---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 58 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/58/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 58. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/58/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 58. Part Two · Chapter VII · 1

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/58/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/58/#p-N

### Chapter VII. A Meeting · Глава седьмая У НАШИХ

[¶1] VIRGINSKY LIVED IN HIS OWN house, or rather his wife's, in Muravyin Street. It was a wooden house of one story, and there were no lodgers in it. On the pretext of Virginsky's-name-day party, about fifteen guests were assembled; but the entertainment was not in the least like an ordinary provincial name-day party. From the very beginning of their married life the husband and wife had agreed once for all that it was utterly stupid to invite friends to celebrate name-days, and that "there is nothing to rejoice about in fact." In a few years they had succeeded in completely cutting themselves off from all society. Though he was a man of some ability, and by no means very poor, he somehow seemed to every one an eccentric fellow who was fond of solitude, and, what's more, "stuck up in conversation." Madame Virginsky was a midwife by profession--and by that very fact was on the lowest rung of the social ladder, lower even than the priest's wife in spite of her husband's rank as an officer. But she was conspicuously lacking in the humility befitting her position. And after her very stupid and unpardonably open liaison on principle with Captain Lebyadkin, a notorious rogue, even the most indulgent of our ladies turned away from her with marked contempt. But Madame Virginsky accepted all this as though it were what she wanted. It is remarkable that those very ladies applied to Arina Prohorovna (that is, Madame Virginsky) when they were in an interesting condition, rather than to any one of the other three _accoucheuses_ of the town. She was sent for even by country families living in the neighbourhood, so great was the belief in her knowledge, luck, and skill in critical cases. It ended in her practising only among the wealthiest ladies; she was greedy of money. Feeling her power to the full, she ended by not putting herself out for anyone. Possibly on purpose, indeed, in her practice in the best houses she used to scare nervous patients by the most incredible and nihilistic disregard of good manners, or by jeering at "everything holy," at the very time when "everything holy" might have come in most useful. Our town doctor, Rozanov--he too was an _accoucheur_--asserted most positively that on one occasion when a patient in labour was crying out and calling on the name of the Almighty, a free-thinking sally from Arina Prohorovna, fired off like a pistol-shot, had so terrifying an effect on the patient that it greatly accelerated her delivery. But though she was a nihilist, Madame Virginsky did not, when occasion arose, disdain social or even old-fashioned superstitions and customs if they could be of any advantage to herself. She would never, for instance, have stayed away from a baby's christening, and always put on a green silk dress with a train and adorned her chignon with curls and ringlets for such events, though at other times she positively revelled in slovenliness. And though during the ceremony she always maintained "the most insolent air," so that she put the clergy to confusion, yet when it was over she invariably handed champagne to the guests (it was for that that she came and dressed up), and it was no use trying to take the glass without a contribution to her "porridge bowl."

> Russian: Виргинский жил в собственном доме, то есть в доме своей жены, в Муравьиной улице. Дом был деревянный, одноэтажный, и посторонних жильцов в нем не было. Под видом дня рождения хозяина собралось гостей человек до пятнадцати; но вечеринка совсем не походила на обыкновенную провинциальную именинную вечеринку. Еще с самого начала своего сожития супруги Виргинские положили взаимно, раз навсегда, что собирать гостей в именины совершенно глупо, да и «нечему вовсе радоваться». В несколько лет они как-то успели совсем отдалить себя от общества. Он, хотя и человек со способностями и вовсе не «какой-нибудь бедный», казался всем почему-то чудаком, полюбившим уединение и сверх того говорившим «надменно». Сама же madame Виргинская, занимавшаяся повивальною профессией, уже тем одним стояла ниже всех на общественной лестнице; даже ниже попадьи, несмотря на офицерский чин мужа. Соответственного же ее званию смирения не примечалось в ней вовсе. А после глупейшей и непростительно откровенной связи ее, из принципа, с каким-то мошенником, капитаном Лебядкиным, даже самые снисходительные из наших дам отвернулись от нее с замечательным пренебрежением. Но madame Виргинская приняла всё так, как будто ей того и надо было. Замечательно, что те же самые строгие дамы, в случаях интересного своего положения, обращались по возможности к Арине Прохоровне (то есть к Виргинской), минуя остальных трех акушерок нашего города. Присылали за нею даже из уезда к помещицам — до того все веровали в ее знание, счастье и ловкость в решительных случаях. Кончилось тем, что она стала практиковать единственно только в самых богатых домах; деньги же любила до жадности. Ощутив вполне свою силу, она под конец уже нисколько не стесняла себя в характере. Может быть, даже нарочно на практике в самых знатных домах пугала слабонервных родильниц каким-нибудь неслыханным нигилистическим забвением приличий или, наконец, насмешками над «всем священным», и именно в те минуты, когда «священное» наиболее могло бы пригодиться. Наш штаб-лекарь Розанов, он же и акушер, положительно засвидетельствовал, что однажды, когда родильница в муках вопила и призывала всемогущее имя божие, именно одно из таких вольнодумств Арины Прохоровны, внезапных, «вроде выстрела из ружья», подействовав на больную испугом, способствовало быстрейшему ее разрешению от бремени. Но хоть и нигилистка, а в нужных случаях Арина Прохоровна вовсе не брезгала не только светскими, но и стародавними, самыми предрассудочными обычаями, если таковые могли принести ей пользу Ни за что не пропустила бы она, например, крестин повитого ею младенца, причем являлась в зеленом шелковом платье со шлейфом, а шиньон расчесывала в локоны и в букли, тогда как во всякое другое время доходила до самоуслаждения в своем неряшестве. И хотя во время совершения таинства сохраняла всегда «самый наглый вид», так что конфузила причет, но по совершении обряда шампанское непременно выносила сама (для того и являлась, и рядилась), и попробовали бы вы, взяв бокал, не положить ей «на кашу».

[¶2] The guests who assembled that evening at Virginsky's (mostly men) had a casual and exceptional air. There was no supper nor cards. In the middle of the large drawing-room, which was papered with extremely old blue paper, two tables had been put together and covered with a large though not quite clean table-cloth, and on them two samovars were boiling. The end of the table was taken up by a huge tray with twenty-five glasses on it and a basket with ordinary French bread cut into a number of slices, as one sees it in genteel boarding-schools for boys or girls. The tea was poured out by a maiden lady of thirty, Arina Prohorovna's sister, a silent and malevolent creature, with flaxen hair and no eyebrows, who shared her sister's progressive ideas and was an object of terror to Virginsky himself in domestic life. There were only three ladies in the room: the lady of the house, her eyebrowless sister, and Virginsky's sister, a girl who had just arrived from Petersburg. Arina Prohorovna, a good-looking and buxom woman of seven-and-twenty, rather dishevelled, in an everyday greenish woollen dress, was sitting scanning the guests with her bold eyes, and her look seemed in haste to say, "You see I am not in the least afraid of anything." Miss Virginsky, a rosy-cheeked student and a nihilist, who was also good-looking, short, plump and round as a little ball, had settled herself beside Arina Prohorovna, almost in her travelling clothes. She held a roll of paper in her hand, and scrutinised the guests with impatient and roving eyes. Virginsky himself was rather unwell that evening, but he came in and sat in an easy chair by the tea-table. All the guests were sitting down too, and the orderly way in which they were ranged on chairs suggested a meeting. Evidently all were expecting something and were filling up the interval with loud but irrelevant conversation. When Stavrogin and Verhovensky appeared there was a sudden hush.

> Russian: Собравшиеся на этот раз к Виргинскому гости (почти все мужчины) имели какой-то случайный и экстренный вид. Не было ни закуски, ни карт. Посреди большой гостиной комнаты, оклеенной отменно старыми голубыми обоями, сдвинуты были два стола и покрыты большою скатертью, не совсем, впрочем, чистою, а на них кипели два самовара. Огромный поднос с двадцатью пятью стаканами и корзина с обыкновенным французским белым хлебом, изрезанным на множество ломтей, вроде как в благородных мужских и женских пансионах для воспитанников, занимали конец стола. Чай разливала тридцатилетняя дева, сестра хозяйки, безбровая и белобрысая, существо молчаливое и ядовитое, но разделявшее новые взгляды, и которой ужасно боялся сам Виргинский в домашнем быту. Всех дам в комнате было три: сама хозяйка, безбровая ее сестрица и родная сестра Виргинского, девица Виргинская, как раз только что прикатившая из Петербурга. Арина Прохоровна, видная дама лет двадцати семи, собою недурная, несколько растрепанная, в шерстяном непраздничном платье зеленоватого оттенка, сидела, обводя смелыми очами гостей и как бы спеша проговорить своим взглядом: «Видите, как я совсем ничего не боюсь». Прибывшая девица Виргинская, тоже недурная собой, студентка и нигилистка, сытенькая и плотненькая, как шарик, с очень красными щеками и низенького роста, поместилась подле Арины Прохоровны, еще почти в дорожном своем костюме, с каким-то свертком бумаг в руке, и разглядывала гостей нетерпеливыми прыгающими глазами. Сам Виргинский в этот вечер был несколько нездоров, однако же вышел посидеть в креслах за чайным столом. Все гости тоже сидели, и в этом чинном размещении на стульях вокруг стола предчувствовалось заседание. Видимо, все чего-то ждали, а в ожидании вели хотя и громкие, но как бы посторонние речи. Когда появились Ставрогин и Верховенский, всё вдруг затихло.

[¶3] But I must be allowed to give a few explanations to make things clear.

> Russian: Но позволю себе сделать некоторое пояснение для определенности.

[¶4] I believe that all these people had come together in the agreeable expectation of hearing something particularly interesting, and had notice of it beforehand. They were the flower of the reddest Radicalism of our ancient town, and had been carefully picked out by Virginsky for this "meeting." I may remark, too, that some of them (though not very many) had never visited him before. Of course most of the guests had no clear idea why they had been summoned. It was true that at that time all took Pyotr Stepanovitch for a fully authorised emissary from abroad; this idea had somehow taken root among them at once and naturally flattered them. And yet among the citizens assembled ostensibly to keep a name-day, there were some who had been approached with definite proposals. Pyotr Verhovensky had succeeded in getting together a "quintet" amongst us like the one he had already formed in Moscow and, as appeared later, in our province among the officers. It was said that he had another in X province. This quintet of the elect were sitting now at the general table, and very skilfully succeeded in giving themselves the air of being quite ordinary people, so that no one could have known them. They were--since it is no longer a secret--first Liputin, then Virginsky himself, then Shigalov (a gentleman with long ears, the brother of Madame Virginsky), Lyamshin, and lastly a strange person called Tolkatchenko, a man of forty, who was famed for his vast knowledge of the people, especially of thieves and robbers. He used to frequent the taverns on purpose (though not only with the object of studying the people), and plumed himself on his shabby clothes, tarred boots, and crafty wink and a flourish of peasant phrases. Lyamshin had once or twice brought him to Stepan Trofimovitch's gatherings, where, however, he did not make a great sensation. He used to make his appearance in the town from time to time, chiefly when he was out of a job; he was employed on the railway. Every one of these fine champions had formed this first group in the fervent conviction that their quintet was only one of hundreds and thousands of similar groups scattered all over Russia, and that they all depended on some immense central but secret power, which in its turn was intimately connected with the revolutionary movement all over Europe. But I regret to say that even at that time there was beginning to be dissension among them. Though they had ever since the spring been expecting Pyotr Verhovensky, whose coming had been heralded first by Tolkatchenko and then by the arrival of Shigalov, though they had expected extraordinary miracles from him, and though they had responded to his first summons without the slightest criticism, yet they had no sooner formed the quintet than they all somehow seemed to feel insulted; and I really believe it was owing to the promptitude with which they consented to join. They had joined, of course, from a not ignoble feeling of shame, for fear people might say afterwards that they had not dared to join; still they felt Pyotr Verhovensky ought to have appreciated their heroism and have rewarded it by telling them some really important bits of news at least. But Verhovensky was not at all inclined to satisfy their legitimate curiosity, and told them nothing but what was necessary; he treated them in general with great sternness and even rather casually. This was positively irritating, and Comrade Shigalov was already egging the others on to insist on his "explaining himself," though, of course, not at Virginsky's, where so many outsiders were present.

> Russian: Я думаю, что все эти господа действительно собрались тогда в приятной надежде услышать что-нибудь особенно любопытное, и собрались предуведомленные. Они представляли собою цвет самого ярко-красного либерализма в нашем древнем городе и были весьма тщательно подобраны Виргинским для этого «заседания». Замечу еще, что некоторые из них (впрочем, очень немногие) прежде совсем не посещали его. Конечно, большинство гостей не имело ясного понятия, для чего их предуведомляли. Правда, все они принимали тогда Петра Степановича за приехавшего заграничного эмиссара, имеющего полномочия; эта идея как-то сразу укоренилась и, натурально, льстила. А между тем в этой собравшейся кучке граждан, под видом празднования именин, уже находились некоторые, которым были сделаны и определенные предложения. Петр Верховенский успел слепить у нас «пятерку», наподобие той, которая уже была у него заведена в Москве и еще, как оказалось теперь, в нашем уезде между офицерами. Говорят, тоже была одна у него и в X—ской губернии. Эти пятеро избранных сидели теперь за общим столом и весьма искусно умели придать себе вид самых обыкновенных людей, так что никто их не мог узнать. То были,— так как теперь это не тайна,— во-первых, Липутин, затем сам Виргинский, длинноухий Шигалев — брат госпожи Виргинской, Лямшин и, наконец, некто Толкаченко — странная личность, человек уже лет сорока и славившийся огромным изучением народа, преимущественно мошенников и разбойников, ходивший нарочно по кабакам (впрочем, не для одного изучения народного) и щеголявший между нами дурным платьем, смазными сапогами, прищуренно-хитрым видом и народными фразами с завитком. Раз или два еще прежде Лямшин приводил его к Степану Трофимовичу на вечера, где, впрочем, он особенного эффекта не произвел. В городе появлялся он временами, преимущественно когда бывал без места, а служил по железным дорогам. Все эти пятеро деятелей составили свою первую кучку с теплою верой, что она лишь единица между сотнями и тысячами таких же пятерок, как и ихняя, разбросанных по России, и что все зависят от какого-то центрального, огромного, но тайного места, которое в свою очередь связано органически с европейскою всемирною революцией. Но, к сожалению, я должен признаться, что между ними даже и в то уже время начал обнаруживаться разлад. Дело в том, что они хоть и ждали еще с весны Петра Верховенского, возвещённого им сперва Толкаченкой, а потом приехавшим Шигалевым, хоть и ждали от него чрезвычайных чудес и хоть и пошли тотчас же все, без малейшей критики и по первому его зову, в кружок, но только что составили пятерку, все как бы тотчас же и обиделись, и именно, я полагаю, за быстроту своего согласия. Пошли они, разумеется, из великодушного стыда, чтобы не сказали потом, что они не посмели пойти, но все-таки Петр Верховенский должен бы был оценить их благородный подвиг и по крайней мере рассказать им в награждение какой-нибудь самый главный анекдот. Но Верховенский вовсе не хотел удовлетворить их законного любопытства и лишнего не рассказывал; вообще третировал их с замечательною строгостью и даже небрежностью. Это решительно раздражало, и член Шигалев уже подбивал остальных «потребовать отчета», но, разумеется, не теперь у Виргинского, где собралось столько посторонних.

[¶5] I have an idea that the above-mentioned members of the first quintet were disposed to suspect that among the guests of Virginsky's that evening some were members of other groups, unknown to them, belonging to the same secret organisation and founded in the town by the same Verhovensky; so that in fact all present were suspecting one another, and posed in various ways to one another, which gave the whole party a very perplexing and even romantic air. Yet there were persons present who were beyond all suspicion. For instance, a major in the service, a near relation of Virginsky, a perfectly innocent person who had not been invited but had come of himself for the name-day celebration, so that it was impossible not to receive him. But Virginsky was quite unperturbed, as the major was "incapable of betraying them"; for in spite of his stupidity he had all his life been fond of dropping in wherever extreme Radicals met; he did not sympathise with their ideas himself, but was very fond of listening to them. What's more, he had even been compromised indeed. It had happened in his youth that whole bundles of manifestoes and of numbers of _The Bell_ had passed through his hands, and although he had been afraid even to open them, yet he would have considered it absolutely contemptible to refuse to distribute them--and there are such people in Russia even to this day. The rest of the guests were either types of honourable amour-propre crushed and embittered, or types of the generous impulsiveness of ardent youth. There were two or three teachers, of whom one, a lame man of forty-five, a master in the high school, was a very malicious and strikingly vain person; and two or three officers. Of the latter, one very young artillery officer who had only just come from a military training school, a silent lad who had not yet made friends with anyone, turned up now at Virginsky's with a pencil in his hand, and, scarcely taking any part in the conversation, continually made notes in his notebook. Everybody saw this, but every one pretended not to. There was, too, an idle divinity student who had helped Lyamshin to put indecent photographs into the gospel-woman's pack. He was a solid youth with a free-and-easy though mistrustful manner, with an unchangeably satirical smile, together with a calm air of triumphant faith in his own perfection. There was also present, I don't know why, the mayor's son, that unpleasant and prematurely exhausted youth to whom I have referred already in telling the story of the lieutenant's little wife. He was silent the whole evening. Finally there was a very enthusiastic and tousle-headed schoolboy of eighteen, who sat with the gloomy air of a young man whose dignity has been wounded, evidently distressed by his eighteen years. This infant was already the head of an independent group of conspirators which had been formed in the highest class of the gymnasium, as it came out afterwards to the surprise of every one. I haven't mentioned Shatov. He was there at the farthest corner of the table, his chair pushed back a little out of the row. He gazed at the ground, was gloomily silent, refused tea and bread, and did not for one instant let his cap go out of his hand, as though to show that he was not a visitor, but had come on business, and when he liked would get up and go away. Kirillov was not far from him. He, too, was very silent, but he did not look at the ground; on the contrary, he scrutinised intently every speaker with his fixed, lustreless eyes, and listened to everything without the slightest emotion or surprise. Some of the visitors who had never seen him before stole thoughtful glances at him. I can't say whether Madame Virginsky knew anything about the existence of the quintet. I imagine she knew everything and from her husband. The girl-student, of course, took no part in anything; but she had an anxiety of her own: she intended to stay only a day or two and then to go on farther and farther from one university town to another "to show active sympathy with the sufferings of poor students and to rouse them to protest." She was taking with her some hundreds of copies of a lithographed appeal, I believe of her own composition. It is remarkable that the schoolboy conceived an almost murderous hatred for her from the first moment, though he saw her for the first time in his life; and she felt the same for him. The major was her uncle, and met her to-day for the first time after ten years. When Stavrogin and Verhovensky came in, her cheeks were as red as cranberries: she had just quarrelled with her uncle over his views on the woman question.

> Russian: По поводу посторонних у меня тоже есть одна мысль, что вышеозначенные члены первой пятерки наклонны были подозревать в этот вечер в числе гостей Виргинского еще членов каких-нибудь им неизвестных групп, тоже заведенных в городе, по той же тайной организации и тем же самым Верховенским, так что в конце концов все собравшиеся подозревали друг друга и один пред другим принимали разные осанки, что и придавало всему собранию весьма сбивчивый и даже отчасти романический вид. Впрочем, тут были люди и вне всякого подозрения. Так, например, один служащий майор, близкий родственник Виргинского, совершенно невинный человек, которого и не приглашали, но который сам пришел к имениннику, так что никак нельзя было его не принять. Но именинник все-таки был спокоен, потому что майор «никак не мог донести»; ибо, несмотря на всю свою глупость, всю жизнь любил сновать по всем местам, где водятся крайние либералы; сам не сочувствовал, но послушать очень любил. Мало того, был даже компрометирован: случилось так, что чрез его руки, в молодости, прошли целые склады «Колокола» и прокламаций, и хоть он их даже развернуть боялся, но отказаться распространять их почел бы за совершенную подлость — и таковы иные русские люди даже и до сего дня. Остальные гости или представляли собою тип придавленного до желчи благородного самолюбия, или тип первого благороднейшего порыва пылкой молодости. То были два или три учителя, из которых один хромой, лет уже сорока пяти, преподаватель в гимназии, очень ядовитый и замечательно тщеславный человек, и два или три офицера. Из последних один очень молодой артиллерист, всего только на днях приехавший из одного учебного военного заведения, мальчик молчаливый и еще не успевший составить знакомства, вдруг очутился теперь у Виргинского с карандашом в руках и, почти не участвуя в разговоре, поминутно отмечал что-то в своей записной книжке. Все это видели, но все почему-то старались делать вид, что не примечают. Был еще тут праздношатающийся семинарист, который с Лямшиным подсунул книгоноше мерзостные фотографии, крупный парень с развязною, но в то же время недоверчивою манерой, с бессменно обличительною улыбкой, а вместе с тем и со спокойным видом торжествующего совершенства, заключенного в нем самом. Был, не знаю для чего, и сын нашего городского головы, тот самый скверный мальчишка, истаскавшийся не по летам и о котором я уже упоминал, рассказывая историю маленькой поручицы. Этот весь вечер молчал. И, наконец, в заключение, один гимназист, очень горячий и взъерошенный мальчик лет восемнадцати, сидевший с мрачным видом оскорбленного в своем достоинстве молодого человека и видимо страдая за свои восемнадцать лет. Этот крошка был уже начальником самостоятельной кучки заговорщиков, образовавшейся в высшем классе гимназии, что и обнаружилось, ко всеобщему удивлению, впоследствии. Я не упомянул о Шатове: он расположился тут же в заднем углу стола, несколько выдвинув из ряду свой стул, смотрел в землю, мрачно молчал, от чаю и хлеба отказался и все время не выпускал из рук свой картуз, как бы желая тем заявить, что он не гость, а пришел по делу, и когда захочет, встанет и уйдет. Недалеко от него поместился и Кириллов, тоже очень молчаливый, но в землю не смотрел, а, напротив, в упор рассматривал каждого говорившего своим неподвижным взглядом без блеску и выслушивал все без малейшего волнения или удивления Некоторые из гостей, никогда не видавшие его прежде, разглядывали его задумчиво и украдкой. Неизвестно, знала ли что-нибудь сама madame Виргинская о существовавшей пятерке? Полагаю, что знала всё, и именно от супруга. Студентка же, конечно, ни в чем не участвовала, но у ней была своя забота; она намеревалась прогостить всего только день или два, а затем отправиться дальше и дальше, по всем университетским городам, чтобы «принять участие в страданиях бедных студентов и возбудить их к протесту». Она везла с собою несколько сот экземпляров литографированного воззвания и, кажется, собственного сочинения. Замечательно, что гимназист возненавидел ее с первого взгляда почти до кровомщения, хотя и видел ее в первый раз в жизни, а она равномерно его. Майор приходился ей родным дядей и встретил ее сегодня в первый раз после десяти лет. Когда вошли Ставрогин и Верховенский, щеки ее были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по женскому вопросу.