---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 29 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/29/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 29. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/29/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 29. Part One · Chapter V · 8

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/29/#p-N

[¶0] First of all I must mention that, for the last two or three minutes Lizaveta Nikolaevna had seemed to be possessed by a new impulse; she was whispering something hurriedly to her mother, and to Mavriky Nikolaevitch, who bent down to listen. Her face was agitated, but at the same time it had a look of resolution. At last she got up from her seat in evident haste to go away, and hurried her mother whom Mavriky Nikolaevitch began helping up from her low chair. But it seemed they were not destined to get away without seeing everything to the end.

> Russian: Прежде всего упомяну, что в последние две-три минуты Лизаветой Николаевной овладело какое-то новое движение; она быстро шепталась о чем-то с мама и с наклонившимся к ней Маврикием Николаевичем. Лицо ее было тревожно, но в то же время выражало решимость. Наконец встала с места, видимо торопясь уехать и торопя мама, которую начал приподымать с кресел Маврикий Николаевич. Но, видно, не суждено им было уехать, не досмотрев всего до конца.

[¶1] Shatov, who had been forgotten by every one in his corner (not far from Lizaveta Nikolaevna), and who did not seem to know himself why he went on sitting there, got up from his chair, and walked, without haste, with resolute steps right across the room to Nikolay Vsyevolodovitch, looking him straight in the face. The latter noticed him approaching at some distance, and faintly smiled, but when Shatov was close to him he left off smiling.

> Russian: Шатов, совершенно всеми забытый в своем углу (неподалеку от Лизаветы Николаевны) и, по-видимому, сам не знавший, для чего он сидел и не уходил, вдруг поднялся со стула и через всю комнату, неспешным, но твердым шагом направился к Николаю Всеволодовичу, прямо смотря ему в лицо. Тот еще издали заметил его приближение и чуть-чуть усмехнулся; но когда Шатов подошел к нему вплоть, то перестал усмехаться.

[¶2] When Shatov stood still facing him with his eyes fixed on him, and without uttering a word, every one suddenly noticed it and there was a general hush; Pyotr Stepanovitch was the last to cease speaking. Liza and her mother were standing in the middle of the room. So passed five seconds; the look of haughty astonishment was followed by one of anger on Nikolay Vsyevolodovitch's face; he scowled....

> Russian: Когда Шатов молча пред ним остановился, не спуская с него глаз, все вдруг это заметили и затихли, позже всех Петр Степанович; Лиза и мама остановились посреди комнаты. Так прошло секунд пять; выражение дерзкого недоумения сменилось в лице Николая Всеволодовича гневом, он нахмурил брови, и вдруг...

[¶3] And suddenly Shatov swung his long, heavy arm, and with all his might struck him a blow in the face. Nikolay Vsyevolodovitch staggered violently.

> Russian: И вдруг Шатов размахнулся своею длинною, тяжелою рукою и изо всей силы ударил его по щеке. Николай Всеволодович сильно качнулся на месте.

[¶4] Shatov struck the blow in a peculiar way, not at all after the conventional fashion (if one may use such an expression). It was not a slap with the palm of his hand, but a blow with the whole fist, and it was a big, heavy, bony fist covered with red hairs and freckles. If the blow had struck the nose, it would have broken it. But it hit him on the cheek, and struck the left corner of the lip and the upper teeth, from which blood streamed at once.

> Russian: Шатов и ударил-то по-особенному, вовсе не так, как обыкновенно принято давать пощечины (если только можно так выразиться), не ладонью, а всем кулаком, а кулак у него был большой, веский, костлявый, с рыжим пухом и с веснушками. Если б удар пришелся по носу, то раздробил бы нос. Но пришелся он по щеке, задев левый край губы и верхних зубов, из которых тотчас же потекла кровь.

[¶5] I believe there was a sudden scream, perhaps Varvara Petrovna screamed--that I don't remember, because there was a dead hush again; the whole scene did not last more than ten seconds, however.

> Russian: Кажется, раздался мгновенный крик, может быть, вскрикнула Варвара Петровна — этого не припомню, потому что всё тотчас же опять как бы замерло. Впрочем, вся сцена продолжалась не более каких-нибудь десяти секунд.

[¶6] Yet a very great deal happened in those seconds.

> Russian: Тем не менее в эти десять секунд произошло ужасно много.

[¶7] I must remind the reader again that Nikolay Vsyevolodovitch's was one of those natures that know nothing of fear. At a duel he could face the pistol of his opponent with indifference, and could take aim and kill with brutal coolness. If anyone had slapped him in the face, I should have expected him not to challenge his assailant to a duel, but to murder him on the spot. He was just one of those characters, and would have killed the man, knowing very well what he was doing, and without losing his self-control. I fancy, indeed, that he never was liable to those fits of blind rage which deprive a man of all power of reflection. Even when overcome with intense anger, as he sometimes was, he was always able to retain complete self-control, and therefore to realise that he would certainly be sent to penal servitude for murdering a man not in a duel; nevertheless, he'd have killed any one who insulted him, and without the faintest hesitation.

> Russian: Напомню опять читателю, что Николай Всеволодович принадлежал к тем натурам, которые страха не ведают. На дуэли он мог стоять под выстрелом противника хладнокровно, сам целить и убивать до зверства спокойно. Если бы кто ударил его по щеке, то, как мне кажется, он бы и на дуэль не вызвал, а тут же, тотчас же убил бы обидчика; он именно был из таких, и убил бы с полным сознанием, а вовсе не вне себя. Мне кажется даже, что он никогда и не знал тех ослепляющих порывов гнева, при которых уже нельзя рассуждать. При бесконечной злобе, овладевавшей им иногда, он все-таки всегда мог сохранять полную власть над собой, а стало быть, и понимать, что за убийство не на дуэли его непременно сошлют в каторгу; тем не менее он все-таки убил бы обидчика, и без малейшего колебания.

[¶8] I have been studying Nikolay Vsyevolodovitch of late, and through special circumstances I know a great many facts about him now, at the time I write. I should compare him, perhaps, with some gentlemen of the past of whom legendary traditions are still perceived among us. We are told, for instance, about the Decabrist L--n, that he was always seeking for danger, that he revelled in the sensation, and that it had become a craving of his nature; that in his youth he had rushed into duels for nothing; that in Siberia he used to go to kill bears with nothing but a knife; that in the Siberian forests he liked to meet with runaway convicts, who are, I may observe in passing, more formidable than bears. There is no doubt that these legendary gentlemen were capable of a feeling of fear, and even to an extreme degree, perhaps, or they would have been a great deal quieter, and a sense of danger would never have become a physical craving with them. But the conquest of fear was what fascinated them. The continual ecstasy of vanquishing and the consciousness that no one could vanquish them was what attracted them. The same L---n struggled with hunger for some time before he was sent into exile, and toiled to earn his daily bread simply because he did not care to comply with the requests of his rich father, which he considered unjust. So his conception of struggle was many-sided, and he did not prize stoicism and strength of character only in duels and bear-fights.

> Russian: Николая Всеволодовича я изучал всё последнее время и, по особым обстоятельствам, знаю о нем теперь, когда пишу это, очень много фактов. Я, пожалуй, сравнил бы его с иными прошедшими господами, о которых уцелели теперь в нашем обществе некоторые легендарные воспоминания. Рассказывали, например, про декабриста Л—на, что он всю жизнь нарочно искал опасности, упивался ощущением ее, обратил его в потребность своей природы; в молодости выходил на дуэль ни за что; в Сибири с одним ножом ходил на медведя, любил встречаться в сибирских лесах с беглыми каторжниками, которые, замечу мимоходом, страшнее медведя. Сомнения нет, что эти легендарные господа способны были ощущать, и даже, может быть, в сильной степени, чувство страха,— иначе были бы гораздо спокойнее и ощущение опасности не обратили бы в потребность своей природы. Но побеждать в себе трусость — вот что, разумеется, их прельщало. Беспрерывное упоение победой и сознание, что нет над тобой победителя — вот что их увлекало. Этот Л—н еще прежде ссылки некоторое время боролся с голодом и тяжким трудом добывал себе хлеб единственно из-за того, что ни за что не хотел подчиниться требованиям своего богатого отца, которые находил несправедливыми. Стало быть, многосторонне понимал борьбу; не с медведями только и не на одних дуэлях ценил в себе стойкость и силу характера.

[¶9] But many years have passed since those times, and the nervous, exhausted, complex character of the men of to-day is incompatible with the craving for those direct and unmixed sensations which were so sought after by some restlessly active gentlemen of the good old days. Nikolay Vsyevolodovitch would, perhaps, have looked down on L--n, and have called him a boastful cock-a-hoop coward; it's true he wouldn't have expressed himself aloud. Stavrogin would have shot his opponent in a duel, and would have faced a bear if necessary, and would have defended himself from a brigand in the forest as successfully and as fearlessly as L--n, but it would be without the slightest thrill of enjoyment, languidly, listlessly, even with ennui and entirely from unpleasant necessity. In anger, of course, there has been a progress compared with L--n, even compared with Lermontov. There was perhaps more malignant anger in Nikolay Vsyevolodovitch than in both put together, but it was a calm, cold, if one may so say, _reasonable_ anger, and therefore the most revolting and most terrible possible. I repeat again, I considered him then, and I still consider him (now that everything is over), a man who, if he received a slap in the face, or any equivalent insult, would be certain to kill his assailant at once, on the spot, without challenging him.

> Russian: Но все-таки с тех пор прошло много лет, и нервозная, измученная и раздвоившаяся природа людей нашего времени даже и вовсе не допускает теперь потребности тех непосредственных и цельных ощущений, которых так искали тогда иные, беспокойные в своей деятельности, господа доброго старого времени. Николай Всеволодович, может быть, отнесся бы к Л—ну свысока, даже назвал бы его вечно храбрящимся трусом, петушком,— правда, не стал бы высказываться вслух. Он бы и на дуэли застрелил противника, и на медведя сходил бы, если бы только надо было, и от разбойника отбился бы в лесу — так же успешно и так же бесстрашно, как и Л—н, но зато уж безо всякого ощущения наслаждения, и единственно по неприятной необходимости, вяло, лениво, даже со скукой. В злобе, разумеется, выходил прогресс против Л—на, даже против Лермонтова. Злобы в Николае Всеволодовиче было, может быть, больше, чем в тех обоих вместе, но злоба эта была холодная, спокойная и, если можно так выразиться, _разумная,_ стало быть, самая отвратительная и самая страшная, какая может быть. Еще раз повторяю: я и тогда считал его и теперь считаю (когда уже всё кончено) именно таким человеком, который, если бы получил удар в лицо или подобную равносильную обиду, то немедленно убил бы своего противника, тотчас же, тут же на месте и без вызова на дуэль.

[¶10] Yet, in the present case, what happened was something different and amazing.

> Russian: И однако же, в настоящем случае произошло нечто иное и чудное.

[¶11] He had scarcely regained his balance after being almost knocked over in this humiliating way, and the horrible, as it were, sodden, thud of the blow in the face had scarcely died away in the room when he seized Shatov by the shoulders with both hands, but at once, almost at the same instant, pulled both hands away and clasped them behind his back. He did not speak, but looked at Shatov, and turned as white as his shirt. But, strange to say, the light in his eyes seemed to die out. Ten seconds later his eyes looked cold, and I'm sure I'm not lying--calm. Only he was terribly pale. Of course I don't know what was passing within the man, I saw only his exterior. It seems to me that if a man should snatch up a bar of red-hot iron and hold it tight in his hand to test his fortitude, and after struggling for ten seconds with insufferable pain end by overcoming it, such a man would, I fancy, go through something like what Nikolay Vsyevolodovitch was enduring during those ten seconds.

> Russian: Едва только он выпрямился после того, как так позорно качнулся на бок, чуть не на целую половину роста, от полученной пощечины, и не затих еще, казалось, в комнате подлый, как бы мокрый какой-то звук от удара кулака по лицу, как тотчас же он схватил Шатова обеими руками за плечи; но тотчас же, в тот же почти миг, отдернул свои обе руки назад и скрестил их у себя за спиной. Он молчал, смотрел на Шатова и бледнел как рубашка. Но странно, взор его как бы погасал. Через десять секунд глаза его смотрели холодно и — я убежден, что не лгу,— спокойно. Только бледен он был ужасно. Разумеется, я не знаю, что было внутри человека, я видел снаружи. Мне кажется, если бы был такой человек, который схватил бы, например, раскаленную докрасна железную полосу и зажал в руке, с целию измерить свою твердость, и затем, в продолжение десяти секунд, побеждал бы нестерпимую боль и кончил тем, что ее победил, то человек этот, кажется мне, вынес бы нечто похожее на то, что испытал теперь, в эти десять секунд, Николай Всеволодович.

[¶12] Shatov was the first to drop his eyes, and evidently because he was unable to go on facing him; then he turned slowly and walked out of the room, but with a very different step. He withdrew quietly, with peculiar awkwardness, with his shoulders hunched, his head hanging as though he were inwardly pondering something. I believe he was whispering something. He made his way to the door carefully, without stumbling against anything or knocking anything over; he opened the door a very little way, and squeezed through almost sideways. As he went out his shock of hair standing on end at the back of his head was particularly noticeable.

> Russian: Первый из них опустил глаза Шатов и, видимо, потому, что принужден был опустить. Затем медленно повернулся и пошел из комнаты, но вовсе уж не тою походкой, которою подходил давеча. Он уходил тихо, как-то особенно неуклюже приподняв сзади плечи, понурив голову я как бы рассуждая о чем-то сам с собой. Кажется, он что-то шептал. До двери дошел осторожно, ни за что не зацепив и ничего не опрокинув, дверь же приотворил на маленькую щелочку, так что пролез в отверстие почти боком. Когда пролезал, то вихор его волос, стоявший торчком на затылке, был особенно заметен.

[¶13] Then first of all one fearful scream was heard. I saw Lizaveta Nikolaevna seize her mother by the shoulder and Mavriky Nikolaevitch by the arm and make two or three violent efforts to draw them out of the room. But she suddenly uttered a shriek, and fell full length on the floor, fainting. I can hear the thud of her head on the carpet to this day.

> Russian: Затем, прежде всех криков, раздался один страшный крик. Я видел, как Лизавета Николаевна схватила было свою мама за плечо, а Маврикия Николаевича за руку и раза два-три рванула их за собой, увлекая из комнаты, но вдруг вскрикнула и со всего росту упала на пол в обмороке. До сих пор я как будто еще слышу, как стукнулась она о ковер затылком.