---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 31 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/31/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 31. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/31/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 31. Part Two · Chapter I · 2

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/31/#p-N

[¶0] Pyotr Stepanovitch ran round to see his father twice, but unfortunately I was absent on both occasions. He visited him for the first time only on Wednesday, that is, not till the fourth day after their first meeting, and then only on business. Their difficulties over the property were settled, by the way, without fuss or publicity. Varvara Petrovna took it all on herself, and paid all that was owing, taking over the land, of course, and only informed Stepan Trofimovitch that it was all settled and her butler, Alexey Yegorytch, was, by her authorisation, bringing him something to sign. This Stepan Trofimovitch did, in silence, with extreme dignity. Apropos of his dignity, I may mention that I hardly recognised my old friend during those days. He behaved as he had never done before; became amazingly taciturn and had not even written one letter to Varvara Petrovna since Sunday, which seemed to me almost a miracle. What's more, he had become quite calm. He had fastened upon a final and decisive idea which gave him tranquillity. That was evident. He had hit upon this idea, and sat still, expecting something. At first, however, he was ill, especially on Monday. He had an attack of his summer cholera. He could not remain all that time without news either; but as soon as I departed from the statement of facts, and began discussing the case in itself, and formulated any theory, he at once gesticulated to me to stop. But both his interviews with his son had a distressing effect on him, though they did not shake his determination. After each interview he spent the whole day lying on the sofa with a handkerchief soaked in vinegar on his head. But he continued to remain calm in the deepest sense.

> Russian: Петр Степанович забежал раза два и к родителю, и, к несчастию моему, оба раза в мое отсутствие. В первый раз посетил его в среду, то есть на четвертый лишь день после той первой встречи, да и то по делу. Кстати, расчет по имению окончился у них как-то неслышно и невидно. Варвара Петровна взяла всё на себя и всё выплатила, разумеется приобретя землицу, а Степана Трофимовича только уведомила о том, что всё кончено, и уполномоченный Варвары Петровны, камердинер ее Алексей Егорович, поднес ему что-то подписать, что он и исполнил молча и с чрезвычайным достоинством. Замечу по поводу достоинства, что я почти не узнавал нашего прежнего старичка в эти дни. Он держал себя как никогда прежде, стал удивительно молчалив, даже не написал ни одного письма Варваре Петровне с самого воскресенья, что я счел бы чудом, а главное, стал спокоен. Он укрепился на какой-то окончательной и чрезвычайной идее, придававшей ему спокойствие, это было видно. Он нашел эту идею, сидел и чего-то ждал. Сначала, впрочем, был болен, особенно в понедельник; была холерина. Тоже и без вестей пробыть не мог во всё время; но лишь только я, оставляя факты, переходил к сути дела и высказывал какие-нибудь предположения, то он тотчас же начинал махать на меня руками, чтоб я перестал. Но оба свидания с сынком все-таки болезненно на него подействовали, хотя и не поколебали. В оба эти дня, после свиданий, он лежал на диване, обмотав голову платком, намоченным в уксусе; но в высшем смысле продолжал оставаться спокойным.

[¶1] Sometimes, however, he did not hinder my speaking. Sometimes, too, it seemed to me that the mysterious determination he had taken seemed to be failing him and he appeared to be struggling with a new, seductive stream of ideas. That was only at moments, but I made a note of it. I suspected that he was longing to assert himself again, to come forth from his seclusion, to show fight, to struggle to the last.

> Russian: Иногда, впрочем, он и не махал на меня руками. Иногда тоже казалось мне, что принятая таинственная решимость как бы оставляла его и что он начинал бороться с каким-то новым соблазнительным наплывом идей. Это было мгновениями, но я отмечаю их. Я подозревал, что ему очень бы хотелось опять заявить себя, выйдя из уединения, предложить борьбу, задать последнюю битву.

[¶2] "_Cher,_ I could crush them!" broke from him on Thursday evening after his second interview with Pyotr Stepanovitch, when he lay stretched on the sofa with his head wrapped in a towel.

> Russian: — Cher, я бы их разгромил! — вырвалось у него в четверг вечером, после второго свидания с Петром Степановичем, когда он лежал, протянувшись на диване, с головой, обернутою полотенцем.

[¶3] Till that moment he had not uttered one word all day.

> Russian: До этой минуты он во весь день еще ни слова не сказал со мной.

[¶4] _"Fils, fils, cher,"_ and so on, "I agree all those expressions are nonsense, kitchen talk, and so be it. I see it for myself. I never gave him food or drink, I sent him a tiny baby from Berlin to X province by post, and all that, I admit it.... 'You gave me neither food nor drink, and sent me by post,' he says, 'and what's more you've robbed me here.'" "'But you unhappy boy,' I cried to him, 'my heart has been aching for you all my life; though I did send you by post.' _Il rit._" "But I admit it. I admit it, granted it was by post," he concluded, almost in delirium.

> Russian: — «Fils, fils chéri» и так далее, я согласен, что все эти выражения вздор, кухарочный словарь, да и пусть их, я сам теперь вижу. Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в —скую губернию, грудного ребенка, по почте, ну и так далее, я согласен... «Ты, говорит, меня не поил и по почте выслал, да еще здесь ограбил». Но, несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сердцем всю мою жизнь, хотя и по почте! Il rit. Но я согласен, согласен... пусть по почте,— закончил он как в бреду.

[¶5] _"Passons,"_ he began again, five minutes later. "I don't understand Turgenev. That Bazarov of his is a fictitious figure, it does not exist anywhere. The fellows themselves were the first to disown him as unlike anyone. That Bazarov is a sort of indistinct mixture of Nozdryov and Byron, _c'est le mot._ Look at them attentively: they caper about and squeal with joy like puppies in the sun. They are happy, they are victorious! What is there of Byron in them!... and with that, such ordinariness! What a low-bred, irritable vanity! What an abject craving to _faire du bruit autour de son nom,_ without noticing that _son nom...._ Oh, it's a caricature! 'Surely,' I cried to him, 'you don't want to offer yourself just as you are as a substitute for Christ?' _Il rit. Il rit beaucoup. Il rit trop._ He has a strange smile. His mother had not a smile like that. _Il rit toujours._"

> Russian: — Passons,— начал он опять через пять минут.— Я не понимаю Тургенева. У него Базаров это какое-то фиктивное лицо, не существующее вовсе; они же первые и отвергли его тогда, как ни на что не похожее. Этот Базаров это какая-то неясная смесь Ноздрева с Байроном, c’est le mot. Посмотрите на них внимательно: они кувыркаются и визжат от радости, как щенки на солнце, они счастливы, они победители! Какой тут Байрон!.. И притом какие будни! Какая кухарочная раздражительность самолюбия, какая пошленькая жаждишка faire du bruit autour de son nom, не замечая, что son nom... О карикатура! Помилуй, кричу ему, да неужто ты себя такого, как есть, людям взамен Христа предложить желаешь? Il rit. Il rit beaucoup, il rit trop. У него какая-то странная улыбка. У его матери не было такой улыбки. II rit toujours.

[¶6] Silence followed again.

> Russian: Опять наступило молчание.

[¶7] "They are cunning; they were acting in collusion on Sunday," he blurted out suddenly....

> Russian: — Они хитры; в воскресенье они сговорились...— брякнул он вдруг.

[¶8] "Oh, not a doubt of it," I cried, pricking up my ears. "It was a got-up thing and it was too transparent, and so badly acted."

> Russian: — О, без сомнения,— вскричал я, навострив уши, — всё это стачка и сшито белыми нитками, и так дурно разыграно.

[¶9] "I don't mean that. Do you know that it was all too transparent on purpose, that those... who had to, might understand it. Do you understand that?"

> Russian: — Я не про то. Знаете ли, что всё это было нарочно сшито белыми нитками, чтобы заметили те... кому надо. Понимаете это?

[¶10] "I don't understand."

> Russian: — Нет, не понимаю.

[¶11] "_Tant mieux; passons._ I am very irritable to-day."

> Russian: — Tant mieux. Passons. Я очень раздражен сегодня.

[¶12] "But why have you been arguing with him, Stepan Trofimovitch?" I asked him reproachfully. "_Je voulais convertir_--you'll laugh of course--_cette pauvre_ auntie, _elle entendra de belles choses!_ Oh, my dear boy, would you believe it. I felt like a patriot. I always recognised that I was a Russian, however... a genuine Russian must be like you and me. _Il y a là dedans quelque chose d'aveugle et de louche._" "Not a doubt of it," I assented.

> Russian: — Да зачем же вы с ним спорили, Степан Трофимович? — проговорил я укоризненно. — Je voulais convertir. Конечно, смейтесь. Cette pauvre тетя, elle entendra de belles choses! О друг мой, поверите ли, что я давеча ощутил себя патриотом! Впрочем, я всегда сознавал себя русским... да настоящий русский и не может быть иначе, как мы с вами. Il y a là dedans quelque chose d’aveugle et de louche. — Непременно,— ответил я.

[¶13] "My dear, the real truth always sounds improbable, do you know that? To make truth sound probable you must always mix in some falsehood with it. Men have always done so. Perhaps there's something in it that passes our understanding. What do you think: is there something we don't understand in that triumphant squeal? I should like to think there was. I should like to think so."

> Russian: — Друг мой, настоящая правда всегда неправдоподобна, знаете ли вы это? Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали. Может быть, тут есть, чего мы не понимаем. Как вы думаете, есть тут, чего мы не понимаем, в этом победоносном визге? Я бы желал, чтобы было. Я бы желал.

[¶14] I did not speak. He, too, was silent for a long time. "They say that French cleverness..." he babbled suddenly, as though in a fever... "that's false, it always has been. Why libel French cleverness? It's simply Russian indolence, our degrading impotence to produce ideas, our revolting parasitism in the rank of nations. _Ils sont tout simplement des paresseux,_ and not French cleverness. Oh, the Russians ought to be extirpated for the good of humanity, like noxious parasites! We've been striving for something utterly, utterly different. I can make nothing of it. I have given up understanding. 'Do you understand,' I cried to him, 'that if you have the guillotine in the foreground of your programme and are so enthusiastic about it too, it's simply because nothing's easier than cutting off heads, and nothing's harder than to have an idea. _Vous êtes des paresseux! Votre drapeau est un guenille, une impuissance._ It's those carts, or, what was it?... the rumble of the carts carrying bread to humanity being more important than the Sistine Madonna, or, what's the saying?... _une bêtise dans ce genre._ Don't you understand, don't you understand,' I said to him, 'that unhappiness is just as necessary to man as happiness.' _Il rit._ 'All you do is to make a _bon mot,_' he said, 'with your limbs snug on a velvet sofa.'... (He used a coarser expression.) And this habit of addressing a father so familiarly is very nice when father and son are on good terms, but what do you think of it when they are abusing one another?" We were silent again for a minute.

> Russian: Я промолчал. Он тоже очень долго молчал. — Говорят, французский ум...— залепетал он вдруг точно в жару,— это ложь, это всегда так и было. Зачем клеветать на французский ум? Тут просто русская лень, наше унизительное бессилие произвести идею, наше отвратительное паразитство в ряду народов. Ils sont tout simplement des paresseux, а не французский ум. О, русские должны бы быть истреблены для блага человечества, как вредные паразиты! Мы вовсе, вовсе не к тому стремились; я ничего не понимаю. Я перестал понимать! Да понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли, что если у вас гильотина на первом плане и с таким восторгом, то это единственно потому, что рубить головы всего легче, а иметь идею всего труднее! Vous êtes des paresseux! Votre drapeau est une guenille, une impuissance. Эти телеги, или как там: «стук телег, подвозящих хлеб человечеству», полезнее Сикстинской Мадонны, или как у них там... une bêtise dans ce genre. Но понимаешь ли, кричу ему, понимаешь ли ты, что человеку кроме счастья, так же точно и совершенно во столько же, необходимо и несчастие! Il rit. Ты, говорит, здесь бонмо отпускаешь, «нежа свои члены (он пакостнее выразился) на бархатном диване...». И заметьте, эта наша привычка на _ты_ отца с сыном: хорошо, когда оба согласны, ну, а если ругаются? С минуту опять помолчали.

[¶15] _"Cher,"_ he concluded at last, getting up quickly, "do you know this is bound to end in something?"

> Russian: — Cher,— заключил он вдруг, быстро приподнявшись,— знаете ли, что это непременно чем-нибудь кончится?

[¶16] "Of course," said I.

> Russian: — Уж конечно,— сказал я.

[¶17] "_Vous ne comprenez pas. Passons._ But... usually in our world things come to nothing, but this will end in something; it's bound to, it's bound to!"

> Russian: — Vous ne comprenez pas. Passons. Но... обыкновенно на свете кончается ничем, но здесь будет конец, непременно, непременно!

[¶18] He got up, and walked across the room in violent emotion, and coming back to the sofa sank on to it exhausted.

> Russian: Он встал, прошелся по комнате в сильнейшем волнении и, дойдя опять до дивана, бессильно повалился на него.

[¶19] On Friday morning, Pyotr Stepanovitch went off somewhere in the neighbourhood, and remained away till Monday. I heard of his departure from Liputin, and in the course of conversation I learned that the Lebyadkins, brother and sister, had moved to the riverside quarter. "I moved them," he added, and, dropping the Lebyadkins, he suddenly announced to me that Lizaveta Nikolaevna was going to marry Mavriky Nikolaevitch, that, although it had not been announced, the engagement was a settled thing. Next day I met Lizaveta Nikolaevna out riding with Mavriky Nikolaevitch; she was out for the first time after her illness. She beamed at me from the distance, laughed, and nodded in a very friendly way. I told all this to Stepan Trofimovitch; he paid no attention, except to the news about the Lebyadkins.

> Russian: В пятницу утром Петр Степанович уехал куда-то в уезд и пробыл до понедельника. Об отъезде его я узнал от Липутина, и тут же, как-то к разговору, узнал от него, что Лебядкины, братец и сестрица, оба где-то за рекой, в Горшечной слободке. «Я же и перевозил»,— прибавил Липутин и, прервав о Лебядкиных, вдруг возвестил мне, что Лизавета Николаевна выходит за Маврикия Николаевича, и хоть это и не объявлено, но помолвка была и дело покончено. Назавтра я встретил Лизавету Николаевну верхом в сопровождении Маврикия Николаевича, выехавшую в первый раз после болезни. Она сверкнула на меня издали глазами, засмеялась и очень дружески кивнула головой. Всё это я передал Степану Трофимовичу; он обратил некоторое внимание лишь на известие о Лебядкиных.

[¶20] And now, having described our enigmatic position throughout those eight days during which we knew nothing, I will pass on to the description of the succeeding incidents of my chronicle, writing, so to say, with full knowledge, and describing things as they became known afterwards, and are clearly seen to-day. I will begin with the eighth day after that Sunday, that is, the Monday evening--for in reality a "new scandal" began with that evening.

> Russian: А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника вечером, потому что, в сущности, с этого вечера и началась «новая история».