виргинский познакомил меня с ним случайно, на улице. В жизнь мою я не видал в лице человека такой мрачности, нахмуренности и пасмурности. Он смотрел так, как будто ждал разрушения мира, и не то чтобы когда-нибудь, по пророчествам, которые могли бы и не состояться, а совершенно определенно, так-этак послезавтра утром, ровно в двадцать пять минут одиннадцатого. Мы, впрочем, тогда почти ни слова и не сказали, а только пожали друг другу руки с видом двух заговорщиков. Всего более поразили меня его уши неестественной величины, длинные, широкие и толстые, как-то особенно врозь торчавшие. Движения его были неуклюжи и медленны. Если Липутин и мечтал когда-нибудь, что фаланстера могла бы осуществиться в нашей губернии, то этот наверное знал день и час, когда это сбудется. Он произвел на меня впечатление зловещее; встретив же его у Шатова теперь, я подивился, тем более что Шатов и вообще был до гостей не охотник.

[¶127] I could hear from the stairs that they were talking very loud, all three at once, and I fancy they were disputing; but as soon as I went in, they all ceased speaking. They were arguing, standing up, but now they all suddenly sat down, so that I had to sit down too. There was a stupid silence that was not broken for fully three minutes. Though Shigalov knew me, he affected not to know me, probably not from hostile feelings, but for no particular reason. Alexey Nilitch and I bowed to one another in silence, and for some reason did not shake hands. Shigalov began at last looking at me sternly and frowningly, with the most naïve assurance that I should immediately get up and go away. At last Shatov got up from his chair and the others jumped up at once. They went out without saying good-bye. Shigalov only said in the doorway to Shatov, who was seeing him out:

> Russian: Еще с лестницы слышно было, что они разговаривают очень громко, все трое разом, и, кажется, спорят; но только что я появился, все замолчали. Они спорили стоя, а теперь вдруг все сели, так что и я должен был сесть. Глупое молчание не нарушалось минуты три полных. Шигалев хотя и узнал меня, но сделал вид, что не знает, и наверно не по вражде, а так. С Алексеем Нилычем мы слегка раскланялись, но молча и почему-то не пожали друг другу руки. Шигалев начал, наконец, смотреть на меня строго и нахмуренно, с самою наивною уверенностию, что я вдруг встану и уйду. Наконец Шатов привстал со стула, и все тоже вдруг вскочили. Они вышли не прощаясь, только Шигалев уже в дверях сказал провожавшему Шатову:

[¶128] "Remember that you are bound to give an explanation."

> Russian: — Помните, что вы обязаны отчетом.

[¶129] "Hang your explanation, and who the devil am I bound to?" said Shatov. He showed them out and fastened the door with the latch.

> Russian: — Наплевать на ваши отчеты, и никакому черту я не обязан,— проводил его Шатов и запер дверь на крюк.

[¶130] "Snipes!" he said, looking at me, with a sort of wry smile.

> Russian: — Кулики! — сказал он, поглядев на меня и как-то криво усмехнувшись.

[¶131] His face looked angry, and it seemed strange to me that he spoke first. When I had been to see him before (which was not often) it had usually happened that he sat scowling in a corner, answered ill-humouredly and only completely thawed and began to talk with pleasure after a considerable time. Even so, when he was saying good-bye he always scowled, and let one out as though he were getting rid of a personal enemy.

> Russian: Лицо у него было сердитое, и странно мне было, что он сам заговорил. Обыкновенно случалось прежде, всегда, когда я заходил к нему (впрочем, очень редко), что он нахмуренно садился в угол, сердито отвечал и только после долгого времени совершенно оживлялся и начинал говорить с удовольствием. Зато, прощаясь, опять, всякий раз, непременно нахмуривался и выпускал вас, точно выживал от себя своего личного неприятеля.

[¶132] "I had tea yesterday with that Alexey Nilitch," I observed. "I think he's mad on atheism."

> Russian: — Я у этого Алексея Нилыча вчера чай пил,— заметил я,— он, кажется, помешан на атеизме.

[¶133] "Russian atheism has never gone further than making a joke," growled Shatov, putting up a new candle in place of an end that had burnt out.

> Russian: — Русский атеизм никогда дальше каламбура не заходил,— проворчал Шатов, вставляя новую свечу вместо прежнего огарка.

[¶134] "No, this one doesn't seem to me a joker, I think he doesn't know how to talk, let alone trying to make jokes." "Men made of paper! It all comes from flunkeyism of thought," Shatov observed calmly, sitting down on a chair in the corner, and pressing the palms of both hands on his knees.

> Russian: — Нет, этот, мне показалось, не каламбурщик; он и просто говорить, кажется, не умеет, не то что каламбурить. — Люди из бумажки; от лакейства мысли всё это,— спокойно заметил Шатов, присев в углу на стуле и упершись обеими ладонями в колени.

[¶135] "There's hatred in it, too," he went on, after a minute's pause. "They'd be the first to be terribly unhappy if Russia could be suddenly reformed, even to suit their own ideas, and became extraordinarily prosperous and happy. They'd have no one to hate then, no one to curse, nothing to find fault with. There is nothing in it but an immense animal hatred for Russia which has eaten into their organism.... And it isn't a case of tears unseen by the world under cover of a smile! There has never been a falser word said in Russia than about those unseen tears," he cried, almost with fury.

> Russian: — Ненависть тоже тут есть,— произнес он, помолчав с минуту,— они первые были бы страшно несчастливы, если бы Россия как-нибудь вдруг перестроилась, хотя бы даже на их лад, и как-нибудь вдруг стала безмерно богата и счастлива. Некого было бы им тогда ненавидеть, не на кого плевать, не над чем издеваться! Тут одна только животная, бесконечная ненависть к России, в организм въевшаяся... И никаких невидимых миру слез из-под видимого смеха тут нету! Никогда еще не было сказано на Руси более фальшивого слова, как про эти незримые слезы! — вскричал он почти с яростью.

[¶136] "Goodness only knows what you're saying," I laughed.

> Russian: — Ну уж это вы бог знает что! — засмеялся я.

[¶137] "Oh, you're a 'moderate liberal,'" said Shatov, smiling too. "Do you know," he went on suddenly, "I may have been talking nonsense about the 'flunkeyism of thought.' You will say to me no doubt directly, 'it's you who are the son of a flunkey, but I'm not a flunkey.'"

> Russian: — А вы —«умеренный либерал»,— усмехнулся и Шатов.— Знаете,— подхватил он вдруг,— я, может, и сморозил про «лакейство мысли»; вы, верно, мне тотчас же скажете: «Это ты родился от лакея, а я не лакей».

[¶138] "I wasn't dreaming of such a thing.... What are you saying!"

> Russian: — Вовсе я не хотел сказать... что вы!

[¶139] "You need not apologise. I'm not afraid of you. Once I was only the son of a flunkey, but now I've become a flunkey myself, like you. Our Russian liberal is a flunkey before everything, and is only looking for someone whose boots he can clean."

> Russian: — Да вы не извиняйтесь, я вас не боюсь. Тогда я только от лакея родился, а теперь и сам стал лакеем, таким же, как и вы. Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить.

[¶140] "What boots? What allegory is this?"

> Russian: — Какие сапоги? Что за аллегория?

[¶141] "Allegory, indeed! You are laughing, I see.... Stepan Trofimovitch said truly that I lie under a stone, crushed but not killed, and do nothing but wriggle. It was a good comparison of his."

> Russian: — Какая тут аллегория! Вы, я вижу, смеетесь... Степан Трофимович правду сказал, что я под камнем лежу, раздавлен, да не задавлен, и только корчусь; это он хорошо сравнил.

[¶142] "Stepan Trofimovitch declares that you are mad over the Germans," I laughed. "We've borrowed something from them anyway."

> Russian: — Степан Трофимович уверяет, что вы помешались на немцах,— смеялся я,— мы с немцев всё же что-нибудь да стащили себе в карман.

[¶143] "We took twenty kopecks, but we gave up a hundred roubles of our own."

> Russian: — Двугривенный взяли, а сто рублей своих отдали.

[¶144] We were silent a minute.

> Russian: С минуту мы помолчали.

[¶145] "He got that sore lying in America."

> Russian: — А это он в Америке себе належал.

[¶146] "Who? What sore?"

> Russian: — Кто? Что належал?

[¶147] "I mean Kirillov. I spent four months with him lying on the floor of a hut."

> Russian: — Я про Кириллова. Мы с ним там четыре месяца в избе на полу пролежали.

[¶148] "Why, have you been in America?" I asked, surprised. "You never told me about it."

> Russian: — Да разве вы ездили в Америку? — удивился я.— Вы никогда не говорили.

[¶149] "What is there to tell? The year before last we spent our last farthing, three of us, going to America in an emigrant steamer, to test the life of the American workman on ourselves, and to verify by personal experiment the state of a man in the hardest social conditions. That was our object in going there."

> Russian: — Чего рассказывать. Третьего года мы отправились втроем на эмигрантском пароходе в Американские Штаты на последние деньжишки, «чтобы испробовать на себе жизнь американского рабочего и таким образом _личным_ опытом проверить на себе состояние человека в самом тяжелом его общественном положении». Вот с какою целию мы отправились.

[¶150] "Good Lord!" I laughed. "You'd much better have gone somewhere in our province at harvest-time if you wanted to 'make a personal experiment' instead of bolting to America."

> Russian: — Господи! — засмеялся я.— Да вы бы лучше для этого куда-нибудь в губернию нашу отправились в страдную пору, «чтоб испытать личным опытом», а то понесло в Америку!

[¶151] "We hired ourselves out as workmen to an exploiter; there were six of us Russians working for him--students, even landowners coming from their estates, some officers, too, and all with the same grand object. Well, so we worked, sweated, wore ourselves out; Kirillov and I were exhausted at last; fell ill--went away--we couldn't stand it. Our employer cheated us when he paid us off; instead of thirty dollars, as he had agreed, he paid me eight and Kirillov fifteen; he beat us, too, more than once. So then we were left without work, Kirillov and I, and we spent four months lying on the floor in that little town. He thought of one thing and I thought of another."

> Russian: — Мы там нанялись в работники к одному эксплуататору; всех нас, русских, собралось у него человек шесть — студенты, даже помещики из своих поместий, даже офицеры были, и всё с тою же величественною целью. Ну и работали, мокли, мучились, уставали, наконец я и Кириллов ушли — заболели, не выдержали. Эксплуататор— хозяин нас при расчете обсчитал, вместо тридцати долларов по условию заплатил мне восемь, а ему пятнадцать; тоже и бивали нас там не раз. Ну тут-то без работы мы и пролежали с Кирилловым в городишке на полу четыре месяца рядом; он об одном думал, а я о другом.

[¶152] "You don't mean to say your employer beat you? In America? How you must have sworn at him!"

> Russian: — Неужто хозяин вас бил, это в Америке-то? Ну как, должно быть, вы ругали его!

[¶153] "Not a bit of it. On the contrary, Kirillov and I made up our minds from the first that we Russians were like little children beside the Americans, and that one must be born in America, or at least live for many years with Americans to be on a level with them. And do you know, if we were asked a dollar for a thing worth a farthing, we used to pay it with pleasure, in fact with enthusiasm. We approved of everything: spiritualism, lynch-law, revolvers, tramps. Once when we were travelling a fellow slipped his hand into my pocket, took my brush, and began brushing his hair with it. Kirillov and I only looked at one another, and made up our minds that that was the right thing and that we liked it very much...."

> Russian: — Ничуть. Мы, напротив, тотчас решили с Кирилловым, что «мы, русские, пред американцами маленькие ребятишки и нужно родиться в Америке или по крайней мере сжиться долгими годами с американцами, чтобы стать с ними в уровень». Да что: когда с нас за копеечную вещь спрашивали по доллару, то мы платили не только с удовольствием, но даже с увлечением. Мы всё хвалили: спиритизм, закон Линча, револьверы, бродяг. Раз мы едем, а человек полез в мой карман, вынул мою головную щетку и стал причесываться; мы только переглянулись с Кирилловым и решили, что это хорошо и что это нам очень нравится...

[¶154] "The strange thing is that with us all this is not only in the brain but is carried out in practice," I observed.

> Russian: — Странно, что это у нас не только заходит в голову, но и исполняется,— заметил я.

[¶155] "Men made of paper," Shatov repeated.

> Russian: — Люди из бумажки,— повторил Шатов.

[¶156] "But to cross the ocean in an emigrant steamer, though, to go to an unknown country, even to make a personal experiment and all that--by Jove... there really is a large-hearted staunchness about it.... But how did you get out of it?"

> Russian: — Но, однако ж, переплывать океан на эмигрантском пароходе, в неизвестную землю, хотя бы и с целью «узнать личным опытом» и т. д.— в этом, ей-богу, есть как будто какая-то великодушная твердость... Да как же вы оттуда выбрались?

[¶157] "I wrote to a man in Europe and he sent me a hundred roubles."

> Russian: — Я к одному человеку в Европу написал, и он мне прислал сто рублей.

[¶158] As Shatov talked he looked doggedly at the ground as he always did, even when he was excited. At this point he suddenly raised his head.

> Russian: Шатов, разговаривая, всё время по обычаю своему упорно смотрел в землю, даже когда и горячился. Тут же вдруг поднял голову:

[¶159] "Do you want to know the man's name?"

> Russian: — А хотите знать имя человека?

[¶160] "Who was it?"

> Russian: — Кто же таков?

[¶161] "Nikolay Stavrogin."

> Russian: — Николай Ставрогин.

[¶162] He got up suddenly, turned to his limewood writing-table and began searching for something on it. There was a vague, though well-authenticated rumour among us that Shatov's wife had at one time had a liaison with Nikolay Stavrogin, in Paris, and just about two years ago, that is when Shatov was in America. It is true that this was long after his wife had left him in Geneva. "If so, what possesses him now to bring his name forward and to lay stress on it?" I thought.

> Russian: Он вдруг встал, повернулся к своему липовому письменному столу и начал на нем что-то шарить. У нас ходил неясный, но достоверный слух, что жена его некоторое время находилась в связи с Николаем Ставрогиным в Париже и именно года два тому назад, значит, когда Шатов был в Америке,— правда, уже давно после того, как оставила его в Женеве. «Если так, то зачем же его дернуло теперь с именем вызваться и размазывать?»— подумалось мне.

[¶163] "I haven't paid him back yet," he said, turning suddenly to me again, and looking at me intently he sat down in the same place as before in the corner, and asked abruptly, in quite a different voice:

> Russian: — Я еще ему до сих пор не отдал,— оборотился он ко мне вдруг опять и, поглядев на меня пристально, уселся на прежнее место в углу и отрывисто спросил совсем уже другим голосом:

[¶164] "You have come no doubt with some object. What do you want?"

> Russian: — Вы, конечно, зачем-то пришли; что вам надо?

[¶165] I told him everything immediately, in its exact historical order, and added that though I had time to think it over coolly after the first excitement was over, I was more puzzled than ever. I saw that it meant something very important to Lizaveta Nikolaevna. I was extremely anxious to help her, but the trouble was that I didn't know how to keep the promise I had made her, and didn't even quite understand now what I had promised her. Then I assured him impressively once more that she had not meant to deceive him, and had had no thought of doing so; that there had been some misunderstanding, and that she had been very much hurt by the extraordinary way in which he had gone off that morning.

> Russian: Я тотчас же рассказал всё, в точном историческом порядке, и прибавил, что хоть я теперь и успел одуматься после давешней горячки, но еще более спутался: понял, что тут что-то очень важное для Лизаветы Николаевны, крепко желал бы помочь, но вся беда в том, что не только не знаю, как сдержать данное ей обещание, но даже не понимаю теперь, что именно ей обещал. Затем внушительно подтвердил ему еще раз, что она не хотела и не думала его обманывать, что тут вышло какое-то недоразумение и что она очень огорчена его необыкновенным давешним уходом.

[¶166] He listened very attentively.

> Russian: Он очень внимательно выслушал.

[¶167] "Perhaps I was stupid this morning, as I usually am.... Well, if she didn't understand why I went away like that... so much the better for her."

> Russian: — Может быть, я, по моему обыкновению, действительно давеча глупость сделал... Ну, если она сама не поняла, отчего я так ушел, так... ей же лучше.

[¶168] He got up, went to the door, opened it, and began listening on the stairs.

> Russian: Он встал, подошел к двери, приотворил ее и стал слушать на лестницу.

[¶169] "Do you want to see that person yourself?"

> Russian: — Вы желаете эту особу сами увидеть?

[¶170] "That's just what I wanted, but how is it to be done?" I cried, delighted.

> Russian: — Этого-то и надо, да как это сделать? — вскочил я обрадовавшись.

[¶171] "Let's simply go down while she's alone. When he comes in he'll beat her horribly if he finds out we've been there. I often go in on the sly. I went for him this morning when he began beating her again."

> Russian: — А просто пойдемте, пока одна сидит. Он придет, так изобьет ее, коли узнает, что мы приходили. Я часто хожу потихоньку. Я его давеча прибил, когда он опять ее бить начал.

[¶172] "What do you mean?"

> Russian: — Что вы это?

[¶173] "I dragged him off her by the hair. He tried to beat me, but I frightened him, and so it ended. I'm afraid he'll come back drunk, and won't forget it--he'll give her a bad beating because of it."

> Russian: — Именно; за волосы от нее отволок; он было хотел меня за это отколотить, да я испугал его, тем и кончилось. Боюсь, пьяный воротиться, припомнит — крепко ее за то исколотит.

[¶174] We went downstairs at once.

> Russian: Мы тотчас же сошли вниз.

[¶175] The Lebyadkins' door was shut but not locked, and we were able to go in. Their lodging consisted of two nasty little rooms, with smoke-begrimed walls on which the filthy wall-paper literally hung in tatters. It had been used for some years as an eating-house, until Filipov, the tavern-keeper, moved to another house. The other rooms below what had been the eating-house were now shut up, and these two were all the Lebyadkins had. The furniture consisted of plain benches and deal tables, except for an old arm-chair that had lost its arms. In the second room there was the bedstead that belonged to Mlle. Lebyadkin standing in the corner, covered with a chintz quilt; the captain himself went to bed anywhere on the floor, often without undressing. Everything was in disorder, wet and filthy; a huge soaking rag lay in the middle of the floor in the first room, and a battered old shoe lay beside it in the wet. It was evident that no one looked after anything here. The stove was not heated, food was not cooked; they had not even a samovar as Shatov told me. The captain had come to the town with his sister utterly destitute, and had, as Liputin said, at first actually gone from house to house begging. But having unexpectedly received some money, he had taken to drinking at once, and had become so besotted that he was incapable of looking after things.

> Russian: Дверь к Лебядкиным была только притворена, а не заперта, и мы вошли свободно. Всё помещение их состояло из двух гаденьких небольших комнаток, с закоптелыми стенами, на которых буквально висели клочьями грязные обои. Тут когда-то несколько лет содержалась харчевня, пока хозяин Филиппов не перенес ее в новый дом. Остальные, бывшие под харчевней, комнаты были теперь заперты, а эти две достались Лебядкину. Мебель состояла из простых лавок и тесовых столов, кроме одного лишь старого кресла без ручки. Во второй комнате в углу стояла кровать под ситцевым одеялом, принадлежавшая mademoiselle Лебядкиной, сам же капитан, ложась на ночь, валился каждый раз на пол, нередко в чем был. Везде было накрошено, насорено, намочено; большая, толстая, вся мокрая тряпка лежала в первой комнате посреди пола и тут же, в той же луже, старый истоптанный башмак. Видно было, что тут никто ничем не занимается; печи не топятся, кушанье не готовится; самовара даже у них не было, как подробнее рассказал Шатов. Капитан приехал с сестрой совершенно нищим и, как говорил Липутин, действительно сначала ходил по иным домам побираться; но, получив неожиданно деньги, тотчас же запил и совсем ошалел от вина, так что ему было уже не до хозяйства.

[¶176] Mlle. Lebyadkin, whom I was so anxious to see, was sitting quietly at a deal kitchen table on a bench in the corner of the inner room, not making a sound. When we opened the door she did not call out to us or even move from her place. Shatov said that the door into the passage would not lock and it had once stood wide open all night. By the dim light of a thin candle in an iron candlestick, I made out a woman of about thirty, perhaps, sickly and emaciated, wearing an old dress of dark cotton material, with her long neck uncovered, her scanty dark hair twisted into a knot on the nape of her neck, no larger than the fist of a two-year-old child. She looked at us rather cheerfully. Besides the candlestick, she had on the table in front of her a little peasant looking-glass, an old pack of cards, a tattered book of songs, and a white roll of German bread from which one or two bites had been taken. It was noticeable that Mlle. Lebyadkin used powder and rouge, and painted her lips. She also blackened her eyebrows, which were fine, long, and black enough without that. Three long wrinkles stood sharply conspicuous across her high, narrow forehead in spite of the powder on it. I already knew that she was lame, but on this occasion she did not attempt to get up or walk. At some time, perhaps in early youth, that wasted face may have been pretty; but her soft, gentle grey eyes were remarkable even now. There was something dreamy and sincere in her gentle, almost joyful, expression. This gentle serene joy, which was reflected also in her smile, astonished me after all I had heard of the Cossack whip and her brother's violence. Strange to say, instead of the oppressive repulsion and almost dread one usually feels in the presence of these creatures afflicted by God, I felt it almost pleasant to look at her from the first moment, and my heart was filled afterwards with pity in which there was no trace of aversion.

> Russian: Mademoiselle Лебядкина, которую я так желал видеть, смирно и неслышно сидела во второй комнате в углу, за тесовым кухонным столом, на лавке. Она нас не окликнула, когда мы отворяли дверь, не двинулась даже с места. Шатов говорил, что у них и дверь не запирается, а однажды так настежь в сени всю ночь и простояла. При свете тусклой тоненькой свечки в железном подсвечнике я разглядел женщину лет, может быть, тридцати, болезненно-худощавую, одетую в темное старенькое ситцевое платье, с ничем не прикрытою длинною шеей и с жиденькими темными волосами, свернутыми на затылке в узелок, толщиной в кулачок двухлетнего ребенка. Она посмотрела на нас довольно весело; кроме подсвечника, пред нею на столе находилось маленькое деревенское зеркальце, старая колода карт, истрепанная книжка какого-то песенника и немецкая белая булочка, от которой было уже раз или два откушено. Заметно было, что mademoiselle Лебядкина белится и румянится и губы чем-то мажет. Сурмит тоже брови, и без того длинные, тонкие и темные. На узком и высоком лбу ее, несмотря на белила, довольно резко обозначались три длинные морщинки. Я уже знал, что она хромая, но в этот раз при нас она не вставала и не ходила. Когда-нибудь, в первой молодости, это исхудавшее лицо могло быть и недурным; но тихие, ласковые, серые глаза ее были и теперь еще замечательны: что-то мечтательное и искреннее светилось в ее тихом, почти радостном взгляде. Эта тихая, спокойная радость, выражавшаяся и в улыбке ее, удивила меня после всего, что я слышал о казацкой нагайке и о всех бесчинствах братца. Странно, что вместо тяжелого и даже боязливого отвращения, ощущаемого обыкновенно в присутствии всех подобных, наказанных богом существ, мне стало почти приятно смотреть на нее с первой же минуты, и только разве жалость, но отнюдь не отвращение, овладела мною потом.

[¶177] "This is how she sits literally for days together, utterly alone, without moving; she tries her fortune with the cards, or looks in the looking-glass," said Shatov, pointing her out to me from the doorway. "He doesn't feed her, you know. The old woman in the lodge brings her something sometimes out of charity; how can they leave her all alone like this with a candle!"

> Russian: — Вот так и сидит, и буквально по целым дням одна-одинешенька, и не двинется, гадает или в зеркальце смотрится,— указал мне на нее с порога Шатов,— он ведь ее и не кормит. Старуха из флигеля принесет иной раз чего-нибудь Христа ради; как это со свечой ее одну оставляют!

[¶178] To my surprise Shatov spoke aloud, just as though she were not in the room.

> Russian: К удивлению моему, Шатов говорил громко, точно бы ее и не было в комнате.

[¶179] "Good day, Shatushka!" Mlle. Lebyadkin said genially.

> Russian: — Здравствуй, Шатушка! — приветливо проговорила mademoiselle Лебядкина.

[¶180] "I've brought you a visitor, Marya Timofyevna," said Shatov.

> Russian: — Я тебе, Марья Тимофеевна, гостя привел,— сказал Шатов.

[¶181] "The visitor is very welcome. I don't know who it is you've brought, I don't seem to remember him." She scrutinised me intently from behind the candle, and turned again at once to Shatov (and she took no more notice of me for the rest of the conversation, as though I had not been near her).

> Russian: — Ну, гостю честь и будет. Не знаю, кого ты привел, что-то не помню этакого,— поглядела она на меня пристально из-за свечки и тотчас же опять обратилась к Шатову (а мною уже больше совсем не занималась во всё время разговора, точно бы меня и не было подле нее).

[¶182] "Are you tired of walking up and down alone in your garret?" she laughed, displaying two rows of magnificent teeth.

> Russian: Соскучилось, что ли, одному по светелке шагать? — засмеялась она, причем открылись два ряда превосходных зубов ее.

[¶183] "I was tired of it, and I wanted to come and see you."

> Russian: И соскучилось, и тебя навестить захотелось.

[¶184] Shatov moved a bench up to the table, sat down on it and made me sit beside him.

> Russian: Шатов подвинул к столу скамейку, сел и меня посадил с собой рядом.

[¶185] "I'm always glad to have a talk, though you're a funny person, Shatushka, just like a monk. When did you comb your hair last? Let me do it for you." And she pulled a little comb out of her pocket. "I don't believe you've touched it since I combed it last."

> Russian: — Разговору я всегда рада, только все-таки смешон ты мне, Шатушка, точно ты монах. Когда ты чесался-то? Дай я тебя еще причешу,— вынула она из кармана гребешок,— небось с того раза, как я причесала, и не притронулся?

[¶186] "Well, I haven't got a comb," said Shatov, laughing too.

> Russian: — Да у меня и гребенки-то нет,— засмеялся Шатов.

[¶187] "Really? Then I'll give you mine; only remind me, not this one but another."

> Russian: — Вправду? Так я тебе свою подарю, не эту, а другую, только напомни.

[¶188] With a most serious expression she set to work to comb his hair. She even parted it on one side; drew back a little, looked to see whether it was right and put the comb back in her pocket.

> Russian: С самым серьезным видом принялась она его причесывать, провела даже сбоку пробор, откинулась немножко назад, поглядела, хорошо ли, и положила гребенку опять в карман.

[¶189] "Do you know what, Shatushka?" She shook her head. "You may be a very sensible man but you're dull. It's strange for me to look at all of you. I don't understand how it is people are dull. Sadness is not dullness. I'm happy."

> Russian: — Знаешь что, Шатушка,— покачала она головой,— человек ты, пожалуй, и рассудительный, а скучаешь. Странно мне на всех вас смотреть; не понимаю я, как это люди скучают. Тоска не скука. Мне весело.

[¶190] "And are you happy when your brother's here?"

> Russian: — И с братцем весело?

[¶191] "You mean Lebyadkin? He's my footman. And I don't care whether he's here or not. I call to him: 'Lebyadkin, bring the water!' or 'Lebyadkin, bring my shoes!' and he runs. Sometimes one does wrong and can't help laughing at him."

> Russian: — Это ты про Лебядкина? Он мой лакей. И совсем мне всё равно, тут он или нет. Я ему крикну: «Лебядкин, принеси воды, Лебядкин, подавай башмаки»,— он и бежит; иной раз согрешишь, смешно на него станет.

[¶192] "That's just how it is," said Shatov, addressing me aloud without ceremony. "She treats him just like a footman. I've heard her myself calling to him, 'Lebyadkin, give me some water!' And she laughed as she said it. The only difference is that he doesn't fetch the water but beats her for it; but she isn't a bit afraid of him. She has some sort of nervous fits, almost every day, and they are destroying her memory so that afterwards she forgets everything that's just happened, and is always in a muddle over time. You imagine she remembers how you came in; perhaps she does remember, but no doubt she has changed everything to please herself, and she takes us now for different people from what we are, though she knows I'm 'Shatushka.' It doesn't matter my speaking aloud, she soon leaves off listening to people who talk to her, and plunges into dreams. Yes, plunges. She's an extraordinary person for dreaming; she'll sit for eight hours, for whole days together in the same place. You see there's a roll lying there, perhaps she's only taken one bite at it since the morning, and she'll finish it to-morrow. Now she's begun trying her fortune on cards...."

> Russian: — И это точь-в-точь так,— опять громко и без церемонии обратился ко мне Шатов,— она его третирует со всем как лакея; сам я слышал, как она кричала ему: «Лебядкин, подай воды», и при этом хохотала; в том только разница, что он не бежит за водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не боится. У ней какие-то припадки нервные, чуть не ежедневные, и ей память отбивают, так что она после них всё забывает, что сейчас было, и всегда время перепутывает. Вы думаете, она помнит, как мы вошли; может, и помнит, но уж наверно переделала всё по-своему и нас принимает теперь за каких-нибудь иных, чем мы есть, хоть и помнит, что я Шатушка. Это ничего, что я громко говорю; тех, которые не с нею говорят, она тотчас же перестает слушать и тотчас же бросается мечтать про себя; именно бросается. Мечтательница чрезвычайная; по восьми часов, по целому дню сидит на месте. Вот булка лежит, она ее, может, с утра только раз закусила, а докончит завтра. Вот в карты теперь гадать начала...

[¶193] "I keep trying my fortune, Shatushka, but it doesn't come out right," Marya Timofyevna put in suddenly, catching the last word, and without looking at it she put out her left hand for the roll (she had heard something about the roll too very likely). She got hold of the roll at last and after keeping it for some time in her left hand, while her attention was distracted by the conversation which sprang up again, she put it back again on the table unconsciously without having taken a bite of it. "It always comes out the same, a journey, a wicked man, somebody's treachery, a death-bed, a letter, unexpected news. I think it's all nonsense. Shatushka, what do you think? If people can tell lies why shouldn't a card?" She suddenly threw the cards together again. "I said the same thing to Mother Praskovya, she's a very venerable woman, she used to run to my cell to tell her fortune on the cards, without letting the Mother Superior know. Yes, and she wasn't the only one who came to me. They sigh, and shake their heads at me, they talk it over while I laugh. 'Where are you going to get a letter from, Mother Praskovya,' I say, 'when you haven't had one for twelve years?' Her daughter had been taken away to Turkey by her husband, and for twelve years there had been no sight nor sound of her. Only I was sitting the next evening at tea with the Mother Superior (she was a princess by birth), there was some lady there too, a visitor, a great dreamer, and a little monk from Athos was sitting there too, a rather absurd man to my thinking. What do you think, Shatushka, that monk from Athos had brought Mother Praskovya a letter from her daughter in Turkey, that morning--so much for the knave of diamonds--unexpected news! We were drinking our tea, and the monk from Athos said to the Mother Superior, 'Blessed Mother Superior, God has blessed your convent above all things in that you preserve so great a treasure in its precincts,' said he. 'What treasure is that?' asked the Mother Superior. 'The Mother Lizaveta, the Blessed.' This Lizaveta the Blessed was enshrined in the nunnery wall, in a cage seven feet long and five feet high, and she had been sitting there for seventeen years in nothing but a hempen shift, summer and winter, and she always kept pecking at the hempen cloth with a straw or a twig of some sort, and she never said a word, and never combed her hair, or washed, for seventeen years. In the winter they used to put a sheepskin in for her, and every day a piece of bread and a jug of water. The pilgrims gaze at her, sigh and exclaim, and make offerings of money. 'A treasure you've pitched on,' answered the Mother Superior--(she was angry, she disliked Lizaveta dreadfully)--'Lizaveta only sits there out of spite, out of pure obstinacy, it is nothing but hypocrisy.' I didn't like this; I was thinking at the time of shutting myself up too. 'I think,' said I, 'that God and nature are just the same thing.' They all cried out with one voice at me, 'Well, now!' The Mother Superior laughed, whispered something to the lady and called me up, petted me, and the lady gave me a pink ribbon. Would you like me to show it to you? And the monk began to admonish me. But he talked so kindly, so humbly, and so wisely, I suppose. I sat and listened. 'Do you understand?' he asked. 'No,' I said, 'I don't understand a word, but leave me quite alone.' Ever since then they've left me in peace, Shatushka. And at that time an old woman who was living in the convent doing penance for prophesying the future, whispered to me as she was coming out of church, 'What is the mother of God? What do you think?' 'The great mother,' I answer, 'the hope of the human race.' 'Yes,' she answered, 'the mother of God is the great mother--the damp earth, and therein lies great joy for men. And every earthly woe and every earthly tear is a joy for us; and when you water the earth with your tears a foot deep, you will rejoice at everything at once, and your sorrow will be no more, such is the prophecy.' That word sank into my heart at the time. Since then when I bow down to the ground at my prayers, I've taken to kissing the earth. I kiss it and weep. And let me tell you, Shatushka, there's no harm in those tears; and even if one has no grief, one's tears flow from joy. The tears flow of themselves, that's the truth. I used to go out to the shores of the lake; on one side was our convent and on the other the pointed mountain, they called it the Peak. I used to go up that mountain, facing the east, fall down to the ground, and weep and weep, and I don't know how long I wept, and I don't remember or know anything about it. I would get up, and turn back when the sun was setting, it was so big, and splendid and glorious--do you like looking at the sun, Shatushka? It's beautiful but sad. I would turn to the east again, and the shadow, the shadow of our mountain was flying like an arrow over our lake, long, long and narrow, stretching a mile beyond, right up to the island on the lake and cutting that rocky island right in two, and as it cut it in two, the sun would set altogether and suddenly all would be darkness. And then I used to be quite miserable, suddenly I used to remember, I'm afraid of the dark, Shatushka. And what I wept for most was my baby...."

> Russian: — Гадаю-то я гадаю, Шатушка, да не то как-то выходит,— подхватила вдруг Марья Тимофеевна, расслышав последнее словцо, и, не глядя, протянула левую руку к булке (тоже, вероятно, расслышав и про булку). Булочку она наконец захватила, но, продержав несколько времени в левой руке и увлекшись возникшим вновь разговором, положила, не примечая, опять на стол, не откусив ни разу.— Всё одно выходит: дорога, злой человек, чье-то коварство, смертная постель, откудова-то письмо, нечаянное известие — враки всё это, я думаю, Шатушка, как по-твоему? Коли люди врут, почему картам не врать? — смешала она вдруг карты.— Это самое я матери Прасковье раз говорю, почтенная она женщина, забегала ко мне всё в келью в карты погадать, потихоньку от мать-игуменьи. Да и не одна она забегала. Ахают они, качают головами, судят-рядят, а я-то смеюсь: «Ну где вам, говорю, мать Прасковья, письмо получить, коли двенадцать лет оно не приходило?». Дочь у ней куда-то в Турцию муж завез, и двенадцать лет ни слуху ни духу. Только сижу я это назавтра вечером за чаем у мать-игуменьи (княжеского рода она у нас), сидит у ней какая-то тоже барыня заезжая, большая мечтательница, и сидит один захожий монашек афонский, довольно смешной человек, по моему мнению. Что ж ты думаешь, Шатушка, этот самый монашек в то самое утро матери Прасковье из Турции от дочери письмо принес,— вот тебе и валет бубновый — нечаянное-то известие! Пьем мы это чай, а монашек афонский и говорит мать-игуменье: «Всего более, благословенная мать-игуменья, благословил господь вашу обитель тем, что такое драгоценное, говорит, сокровище сохраняете в недрах ее». —«Какое это сокровище?» — спрашивает мать-игуменья. «А мать Лизавету блаженную». А Лизавета эта блаженная в ограде у нас вделана в стену, в клетку в сажень длины и в два аршина высоты, и сидит она там за железною решеткой семнадцатый год, зиму и лето в одной посконной рубахе и всё аль соломинкой, али прутиком каким ни на есть в рубашку свою, в холстину тычет, и ничего не говорит, и не чешется, и не моется семнадцать лет. Зимой тулупчик просунут ей да каждый день корочку хлебца и кружку воды. Богомольцы смотрят, ахают, воздыхают, деньги кладут. «Вот нашли сокровище,— отвечает мать-игуменья (рассердилась; страх не любила Лизавету),— Лизавета с одной только злобы сидит, из одного своего упрямства, и всё одно притворство». Не понравилось мне это; сама я хотела тогда затвориться: «А по-моему, говорю, бог и природа есть всё одно». Они мне все в один голос: «Вот на!». Игуменья рассмеялась, зашепталась о чем-то с барыней, подозвала меня, приласкала, а барыня мне бантик розовый подарила, хочешь, покажу? Ну, а монашек стал мне тут же говорить поучение, да так это ласково и смиренно говорил и с таким, надо быть, умом; сижу я и слушаю. «Поняла ли?» — спрашивает. «Нет, говорю, ничего я не поняла, и оставьте, говорю, меня в полном покое». Вот с тех пор они меня одну в полном покое оставили, Шатушка. А тем временем и шепни мне, из церкви выходя, одна наша старица, на покаянии у нас жила за пророчество: «Богородица что есть, как мнишь?» — «Великая мать, отвечаю, упование рода человеческого».— «Так, говорит, богородица — великая мать сыра земля есть, и великая в том для человека заключается радость. И всякая тоска земная и всякая слеза земная — радость нам есть; а как напоишь слезами своими под собой землю на пол-аршина в глубину, то тотчас же о всем и возрадуешься. И никакой, никакой, говорит, горести твоей больше не будет, таково, говорит, есть пророчество». Запало мне тогда это слово. Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу. И вот я тебе скажу, Шатушка: ничего-то нет в этих слезах дурного; и хотя бы и горя у тебя никакого не было, всё равно слезы твои от одной радости побегут. Сами слезы бегут, это верно. Уйду я, бывала, на берег к озеру: с одной стороны наш монастырь, а с другой — наша Острая гора, так и зовут ее горой Острою. Взойду я на эту гору, обращусь я лицом к востоку, припаду к земле, плачу, плачу и не помню, сколько времени плачу, и не помню я тогда и не знаю я тогда ничего. Встану потом, обращусь назад, а солнце заходит, да такое большое, да пышное, да славное,— любишь ты на солнце смотреть, Шатушка? Хорошо, да грустно. Повернусь я опять назад к востоку, а тень-то, тень-то от нашей горы далеко по озеру, как стрела, бежит, узкая, длинная-длинная и на версту дальше, до самого на озере острова, и тот каменный остров совсем как есть пополам его перережет, и как перережет пополам, тут и солнце совсем зайдет, и все вдруг погаснет. Тут и я начну совсем тосковать, тут вдруг и память придет, боюсь сумраку, Шатушка. И всё больше о своем ребеночке плачу...

[¶194] "Why, had you one?" And Shatov, who had been listening attentively all the time, nudged me with his elbow.

> Russian: — А разве был? — подтолкнул меня локтем Шатов, всё время чрезвычайно прилежно слушавший.

[¶195] "Why, of course. A little rosy baby with tiny little nails, and my only grief is I can't remember whether it was a boy or a girl. Sometimes I remember it was a boy, and sometimes it was a girl. And when he was born, I wrapped him in cambric and lace, and put pink ribbons on him, strewed him with flowers, got him ready, said prayers over him. I took him away un-christened and carried him through the forest, and I was afraid of the forest, and I was frightened, and what I weep for most is that I had a baby and I never had a husband."

> Russian: — А как же: маленький, розовенький, с крошечными такими ноготочками, и только вся моя тоска в том, что не помню я, мальчик аль девочка. То мальчик вспомнится, то девочка. И как родила я тогда его, прямо в батист да в кружево завернула, розовыми его ленточками обвязала, цветочками обсыпала, снарядила, молитву над ним сотворила, некрещеного понесла, и несу это я его через лес, и боюсь я лесу, и страшно мне, и всего больше я плачу о том, что родила я его, а мужа не знаю.

[¶196] "Perhaps you had one?" Shatov queried cautiously.

> Russian: — А может, и был? — осторожно спросил Шатов.

[¶197] "You're absurd, Shatushka, with your reflections. I had, perhaps I had, but what's the use of my having had one, if it's just the same as though I hadn't. There's an easy riddle for you. Guess it!" she laughed.

> Russian: — Смешон ты мне, Шатушка, с своим рассуждением. Был-то, может, и был, да что в том, что был, коли его всё равно что и не было? Вот тебе и загадка нетрудная, отгадай-ка! — усмехнулась она.

[¶198] "Where did you take your baby?"

> Russian: — Куда же ребенка-то снесла?

[¶199] "I took it to the pond," she said with a sigh.

> Russian: — В пруд снесла,— вздохнула она.

[¶200] Shatov nudged me again.

> Russian: Шатов опять подтолкнул меня локтем.

[¶201] "And what if you never had a baby and all this is only a wild dream?"

> Russian: — А что коли и ребенка у тебя совсем не было и всё это один только бред, а?

[¶202] "You ask me a hard question, Shatushka," she answered dreamily, without a trace of surprise at such a question. "I can't tell you anything about that, perhaps I hadn't; I think that's only your curiosity. I shan't leave off crying for him anyway, I couldn't have dreamt it." And big tears glittered in her eyes. "Shatushka, Shatushka, is it true that your wife ran away from you?" She suddenly put both hands on his shoulders, and looked at him pityingly. "Don't be angry, I feel sick myself. Do you know, Shatushka, I've had a dream: he came to me again, he beckoned me, called me. 'My little puss,' he cried to me, 'little puss, come to me!' And I was more delighted at that 'little puss' than anything; he loves me, I thought."

> Russian: — Трудный ты вопрос задаешь мне, Шатушка,— раздумчиво и безо всякого удивления такому вопросу ответила она,— на этот счет я тебе ничего не скажу, может, и не было, по-моему, одно только твое любопытство; я ведь всё равно о нем плакать не перестану, не во сне же я видела? — И крупные слезы засветились в ее глазах.— Шатушка, Шатушка, а правда, что жена от тебя сбежала? — положила она ему вдруг обе руки на плечи и жалостливо посмотрела на него.— Да ты не сердись, мне ведь и самой тошно. Знаешь, Шатушка, я сон какой видела: приходит он опять ко мне, манит меня, выкликает: «Кошечка, говорит, моя, кошечка, выйди ко мне!». Вот я «кошечке» —то пуще всего и обрадовалась: любит, думаю.

[¶203] "Perhaps he will come in reality," Shatov muttered in an undertone.

> Russian: — Может, и наяву придет,— вполголоса пробормотал Шатов.

[¶204] "No, Shatushka, that's a dream.... He can't come in reality. You know the song:

> Russian: — Нет, Шатушка, это уж сон... не прийти ему наяву. Знаешь песню:

[¶205] 'A new fine house I do not crave, This tiny cell's enough for me; There will I dwell my soul to save And ever pray to God for thee.' Ach, Shatushka, Shatushka, my dear, why do you never ask me about anything?"

> Russian: Ох, Шатушка, Шатушка, дорогой ты мой, что ты никогда меня ни о чем не спросишь?

[¶206] "Why, you won't tell. That's why I don't ask."

> Russian: — Да ведь не скажешь, оттого и не спрашиваю.

[¶207] "I won't tell, I won't tell," she answered quickly. "You may kill me, I won't tell. You may burn me, I won't tell. And whatever I had to bear I'd never tell, people won't find out!"

> Russian: — Не скажу, не скажу, хоть зарежь меня, не скажу, — быстро подхватила она,— жги меня, не скажу. И сколько бы я ни терпела, ничего не скажу, не узнают люди!

[¶208] "There, you see. Every one has something of their own," Shatov said, still more softly, his head drooping lower and lower.

> Russian: — Ну вот видишь, всякому, значит, свое,— еще тише проговорил Шатов, всё больше и больше наклоняя голову.

[¶209] "But if you were to ask perhaps I should tell, perhaps I should!" she repeated ecstatically. "Why don't you ask? Ask, ask me nicely, Shatushka, perhaps I shall tell you. Entreat me, Shatushka, so that I shall consent of myself. Shatushka, Shatushka!"

> Russian: — А попросил бы, может, и сказала бы; может, и сказала бы! — восторженно повторила она.— Почему не попросишь! Попроси, попроси меня хорошенько, Шатушка, может, я тебе и скажу; умоли меня, Шатушка, так чтоб я сама согласилась... Шатушка, Шатушка!

[¶210] But Shatushka was silent. There was complete silence lasting a minute. Tears slowly trickled down her painted cheeks. She sat forgetting her two hands on Shatov's shoulders, but no longer looking at him.

> Russian: Но Шатушка молчал; с минуту продолжалось общее молчание. Слезы тихо текли по ее набеленным щекам; она сидела, забыв свои обе руки на плечах Шатова, но уже не смотря на него.

[¶211] "Ach, what is it to do with me, and it's a sin." Shatov suddenly got up from the bench. "Get up!" He angrily pulled the bench from under me and put it back where it stood before.

> Russian: — Э, что мне до тебя, да и грех,— поднялся вдруг со скамьи Шатов.— Привстаньте-ка! — сердито дернул он из-под меня скамью и, взяв, поставил ее на прежнее место.

[¶212] "He'll be coming, so we must mind he doesn't guess. It's time we were off."

> Russian: — Придет, так чтоб не догадался; а нам пора.

[¶213] "Ach, you're talking of my footman," Marya Timofyevna laughed suddenly. "You're afraid of him. Well, good-bye, dear visitors, but listen for one minute, I've something to tell you. That Nilitch came here with Filipov, the landlord, a red beard, and my fellow had flown at me just then, so the landlord caught hold of him and pulled him about the room while he shouted 'It's not my fault, I'm suffering for another man's sin!' So would you believe it, we all burst out laughing...."

> Russian: — Ах, ты всё про лакея моего! — засмеялась вдруг Марья Тимофеевна.— Боишься! Ну, прощайте, добрые гости; а послушай одну минутку, что я скажу. Давеча пришел это сюда этот Нилыч с Филипповым, с хозяином, рыжая бородища, а мой-то на ту пору на меня налетел. Как хозяин-то схватит его, как дернет по комнате, а мой-то кричит: «Не виноват, за чужую вину терплю!». Так, веришь ли, все мы как были, так и покатились со смеху...

[¶214] "Ach, Timofyevna, why it was I, not the red beard, it was I pulled him away from you by his hair, this morning; the landlord came the day before yesterday to make a row; you've mixed it up."

> Russian: — Эх, Тимофевна, да ведь это я был заместо рыжей-то бороды, ведь это я его давеча за волосы от тебя отволок; а хозяин к вам третьего дня приходил браниться с вами, ты и смешала.

[¶215] "Stay, I really have mixed it up. Perhaps it was you. Why dispute about trifles? What does it matter to him who it is gives him a beating?" She laughed.

> Russian: — Постой, ведь и в самом деле смешала, может, и ты. Ну, чего спорить о пустяках; не всё ли ему равно, кто его оттаскает,— засмеялась она.

[¶216] "Come along!" Shatov pulled me. "The gate's creaking, he'll find us and beat her."

> Russian: — Пойдемте,— вдруг дернул меня Шатов,— ворота заскрипели; застанет нас, изобьет ее.

[¶217] And before we had time to run out on to the stairs we heard a drunken shout and a shower of oaths at the gate. Shatov let me into his room and locked the door.

> Russian: И не успели мы еще взбежать на лестницу, как раздался в воротах пьяный крик и посыпались ругательства. Шатов, впустив меня к себе, запер дверь на замок.

[¶218] "You'll have to stay a minute if you don't want a scene. He's squealing like a little pig, he must have stumbled over the gate again. He falls flat every time."

> Russian: — Посидеть вам придется с минуту, если не хотите истории. Вишь, кричит как поросенок, должно быть, опять за порог зацепился; каждый-то раз растянется.

[¶219] We didn't get off without a scene, however.

> Russian: Без истории, однако, не обошлось.

[¶220] Shatov stood at the closed door of his room and listened; suddenly he sprang back.

> Russian: Шатов стоял у запертой своей двери и прислушивался на лестницу; вдруг отскочил.

[¶221] "He's coming here, I knew he would," he whispered furiously. "Now there'll be no getting rid of him till midnight."

> Russian: — Сюда идет, я так и знал! — яростно прошептал он.— Пожалуй, до полночи теперь не отвяжется.

[¶222] Several violent thumps of a fist on the door followed.

> Russian: Раздалось несколько сильных ударов кулаком в двери.

[¶223] "Shatov, Shatov, open!" yelled the captain. "Shatov, friend! 'I have come, to thee to tell thee That the sun doth r-r-rise apace, That the forest glows and tr-r-rembles In... the fire of...his...embrace. Tell thee I have waked, God damn thee, Wakened under the birch-twigs....' ("As it might be under the birch-rods, ha ha!") 'Every little bird...is...thirsty, Says I'm going to...have a drink, But I don't...know what to drink....' "Damn his stupid curiosity! Shatov, do you understand how good it is to be alive!"

> Russian: — Шатов, Шатов, отопри! — завопил капитан.— Шатов, друг!.. Точно под розгами, ха-ха! Ну, да и черт побери с глупым любопытством! Шатов, понимаешь ли ты, как хорошо жить на свете!

[¶224] "Don't answer!" Shatov whispered to me again.

> Russian: — Не отвечайте,— шепнул мне опять Шатов.

[¶225] "Open the door! Do you understand that there's something higher than brawling... in mankind; there are moments of an hon-hon-honourable man.... Shatov, I'm good; I'll forgive you.... Shatov, damn the manifestoes, eh?"

> Russian: — Отвори же! Понимаешь ли ты, что есть нечто высшее, чем драка... между человечеством; есть минуты блага-а-родного лица... Шатов, я добр; я прощу тебя... Шатов, к черту прокламации, а?

[¶226] Silence.

> Russian: Молчание.

[¶227] "Do you understand, you ass, that I'm in love, that I've bought a dress-coat, look, the garb of love, fifteen roubles; a captain's love calls for the niceties of style.... Open the door!" he roared savagely all of a sudden, and he began furiously banging with his fists again.

> Russian: — Понимаешь ли ты, осел, что я влюблен, я фрак купил, посмотри, фрак любви, пятнадцать целковых; капитанская любовь требует светских приличий... Отвори! — дико заревел он вдруг и неистово застучал опять кулаками.

[¶228] "Go to hell!" Shatov roared suddenly.

> Russian: — Убирайся к черту! — заревел вдруг и Шатов.

[¶229] "S-s-slave! Bond-slave, and your sister's a slave, a bondswoman... a th... th... ief!"

> Russian: — Р-р-раб! Раб крепостной, и сестра твоя раба и рабыня... вор-ровка!

[¶230] "And you sold your sister."

> Russian: — А ты свою сестру продал.

[¶231] "That's a lie! I put up with the libel though. I could with one word... do you understand what she is?"

> Russian: — Врешь! Терплю напраслину, когда могу одним объяснением... понимаешь ли, кто она такова?

[¶232] "What?" Shatov at once drew near the door inquisitively.

> Russian: — Кто? — с любопытством подошел вдруг к дверям Шатов.

[¶233] "But will you understand?"

> Russian: — Да ты понимаешь ли?

[¶234] "Yes, I shall understand, tell me what?"

> Russian: — Да уж пойму, ты скажи, кто?

[¶235] "I'm not afraid to say! I'm never afraid to say anything in public!..."

> Russian: — Я смею сказать! Я всегда всё смею в публике сказать!..

[¶236] "You not afraid? A likely story," said Shatov, taunting him, and nodding to me to listen.

> Russian: — Ну, навряд смеешь,— поддразнил Шатов и кивнул мне головой, чтоб я слушал.

[¶237] "Me afraid?"

> Russian: — Не смею?

[¶238] "Yes, I think you are."

> Russian: — По-моему, не смеешь.

[¶239] "Me afraid?"

> Russian: — Не смею?

[¶240] "Well then, tell away if you're not afraid of your master's whip.... You're a coward, though you are a captain!"

> Russian: — Да ты говори, если барских розог не боишься... Ты ведь трус, а еще капитан!

[¶241] "I... I... she's... she's..." faltered Lebyadkin in a voice shaking with excitement.

> Russian: — Я... я... она... она есть...— залепетал капитан дрожащим, взволнованным голосом.

[¶242] "Well?" Shatov put his ear to the door.

> Russian: — Ну? — подставил ухо Шатов.

[¶243] A silence followed, lasting at least half a minute.

> Russian: Наступило молчание по крайней мере на полминуты.

[¶244] "Sc-ou-oundrel!" came from the other side of the door at last, and the captain hurriedly beat a retreat downstairs, puffing like a samovar, stumbling on every step.

> Russian: — Па-а-адлец! — раздалось наконец за дверью, и капитан быстро отретировался вниз, пыхтя как самовар, с шумом оступаясь на каждой ступени.

[¶245] "Yes, he's a sly one, and won't give himself away even when he's drunk." Shatov moved away from the door.

> Russian: — Нет, он хитер, и пьяный не проговорится,— отошел от двери Шатов.

[¶246] "What's it all about?" I asked.

> Russian: — Что же это такое? — спросил я.

[¶247] Shatov waved aside the question, opened the door and began listening on the stairs again. He listened a long while, and even stealthily descended a few steps. At last he came back.

> Russian: Шатов махнул рукой, отпер дверь и стал опять слушать на лестницу; долго слушал, даже сошел вниз потихоньку несколько ступеней. Наконец воротился.

[¶248] "There's nothing to be heard; he isn't beating her; he must have flopped down at once to go to sleep. It's time for you to go."

> Russian: — Не слыхать ничего, не дрался; значит, прямо повалился дрыхнуть. Вам пора идти.

[¶249] "Listen, Shatov, what am I to gather from all this?"

> Russian: — Послушайте, Шатов, что же мне теперь заключить изо всего этого?

[¶250] "Oh, gather what you like!" he answered in a weary and disgusted voice, and he sat down to his writing-table.

> Russian: — Э, заключайте что хотите! — ответил он усталым и брезгливым голосом и сел за свой письменный стол.

[¶251] I went away. An improbable idea was growing stronger and stronger in my mind. I thought of the next day with distress....

> Russian: Я ушел. Одна невероятная мысль всё более и более укреплялась в моем воображении. С тоской думал я о завтрашнем дне...

[¶252] This "next day," the very Sunday which was to decide Stepan Trofimovitch's fate irrevocably, was one of the most memorable days in my chronicle. It was a day of surprises, a day that solved past riddles and suggested new ones, a day of startling revelations, and still more hopeless perplexity. In the morning, as the reader is already aware, I had by Varvara Petrovna's particular request to accompany my friend on his visit to her, and at three o'clock in the afternoon I had to be with Lizaveta Nikolaevna in order to tell her--I did not know what--and to assist her--I did not know how. And meanwhile it all ended as no one could have expected. In a word, it was a day of wonderful coincidences.

> Russian: Этот «завтрашний день», то есть то самое воскресенье, в которое должна была уже безвозвратно решиться участь Степана Трофимовича, был одним из знаменательнейших дней в моей хронике. Это был день неожиданностей, день развязок прежнего и завязок нового, резких разъяснений и еще пущей путаницы. Утром, как уже известно читателю, я обязан был сопровождать моего друга к Варваре Петровне, по ее собственному назначению, а в три часа пополудни я уже должен был быть у Лизаветы Николаевны, чтобы рассказать ей — я сам не знал о чем, и способствовать ей — сам не знал в чем. И между тем всё разрешилось так, как никто бы не предположил. Одним словом, это был день удивительно сошедшихся случайностей.

[¶253] To begin with, when Stepan Trofimovitch and I arrived at Varvara Petrovna's at twelve o'clock punctually, the time she had fixed, we did not find her at home; she had not yet come back from church. My poor friend was so disposed, or, more accurately speaking, so indisposed that this circumstance crushed him at once; he sank almost helpless into an arm-chair in the drawing-room. I suggested a glass of water; but in spite of his pallor and the trembling of his hands, he refused it with dignity. His get-up for the occasion was, by the way, extremely recherché: a shirt of batiste and embroidered, almost fit for a ball, a white tie, a new hat in his hand, new straw-coloured gloves, and even a suspicion of scent. We had hardly sat down when Shatov was shown in by the butler, obviously also by official invitation. Stepan Trofimovitch was rising to shake hands with him, but Shatov, after looking attentively at us both, turned away into a corner, and sat down there without even nodding to us. Stepan Trofimovitch looked at me in dismay again.

> Russian: Началось с того, что мы со Степаном Трофимовичем, явившись к Варваре Петровне ровно в двенадцать часов, как она назначила, не застали ее дома; она еще не возвращалась от обедни. Бедный друг мой был так настроен, или, лучше сказать, так расстроен, что это обстоятельство тотчас же сразило его: почти в бессилии опустился он на кресло в гостиной. Я предложил ему стакан воды; но, несмотря на бледность свою и даже на дрожь в руках, он с достоинством отказался. Кстати, костюм его отличался на этот раз необыкновенною изысканностию: почти бальное, батистовое с вышивкой белье, белый галстук, новая шляпа в руках, свежие соломенного цвета перчатки и даже, чуть-чуть, духи. Только что мы уселись, вошел Шатов, введенный камердинером, ясное дело, тоже по официальному приглашению. Степан Трофимович привстал было протянуть ему руку, но Шатов, посмотрев на нас обоих внимательно, поворотил в угол, уселся там и даже не кивнул нам головой. Степан Трофимович опять испуганно поглядел на меня.

[¶254] We sat like this for some minutes longer in complete silence. Stepan Trofimovitch suddenly began whispering something to me very quickly, but I could not catch it; and indeed, he was so agitated himself that he broke off without finishing. The butler came in once more, ostensibly to set something straight on the table, more probably to take a look at us. Shatov suddenly addressed him with a loud question:

> Russian: Так просидели мы еще несколько минут в совершенном молчании. Степан Трофимович начал было вдруг мне что-то очень скоро шептать, но я не расслушал; да и сам он от волнения не докончил и бросил. Вошел еще раз камердинер поправить что-то на столе; а вернее — поглядеть на нас. Шатов вдруг обратился к нему с громким вопросом:

[¶255] "Alexey Yegorytch, do you know whether Darya Pavlovna has gone with her?"

> Russian: — Алексей Егорыч, не знаете, Дарья Павловна с ней отправилсь?

[¶256] "Varvara Petrovna was pleased to drive to the cathedral alone, and Darya Pavlovna was pleased to remain in her room upstairs, being indisposed," Alexey Yegorytch announced formally and reprovingly.

> Russian: — Варвара Петровна изволили поехать в собор одне-с, а Дарья Павловна изволили остаться у себя наверху, и не так здоровы-с,— назидательно и чинно доложил Алексей Егорыч.

[¶257] My poor friend again stole a hurried and agitated glance at me, so that at last I turned away from him. Suddenly a carriage rumbled at the entrance, and some commotion at a distance in the house made us aware of the lady's return. We all leapt up from our easy chairs, but again a surprise awaited us; we heard the noise of many footsteps, so our hostess must have returned not alone, and this certainly was rather strange, since she had fixed that time herself. Finally, we heard some one come in with strange rapidity as though running, in a way that Varvara Petrovna could not have come in. And, all at once she almost flew into the room, panting and extremely agitated. After her a little later and much more quickly Lizaveta Nikolaevna came in, and with her, hand in hand, Marya Timofyevna Lebyadkin! If I had seen this in my dreams, even then I should not have believed it.

> Russian: Бедный друг мой опять бегло и тревожно со мной переглянулся, так что я, наконец, стал от него отворачиваться. Вдруг у подъезда прогремела карета, и некоторое отдаленное движение в доме возвестило нам, что хозяйка воротилась. Все мы привскочили с кресел, но опять неожиданность: послышался шум многих шагов, значило, что хозяйка возвратилась не одна, а это действительно было уже несколько странно, так как сама она назначила нам этот час. Послышалось наконец, что кто-то входил до странности скоро, точно бежал, а так не могла входить Варвара Петровна. И вдруг она почти влетела в комнату, запыхавшись и в чрезвычайном волнении. За нею, несколько приотстав и гораздо тише, вошла Лизавета Николаевна, а с Лизаветой Николаевной рука в руку — Марья Тимофеевна Лебядкина! Если б я увидел это во сне, то и тогда бы не поверил.

[¶258] To explain their utterly unexpected appearance, I must go back an hour and describe more in detail an extraordinary adventure which had befallen Varvara Petrovna in church.

> Russian: Чтоб объяснить эту совершенную неожиданность, необходимо взять часом назад и рассказать подробнее о необыкновенном приключении, происшедшем с Варварой Петровной в соборе.

[¶259] In the first place almost the whole town, that is, of course, all of the upper stratum of society, were assembled in the cathedral. It was known that the governor's wife was to make her appearance there for the first time since her arrival amongst us. I must mention that there were already rumours that she was a free-thinker, and a follower of "the new principles." All the ladies were also aware that she would be dressed with magnificence and extraordinary elegance. And so the costumes of our ladies were elaborate and gorgeous for the occasion. Only Varvara Petrovna was modestly dressed in black as she always was, and had been for the last four years. She had taken her usual place in church in the first row on the left, and a footman in livery had put down a velvet cushion for her to kneel on; everything in fact, had been as usual. But it was noticed, too, that all through the service she prayed with extreme fervour. It was even asserted afterwards when people recalled it, that she had had tears in her eyes. The service was over at last, and our chief priest, Father Pavel, came out to deliver a solemn sermon. We liked his sermons and thought very highly of them. We used even to try to persuade him to print them, but he never could make up his mind to. On this occasion the sermon was a particularly long one.

> Russian: Во-первых, к обедне собрался почти весь город, то есть разумея высший слой нашего общества. Знали, что пожалует губернаторша, в первый раз после своего к нам прибытия. Замечу, что у нас уже пошли слухи о том, что она вольнодумка и «новых правил». Всем дамам известно было тоже, что она великолепно и с необыкновенным изяществом будет одета; а потому наряды наших дам отличались на этот раз изысканностью и пышностью. Одна лишь Варвара Петровна была скромно и по-всегдашнему одета во всё черное; так бессменно одевалась она в продолжение последних четырех лет. Прибыв в собор, она поместилась на обычном своем месте, налево, в первом ряду, и ливрейный лакей положил пред нею бархатную подушку для коленопреклонений, одним словом, всё по-обыкновенному. Но заметили тоже, что на этот раз она во всё продолжение службы как-то чрезвычайно усердно молилась; уверяли даже потом, когда всё припомнили, что даже слезы стояли в глазах ее. Кончилась наконец обедня, и наш протоиерей, отец Павел, вышел сказать торжественную проповедь. У нас любили его проповеди и ценили их высоко, уговаривали его даже напечатать, но он всё не решался. На этот раз проповедь вышла как-то особенно длинна.

[¶260] And behold, during the sermon a lady drove up to the church in an old fashioned hired droshky, that is, one in which the lady could only sit sideways, holding on to the driver's sash, shaking at every jolt like a blade of grass in the breeze. Such droshkys are still to be seen in our town. Stopping at the corner of the cathedral--for there were a number of carriages, and mounted police too, at the gates--the lady sprang out of the droshky and handed the driver four kopecks in silver.

> Russian: И вот во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то есть на которых дамы могли сидеть только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора,— ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы,— дама соскочила с дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.

[¶261] "Isn't it enough, Vanya?" she cried, seeing his grimace. "It's all I've got," she added plaintively.

> Russian: — Что ж, мало разве, Ваня! — вскрикнула она, увидав его гримасу.— У меня всё, что есть,— прибавила она жалобно.

[¶262] "Well, there, bless you. I took you without fixing the price," said the driver with a hopeless gesture, and looking at her he added as though reflecting: "And it would be a sin to take advantage of you too." Then, thrusting his leather purse into his bosom, he touched up his horse and drove off, followed by the jeers of the drivers standing near. Jeers, and wonder too, followed the lady as she made her way to the cathedral gates, between the carriages and the footmen waiting for their masters to come out. And indeed, there certainly was something extraordinary and surprising to every one in such a person's suddenly appearing in the street among people. She was painfully thin and she limped, she was heavily powdered and rouged; her long neck was quite bare, she had neither kerchief nor pelisse; she had nothing on but an old dark dress in spite of the cold and windy, though bright, September day. She was bareheaded, and her hair was twisted up into a tiny knot, and on the right side of it was stuck an artificial rose, such as are used to dedicate cherubs sold in Palm week. I had noticed just such a one with a wreath of paper roses in a corner under the ikons when I was at Marya Timofyevna's the day before. To put a finishing-touch to it, though the lady walked with modestly downcast eyes there was a sly and merry smile on her face. If she had lingered a moment longer, she would perhaps not have been allowed to enter the cathedral. But she succeeded in slipping by, and entering the building, gradually pressed forward.

> Russian: — Ну, да бог с тобой, не рядясь садил,— махнул рукой ванька и поглядел на нее, как бы думая: «Да и грех тебя обижать-то»; затем, сунув за пазуху кожаный кошель, тронул лошадь и укатил, напутствуемый насмешками близ стоявших извозчиков. Насмешки и даже удивление сопровождали и даму всё время, пока она пробиралась к соборным вратам между экипажами и ожидавшим скорого выхода господ лакейством. Да и действительно было что-то необыкновенное и неожиданное для всех в появлении такой особы вдруг откуда-то на улице средь народа. Она была болезненно худа и прихрамывала, крепко набелена и нарумянена, с совершенно оголенною длинною шеей, без платка, без бурнуса, в одном только стареньком темном платье, несмотря на холодный и ветреный, хотя и ясный сентябрьский день; с совершенно открытою головой, с волосами, подвязанными в крошечный узелок на затылке, в которые с правого боку воткнута была одна только искусственная роза, из таких, которыми украшают вербных херувимов. Такого вербного херувима в венке из бумажных роз я именно заметил вчера в углу, под образами, когда сидел у Марьи Тимофеевны. К довершению всего дама шла хоть и скромно опустив глаза, но в то же время весело и лукаво улыбаясь. Если б она еще капельку промедлила, то ее бы, может быть, и не пропустили в собор... Но она успела проскользнуть, а войдя во храм, протиснулась незаметно вперед.

[¶263] Though it was half-way through the sermon, and the dense crowd that filled the cathedral was listening to it with absorbed and silent attention, yet several pairs of eyes glanced with curiosity and amazement at the new-comer. She sank on to the floor, bowed her painted face down to it, lay there a long time, unmistakably weeping; but raising her head again and getting up from her knees, she soon recovered, and was diverted. Gaily and with evident and intense enjoyment she let her eyes rove over the faces, and over the walls of the cathedral. She looked with particular curiosity at some of the ladies, even standing on tip-toe to look at them, and even laughed once or twice, giggling strangely. But the sermon was over, and they brought out the cross. The governor's wife was the first to go up to the cross, but she stopped short two steps from it, evidently wishing to make way for Varvara Petrovna, who, on her side, moved towards it quite directly as though she noticed no one in front of her. There was an obvious and, in its way, clever malice implied in this extraordinary act of deference on the part of the governor's wife; every one felt this; Varvara Petrovna must have felt it too; but she went on as before, apparently noticing no one, and with the same unfaltering air of dignity kissed the cross, and at once turned to leave the cathedral. A footman in livery cleared the way for her, though every one stepped back spontaneously to let her pass. But just as she was going out, in the porch the closely packed mass of people blocked the way for a moment. Varvara Petrovna stood still, and suddenly a strange, extraordinary creature, the woman with the paper rose on her head, squeezed through the people, and fell on her knees before her. Varvara Petrovna, who was not easily disconcerted, especially in public, looked at her sternly and with dignity.

> Russian: Хотя проповедь была на половине и вся сплошная толпа, наполнявшая храм, слушала ее с полным и беззвучным вниманием, но все-таки несколько глаз с любопытством и недоумением покосились на вошедшую. Она упала на церковный помост, склонив на него свое набеленное лицо, лежала долго и, по-видимому, плакала; но, подняв опять голову и привстав с колен, очень скоро оправилась и развлеклась. Весело, с видимым чрезвычайным удовольствием, стала скользить она глазами по лицам, по стенам собора; с особенным любопытством вглядывалась в иных дам, приподымаясь для этого даже на Цыпочки, и даже раза два засмеялась, как-то странно при этом хихикая. Но проповедь кончилась, и вынесли крест. Губернаторша пошла к кресту первая, но, не дойдя двух шагов, приостановилась, видимо желая уступить дорогу Варваре Петровне, с своей стороны подходившей слишком уж прямо и как бы не замечая никого впереди себя. Необычайная учтивость губернаторши, без сомнения, заключала в себе явную и остроумную в своем роде колкость; так все поняли; так поняла, должно быть, и Варвара Петровна; но по-прежнему никого не замечая и с самым непоколебимым видом достоинства приложилась она ко кресту и тотчас же направилась к выходу. Ливрейный лакей расчищал пред ней дорогу, хотя и без того все расступались. Но у самого выхода, на паперти, тесно сбившаяся кучка людей на мгновение загородила путь. Варвара Петровна приостановилась, и вдруг странное, необыкновенное существо, женщина с бумажной розой на голове, протиснувшись между людей, опустилась пред нею на колени. Варвара Петровна, которую трудно было чем-нибудь озадачить, особенно в публике, поглядела важно и строго.

[¶264] I hasten to observe here, as briefly as possible, that though Varvara Petrovna had become, it was said, excessively careful and even stingy, yet sometimes she was not sparing of money, especially for benevolent objects. She was a member of a charitable society in the capital. In the last famine year she had sent five hundred roubles to the chief committee for the relief of the sufferers, and people talked of it in the town. Moreover, just before the appointment of the new governor, she had been on the very point of founding a local committee of ladies to assist the poorest mothers in the town and in the province. She was severely censured among us for ambition; but Varvara Petrovna's well-known strenuousness and, at the same time, her persistence nearly triumphed over all obstacles. The society was almost formed, and the original idea embraced a wider and wider scope in the enthusiastic mind of the foundress. She was already dreaming of founding a similar society in Moscow, and the gradual expansion of its influence over all the provinces of Russia. And now, with the sudden change of governor, everything was at a standstill; and the new governor's wife had, it was said, already uttered in society some biting, and, what was worse, apt and sensible remarks about the impracticability of the fundamental idea of such a committee, which was, with additions of course, repeated to Varvara Petrovna. God alone knows the secrets of men's hearts; but I imagine that Varvara Petrovna stood still now at the very cathedral gates positively with a certain pleasure, knowing that the governor's wife and, after her, all the congregation, would have to pass by immediately, and "let her see for herself how little I care what she thinks, and what pointed things she says about the vanity of my benevolence. So much for all of you!"

> Russian: Поспешу заметить здесь, по возможности вкратце, что Варвара Петровна хотя и стала в последние годы излишне, как говорили, расчетлива и даже скупенька, но иногда не жалела денег собственно на благотворительность. Она состояла членом одного благотворительного общества в столице. В недавний голодный год она отослала в Петербург, в главный комитет для приема пособий потерпевшим, пятьсот рублей, и об этом у нас говорили. Наконец, в самое последнее время, пред назначением нового губернатора, она было совсем уже основала местный дамский комитет для пособия самым беднейшим родильницам в городе и в губернии. У нас сильно упрекали ее в честолюбии; но известная стремительность характера Варвары Петровны и в то же время настойчивость чуть не восторжествовали над препятствиями; общество почти уже устроилось, а первоначальная мысль всё шире и шире развивалась в восхищенном уме основательницы: она уже мечтала об основании такого же комитета в Москве, о постепенном распространении его действий по всем губерниям. И вот, с внезапною переменой губернатора, всё приостановилось; а новая губернаторша, говорят, уже успела высказать в обществе несколько колких и, главное, метких и дельных возражений насчет будто бы непрактичности основной мысли подобного комитета, что, разумеется с прикрасами, было уже передано Варваре Петровне. Один бог знает глубину сердец, но полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем и все, и «пусть сама увидит, как мне всё равно, что бы она там ни подумала и что бы ни сострила еще насчет тщеславия моей благотворительности. Вот же вам всем!».

[¶265] "What is it my dear? What are you asking?" said Varvara Petrovna, looking more attentively at the kneeling woman before her, who gazed at her with a fearfully panic-stricken, shame-faced, but almost reverent expression, and suddenly broke into the same strange giggle.

> Russian: — Что вы, милая, о чем вы просите? — внимательнее всмотрелась Варвара Петровна в коленопреклоненную пред нею просительницу. Та глядела на нее ужасно оробевшим, застыдившимся, но почти благоговейным взглядом и вдруг усмехнулась с тем же странным хихиканьем.

[¶266] "What does she want? Who is she?" Varvara Petrovna bent an imperious and inquiring gaze on all around her. Every one was silent.

> Russian: — Что она? Кто она? — Варвара Петровна обвела кругом присутствующих повелительным и вопросительным взглядом. Все молчали.

[¶267] "You are unhappy? You are in need of help?"

> Russian: — Вы несчастны? Вы нуждаетесь в вспоможении?

[¶268] "I am in need.... I have come..." faltered the "unhappy" creature, in a voice broken with emotion. "I have come only to kiss your hand...." Again she giggled. With the childish look with which little children caress someone, begging for a favour, she stretched forward to seize Varvara Petrovna's hand, but, as though panic-stricken, drew her hands back.

> Russian: — Я нуждаюсь... я приехала...— лепетала «несчастная» прерывавшимся от волнения голосом.— Я приехала только, чтобы вашу ручку поцеловать...— и опять хихикнула. С самым детским взглядом, с каким дети ласкаются, что-нибудь выпрашивая, потянулась она схватить ручку Варвары Петровны, но, как бы испугавшись, вдруг отдернула свои руки назад.

[¶269] "Is that all you have come for?" said Varvara Petrovna, with a compassionate smile; but at once she drew her mother-of-pearl purse out of her pocket, took out a ten-rouble note and gave it to the unknown. The latter took it. Varvara Petrovna was much interested and evidently did not look upon her as an ordinary low-class beggar.

> Russian: — Только за этим и прибыли? — улыбнулась Варвара Петровна с сострадательною улыбкой, но тотчас же быстро вынула из кармана свой перламутровый портмоне, а из него десятирублевую бумажку и подала незнакомке. Та взяла. Варвара Петровна была очень заинтересована и, видимо, не считала незнакомку какою-нибудь простонародною просительницей.

[¶270] "I say, she gave her ten roubles!" someone said in the crowd.

> Russian: — Вишь, десять рублей дала,— проговорил кто-то в толпе.

[¶271] "Let me kiss your hand," faltered the unknown, holding tight in the fingers of her left hand the corner of the ten-rouble note, which fluttered in the draught. Varvara Petrovna frowned slightly, and with a serious, almost severe, face held out her hand. The cripple kissed it with reverence. Her grateful eyes shone with positive ecstasy. At that moment the governor's wife came up, and a whole crowd of ladies and high officials flocked after her. The governor's wife was forced to stand still for a moment in the crush; many people stopped.

> Russian: — Ручку-то пожалуйте,— лепетала «несчастная», крепко прихватив пальцами левой руки за уголок полученную десятирублевую бумажку, которую свивало ветром. Варвара Петровна почему-то немного нахмурилась и с серьезным, почти строгим видом протянула руку; та с благоговением поцеловала ее. Благодарный взгляд ее заблистал каким-то даже восторгом. Вот в это-то самое время подошла губернаторша и прихлынула целая толпа наших дам и старших сановников. Губернаторша поневоле должна была на минутку приостановиться в тесноте; многие остановились.

[¶272] "You are trembling. Are you cold?" Varvara Petrovna observed suddenly, and flinging off her pelisse which a footman caught in mid-air, she took from her own shoulders a very expensive black shawl, and with her own hands wrapped it round the bare neck of the still kneeling woman.

> Russian: — Вы дрожите, вам холодно? — заметила вдруг Варвара Петровна и, сбросив с себя свой бурнус, на лету подхваченный лакеем, сняла с плеч свою черную (очень не дешевую) шаль и собственными руками окутала обнаженную шею всё еще стоявшей на коленях просительницы.

[¶273] "But get up, get up from your knees I beg you!" The woman got up.

> Russian: — Да встаньте же, встаньте с колен, прошу вас! — Та встала.

[¶274] "Where do you live? Is it possible no one knows where she lives?" Varvara Petrovna glanced round impatiently again. But the crowd was different now: she saw only the faces of acquaintances, people in society, surveying the scene, some with severe astonishment, others with sly curiosity and at the same time guileless eagerness for a sensation, while others positively laughed.

> Russian: — Где вы живете? Неужели никто, наконец, не знает, где она живет? — снова нетерпеливо оглянулась кругом Варвара Петровна. Но прежней кучки уже не было; виднелись всё знакомые, светские лица, разглядывавшие сцену, одни с строгим удивлением, другие с лукавым любопытством и в то же время с невинною жаждой скандальчика, а третьи начинали даже посмеиваться.

[¶275] "I believe her name's Lebyadkin," a good-natured person volunteered at last in answer to Varvara Petrovna. It was our respectable and respected merchant Andreev, a man in spectacles with a grey beard, wearing Russian dress and holding a high round hat in his hands. "They live in the Filipovs' house in Bogoyavlensky Street."

> Russian: — Кажется, это Лебядкиных-с,— выискался наконец один добрый человек с ответом на запрос Варвары Пет ровны, наш почтенный и многими уважаемый купец Андреев, в очках, с седою бородой, в русском платье и с круглою цилиндрическою шляпой, которую держал теперь в руках,— они у Филипповых в доме проживают, в Богоявленской улице.

[¶276] "Lebyadkin? Filipovs' house? I have heard something.... Thank you, Nikon Semyonitch. But who is this Lebyadkin?"

> Russian: — Лебядкин? Дом Филиппова? Я что-то слышала... благодарю вас, Никон Семеныч, но кто этот Лебядкин?

[¶277] "He calls himself a captain, a man, it must be said, not over careful in his behaviour. And no doubt this is his sister. She must have escaped from under control," Nikon Semyonitch went on, dropping his voice, and glancing significantly at Varvara Petrovna.

> Russian: — Капитаном прозывается, человек, надо бы так сказать, неосторожный. А это, уж за верное, их сестрица. Она, полагать надо, из-под надзору теперь ушла,— сбавив голос, проговорил Никон Семеныч и значительно взглянул на Варвару Петровну.

[¶278] "I understand. Thank you, Nikon Semyonitch. Your name is Mlle. Lebyadkin?"

> Russian: — Понимаю вас; благодарю Никон Семеныч. Вы, милая моя, госпожа Лебядкина?

[¶279] "No, my name's not Lebyadkin."

> Russian: — Нет, я не Лебядкина.

[¶280] "Then perhaps your brother's name is Lebyadkin?"

> Russian: — Так, может быть, ваш брат Лебядкин?

[¶281] "My brother's name is Lebyadkin."

> Russian: — Брат мой Лебядкин.

[¶282] "This is what I'll do, I'll take you with me now, my dear, and you shall be driven from me to your family. Would you like to go with me?"

> Russian: — Вот что я сделаю, я вас теперь, моя милая, с собой возьму, а от меня вас уже отвезут к вашему семейству; хотите ехать со мной?

[¶283] "Ach, I should!" cried Mlle. Lebyadkin, clasping her hands.

> Russian: — Ах, хочу! — сплеснула ладошками госпожа Лебядкина.

[¶284] "Auntie, auntie, take me with you too!" the voice of Lizaveta Nikolaevna cried suddenly. I must observe that Lizaveta Nikolaevna had come to the cathedral with the governor's wife, while Praskovya Ivanovna had by the doctor's orders gone for a drive in her carriage, taking Mavriky Nikolaevitch to entertain her. Liza suddenly left the governor's wife and ran up to Varvara Petrovna.

> Russian: — Тетя, тетя? Возьмите и меня с собой к вам! — раздался голос Лизаветы Николаевны. Замечу, что Лизавета Николаевна прибыла к обедне вместе с губернаторшей, а Прасковья Ивановна, по предписанию доктора, поехала тем временем покататься в карете, а для развлечения увезла с собой и Маврикия Николаевича. Лиза вдруг оставила губернаторшу и подскочила к Варваре Петровне.

[¶285] "My dear, you know I'm always glad to have you, but what will your mother say?" Varvara Petrovna began majestically, but she became suddenly confused, noticing Liza's extraordinary agitation.

> Russian: — Милая моя, ты знаешь, я всегда тебе рада, но что скажет твоя мать? — начала было осанисто Варвара Петровна, но вдруг смутилась, заметив необычайное волнение Лизы.

[¶286] "Auntie, auntie, I must come with you!" Liza implored, kissing Varvara Petrovna.

> Russian: — Тетя, тетя, непременно теперь с вами,— умоляла Лиза, целуя Варвару Петровну.

[¶287] _"Mais qu'avez vous donc, Lise?"_ the governor's wife asked with expressive wonder.

> Russian: — Mais qu’avez-vous donc, Lise! — с выразительным удивлением проговорила губернаторша.

[¶288] "Ah, forgive me, darling, _chère cousine,_ I'm going to auntie's." Liza turned in passing to her unpleasantly surprised _chère cousine_, and kissed her twice.

> Russian: — Ах, простите, голубчик shère cousine, я к тете,— на лету повернулась Лиза к неприятно удивленной своей chère cousine и поцеловала ее два раза.

[¶289] "And tell maman to follow me to auntie's directly; maman meant, fully meant to come and see you, she said so this morning herself, I forgot to tell you," Liza pattered on. "I beg your pardon, don't be angry, _Julie, chère...cousine...._Auntie, I'm ready!"

> Russian: — И maman тоже скажите, чтобы сейчас же приезжала за мной к тете; maman непременно, непременно хотела заехать, она давеча сама говорила, я забыла вас предуведомить,— трещала Лиза,— виновата, не сердитесь, Julie... chère cousine... тетя, я готова!

[¶290] "If you don't take me with you, auntie, I'll run after your carriage, screaming," she whispered rapidly and despairingly in Varvara Petrovna's ear; it was lucky that no one heard. Varvara Petrovna positively staggered back, and bent her penetrating gaze on the mad girl. That gaze settled everything. She made up her mind to take Liza with her.

> Russian: — Если вы, тетя, меня не возьмете, то я за вашею каретой побегу и закричу,— быстро и отчаянно прошептала она совсем на ухо Варваре Петровне; хорошо еще, что никто не слыхал. Варвара Петровна даже на шаг отшатнулась и пронзительным взглядом посмотрела на сумасшедшую девушку. Этот взгляд всё решил: она непременно положила взять с собой Лизу!

[¶291] "We must put an end to this!" broke from her lips. "Very well, I'll take you with pleasure, Liza," she added aloud, "if Yulia Mihailovna is willing to let you come, of course." With a candid air and straightforward dignity she addressed the governor's wife directly.

> Russian: — Этому надо положить конец,— вырвалось у ней.— Хорошо, я с удовольствием беру тебя, Лиза,— тотчас же громко прибавила она,— разумеется, если Юлия Михайловна согласится тебя отпустить,— с открытым видом и с прямодушным достоинством повернулась она прямо к губернаторше.

[¶292] "Oh, certainly, I don't want to deprive her of such a pleasure especially as I am myself..." Yulia Mihailovna lisped with amazing affability--"I myself... know well what a fantastic, wilful little head it is!" Yulia Mihailovna gave a charming smile.

> Russian: — О, без сомнения я не захочу лишить ее этого удовольствия, тем более что я сама...— с удивительною любезностью залепетала вдруг Юлия Михайловна,— я сама... хорошо знаю, какая на наших плечиках фантастическая всевластная головка (Юлия Михайловна очаровательно улыбнулась)...

[¶293] "I thank you extremely," said Varvara Petrovna, with a courteous and dignified bow.

> Russian: — Благодарю вас чрезвычайно,— отблагодарила вежливым и осанистым поклоном Варвара Петровна.

[¶294] "And I am the more gratified," Yulia Mihailovna went on, lisping almost rapturously, flushing all over with agreeable excitement, "that, apart from the pleasure of being with you Liza should be carried away by such an excellent, I may say lofty, feeling... of compassion..." (she glanced at the "unhappy creature") "and... and at the very portal of the temple...."

> Russian: — И мне тем более приятно,— почти уже с восторгом продолжала свой лепет Юлия Михайловна, даже вся покраснев от приятного волнения,— что, кроме удовольствия быть у вас, Лизу увлекает теперь такое прекрасное, такое, могу сказать, высокое чувство... сострадание... (она взглянула на «несчастную»)... и... на самой паперти храма...

[¶295] "Such a feeling does you honour," Varvara Petrovna approved magnificently. Yulia Mihailovna impulsively held out her hand and Varvara Petrovna with perfect readiness touched it with her fingers. The general effect was excellent, the faces of some of those present beamed with pleasure, some bland and insinuating smiles were to be seen.

> Russian: — Такой взгляд делает вам честь,— великолепно одобрила Варвара Петровна. Юлия Михайловна стремительно протянула свою руку, и Варвара Петровна с полною готовностью дотронулась до нее своими пальцами. Всеобщее впечатление было прекрасное, лица некоторых присутствовавших просияли удовольствием, показалось несколько сладких и заискивающих улыбок.

[¶296] In short it was made manifest to every one in the town that it was not Yulia Mihailovna who had up till now neglected Varvara Petrovna in not calling upon her, but on the contrary that Varvara Petrovna had "kept Yulia Mihailovna within bounds at a distance, while the latter would have hastened to pay her a visit, going on foot perhaps if necessary, had she been fully assured that Varvara Petrovna would not turn her away." And Varvara Petrovna's prestige was enormously increased.

> Russian: Одним словом, всему городу вдруг ясно открылось, что это не Юлия Михайловна пренебрегала до сих пор Варварой Петровной и не сделала ей визита, а сама Варвара Петровна, напротив, «держала в границах Юлию Михайловну, тогда как та пешком бы, может, побежала к ней с визитом, если бы только была уверена, что Варвара Петровна ее не прогонит». Авторитет Варвары Петровны поднялся до чрезвычайности.

[¶297] "Get in, my dear." Varvara Petrovna motioned Mlle. Lebyadkin towards the carriage which had driven up. The "unhappy creature" hurried gleefully to the carriage door, and there the footman lifted her in.

> Russian: — Садитесь же, милая,— указала Варвара Петровна mademoiselle Лебядкиной на подъехавшую карету; «несчастная» радостно побежала к дверцам, у которых под хватил ее лакей.

[¶298] "What! You're lame!" cried Varvara Petrovna, seeming quite alarmed, and she turned pale. (Every one noticed it at the time, but did not understand it.)

> Russian: — Как! Вы хромаете! — вскричала Варвара Петровна совершенно как в испуге и побледнела. (Все тогда это заметили, но не поняли...).

[¶299] The carriage rolled away. Varvara Petrovna's house was very near the cathedral. Liza told me afterwards that Miss Lebyadkin laughed hysterically for the three minutes that the drive lasted, while Varvara Petrovna sat "as though in a mesmeric sleep." Liza's own expression.

> Russian: Карета покатилась. Дом Варвары Петровны находился очень близко от собора. Лиза сказывала мне потом, что Лебядкина смеялась истерически все эти три минуты переезда, а Варвара Петровна сидела «как будто в каком-то магнетическом сне», собственное выражение Лизы.