---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 57 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/57/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 57. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/57/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 57. Part Two · Chapter VI · 7

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/57/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/57/#p-N

[¶0] He had probably been very busy that day on all sorts of errands and probably with success, which was reflected in the self-satisfied expression of his face when at six o'clock that evening he turned up at Stavrogin's. But he was not at once admitted: Stavrogin had just locked himself in the study with Mavriky Nikolaevitch. This news instantly made Pyotr Stepanovitch anxious. He seated himself close to the study door to wait for the visitor to go away. He could hear conversation but could not catch the words. The visit did not last long; soon he heard a noise, the sound of an extremely loud and abrupt voice, then the door opened and Mavriky Nikolaevitch came out with a very pale face. He did not notice Pyotr Stepanovitch, and quickly passed by. Pyotr Stepanovitch instantly ran into the study.

> Russian: Вероятно, он очень много хлопотал в этот день по разным побегушкам — и, должно быть, успешно,— что и отозвалось в самодовольном выражении его физиономии, когда вечером, ровно в шесть часов, он явился к Николаю Всеволодовичу. Но к тому его не сейчас допустили; с Николаем Всеволодовичем только что заперся в кабинете Маврикий Николаевич. Это известие мигом его озаботило. Он уселся у самых дверей кабинета, с тем чтобы ждать выхода гостя. Разговор был слышен, но слов нельзя было уловить. Визит продолжался недолго; вскоре послышался шум, раздался чрезвычайно громкий и резкий голос, вслед за тем отворилась дверь и вышел Маврикий Николаевич с совершенно бледным лицом. Он не заметил Петра Степановича и быстро прошел мимо. Петр Степанович тотчас же вбежал в кабинет.

[¶1] I cannot omit a detailed account of the very brief interview that had taken place between the two "rivals"--an interview which might well have seemed impossible under the circumstances, but which had yet taken place. This is how it had come about. Nikolay Vsyevolodovitch had been enjoying an after-dinner nap on the couch in his study when Alexey Yegorytch had announced the unexpected visitor. Hearing the name, he had positively leapt up, unwilling to believe it. But soon a smile gleamed on his lips--a smile of haughty triumph and at the same time of a blank, incredulous wonder. The visitor, Mavriky Nikolaevitch, seemed struck by the expression of that smile as he came in; anyway, he stood still in the middle of the room as though uncertain whether to come further in or to turn back. Stavrogin succeeded at once in transforming the expression of his face, and with an air of grave surprise took a step towards him. The visitor did not take his outstretched hand, but awkwardly moved a chair and, not uttering a word, sat down without waiting for his host to do so. Nikolay Vsyevolodovitch sat down on the sofa facing him obliquely and, looking at Mavriky Nikolaevitch, waited in silence.

> Russian: Не могу обойти подробного отчета об этом, чрезвычайно кратком свидании двух «соперников»,— свидании, по-видимому невозможном при сложившихся обстоятельствах, но, однако же, состоявшемся. Произошло это так: Николай Всеволодович дремал в своем кабинете после обеда на кушетке, когда Алексей Егорович доложил о приходе неожиданного гостя. Услышав возвещенное имя, он вскочил даже с места и не хотел верить. Но вскоре улыбка сверкнула на губах его,— улыбка высокомерного торжества и в то же время какого-то тупого недоверчивого изумления. Вошедший Маврикий Николаевич, кажется, был поражен выражением этой улыбки, по крайней мере вдруг приостановился среди комнаты, как бы не решаясь: идти ли дальше или воротиться? Хозяин тотчас же успел изменить свое лицо и с видом серьезного недоумения шагнул ему навстречу. Тот не взял протянутой ему руки, неловко придвинул стул и, не сказав ни слова, сел еще прежде хозяина, не дождавшись приглашения. Николай Всеволодович уселся наискось на кушетке и, всматриваясь в Маврикия Николаевича, молчал и ждал.

[¶2] "If you can, marry Lizaveta Nikolaevna," Mavriky Nikolaevitch brought out suddenly at last, and what was most curious, it was impossible to tell from his tone whether it was an entreaty, a recommendation, a surrender, or a command.

> Russian: — Если можете, то женитесь на Лизавете Николаевне,— подарил вдруг Маврикий Николаевич, и, что было всего любопытнее, никак нельзя было узнать по интонации голоса, что это такое: просьба, рекомендация, уступка или приказание.

[¶3] Stavrogin still remained silent, but the visitor had evidently said all he had come to say and gazed at him persistently, waiting for an answer.

> Russian: Николай Всеволодович продолжал молчать; но гость, очевидно, сказал уже всё, для чего пришел, и глядел в упор, ожидая ответа.

[¶4] "If I am not mistaken (but it's quite certain), Lizaveta Nikolaevna is already betrothed to you," Stavrogin said at last.

> Russian: — Если не ошибаюсь (впрочем, это слишком верно), Лизавета Николаевна уже обручена с вами,— проговорил наконец Ставрогин.

[¶5] "Promised and betrothed," Mavriky Nikolaevitch assented firmly and clearly.

> Russian: — Помолвлена и обручилась,— твердо и ясно подтвердил Маврикий Николаевич.

[¶6] "You have... quarrelled? Excuse me, Mavriky Nikolaevitch."

> Russian: — Вы... поссорились?.. Извините меня, Маврикий Николаевич.

[¶7] "No, she 'loves and respects me'; those are her words. Her words are more precious than anything."

> Russian: — Нет, она меня «любит и уважает», ее слова. Ее слова драгоценнее всего.

[¶8] "Of that there can be no doubt."

> Russian: — В этом нет сомнения.

[¶9] "But let me tell you, if she were standing in the church at her wedding and you were to call her, she'd give up me and every one and go to you."

> Russian: — Но знайте, что если она будет стоять у самого налоя под венцом, а вы ее кликнете, то она бросит меня и всех и пойдет к вам.

[¶10] "From the wedding?"

> Russian: — Из-под венца?

[¶11] "Yes, and after the wedding."

> Russian: — И после венца.

[¶12] "Aren't you making a mistake?"

> Russian: — Не ошибаетесь ли?

[¶13] "No. Under her persistent, sincere, and intense hatred for you love is flashing out at every moment... and madness... the sincerest infinite love and... madness! On the contrary, behind the love she feels for me, which is sincere too, every moment there are flashes of hatred... the most intense hatred! I could never have fancied all these transitions... before."

> Russian: — Нет. Из-под беспрерывной к вам ненависти, искренней и самой полной, каждое мгновение сверкает любовь и... безумие... самая искренняя и безмерная любовь и безумие! Напротив, из-за любви, которую она ко мне чувствует, тоже искренне, каждое мгновение сверкает ненависть,— самая великая! Я бы никогда не мог вообразить прежде все эти... метаморфозы.

[¶14] "But I wonder, though, how could you come here and dispose of the hand of Lizaveta Nikolaevna? Have you the right to do so? Has she authorised you?"

> Russian: — Но я удивляюсь, как могли вы, однако, прийти и располагать рукой Лизаветы Николаевны? Имеете ли вы на то право? Или она вас уполномочила?

[¶15] Mavriky Nikolaevitch frowned and for a minute he looked down.

> Russian: Маврикий Николаевич нахмурился и на минуту потупил голову.

[¶16] "That's all words on your part," he brought out suddenly, "words of revenge and triumph; I am sure you can read between the lines, and is this the time for petty vanity? Haven't you satisfaction enough? Must I really dot my i's and go into it all? Very well, I will dot my i's, if you are so anxious for my humiliation. I have no right, it's impossible for me to be authorised; Lizaveta Nikolaevna knows nothing about it and her betrothed has finally lost his senses and is only fit for a madhouse, and, to crown everything, has come to tell you so himself. You are the only man in the world who can make her happy, and I am the one to make her unhappy. You are trying to get her, you are pursuing her, but--I don't know why--you won't marry her. If it's because of a lovers' quarrel abroad and I must be sacrificed to end it, sacrifice me. She is too unhappy and I can't endure it. My words are not a sanction, not a prescription, and so it's no slur on your pride. If you care to take my place at the altar, you can do it without any sanction from me, and there is no ground for me to come to you with a mad proposal, especially as our marriage is utterly impossible after the step I am taking now. I cannot lead her to the altar feeling myself an abject wretch. What I am doing here and my handing her over to you, perhaps her bitterest foe, is to my mind something so abject that I shall never get over it."

> Russian: — Ведь это только одни слова с вашей стороны,— проговорил он вдруг,— мстительные и торжествующие слова: я уверен, вы понимаете недосказанное в строках, и неужели есть тут место мелкому тщеславию? Мало вам удовлетворения? Неужели надо размазывать, ставить точки над i. Извольте, я поставлю точки, если вам так нужно мое унижение: права я не имею, полномочие невозможно; Лизавета Николаевна ни о чем не знает, а жених ее потерял последний ум и достоин сумасшедшего дома, и в довершение сам приходит вам об этом рапортовать. На всем свете только вы одни можете сделать ее счастливою, и только я один — несчастною. Вы ее оспариваете, вы ее преследуете, но, не знаю почему, не женитесь. Если это любовная ссора, бывшая за границей, и, чтобы пресечь ее, надо принести меня в жертву,— приносите. Она слишком несчастна, и я не могу того вынести. Мои слова не позволение, не предписание, а потому и самолюбию вашему нет оскорбления. Если бы вы хотели взять мое место у налоя, то могли это сделать безо всякого позволения с моей стороны, и мне, конечно, нечего было приходить к вам с безумием. Тем более что и свадьба наша после теперешнего моего шага уже никак невозможна. Не могу же я вести ее к алтарю подлецом? То, что я делаю здесь, и то, что я предаю ее вам, может быть, непримиримейшему ее врагу, на мой взгляд, такая подлость, которую я, разумеется, не перенесу никогда.

[¶17] "Will you shoot yourself on our wedding day?"

> Russian: — Застрелитесь, когда нас будут венчать?

[¶18] "No, much later. Why stain her bridal dress with my blood? Perhaps I shall not shoot myself at all, either now or later."

> Russian: — Нет, позже гораздо. К чему марать моею кровью её брачную одежду. Может, я и совсем не застрелюсь, ни теперь, ни позже.

[¶19] "I suppose you want to comfort me by saying that?"

> Russian: — Говоря так, желаете, вероятно, меня успокоить?

[¶20] "You? What would the blood of one more mean to you?" He turned pale and his eyes gleamed. A minute of silence followed.

> Russian: — Вас? Один лишний брызг крови что для вас может значить? Он побледнел, и глаза его засверкали. Последовало минутное молчание.

[¶21] "Excuse me for the questions I've asked you," Stavrogin began again; "some of them I had no business to ask you, but one of them I think I have every right to put to you. Tell me, what facts have led you to form a conclusion as to my feelings for Lizaveta Nikolaevna? I mean to a conviction of a degree of feeling on my part as would justify your coming here... and risking such a proposal."

> Russian: — Извините меня за предложенные вам вопросы,— начал вновь Ставрогин,— некоторые из них я не имел никакого права вам предлагать, но на один из них я имею, кажется, полное право: скажите мне, какие данные заставили вас заключить о моих чувствах к Лизавете Николаевне? Я разумею о той степени этих чувств, уверенность в которой позволила вам прийти ко мне и... рискнуть таким предложением.

[¶22] "What?" Mavriky Nikolaevitch positively started. "Haven't you been trying to win her? Aren't you trying to win her, and don't you want to win her?"

> Russian: — Как? — даже вздрогнул немного Маврикий Николаевич,— разве вы не домогались? Не домогаетесь и не хотите домогаться?

[¶23] "Generally speaking, I can't speak of my feeling for this woman or that to a third person or to anyone except the woman herself. You must excuse it, it's a constitutional peculiarity. But to make up for it, I'll tell you the truth about everything else; I am married, and it's impossible for me either to marry or to try 'to win' anyone."

> Russian: — Вообще о чувствах моих к той или другой женщине я не могу говорить вслух третьему лицу, да и кому бы то ни было, кроме той одной женщины. Извините, такова уж странность организма. Но взамен того я скажу вам всю остальную правду: я женат, и жениться или «домогаться» мне уже невозможно.

[¶24] Mavriky Nikolaevitch was so astounded that he started back in his chair and for some time stared fixedly into Stavrogin's face.

> Russian: Маврикий Николаевич был до того изумлен, что отшатнулся на спинку кресла и некоторое время смотрел неподвижно на лицо Ставрогина.

[¶25] "Only fancy, I never thought of that," he muttered. "You said then, that morning, that you were not married... and so I believed you were not married."

> Russian: — Представьте, я никак этого не подумал,— пробормотал он,— вы сказали тогда, в то утро, что не женаты... я так и поверил, что не женаты...

[¶26] He turned terribly pale; suddenly he brought his fist down on the table with all his might.

> Russian: Он ужасно бледнел; вдруг он ударил изо всей силы кулаком по столу.

[¶27] "If after that confession you don't leave Lizaveta Nikolaevna alone, if you make her unhappy, I'll kill you with my stick like a dog in a ditch!"

> Russian: — Если вы после такого признания не оставите Лизавету Николаевну и сделаете ее несчастною сами, то я убью вас палкой, как собаку под забором!

[¶28] He jumped up and walked quickly out of the room. Pyotr Stepanovitch, running in, found his host in a most unexpected frame of mind.

> Russian: Он вскочил и быстро вышел из комнаты. Вбежавший Петр Степанович застал хозяина в самом неожиданном расположении духа.

[¶29] "Ah, that's you!" Stavrogin laughed loudly; his laughter seemed to be provoked simply by the appearance of Pyotr Stepanovitch as he ran in with such impulsive curiosity.

> Russian: — А, это вы! — громко захохотал Ставрогин; хохотал он, казалось, одной только фигуре Петра Степановича, вбежавшего с таким стремительным любопытством.

[¶30] "Were you listening at the door? Wait a bit. What have you come about? I promised you something, didn't I? Ah, bah! I remember, to meet 'our fellows.' Let us go. I am delighted. You couldn't have thought of anything more appropriate." He snatched up his hat and they both went at once out of the house.

> Russian: — Вы у дверей подслушивали? Постойте, с чем это вы прибыли? Ведь я что-то вам обещал... А, ба! Помню: к «нашим»! Идем, очень рад, и ничего вы не могли придумать теперь более кстати. Он схватил шляпу, и оба немедля вышли из дому.

[¶31] "Are you laughing beforehand at the prospect of seeing 'our fellows'?" chirped gaily Pyotr Stepanovitch, dodging round him with obsequious alacrity, at one moment trying to walk beside his companion on the narrow brick pavement and at the next running right into the mud of the road; for Stavrogin walked in the middle of the pavement without observing that he left no room for anyone else.

> Russian: — Вы заранее смеетесь, что увидите «наших»? — весело юлил Петр Степанович, то стараясь шагать рядом с своим спутником по узкому кирпичному тротуару, то сбегая даже на улицу, в самую грязь, потому что спутник совершенно не замечал, что идет один по самой средине тротуара, а стало быть, занимает его весь одною своею особой.

[¶32] "I am not laughing at all," he answered loudly and gaily; "on the contrary, I am sure that you have the most serious set of people there."

> Russian: — Нисколько не смеюсь,— громко и весело отвечал Ставрогин,— напротив, убежден, что у вас там самый серьезный народ.

[¶33] "'Surly dullards,' as you once deigned to express it."

> Russian: — «Угрюмые тупицы», как вы изволили раз выразиться.

[¶34] "Nothing is more amusing sometimes than a surly dullard."

> Russian: — Ничего нет веселее иной угрюмой тупицы.

[¶35] "Ah, you mean Mavriky Nikolaevitch? I am convinced he came to give up his betrothed to you, eh? I egged him on to do it, indirectly, would you believe it? And if he doesn't give her up, we'll take her, anyway, won't we--eh?"

> Russian: — А, это вы про Маврикия Николаевича! Я убежден, что он вам сейчас невесту приходил уступать, а? Это я его подуськал косвенно, можете себе представить. А не уступит, так мы у него сами возьмем — а?

[¶36] Pyotr Stepanovitch knew no doubt that he was running some risk in venturing on such sallies, but when he was excited he preferred to risk anything rather than to remain in uncertainty. Stavrogin only laughed.

> Russian: Петр Степанович, конечно, знал, что рискует, пускаясь в такие выверты, но уж когда он сам бывал возбужден, то лучше желал рисковать хоть на все, чем оставлять себя в неизвестности. Николай Всеволодович только рассмеялся.

[¶37] "You still reckon you'll help me?" he asked.

> Russian: — А вы все еще рассчитываете мне помогать? — спросил он

[¶38] "If you call me. But you know there's one way, and the best one."

> Russian: — Если кликнете. Но знаете что, есть один самый лучший путь.

[¶39] "Do I know your way?"

> Russian: — Знаю ваш путь.

[¶40] "Oh no, that's a secret for the time. Only remember, a secret has its price."

> Russian: — Ну нет, это покамест секрет. Только помните, что секрет денег стоит.

[¶41] "I know what it costs," Stavrogin muttered to himself, but he restrained himself and was silent.

> Russian: — Знаю, сколько и стоит,— проворчал про себя Ставрогин, но удержался и замолчал.

[¶42] "What it costs? What did you say?" Pyotr Stepanovitch was startled.

> Russian: — Сколько? что вы сказали? — встрепенулся Петр Степанович.

[¶43] "I said, 'Damn you and your secret!' You'd better be telling me who will be there. I know that we are going to a name-day party, but who will be there?"

> Russian: — Я сказал: ну вас к черту и с секретом! Скажите мне лучше, кто у вас там? Я знаю, что мы на именины идем, но кто там именно?

[¶44] "Oh, all sorts! Even Kirillov."

> Russian: — О, в высшей степени всякая всячина! Даже Кириллов будет.

[¶45] "All members of circles?"

> Russian: — Всё члены кружков?

[¶46] "Hang it all, you are in a hurry! There's not one circle formed yet."

> Russian: — Черт возьми, как вы торопитесь! Тут и одного кружка еще не состоялось.

[¶47] "How did you manage to distribute so many manifestoes then?"

> Russian: — Как же вы разбросали столько прокламаций?

[¶48] "Where we are going only four are members of the circle. The others on probation are spying on one another with jealous eagerness, and bring reports to me. They are a trustworthy set. It's all material which we must organise, and then we must clear out. But you wrote the rules yourself, there's no need to explain."

> Russian: — Там, куда мы идем, членов кружка всего четверо. Остальные, в ожидании, шпионят друг за другом взапуски и мне переносят. Народ благонадежный. Всё это материал, который надо организовать, да и убираться. Впрочем, вы сами устав писали, вам нечего объяснять.

[¶49] "Are things going badly then? Is there a hitch?"

> Russian: — Что ж, трудно, что ли, идет? Заколодило?

[¶50] "Going? Couldn't be better. It will amuse you: the first thing which has a tremendous effect is giving them titles. Nothing has more influence than a title. I invent ranks and duties on purpose; I have secretaries, secret spies, treasurers, presidents, registrars, their assistants--they like it awfully, it's taken capitally. Then, the next force is sentimentalism, of course. You know, amongst us socialism spreads principally through sentimentalism. But the trouble is these lieutenants who bite; sometimes you put your foot in it. Then come the out-and-out rogues; well, they are a good sort, if you like, and sometimes very useful; but they waste a lot of one's time, they want incessant looking after. And the most important force of all--the cement that holds everything together--is their being ashamed of having an opinion of their own. That is a force! And whose work is it, whose precious achievement is it, that not one idea of their own is left in their heads! They think originality a disgrace."

> Russian: — Идет? Как не надо легче. Я вас посмешу: первое, что ужасно действует,— это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи — очень нравится и отлично принялось. Затем следующая сила, разумеется, сентиментальность. Знаете, социализм у нас распространяется преимущественно из сентиментальности. Но тут беда, вот эти кусающиеся подпоручики; нет-нет да и нарвешься. Затем следуют чистые мошенники; ну эти, пожалуй, хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идет, неусыпный надзор требуется. Ну и, наконец, самая главная сила — цемент, все связующий,— это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.

[¶51] "If so, why do you take so much trouble?"

> Russian: — А коли так, из чего вы хлопочете?

[¶52] "Why, if people lie simply gaping at every one, how can you resist annexing them? Can you seriously refuse to believe in the possibility of success? Yes, you have the faith, but one wants will. It's just with people like this that success is possible. I tell you I could make them go through fire; one has only to din it into them that they are not advanced enough. The fools reproach me that I have taken in every one here over the central committee and 'the innumerable branches.' You once blamed me for it yourself, but where's the deception? You and I are the central committee and there will be as many branches as we like."

> Russian: — А коли лежит просто, рот разевает на всех, так как же его не стибрить! Будто серьезно не верите, что возможен успех? Эх, вера-то есть, да надо хотенья. Да, именно с этакими и возможен успех. Я вам говорю, он у меня в огонь пойдет, стоит только прикрикнуть на него, что недостаточно либерален. Дураки попрекают, что я всех здесь надул центральным комитетом и «бесчисленными разветвлениями». Вы сами раз этим меня корили, а какое тут надувание: центральный комитет — я да вы, а разветвлений будет сколько угодно.

[¶53] "And always the same sort of rabble!"

> Russian: — И всё этакая-то сволочь!

[¶54] "Raw material. Even they will be of use."

> Russian: — Материал. Пригодятся и эти.

[¶55] "And you are still reckoning on me?"

> Russian: — А вы на меня всё еще рассчитываете?

[¶56] "You are the chief, you are the head; I shall only be a subordinate, your secretary. We shall take to our barque, you know; the oars are of maple, the sails are of silk, at the helm sits a fair maiden, Lizaveta Nikolaevna... hang it, how does it go in the ballad?"

> Russian: — Вы начальник, вы сила; я у вас только сбоку буду, секретарем. Мы, знаете, сядем в ладью, веселки кленовые, паруса шелковые, на корме сидит красна девица, свет Лизавета Николаевна... или как там у них, черт, поется в этой песне...

[¶57] "He is stuck," laughed Stavrogin. "No, I'd better give you my version. There you reckon on your fingers the forces that make up the circles. All that business of titles and sentimentalism is a very good cement, but there is something better; persuade four members of the circle to do for a fifth on the pretence that he is a traitor, and you'll tie them all together with the blood they've shed as though it were a knot. They'll be your slaves, they won't dare to rebel or call you to account. Ha ha ha!"

> Russian: — Запнулся! — захохотал Ставрогин.— Нет, я вам скажу лучше присказку. Вы вот высчитываете по пальцам, из каких сил кружки составляются? Всё что чиновничество и сентиментальность — всё это клейстер хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пятого, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их всех пролитою кровью, как одним узлом, свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и отчетов спрашивать. Ха-ха-ха!

[¶58] "But you... you shall pay for those words," Pyotr Stepanovitch thought to himself, "and this very evening, in fact. You go too far."

> Russian: «Однако же ты... однако же ты мне эти слова должен выкупить,— подумал про себя Петр Степанович,— и даже сегодня же вечером. Слишком ты много уж позволяешь себе».

[¶59] This or something like this must have been Pyotr Stepanovitch's reflection. They were approaching Virginsky's house.

> Russian: Так или почти так должен был задуматься Петр Степанович. Впрочем, уж подходили к дому Виргинского.

[¶60] "You've represented me, no doubt, as a member from abroad, an inspector in connection with the _Internationale?_" Stavrogin asked suddenly.

> Russian: — Вы, конечно, меня там выставили каким-нибудь членом из-за границы, в связях с Internationale, ревизором? — спросил вдруг Ставрогин.

[¶61] "No, not an inspector; you won't be an inspector; but you are one of the original members from abroad, who knows the most important secrets--that's your rôle. You are going to speak, of course?"

> Russian: — Нет, не ревизором; ревизором будете не вы, но вы член-учредитель из-за границы, которому известны важнейшие тайны,— вот ваша роль. Вы, конечно, станете говорить?

[¶62] "What's put that idea into your head?"

> Russian: — Это с чего вы взяли?

[¶63] "Now you are bound to speak."

> Russian: — Теперь обязаны говорить.

[¶64] Stavrogin positively stood still in the middle of the street in surprise, not far from a street lamp. Pyotr Stepanovitch faced his scrutiny calmly and defiantly. Stavrogin cursed and went on.

> Russian: Ставрогин даже остановился в удивлении среди улицы, недалеко от фонаря Петр Степанович дерзко и спокойно выдержал его взгляд. Ставрогин плюнул и пошел далее.

[¶65] "And are you going to speak?" he suddenly asked Pyotr Stepanovitch.

> Russian: — А вы будете говорить? — вдруг спросил он Петра Степановича.

[¶66] "No, I am going to listen to you."

> Russian: — Нет, уж я вас послушаю.

[¶67] "Damn you, you really are giving me an idea!" "What idea?" Pyotr Stepanovitch asked quickly.

> Russian: — Черт вас возьми! Вы мне в самом деле даете идею! — Какую? — выскочил Петр Степанович.

[¶68] "Perhaps I will speak there, but afterwards I will give you a hiding--and a sound one too, you know."

> Russian: — Там-то я, пожалуй, поговорю, но зато потом вас отколочу и, знаете, хорошо отколочу.

[¶69] "By the way, I told Karmazinov this morning that you said he ought to be thrashed, and not simply as a form but to hurt, as they flog peasants."

> Russian: — Кстати, я давеча сказал про вас Кармазинову, что будто вы говорили про него, что его надо высечь, да и не просто из чести, а как мужика секут, больно.

[¶70] "But I never said such a thing; ha ha!"

> Russian: — Да я этого никогда не говорил, ха-ха!

[¶71] "No matter. _Se non è vero..._"

> Russian: — Ничего. Se non è vero...

[¶72] "Well, thanks. I am truly obliged." "And another thing. Do you know, Karmazinov says that the essence of our creed is the negation of honour, and that by the open advocacy of a right to be dishonourable a Russian can be won over more easily than by anything."

> Russian: — Ну спасибо, искренно благодарю. — Знаете еще, что говорит Кармазинов: что в сущности наше учение есть отрицание чести и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно.

[¶73] "An excellent saying! Golden words!" cried Stavrogin. "He's hit the mark there! The right to dishonour--why, they'd all flock to us for that, not one would stay behind! And listen, Verhovensky, you are not one of the higher police, are you?"

> Russian: — Превосходные слова! Золотые слова! — вскричал Ставрогин.— Прямо в точку попал! Право на бесчестье — да это все к нам прибегут, ни одного там не останется! А слушайте, Верховенский, вы не из высшей полиции, а?

[¶74] "Anyone who has a question like that in his mind doesn't utter it."

> Russian: — Да ведь кто держит в уме такие вопросы, тот их не выговаривает.

[¶75] "I understand, but we are by ourselves."

> Russian: — Понимаю, да ведь мы у себя.

[¶76] "No, so far I am not one of the higher police. Enough, here we are. Compose your features, Stavrogin; I always do mine when I go in. A gloomy expression, that's all, nothing more is wanted; it's a very simple business."

> Russian: — Нет, покамест не из высшей полиции. Довольно, пришли. Сочините-ка вашу физиономию, Ставрогин; я всегда сочиняю, когда к ним вхожу. Побольше мрачности, и только, больше ничего не надо; очень нехитрая вещь.