I have said something of this gentleman's outward appearance. He was a tall, curly-haired, thick-set fellow about forty with a purplish, rather bloated and flabby face, with cheeks that quivered at every movement of his head, with little bloodshot eyes that were sometimes rather crafty, with moustaches and side-whiskers, and with an incipient double chin, fleshy and rather unpleasant-looking. But what was most striking about him was the fact that he appeared now wearing a dress-coat and clean linen. "There are people on whom clean linen is almost unseemly," as Liputin had once said when Stepan Trofimovitch reproached him in jest for being untidy. The captain had perfectly new black gloves too, of which he held the right one in his hand, while the left, tightly stretched and unbuttoned, covered part of the huge fleshy fist in which he held a brand-new, glossy round hat, probably worn for the first time that day. It appeared therefore that "the garb of love," of which he had shouted to Shatov the day before, really did exist. All this, that is, the dress-coat and clean linen, had been procured by Liputin's advice with some mysterious object in view (as I found out later). There was no doubt that his coming now (in a hired carriage) was at the instigation and with the assistance of someone else; it would never have dawned on him, nor could he by himself have succeeded in dressing, getting ready and making up his mind in three-quarters of an hour, even if the scene in the porch of the cathedral had reached his ears at once. He was not drunk, but was in the dull, heavy, dazed condition of a man suddenly awakened after many days of drinking. It seemed as though he would be drunk again if one were to put one's hands on his shoulders and rock him to and fro once or twice. He was hurrying into the drawing-room but stumbled over a rug near the doorway. Marya Timofyevna was helpless with laughter. He looked savagely at her and suddenly took a few rapid steps towards Varvara Petrovna.
Я как-то говорил о наружности этого господина: высокий, курчавый, плотный парень, лет сорока, с багровым, несколько опухшим и обрюзглым лицом, со вздрагивающими при каждом движении головы щеками, с маленькими, кровяными, иногда довольно хитрыми глазками, в усах, в бакенбардах и с зарождающимся мясистым кадыком, довольно неприятного вида. Но всего более поражало в нем то, что он явился теперь во фраке и в чистом белье. «Есть люди, которым чистое белье даже неприлично-с», как возразил раз когда-то Липутин на шутливый упрек ему Степана Трофимовича в неряшестве. У капитана были и перчатки черные, из которых правую, еще не надеванную, он держал в руке, а левая, туго напяленная и не застегнувшаяся, до половины прикрывала его мясистую левую лапу, в которой он держал совершенно новую, глянцевитую и, наверно, в первый еще раз служившую круглую шляпу. Выходило, стало быть, что вчерашний «фрак любви», о котором он кричал Шатову, существовал действительно. Всё это, то есть и фрак и белье, было припасено (как узнал я после) по совету Липутина, для каких-то таинственных целей. Сомнения не было, что и приехал он теперь (в извозчичьей карете) непременно тоже по постороннему наущению и с чьею-нибудь помощью; один он не успел бы догадаться, а равно одеться, собраться и решиться в какие-нибудь три четверти часа, предполагаю даже, что сцена на соборной паперти стала ему тотчас известною. Он был не пьян, но в том тяжелом, грузном, дымном состоянии человека, вдруг проснувшегося после многочисленных дней запоя. Кажется, стоило бы только покачнуть его раза два рукой за плечо, и он тотчас бы опять охмелел. Он было разлетелся в гостиную, но вдруг споткнулся в дверях о ковер. Марья Тимофеевна так и померла со смеху. Он зверски поглядел на нее и вдруг сделал несколько быстрых шагов к Варваре Петровне.
"I have come, madam..." he blared out like a trumpet-blast.
— Я приехал, сударыня...— прогремел было он как в трубу.
"Be so good, sir, as to take a seat there, on that chair," said Varvara Petrovna, drawing herself up. "I shall hear you as well from there, and it will be more convenient for me to look at you from here."
— Сделайте мне одолжение, милостивый государь,— выпрямилась Варвара Петровна,— возьмите место вот там, на том стуле. Я вас услышу и оттуда, а мне отсюда виднее будет на вас смотреть.
The captain stopped short, looking blankly before him. He turned, however, and sat down on the seat indicated close to the door. An extreme lack of self-confidence and at the same time insolence, and a sort of incessant irritability, were apparent in the expression of his face. He was horribly scared, that was evident, but his self-conceit was wounded, and it might be surmised that his mortified vanity might on occasion lead him to any effrontery, in spite of his cowardice. He was evidently uneasy at every movement of his clumsy person. We all know that when such gentlemen are brought by some marvellous chance into society, they find their worst ordeal in their own hands, and the impossibility of disposing them becomingly, of which they are conscious at every moment. The captain sat rigid in his chair, with his hat and gloves in his hands and his eyes fixed with a senseless stare on the stern face of Varvara Petrovna. He would have liked, perhaps, to have looked about more freely, but he could not bring himself to do so yet. Marya Timofyevna, apparently thinking his appearance very funny, laughed again, but he did not stir. Varvara Petrovna ruthlessly kept him in this position for a long time, a whole minute, staring at him without mercy.
Капитан остановился, тупо глядя пред собой, но, однако, повернулся и сел на указанное место, у самых дверей. Сильная в себе неуверенность, а вместе с тем наглость и какая-то беспрерывная раздражительность сказывались в выражении его физиономии. Он трусил ужасно, это было видно, но страдало и его самолюбие, и можно было угадать, что из раздраженного самолюбия он может решиться, несмотря на трусость, даже на всякую наглость, при случае. Он видимо боялся за каждое движение своего неуклюжего тела. Известно, что самое главное страдание всех подобных господ, когда они каким-нибудь чудным случаем появляются в обществе, составляют их собственные руки и ежеминутно сознаваемая невозможность куда-нибудь прилично деваться с ними. Капитан замер на стуле с своею шляпой и перчатками в руках и не сводя бессмысленного взгляда своего со строгого лица Варвары Петровны. Ему, может быть, и хотелось бы внимательнее осмотреться кругом, но он пока еще не решался. Марья Тимофеевна, вероятно найдя фигуру его опять ужасно смешною, захохотала снова, но он не шевельнулся. Варвара Петровна безжалостно долго, целую минуту выдержала его в таком положении, беспощадно его разглядывая.
"In the first place allow me to learn your name from yourself," Varvara Petrovna pronounced in measured and impressive tones.
— Сначала позвольте узнать ваше имя от вас самих? — мерно и выразительно произнесла она.
"Captain Lebyadkin," thundered the captain. "I have come, madam..." He made a movement again.
— Капитан Лебядкин,— прогремел капитан,— я приехал, сударыня...— шевельнулся было он опять.
"Allow me!" Varvara Petrovna checked him again. "Is this unfortunate person who interests me so much really your sister?"
— Позвольте! — опять остановила Варвара Петровна.— Эта жалкая особа, которая так заинтересовала меня, действительно ваша сестра?
"My sister, madam, who has escaped from control, for she is in a certain condition...."
— Сестра, сударыня, ускользнувшая из-под надзора, ибо она в таком положении...
He suddenly faltered and turned crimson. "Don't misunderstand me, madam," he said, terribly confused. "Her own brother's not going to throw mud at her... in a certain condition doesn't mean in such a condition... in the sense of an injured reputation... in the last stage..." he suddenly broke off.
Он вдруг запнулся и побагровел. — Не примите превратно, сударыня,— сбился он ужасно,— родной брат не станет марать... в таком положении — это значит не в таком положении... в смысле, пятнающем репутацию... на последних порах... Он вдруг оборвал.
"Sir!" said Varvara Petrovna, raising her head.
— Милостивый государь! — подняла голову Варвара Петровна.
"In this condition!" he concluded suddenly, tapping the middle of his forehead with his finger. A pause followed.
— Вот в каком положении! — внезапно заключил он, ткнув себя пальцем в средину лба. Последовало некоторое молчание.
"And has she suffered in this way for long?" asked Varvara Petrovna, with a slight drawl.
— И давно она этим страдает? — протянула несколько Варвара Петровна.
"Madam, I have come to thank you for the generosity you showed in the porch, in a Russian, brotherly way."
— Сударыня, я приехал отблагодарить за выказанное на паперти великодушие по-русски, по-братски...
"Brotherly?"
— По-братски?
"I mean, not brotherly, but simply in the sense that I am my sister's brother; and believe me, madam," he went on more hurriedly, turning crimson again, "I am not so uneducated as I may appear at first sight in your drawing-room. My sister and I are nothing, madam, compared with the luxury we observe here. Having enemies who slander us, besides. But on the question of reputation Lebyadkin is proud, madam... and... and ... and I've come to repay with thanks.... Here is money, madam!"
— То есть не по-братски, а единственно в том смысле, что я брат моей сестре, сударыня, и поверьте, сударыня,— зачастил он, опять побагровев,— что я не так необразован, как могу показаться с первого взгляда в вашей гостиной. Мы с сестрой ничто, сударыня, сравнительно с пышностию, которую здесь замечаем. Имея к тому же клеветников. Но до репутации Лебядкин горд, сударыня, и... и... я приехал отблагодарить... Вот деньги, сударыня!
At this point he pulled out a pocket-book, drew out of it a bundle of notes, and began turning them over with trembling fingers in a perfect fury of impatience. It was evident that he was in haste to explain something, and indeed it was quite necessary to do so. But probably feeling himself that his fluster with the money made him look even more foolish, he lost the last traces of self-possession. The money refused to be counted. His fingers fumbled helplessly, and to complete his shame a green note escaped from the pocket-book, and fluttered in zigzags on to the carpet.
Тут он выхватил из кармана бумажник, рванул из него пачку кредиток и стал перебирать их дрожащими пальцами в неистовом припадке нетерпения. Видно было, что ему хотелось поскорее что-то разъяснить, да и очень надо было; но, вероятно чувствуя сам, что возня с деньгами придает ему еще более глупый вид, он потерял последнее самообладание: деньги никак не хотели сосчитаться, пальцы путались, и, к довершению срама, одна зеленая депозитка, выскользнув из бумажника, полетела зигзагами на ковер.
"Twenty roubles, madam." He leapt up suddenly with the roll of notes in his hand, his face perspiring with discomfort. Noticing the note which had dropped on the floor, he was bending down to pick it up, but for some reason overcome by shame, he dismissed it with a wave.
— Двадцать рублей, сударыня,— вскочил он вдруг с пачкой в руках и со вспотевшим от страдания лицом; заметив на полу вылетевшую бумажку, он нагнулся было поднять ее, но, почему-то устыдившись, махнул рукой.
"For your servants, madam; for the footman who picks it up. Let them remember my sister!"
— Вашим людям, сударыня, лакею, который подберет; пусть помнит Лебядкину!
"I cannot allow that," Varvara Petrovna brought out hurriedly, even with some alarm.
— Я этого никак не могу позволить,— торопливо и с некоторым испугом проговорила Варвара Петровна.
"In that case..."
— В таком случае...
He bent down, picked it up, flushing crimson, and suddenly going up to Varvara Petrovna held out the notes he had counted.
Он нагнулся, поднял, побагровел и, вдруг приблизясь к Варваре Петровне, протянул ей отсчитанные деньги.
"What's this?" she cried, really alarmed at last, and positively shrinking back in her chair. Mavriky Nikolaevitch, Stepan Trofimovitch, and I all stepped forward.
— Что это? — совсем уже, наконец, испугалась она и даже попятилась в креслах. Маврикий Николаевич, я и Степан Трофимович шагнули каждый вперед.
"Don't be alarmed, don't be alarmed; I'm not mad, by God, I'm not mad," the captain kept asseverating excitedly.
— Успокойтесь, успокойтесь, я не сумасшедший, ей-богу, не сумасшедший! — в волнении уверял капитан на все стороны.
"Yes, sir, you're out of your senses."
— Нет, милостивый государь, вы с ума сошли.
"Madam, she's not at all as you suppose. I am an insignificant link. Oh, madam, wealthy are your mansions, but poor is the dwelling of Marya Anonyma, my sister, whose maiden name was Lebyadkin, but whom we'll call Anonyma for the time, only for the time, madam, for God Himself will not suffer it forever. Madam, you gave her ten roubles and she took it, because it was from you, madam! Do you hear, madam? From no one else in the world would this Marya Anonyma take it, or her grandfather, the officer killed in the Caucasus before the very eyes of Yermolov, would turn in his grave. But from you, madam, from you she will take anything. But with one hand she takes it, and with the other she holds out to you twenty roubles by way of subscription to one of the benevolent committees in Petersburg and Moscow, of which you are a member... for you published yourself, madam, in the Moscow News, that you are ready to receive subscriptions in our town, and that any one may subscribe...."
— Сударыня, это вовсе не то, что вы думаете! Я, конечно, ничтожное звено... О, сударыня, богаты чертоги ваши, но бедны они у Марии Неизвестной, сестры моей, урожденной Лебядкиной, но которую назовем пока Марией Неизвестной, пока, сударыня, только пока, ибо навечно не допустит сам бог! Сударыня, вы дали ей десять рублей, и она приняла, но потому, что от вас, сударыня! Слышите, сударыня! ни от кого в мире не возьмет эта Неизвестная Мария, иначе содрогнется во гробе штаб-офицер ее дед, убитый на Кавказе, на глазах самого Ермолова, но от вас, сударыня, от вас всё возьмет. Но одною рукой возьмет, а другою протянет вам уже двадцать рублей, в виде пожертвования в один из столичных комитетов благотворительности, где вы, сударыня, состоите членом... так как и сами вы, сударыня, публиковались в «Московских ведомостях», что у вас состоит здешняя, по нашему городу, книга благотворительного общества, в которую всякий может подписываться...
The captain suddenly broke off; he breathed hard as though after some difficult achievement. All he said about the benevolent society had probably been prepared beforehand, perhaps under Liputin's supervision. He perspired more than ever; drops literally trickled down his temples. Varvara Petrovna looked searchingly at him.
Капитан вдруг оборвал; он дышал тяжело, как после какого-то трудного подвига. Всё это насчет комитета благотворительности, вероятно, было заранее подготовлено, может быть также под редакцией Липутина. Он еще пуще вспотел; буквально капли пота выступали у него на висках. Варвара Петровна пронзительно в него всматривалась.
"The subscription list," she said severely, "is always downstairs in charge of my porter. There you can enter your subscriptions if you wish to. And so I beg you to put your notes away and not to wave them in the air. That's right. I beg you also to go back to your seat. That's right. I am very sorry, sir, that I made a mistake about your sister, and gave her something as though she were poor when she is so rich. There's only one thing I don't understand, why she can only take from me, and no one else. You so insisted upon that that I should like a full explanation."
— Эта книга,— строго проговорила она,— находится всегда внизу у швейцара моего дома, там вы можете подписать ваше пожертвование, если захотите. А потому прошу вас спрятать теперь ваши деньги и не махать ими по воздуху. Вот так. Прошу вас тоже занять ваше прежнее место. Вот так. Очень жалею, милостивый государь, что я ошиблась насчет вашей сестры и подала ей на бедность, когда она так богата. Не понимаю одного только, почему от меня одной она может взять, а от других ни за что не захочет. Вы так на этом настаивали, что я желаю совершенно точного объяснения.
"Madam, that is a secret that may be buried only in the grave!" answered the captain.
— Сударыня, это тайна, которая может быть похоронена лишь во гробе — отвечал капитан.
"Why?" Varvara Petrovna asked, not quite so firmly.
— Почему же? — как-то не так уже твердо спросила Варвара Петровна.
"Madam, madam..."
— Сударыня, сударыня!..
He relapsed into gloomy silence, looking on the floor, laying his right hand on his heart. Varvara Petrovna waited, not taking her eyes off him.
Он мрачно примолк, смотря в землю и приложив правую руку к сердцу. Варвара Петровна ждала, не сводя с него глаз.
"Madam!" he roared suddenly. "Will you allow me to ask you one question? Only one, but frankly, directly, like a Russian, from the heart?"
— Сударыня! — взревел он вдруг,— позволите ли сделать вам один вопрос, только один, но открыто, прямо, по-русски, от души?
"Kindly do so."
— Сделайте одолжение.
"Have you ever suffered madam, in your life?"
— Страдали вы, сударыня, в жизни?
"You simply mean to say that you have been or are being ill-treated by someone."
— Вы просто хотите сказать, что от кого-нибудь страдали или страдаете.
"Madam, madam!" He jumped up again, probably unconscious of doing so, and struck himself on the breast. "Here in this bosom so much has accumulated, so much that God Himself will be amazed when it is revealed at the Day of Judgment."
— Сударыня, сударыня! — вскочил он вдруг опять, вероятно и не замечая того и ударяя себя в грудь,— здесь, в этом сердце, накипело столько, столько, что удивится сам бог, когда обнаружится на Страшном суде!
"H'm! A strong expression!"
— Гм, сильно сказано.
"Madam, I speak perhaps irritably...."
— Сударыня, я, может быть, говорю языком раздражительным...
"Don't be uneasy. I know myself when to stop you."
— Не беспокойтесь, я сама знаю, когда вас надо будет остановить.
"May I ask you another question, madam?"
— Могу ли предложить вам еще вопрос, сударыня?
"Ask another question."
— Предложите еще вопрос.
"Can one die simply from the generosity of one's feelings?"
— Можно ли умереть единственно от благородства своей души?
"I don't know, as I've never asked myself such a question."
— Не знаю, не задавала себе такого вопроса.
"You don't know! You've never asked yourself such a question," he said with pathetic irony. "Well, if that's it, if that's it... "Be still, despairing heart!" And he struck himself furiously on the chest. He was by now walking about the room again. It is typical of such people to be utterly incapable of keeping their desires to themselves; they have, on the contrary, an irresistible impulse to display them in all their unseemliness as soon as they arise. When such a gentleman gets into a circle in which he is not at home he usually begins timidly,--but you have only to give him an inch and he will at once rush into impertinence. The captain was already excited. He walked about waving his arms and not listening to questions, talked about himself very, very quickly, so that sometimes his tongue would not obey him, and without finishing one phrase he passed to another. It is true he was probably not quite sober. Moreover, Lizaveta Nikolaevna was sitting there too, and though he did not once glance at her, her presence seemed to over-excite him terribly; that, however, is only my supposition. There must have been some reason which led Varvara Petrovna to resolve to listen to such a man in spite of her repugnance. Praskovya Ivanovna was simply shaking with terror, though, I believe she really did not quite understand what it was about. Stepan Trofimovitch was trembling too, but that was, on the contrary, because he was disposed to understand everything, and exaggerate it. Mavriky Nikolaevitch stood in the attitude of one ready to defend all present; Liza was pale, and she gazed fixedly with wide-open eyes at the wild captain. Shatov sat in the same position as before, but, what was strangest of all, Marya Timofyevna had not only ceased laughing, but had become terribly sad. She leaned her right elbow on the table, and with a prolonged, mournful gaze watched her brother declaiming. Darya Pavlovna alone seemed to me calm.
— Не знаете! Не задавали себе такого вопроса!! — прокричал он с патетическою иронией.— А коли так, коли так: и он неистово стукнул себя в грудь. Он уже опять заходил по комнате. Признак этих людей — совершенное бессилие сдержать в себе свои желания; напротив, неудержимое стремление тотчас же их обнаружить, со всею даже неопрятностью, чуть только они зародятся. Попав не в свое общество, такой господин обыкновенно начинает робко, но уступите ему на волосок, и он тотчас же перескочит на дерзости. Капитан уже горячился, ходил, махал руками, не слушал вопросов, говорил о себе шибко, шибко, так что язык его иногда подвертывался, и, не договорив, он перескакивал на другую фразу. Правда, едва ли он был совсем трезв; тут сидела тоже Лизавета Николаевна, на которую он не взглянул ни разу, но присутствие которой, кажется, страшно кружило его. Впрочем, это только уже предположение. Существовала же, стало быть, причина, по которой Варвара Петровна, преодолевая отвращение, решилась выслушивать такого человека. Прасковья Ивановна просто тряслась от страха, правда не совсем, кажется, понимая, в чем дело. Степан Трофимович дрожал тоже, но, напротив, потому что наклонен был всегда понимать с излишком. Маврикий Николаевич стоял в позе всеобщего сберегателя. Лиза была бледненькая и, не отрываясь, смотрела широко раскрытыми глазами на дикого капитана. Шатов сидел в прежней позе; но что страннее всего, Марья Тимофеевна не только перестала смеяться, но сделалась ужасно грустна. Она облокотилась правою рукой на стол и длинным грустным взглядом следила за декламировавшим братцем своим. Одна лишь Дарья Павловна казалась мне спокойною.
"All that is nonsensical allegory," said Varvara Petrovna, getting angry at last. "You haven't answered my question, why? I insist on an answer."
— Всё это вздорные аллегории,— рассердилась наконец Варвара Петровна,— вы не ответили на мой вопрос: «Почему?». Я настоятельно жду ответа.
"I haven't answered, why? You insist on an answer, why?" repeated the captain, winking. "That little word 'why' has run through all the universe from the first day of creation, and all nature cries every minute to it's Creator, 'why?' And for seven thousand years it has had no answer, and must Captain Lebyadkin alone answer? And is that justice, madam?"
— Не ответил «почему?». Ждете ответа на «почему»? — переговорил капитан подмигивая.— Это маленькое словечко «почему» разлито во всей вселенной с самого первого дня миросоздания, сударыня, и вся природа ежеминутно кричит своему творцу: «Почему?» — и вот уже семь тысяч лет не получает ответа. Неужто отвечать одному капитану Лебядкину, и справедливо ли выйдет, сударыня?
"That's all nonsense and not to the point!" cried Varvara Petrovna, getting angry and losing patience. "That's allegory; besides, you express yourself too sensationally, sir, which I consider impertinence."
— Это всё вздор и не то! — гневалась и теряла терпение Варвара Петровна,— это аллегории; кроме того, вы слишком пышно изволите говорить, милостивый государь, что я считаю дерзостью.
"Madam," the captain went on, not hearing, "I should have liked perhaps to be called Ernest, yet I am forced to bear the vulgar name Ignat--why is that do you suppose? I should have liked to be called Prince de Monbart, yet I am only Lebyadkin, derived from a swan.* Why is that? I am a poet, madam, a poet in soul, and might be getting a thousand roubles at a time from a publisher, yet I am forced to live in a pig pail. Why? Why, madam? To my mind Russia is a freak of nature and nothing else."
— Сударыня,— не слушал капитан,— я, может быть, желал бы называться Эрнестом, а между тем принужден носить грубое имя Игната,— почему это, как вы думаете? Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин, от лебедя,— почему это? Я поэт, сударыня, поэт в душе, и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему? Сударыня! По-моему, Россия есть игра природы, не более!
* From Lebyed, a Swan. "Can you really say nothing more definite?"
— Вы решительно ничего не можете сказать определеннее?
"I can read you the poem, 'The Cockroach,' madam."
— Я могу вам прочесть пиесу «Таракан», сударыня!
"Madam, I'm not mad yet! I shall be mad, no doubt I shall be, but I'm not so yet. Madam, a friend of mine--a most honourable man--has written a Krylov's fable, called 'The Cockroach.' May I read it?"
— Сударыня, я еще не помешан! Я буду помешан, буду, наверно, но я еще не помешан! Сударыня, один мой приятель — бла-го-роднейшее лицо — написал одну басню Крылова, под названием «Таракан»,— могу я прочесть ее?
"You want to read some fable of Krylov's?"
— Вы хотите прочесть какую-то басню Крылова?
"No, it's not a fable of Krylov's I want to read. It's my fable, my own composition. Believe me, madam, without offence I'm not so uneducated and depraved as not to understand that Russia can boast of a great fable-writer, Krylov, to whom the Minister of Education has raised a monument in the Summer Gardens for the diversion of the young. Here, madam, you ask me why? The answer is at the end of this fable, in letters of fire."
— Нет, не басню Крылова хочу я прочесть, а мою басню, собственную, мое сочинение! Поверьте же, сударыня, без обиды себе, что я не до такой степени уже необразован и развращен, чтобы не понимать, что Россия обладает великим баснописцем Крыловым, которому министром просвещения воздвигнут памятник в Летнем саду, для игры в детском возрасте. Вы вот спрашиваете, сударыня: «Почему?».Ответ на дне этой басни, огненными литерами!
"Read your fable."
— Прочтите вашу басню.
"Lived a cockroach in the world Such was his condition, In a glass he chanced to fall Full of fly-perdition." "Heavens! What does it mean?" cried Varvara Petrovna.
— Господи, что такое? — воскликнула Варвара Петровна.
"That's when flies get into a glass in the summer-time," the captain explained hurriedly with the irritable impatience of an author interrupted in reading. "Then it is perdition to the flies, any fool can understand. Don't interrupt, don't interrupt. You'll see, you'll see...." He kept waving his arms.
— То есть когда летом,— заторопился капитан, ужасно махая руками, с раздражительным нетерпением автора, которому мешают читать,— когда летом в стакан налезут мухи, то происходит мухоедство, всякий дурак поймет, не перебивайте, не перебивайте, вы увидите, вы увидите... (Он всё махал руками). Место занял таракан, Мухи возроптали. «Полон очень наш стакан»,— К Юпитеру закричали
"But he squeezed against the flies, They woke up and cursed him, Raised to Jove their angry cries; 'The glass is full to bursting!' In the middle of the din Came along Nikifor, Fine old man, and looking in...
Но пока у них шел крик, Подошел Никифор, Бла-го-роднейший старик.
I haven't quite finished it. But no matter, I'll tell it in words," the captain rattled on. "Nikifor takes the glass, and in spite of their outcry empties away the whole stew, flies, and beetles and all, into the pig pail, which ought to have been done long ago. But observe, madam, observe, the cockroach doesn't complain. That's the answer to your question, why?" he cried triumphantly. "'The cockroach does not complain.' As for Nikifor he typifies nature," he added, speaking rapidly and walking complacently about the room.
Тут у меня еще не докончено, но всё равно, словами! — трещал капитан.— Никифор берет стакан и, несмотря на крик, выплескивает в лохань всю комедию, и мух и таракана, что давно надо было сделать. Но заметьте, заметьте, сударыня, таракан не ропщет! Вот ответ на ваш вопрос: «Почему?» — вскричал он торжествуя: — «Та-ра-кан не ропщет!». Что же касается до Никифора, то он изображает природу,— прибавил он скороговоркой и самодовольно заходил по комнате.
Varvara Petrovna was terribly angry.
Варвара Петровна рассердилась ужасно.
"And allow me to ask you about that money said to have been received from Nikolay Vsyevolodovitch, and not to have been given to you, about which you dared to accuse a person belonging to my household."
— А в каких деньгах, позвольте вас спросить, полученных будто бы от Николая Всеволодовича и будто бы вам недоданных, вы осмелились обвинить одно лицо, при надлежащее к моему дому?
"It's a slander!" roared Lebyadkin, flinging up his right hand tragically.
— Клевета! — взревел Лебядкин, трагически подняв правую руку.
"No, it's not a slander."
— Нет, не клевета.
"Madam, there are circumstances that force one to endure family disgrace rather than proclaim the truth aloud. Lebyadkin will not blab, madam!"
— Сударыня, есть обстоятельства, заставляющие сносить скорее фамильный позор, чем провозгласить громко истину. Не проговорится Лебядкин, сударыня!
He seemed dazed; he was carried away; he felt his importance; he certainly had some fancy in his mind. By now he wanted to insult some one, to do something nasty to show his power.
Он точно ослеп; он был во вдохновении; он чувствовал свою значительность; ему наверно что-то такое представлялось. Ему уже хотелось обидеть, как-нибудь нагадить, показать свою власть.
"Ring, please, Stepan Trofimovitch," Varvara Petrovna asked him.
— Позвоните, пожалуйста, Степан Трофимович,— попросила Варвара Петровна.
"Lebyadkin's cunning, madam," he said, winking with his evil smile; "he's cunning, but he too has a weak spot, he too at times is in the portals of passions, and these portals are the old military hussars' bottle, celebrated by Denis Davydov. So when he is in those portals, madam, he may happen to send a letter in verse, a most magnificent letter--but which afterwards he would have wished to take back, with the tears of all his life; for the feeling of the beautiful is destroyed. But the bird has flown, you won't catch it by the tail. In those portals now, madam, Lebyadkin may have spoken about an honourable young lady, in the honourable indignation of a soul revolted by wrongs, and his slanderers have taken advantage of it. But Lebyadkin is cunning, madam! And in vain a malignant wolf sits over him every minute, filling his glass and waiting for the end. Lebyadkin won't blab. And at the bottom of the bottle he always finds instead Lebyadkin's cunning. But enough, oh, enough, madam! Your splendid halls might belong to the noblest in the land, but the cockroach will not complain. Observe that, observe that he does not complain, and recognise his noble spirit!"
— Лебядкин хитер, сударыня! — подмигнул он со скверною улыбкой,— хитер, но есть и у него препона, есть и у него преддверие страстей! И это преддверие — старая боевая гусарская бутылка, воспетая Денисом Давыдовым. Вот когда он в этом преддверии, сударыня, тут и случается, что он отправит письмо в стихах, ве-ли-ко-лепнейшее, но которое желал бы потом возвратить обратно слезами всей своей жизни, ибо нарушается чувство прекрасного. Но вылетела птичка, не поймаешь за хвост! Вот в этом-то преддверии, сударыня, Лебядкин мог проговорить насчет и благородной девицы, в виде благородного негодования возмущенной обидами души, чем и воспользовались клеветники его. Но хитер Лебядкин, сударыня! И напрасно сидит над ним зловещий волк, ежеминутно подливая и ожидая конца: не проговорится Лебядкин, и на дне бутылки вместо ожидаемого оказывается каждый раз — Хитрость Лебядкина! Но довольно, о, довольно! Сударыня, ваши великолепные чертоги могли бы принадлежать благороднейшему из лиц, но таракан не ропщет! Заметьте же, заметьте наконец, что не ропщет, и познайте великий дух!
At that instant a bell rang downstairs from the porter's room, and almost at the same moment Alexey Yegorytch appeared in response to Stepan Trofimovitch's ring, which he had somewhat delayed answering. The correct old servant was unusually excited.
В это мгновение снизу из швейцарской раздался звонок, и почти тотчас же появился несколько замешкавший на звон Степана Трофимовича Алексей Егорыч. Старый чинный слуга был в каком-то необыкновенно возбужденном состоянии.
"Nikolay Vsyevolodovitch has graciously arrived this moment and is coming here," he pronounced, in reply to Varvara Petrovna's questioning glance. I particularly remember her at that moment; at first she turned pale, but suddenly her eyes flashed. She drew herself up in her chair with an air of extraordinary determination. Every one was astounded indeed. The utterly unexpected arrival of Nikolay Vsyevolodovitch, who was not expected for another month, was not only strange from its unexpectedness but from its fateful coincidence with the present moment. Even the captain remained standing like a post in the middle of the room with his mouth wide open, staring at the door with a fearfully stupid expression.
— Николай Всеволодович изволили сию минуту прибыть и идут сюда-с,— произнес он в ответ на вопросительный взгляд Варвары Петровны. Я особенно припоминаю ее в то мгновение: сперва она побледнела, но вдруг глаза ее засверкали. Она выпрямилась в креслах с видом необычной решимости. Да и все были поражены. Совершенно неожиданный приезд Николая Всеволодовича, которого ждали у нас разве что через месяц, был странен не одною своею неожиданностью, а именно роковым каким-то совпадением с настоящею минутой. Даже капитан остановился как столб среди комнаты, разинув рот и с ужасно глупым видом смотря на дверь.
And, behold, from the next room--a very large and long apartment--came the sound of swiftly approaching footsteps, little, exceedingly rapid steps; someone seemed to be running, and that someone suddenly flew into the drawing-room, not Nikolay Vsyevolodovitch, but a young man who was a complete stranger to all.
И вот из соседней залы, длинной и большой комнаты, раздались скорые приближающиеся шаги, маленькие шаги, чрезвычайно частые; кто-то как будто катился, и вдруг влетел в гостиную — совсем не Николай Всеволодович, а совершенно не знакомый никому молодой человек.