---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 61 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/61/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 61. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/61/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 61. Part Two · Chapter IX · 1

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/61/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/61/#p-N

### Chapter IX. A Raid at Stepan Trofimovitch’s · Глава девятая СТЕПАНА ТРОФИМОВИЧА ОПИСАЛИ

[¶1] Meanwhile an incident had occurred which astounded me and shattered Stepan Trofimovitch. At eight o'clock in the morning Nastasya ran round to me from him with the news that her master was "raided." At first I could not make out what she meant; I could only gather that the "raid" was carried out by officials, that they had come and taken his papers, and that a soldier had tied them up in a bundle and "wheeled them away in a barrow." It was a fantastic story. I hurried at once to Stepan Trofimovitch.

> Russian: Между тем произошло у нас приключение, меня удивившее, а Степана Трофимовича потрясшее. Утром в восемь часов прибежала от него ко мне Настасья, с известием, что барина «описали». Я сначала ничего не мог понять: добился только, что «описали» чиновники, пришли и взяли бумаги, а солдат завязал в узел и «отвез в тачке». Известие было дикое. Я тотчас же поспешил к Степану Трофимовичу.

[¶2] I found him in a surprising condition: upset and in great agitation, but at the same time unmistakably triumphant. On the table in the middle of the room the samovar was boiling, and there was a glass of tea poured out but untouched and forgotten. Stepan Trofimovitch was wandering round the table and peeping into every corner of the room, unconscious of what he was doing. He was wearing his usual red knitted jacket, but seeing me, he hurriedly put on his coat and waistcoat--a thing he had never done before when any of his intimate friends found him in his jacket. He took me warmly by the hand at once.

> Russian: Я застал его в состоянии удивительном: расстроенного и в большом волнении, но в то же время с несомненно торжествующим видом. На столе, среди комнаты, кипел самовар и стоял налитый, но не тронутый и забытый стакан чаю. Степан Трофимович слонялся около стола и заходил во все углы комнаты, не давая себе отчета в своих движениях. Он был в своей обыкновенной красной фуфайке, но, увидев меня, поспешил надеть свой жилет и сюртук, чего прежде никогда не делал, когда кто из близких заставал его в этой фуфайке. Он тотчас же и горячо схватил меня за руку.

[¶3] _"Enfin un ami!"_ (He heaved a deep sigh.) "_Cher,_ I've sent to you only, and no one knows anything. We must give Nastasya orders to lock the doors and not admit anyone, except, of course them.... _Vous comprenez?_"

> Russian: — Enfin un ami! (Он вздохнул полною грудью). Cher, я к вам к одному послал, и никто ничего не знает. Надо велеть Настасье запереть двери и не впускать никого, кроме, разумеется, _тех..._ Vous comprenez?

[¶4] He looked at me uneasily, as though expecting a reply. I made haste, of course, to question him, and from his disconnected and broken sentences, full of unnecessary parentheses, I succeeded in learning that at seven o'clock that morning an official of the province had 'all of a sudden' called on him.

> Russian: Он с беспокойством смотрел на меня, как бы ожидая ответа. Разумеется, я бросился расспрашивать и кое-как из несвязной речи, с перерывами и ненужными вставками, узнал, что в семь часов утра к нему «вдруг» пришел губернаторский чиновник...

[¶5] "_Pardon, j'ai oublié son nom. Il n'est pas du pays,_ but I think he came to the town with Lembke, _quelque chose de bête et d'Allemand dans la physionomie. Il s'appelle Rosenthal._"

> Russian: — Pardon, j’ai oublié son nom. Il n’est pas du pays, но, кажется, его привез Лембке, quelque chose de bête et d’allemand dans la physionomie. Il s’appelle Rosenthal.

[¶6] "Wasn't it Blum?"

> Russian: — Не Блюм ли?

[¶7] "Yes, that was his name. _Vous le connaissez? Quelque chose d'hébété et de très content dans la figure, pourtant très sevère, roide et sérieux._ A type of the police, of the submissive subordinates, _je m'y connais._ I was still asleep, and, would you believe it, he asked to have a look at my books and manuscripts! _Oui, je m'en souviens, il a employé ce mot._ He did not arrest me, but only the books. _Il se tenait à distance,_ and when he began to explain his visit he looked as though I... _enfin il avait l'air de croire que je tomberai sur lui immédiatement et que je commencerai a le battre comme plâtre. Tous ces gens du bas étage sont comme ça_ when they have to do with a gentleman. I need hardly say I understood it all at once. _Voilà vingt ans que je m'y prépare._ I opened all the drawers and handed him all the keys; I gave them myself, I gave him all. _J'étais digne et calme._ From the books he took the foreign edition of Herzen, the bound volume of _The Bell,_ four copies of my poem, _et enfin tout ça._ Then he took my letters and my papers _et quelques-unes de mes ébauches historiques, critiques et politiques._ All that they carried off. Nastasya says that a soldier wheeled them away in a barrow and covered them with an apron; _oui, c'est cela,_ with an apron." It sounded like delirium. Who could make head or tail of it? I pelted him with questions again. Had Blum come alone, or with others? On whose authority? By what right? How had he dared? How did he explain it? "_Il etait seul, bien seul,_ but there was someone else _dans l'antichambre, oui, je m'en souviens, et puis..._ Though I believe there was someone else besides, and there was a guard standing in the entry. You must ask Nastasya; she knows all about it better than I do. _J'étais surexcité, voyez-vous. Il parlait, il parlait... un tas de chases_; he said very little though, it was I said all that.... I told him the story of my life, simply from that point of view, of course. _J'étais surexcité, mais digne, je vous assure...._ I am afraid, though, I may have shed tears. They got the barrow from the shop next door."

> Russian: — Блюм. Именно он так и назвался. Vous le con naissez? Quelque chose d’hébété et de très content dans la figure, pourtant très sévère, roide et sérieux. Фигура из полиции, из повинующихся, je m’y connais. Я спал еще, и, вообразите, он попросил меня «взглянуть» на мои книги и рукописи, oui, je m’en souviens, il a employé ce mot. Он меня не арестовал, а только книги... Il sé tenait à distance и когда начал мне объяснять о приходе, то имел вид, что я... enfin, il avait l’air de croire que je tomberai sur lui immédiatement et que je commencerai à le battre comme plâtre. Tous ces gens du bas étage sont comme ça, когда имеют дело с порядочным человеком. Сам собою, я тотчас всё понял. Voilà vingt ans que je m’y prépare. Я ему отпер все ящики и передал все ключи; сам и подал, я ему всё подал. J’étais digne et calme." Из книг он взял заграничные издания Герцена, переплетенный экземляр «Колокола», четыре списка моей поэмы, et, enfin, tout ça. Затем бумаги и письма et quelques une de mes ébauches historiques, critiques et politiques. Всё это они понесли. Настасья говорит, что солдат в тачке свез и фартуком накрыли; oui, c’est cela, фартуком. Это был бред. Кто мог что-нибудь тут понять? Я вновь забросал его вопросами: один ли Блюм приходил или нет? от чьего имени? по какому праву? как он смел? чем объяснил? — Il était seul, bien seul, впрочем, и еще кто-то был dans l’antichambre, oui, je m’en souviens, et puis... Впрочем, и еще кто-то, кажется, был, а в сенях стоял сторож. Надо спросить у Настасьи; она всё это лучше знает. J étais surexcité, voyez-vous. Il parlait, il parlait... un tas de choses; впрочем, он очень мало говорил, а это всё я говорил... Я рассказал мою жизнь, разумеется, с одной этой точки зрения... J’étais surexsité, mais digne, je vous l’assure. Боюсь, впрочем, что я, кажется, заплакал. Тачку они взяли у лавочника, рядом.

[¶8] "Oh, heavens! how could all this have happened? But for mercy's sake, speak more exactly, Stepan Trofimovitch. What you tell me sounds like a dream."

> Russian: — О боже, как могло всё это сделаться! Но ради бога, говорите точнее, Степан Трофимович, ведь это сон, что вы рассказываете!

[¶9] "_Cher,_ I feel as though I were in a dream myself.... _Savez-vous! Il a prononcé le nom de Telyatnikof,_ and I believe that that man was concealed in the entry. Yes, I remember, he suggested calling the prosecutor and Dmitri Dmitritch, I believe... _qui me doit encore quinze roubles_ I won at cards, _soit dit en passant. Enfin, je n'ai pas trop compris._ But I got the better of them, and what do I care for Dmitri Dmitritch? I believe I begged him very earnestly to keep it quiet; I begged him particularly, most particularly. I am afraid I demeaned myself, in fact, _comment croyez-vous? Enfin il a consenti._ Yes, I remember, he suggested that himself--that it would be better to keep it quiet, for he had only come 'to have a look round' _et rien de plus,_ and nothing more, nothing more... and that if they find nothing, nothing will happen. So that we ended it all _en amis, je suis tout à fait content._"

> Russian: — Cher, я и сам как во сне... Savez-vous, il a prononcé le nom de Teliatnikoff, и я думаю, что вот этот-го и прятался в сенях. Да, вспомнил, он предлагал прокурора и, кажется, Дмитрия Митрича... qui me doit encore quinze roubles de ералаш soit dit en passant. Enfin, je n’ai pas trop compris. Но я их перехитрил, и какое мне дело до Дмитрия Митрича. Я, кажется, очень стал просить его скрыть, очень просил, очень, боюсь даже, что унизился, comment croyez-vous? Enfin il a consenti. Да, вспомнил, это он сам просил, что будет лучше, чтобы скрыть, потому что он пришел только «взглянуть», et rien de plus, и больше ничего, ничего... и что если ничего не найдут, то и ничего не будет. Так что мы и кончили всё en amis, je suis tout-à-fait content.

[¶10] "Why, then he suggested the usual course of proceedings in such cases and regular guarantees, and you rejected them yourself," I cried with friendly indignation.

> Russian: — Помилуйте, да ведь он предлагал вам известный в таких случаях порядок и гарантии, а вы же сами и отклонили! — вскричал я в дружеском негодовании.

[¶11] "Yes, it's better without the guarantees. And why make a scandal? Let's keep it _en amis_ so long as we can. You know, in our town, if they get to know it... _mes ennemis, et puis, à quoi bon, le procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m'a manqué de politesse et qu'on a rossé à plaisir l'autre année chez cette charmante et belle Natalya Pavlovna quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami,_ don't make objections and don't depress me, I beg you, for nothing is more unbearable when a man is in trouble than for a hundred friends to point out to him what a fool he has made of himself. Sit down though and have some tea. I must admit I am awfully tired.... Hadn't I better lie down and put vinegar on my head? What do you think?" "Certainly," I cried, "ice even. You are very much upset. You are pale and your hands are trembling. Lie down, rest, and put off telling me. I'll sit by you and wait."

> Russian: — Нет, этак лучше, без гарантии. И к чему скандал? Пускай до поры до времени en amis... Вы знаете, в нашем городе, если узнают... mes ennemis... et puis à quoi bon ce procureur, ce cochon de notre procureur, qui deux fois m’a manqué de politesse et qu’on a rossé à plaisir l’autre année chez cette charmante et belle Наталья Павловна, quand il se cacha dans son boudoir. Et puis, mon ami, не возражайте мне и не обескураживайте, прошу вас, потому что нет ничего несноснее, когда человек несчастен, а ему тут-то и указывают сто друзей, как он сглупил. Садитесь, однако, и пейте чай, и признаюсь, я очень устал... не прилечь ли мне и не приложить ли уксусу к голове, как вы думаете? — Непременно,— вскричал я,— я даже бы льду. Вы очень расстроены. Вы бледны, и руки трясутся. Лягте, отдохните и подождите рассказывать. Я посижу подле и подожду.

[¶12] He hesitated, but I insisted on his lying down. Nastasya brought a cup of vinegar. I wetted a towel and laid it on his head. Then Nastasya stood on a chair and began lighting a lamp before the ikon in the corner. I noticed this with surprise; there had never been a lamp there before and now suddenly it had made its appearance.

> Russian: Он не решался лечь, но я настоял. Настасья принесла в чашке уксусу, я намочил полотенце и приложил к его голове. Затем Настасья стала на стул и полезла зажигать в углу лампадку пред образом. Я с удивлением это заметил; да и лампадки прежде никогда не бывало, а теперь вдруг явилась.

[¶13] "I arranged for that as soon as they had gone away," muttered Stepan Trofimovitch, looking at me slyly. "_Quand on a de ces choses-là dans sa chambre et qu'on vient vous arrêter_ it makes an impression and they are sure to report that they have seen it...."

> Russian: — Это я давеча распорядился, только что те ушли,— пробормотал Степан Трофимович, хитро посмотрев на меня,— quand on a de ces choses-là dans sa chambre et qu’on vient vous arrêter, то это внушает, и должны же они доложить, что видели...

[¶14] When she had done the lamp, Nastasya stood in the doorway, leaned her cheek in her right hand, and began gazing at him with a lachrymose air.

> Russian: Кончив с лампадкой, Настасья стала в дверях, приложила правую ладонь к щеке и начала смотреть на него с плачевным видом.

[¶15] "_Eloignez-la_ on some excuse," he nodded to me from the sofa. "I can't endure this Russian sympathy, _et puis ça m'embête._"

> Russian: — Eloignez-la под каким-нибудь предлогом,— кивнул он мне с дивана,— терпеть я не могу этой русской жалости, et puis ça m’embête.

[¶16] But she went away of herself. I noticed that he kept looking towards the door and listening for sounds in the passage.

> Russian: Но она ушла сама. Я заметил, что он всё озирался к дверям и прислушивался в переднюю.

[¶17] _"Il faut être prêt, voyez-vous,"_ he said, looking at me significantly, _"chaque moment..._ they may come and take one and, phew!--a man disappears."

> Russian: — Il faut être prêt, voyez-vous, — значительно взглянул он на меня,— chaque moment... придут, возьмут, и фью — исчез человек!

[¶18] "Heavens! who'll come? Who will take you?"

> Russian: — Господи! Кто придет? Кто вас возьмет?

[¶19] "_Voyez-vous, mon cher,_ I asked straight out when he was going away, what would they do to me now."

> Russian: — Voyez-vous, mon cher, я прямо спросил его, когда он уходил: что со мной теперь сделают?

[¶20] "You'd better have asked them where you'd be exiled!" I cried out in the same indignation.

> Russian: — Вы бы уж лучше спросили, куда сошлют! — вскричал я в том же негодовании.

[¶21] "That's just what I meant when I asked, but he went away without answering. _Voyez-vous:_ as for linen, clothes, warm things especially, that must be as they decide; if they tell me to take them--all right, or they might send me in a soldier's overcoat. But I thrust thirty-five roubles" (he suddenly dropped his voice, looking towards the door by which Nastasya had gone out) "in a slit in my waistcoat pocket, here, feel.... I believe they won't take the waistcoat off, and left seven roubles in my purse to keep up appearances, as though that were all I have. You see, it's in small change and the coppers are on the table, so they won't guess that I've hidden the money, but will suppose that that's all. For God knows where I may have to sleep to-night!"

> Russian: — Я это и подразумевал, задавая вопрос, но он ушел и ничего не ответил. Voyez-vous: насчет белья, платья, теплого платья особенно, это уж как они сами хотят, велят взять — так, а то так и в солдатской шинели отправят. Но я тридцать пять рублей (понизил он вдруг голос, озираясь на дверь, в которую вышла Настасья) тихонько просунул в прореху в жилетном кармане, вот тут, пощупайте... Я думаю, жилета они снимать не станут, а для виду в портмоне оставил семь рублей, «всё, дескать, что имею». Знаете, тут мелочь и сдача медными на столе, так что они не догадаются, что я деньги спрятал, а подумают, что тут всё. Ведь бог знает где сегодня придется ночевать.

[¶22] I bowed my head before such madness. It was obvious that a man could not be arrested and searched in the way he was describing, and he must have mixed things up. It's true it all happened in the days before our present, more recent regulations. It is true, too, that according to his own account they had offered to follow the more regular procedure, but he "got the better of them" and refused.... Of course not long ago a governor might, in extreme cases.... But how could this be an extreme case? That's what baffled me.

> Russian: Я поник головой при таком безумии. Очевидно, ни арестовать, ни обыскивать так нельзя было, как он передавал, и, уж конечно, он сбивался. Правда, всё это случилось тогда, еще до теперешних последних законов. Правда и то, что ему предлагали (по его же словам) более правильную процедуру, но он _перехитрил_ и отказался... Конечно, прежде, то есть еще так недавно, губернатор и мог в крайних случаях... Но какой же опять тут мог быть такой крайний случай? Вот что сбивало меня с толку.

[¶23] "No doubt they had a telegram from Petersburg," Stepan Trofimovitch said suddenly.

> Russian: — Тут, наверно, телеграмма из Петербурга была,— сказал вдруг Степан Трофимович.

[¶24] "A telegram? About you? Because of the works of Herzen and your poem? Have you taken leave of your senses? What is there in that to arrest you for?"

> Russian: — Телеграмма! Про вас? Это за сочинения-то Герцена да за вашу поэму, с ума вы сошли, да за что тут арестовать?

[¶25] I was positively angry. He made a grimace and was evidently mortified--not at my exclamation, but at the idea that there was no ground for arrest.

> Russian: Я просто озлился. Он сделал гримасу и видимо обиделся — не за окрик мой, а за мысль, что не за что было арестовать.

[¶26] "Who can tell in our day what he may not be arrested for?" he muttered enigmatically. A wild and nonsensical idea crossed my mind.

> Russian: — Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? — загадочно пробормотал он. Дикая, нелепейшая идея мелькнула у меня в уме.

[¶27] "Stepan Trofimovitch, tell me as a friend," I cried, "as a real friend, I will not betray you: do you belong to some secret society or not?"

> Russian: — Степан Трофимович, скажите мне как другу,— вскричал я,— как истинному другу, я вас не выдам: принадлежите вы к какому-нибудь тайному обществу или нет?

[¶28] And on this, to my amazement, he was not quite certain whether he was or was not a member of some secret society.

> Russian: И вот, к удивлению моему, он и тут был не уверен: участвует он или нет в каком-нибудь тайном обществе.

[¶29] "That depends, _voyez-vous._"

> Russian: — Ведь как это считать, voyez-vous...

[¶30] "How do you mean 'it depends'?"

> Russian: — Как «как считать»?

[¶31] "When with one's whole heart one is an adherent of progress and... who can answer it? You may suppose you don't belong, and suddenly it turns out that you do belong to something."

> Russian: — Когда принадлежишь всем сердцем прогрессу и... кто может заручиться: думаешь, что не принадлежишь, ан, смотришь, окажется, что к чему-нибудь и принадлежишь.

[¶32] "Now is that possible? It's a case of yes or no."

> Russian: — Как это можно, тут да или нет?

[¶33] "_Cela date de Pétersburg_ when she and I were meaning to found a magazine there. That's what's at the root of it. She gave them the slip then, and they forgot us, but now they've remembered. _Cher, cher,_ don't you know me?" he cried hysterically. "And they'll take us, put us in a cart, and march us off to Siberia forever, or forget us in prison."

> Russian: — Сеlа date de Pétersbourg, когда мы с нею хотели там основать журнал. Вот где корень. Мы тогда ускользнули, и они нас забыли, а теперь вспомнили. Cher, cher, разве вы не знаете! — воскликнул он болезненно.— У нас возьмут, посадят в кибитку, и марш в Сибирь на весь век, или забудут в каземате...

[¶34] And he suddenly broke into bitter weeping. His tears positively streamed. He covered his face with his red silk handkerchief and sobbed, sobbed convulsively for five minutes. It wrung my heart. This was the man who had been a prophet among us for twenty years, a leader, a patriarch, the Kukolnik who had borne himself so loftily and majestically before all of us, before whom we bowed down with genuine reverence, feeling proud of doing so--and all of a sudden here he was sobbing, sobbing like a naughty child waiting for the rod which the teacher is fetching for him. I felt fearfully sorry for him. He believed in the reality of that "cart" as he believed that I was sitting by his side, and he expected it that morning, at once, that very minute, and all this on account of his Herzen and some poem! Such complete, absolute ignorance of everyday reality was touching and somehow repulsive.

> Russian: И он вдруг заплакал, горячими, горячими слезами. Слезы так и хлынули. Он закрыл глаза своим красным фуляром и рыдал, рыдал минут пять, конвульсивно. Меня всего передернуло. Этот человек, двадцать лет нам пророчествовавший, наш проповедник, наставник, патриарх, Кукольник, так высоко и величественно державший себя над всеми нами, пред которым мы так от души преклонялись, считая за честь,— и вдруг он теперь рыдал, рыдал, как крошечный, нашаливший мальчик в ожидании розги, за которою отправился учитель. Мне ужасно стало жаль его. В «кибитку» он, очевидно, верил, как в то, что я сидел подле него, и ждал ее именно в это утро, сейчас, сию минуту, и всё это за сочинения Герцена да за какую-то свою поэму! Такое полнейшее, совершеннейшее незнание обыденной действительности было и умилительно и как-то противно.

[¶35] At last he left off crying, got up from the sofa and began walking about the room again, continuing to talk to me, though he looked out of the window every minute and listened to every sound in the passage. Our conversation was still disconnected. All my assurances and attempts to console him rebounded from him like peas from a wall. He scarcely listened, but yet what he needed was that I should console him and keep on talking with that object. I saw that he could not do without me now, and would not let me go for anything. I remained, and we spent more than two hours together. In conversation he recalled that Blum had taken with him two manifestoes he had found.

> Russian: Он наконец плакать перестал, встал с дивана и начал опять ходить по комнате, продолжая со мною разговор, но поминутно поглядывая в окошко и прислушиваясь в переднюю. Разговор наш продолжался бессвязно. Все уверения мои и успокоения отскакивали как от стены горох. Он мало слушал, но все-таки ему ужасно нужно было, чтоб я его успокоивал и без умолку говорил в этом смысле. Я видел, что он не мог теперь без меня обойтись и ни за что бы не отпустил от себя. Я остался, и мы просидели часа два с лишком. В разговоре он вспомнил, что Блюм захватил с собою две найденные у него прокламации.

[¶36] "Manifestoes!" I said, foolishly frightened. "Do you mean to say you..."

> Russian: — Как прокламации! — испугался я сдуру.— Разве вы...

[¶37] "Oh, ten were left here," he answered with vexation (he talked to me at one moment in a vexed and haughty tone and at the next with dreadful plaintiveness and humiliation), "but I had disposed of eight already, and Blum only found two." And he suddenly flushed with indignation. "_Vous me mettez avec ces gens-là!_ Do you suppose I could be working with those scoundrels, those anonymous libellers, with my son Pyotr Stepanovitch, _avec ces esprits forts de lâcheté?_ Oh, heavens!"

> Russian: — Э, мне подкинули десять штук,— ответил он досадливо (он со мною говорил то досадливо и высокомерно, то ужасно жалобно и приниженно), но я с восьмью уже распорядился, а Блюм захватил только две... И он вдруг покраснел от негодования. — Vous me mettez avec ces gens-là! Неужто вы полагаете, что я могу быть с этими подлецами, с подметчиками, с моим сынком Петром Степановичем, avec ces esprits-forts de la lâcheté! О боже!

[¶38] "Bah! haven't they mixed you up perhaps?... But it's nonsense, it can't be so," I observed. _"Savez-vous,"_ broke from him suddenly, "I feel at moments _que je ferai là-bas quelque esclandre._ Oh, don't go away, don't leave me alone! _Ma carrière est finie aujourd'hui, je le sens._ Do you know, I might fall on somebody there and bite him, like that lieutenant."

> Russian: — Ба, да не смешали ли вас как-нибудь... Впрочем, вздор, быть не может!— заметил я. — Savez-vous,— вырвалось у него вдруг,— я чувствую минутами, que je ferai là-bas quelque esclandre. О, не уходите, не оставляйте меня одного! Ma carrière est finie aujourd’hui, je le sens. Я, знаете, я, может быть, брошусь и укушу там кого-нибудь, как тот подпоручик...

[¶39] He looked at me with a strange expression--alarmed, and at the same time anxious to alarm me. He certainly was getting more and more exasperated with somebody and about something as time went on and the police-cart did not appear; he was positively wrathful. Suddenly Nastasya, who had come from the kitchen into the passage for some reason, upset a clothes-horse there. Stepan Trofimovitch trembled and turned numb with terror as he sat; but when the noise was explained, he almost shrieked at Nastasya and, stamping, drove her back to the kitchen. A minute later he said, looking at me in despair: "I am ruined! _Cher_"--he sat down suddenly beside me and looked piteously into my face--"_cher,_ it's not Siberia I am afraid of, I swear. _Oh, je vous jure!_" (Tears positively stood in his eyes.) "It's something else I fear."

> Russian: Он посмотрел на меня странным взглядом — испуганным и в то же время как бы и желающим испугать. Он действительно всё более и более раздражался на кого-то и на что-то, по мере того как проходило время и не являлись «кибитки»; даже злился. Вдруг Настасья, зашедшая зачем-то из кухни в переднюю, задела и уронила там вешалку. Степан Трофимович задрожал и помертвел на месте; но когда дело обозначилось, он чуть не завизжал на Настью и, топоча ногами, прогнал ее обратно на кухню. Минуту спустя он проговорил, смотря на меня в отчаянии: — Я погиб! Cher,— сел он вдруг подле меня и жалко-жалко посмотрел мне пристально в глаза,— cher, я не Сибири боюсь, клянусь вам, о, je vous jure (даже слезы проступили в глазах его), я другого боюсь...

[¶40] I saw from his expression that he wanted at last to tell me something of great importance which he had till now refrained from telling.

> Russian: Я догадался уже по виду его, что он хочет сообщить мне наконец что-то чрезвычайное, но что до сих пор он, стало быть, удерживался сообщить.

[¶41] "I am afraid of disgrace," he whispered mysteriously.

> Russian: — Я позора боюсь,— прошептал он таинственно.

[¶42] "What disgrace? On the contrary! Believe me, Stepan Trofimovitch, that all this will be explained to-day and will end to your advantage...."

> Russian: — Какого позора? да ведь напротив! Поверьте, Степан Трофимович, что всё это сегодня же объяснится и кончится в вашу пользу...

[¶43] "Are you so sure that they will pardon me?"

> Russian: — Вы так уверены, что меня простят?

[¶44] "Pardon you? What! What a word! What have you done? I assure you you've done nothing."

> Russian: — Да что такое «простят»! Какие слова! Что вы сделали такого? Уверяю же вас, что вы ничего не сделали!

[¶45] "_Qu'en savez-vous;_ all my life has been... _cher_... They'll remember everything... and if they find nothing, it will be _worse still_," he added all of a sudden, unexpectedly.

> Russian: — Qu’en savez-vous; вся моя жизнь была... cher. Они всё припомнят... а если ничего и не найдут, так _тем хуже,_— прибавил он вдруг неожиданно.

[¶46] "How do you mean it will be worse?"

> Russian: — Как тем хуже?

[¶47] "It will be worse."

> Russian: — Хуже.

[¶48] "I don't understand."

> Russian: — Не понимаю.

[¶49] "My friend, let it be Siberia, Archangel, loss of rights--if I must perish, let me perish! But... I am afraid of something else." (Again whispering, a scared face, mystery.)

> Russian: — Друг мой, друг мой, ну пусть в Сибирь, в Архангельск, лишение прав,— погибать так погибать! Но... я другого боюсь (опять шепот, испуганный вид и таинственность).

[¶50] "But of what? Of what?"

> Russian: — Да чего, чего?

[¶51] "They'll flog me," he pronounced, looking at me with a face of despair.

> Russian: — Высекут,— произнес он и с потерянным видом посмотрел на меня.

[¶52] "Who'll flog you? What for? Where?" I cried, feeling alarmed that he was going out of his mind.

> Russian: — Кто вас высечет? Где? Почему? — вскричал я, испугавшись, не сходит ли он с ума.

[¶53] "Where? Why there... where 'that's' done."

> Russian: — Где? Ну, там... где это делается.

[¶54] "But where is it done?"

> Russian: — Да где это делается?

[¶55] "Eh, _cher,_" he whispered almost in my ear. "The floor suddenly gives way under you, you drop half through.... Every one knows that."

> Russian: — Э, cher,— зашептал он почти на ухо,— под вами вдруг раздвигается пол, вы опускаетесь до половины... Это всем известно.

[¶56] "Legends!" I cried, guessing what he meant. "Old tales. Can you have believed them till now?" I laughed.

> Russian: — Басни! — вскричал я, догадавшись,— старые басни, да неужто вы верили до сих пор? — Я расхохотался.

[¶57] "Tales! But there must be foundation for them; flogged men tell no tales. I've imagined it ten thousand times."

> Russian: — Басни! С чего-нибудь да взялись же эти басни; сеченый не расскажет. Я десять тысяч раз представлял себе в воображении!

[¶58] "But you, why you? You've done nothing, you know."

> Russian: — Да вас-то, вас-то за что? Ведь вы ничего не сделали?

[¶59] "That makes it worse. They'll find out I've done nothing and flog me for it."

> Russian: — Тем хуже, увидят, что ничего не сделал, и высекут.

[¶60] "And you are sure that you'll be taken to Petersburg for that."

> Russian: — И вы уверены, что вас за тем в Петербург повезут!

[¶61] "My friend, I've told you already that I regret nothing, _ma carrière est finie._ From that hour when she said good-bye to me at Skvoreshniki my life has had no value for me... but disgrace, disgrace, _que dira-t-elle_ if she finds out?"

> Russian: — Друг мой, я сказал уже, что мне ничего не жаль, ma carrière est finie. С того часа в Скворешниках, как она простилась со мною, мне не жаль моей жизни... но позор, позор, que dira-t-elle, если узнает?

[¶62] He looked at me in despair. And the poor fellow flushed all over. I dropped my eyes too.

> Russian: Он с отчаянием взглянул на меня и, бедный, весь покраснел. Я тоже опустил глаза.

[¶63] "She'll find out nothing, for nothing will happen to you. I feel as if I were speaking to you for the first time in my life, Stepan Trofimovitch, you've astonished me so this morning."

> Russian: — Ничего она не узнает, потому что ничего с вами не будет. Я с вами точно в первый раз в жизни говорю, Степан Трофимович, до того вы меня удивили в это утро.

[¶64] "But, my friend, this isn't fear. For even if I am pardoned, even if I am brought here and nothing is done to me--then I am undone. _Elle me soupçonnera toute sa vie_--me, me, the poet, the thinker, the man whom she has worshipped for twenty-two years!"

> Russian: — Друг мой, да ведь это не страх. Но пусть даже меня простят, пусть опять сюда привезут и ничего не сделают— и вот тут-то я и погиб. Elle me soupçonnera toute sa vie... меня, меня, поэта, мыслителя, человека, которому она поклонялась двадцать два года!

[¶65] "It will never enter her head."

> Russian: — Ей и в голову не придет.

[¶66] "It will," he whispered with profound conviction. "We've talked of it several times in Petersburg, in Lent, before we came away, when we were both afraid.... _Elle me soupçonnera toute sa vie..._ and how can I disabuse her? It won't sound likely. And in this wretched town who'd believe it, _c'est invraisemblable.... Et puis les femmes,_ she will be pleased. She will be genuinely grieved like a true friend, but secretly she will be pleased.... I shall give her a weapon against me for the rest of my life. Oh, it's all over with me! Twenty years of such perfect happiness with her... and now!" He hid his face in his hands.

> Russian: — Придет,— прошептал он с глубоким убеждением.— Мы с ней несколько раз о том говорили в Петербурге, в великий пост, пред выездом, когда оба боялись... Elle me soupçonnera toute sa vie... и как разуверить? Выйдет невероятно. Да и кто здесь в городишке поверит, c’est invraisemblable... Et puis les femmes... Она обрадуется. Она будет очень огорчена, очень, искренно, как истинный друг, но втайне — обрадуется... Я дам ей оружие против меня на всю жизнь. О, погибла моя жизнь! Двадцать лет такого полного счастия с нею... и вот! Он закрыл лицо руками.

[¶67] "Stepan Trofimovitch, oughtn't you to let Varvara Petrovna know at once of what has happened?" I suggested.

> Russian: — Степан Трофимович, не дать ли вам знать сейчас же Варваре Петровне о происшедшем? — предложил я.

[¶68] "God preserve me!" he cried, shuddering and leaping up from his place. "On no account, never, after what was said at parting at Skvoreshniki--never!"

> Russian: — Боже меня упаси! — вздрогнул он и вскочил с места.— Ни за что, никогда, после того, что было сказано при прощанье в Скворешниках, ни-ког-да!

[¶69] His eyes flashed.

> Russian: Глаза его засверкали.

[¶70] We went on sitting together another hour or more, I believe, expecting something all the time--the idea had taken such hold of us. He lay down again, even closed his eyes, and lay for twenty minutes without uttering a word, so that I thought he was asleep or unconscious. Suddenly he got up impulsively, pulled the towel off his head, jumped up from the sofa, rushed to the looking-glass, with trembling hands tied his cravat, and in a voice of thunder called to Nastasya, telling her to give him his overcoat, his new hat and his stick.

> Russian: Мы просидели, я думаю, еще час или более, всё чего-то ожидая,— уж такая задалась идея. Он прилег опять, даже закрыл глаза и минут двадцать пролежал, не говоря ни слова, так что я подумал даже, что он заснул или в забытьи. Вдруг он стремительно приподнялся, сорвал с головы полотенце; вскочил с дивана, бросился к зеркалу, дрожащими руками повязал галстук и громовым голосом крикнул Настасью, приказывая подать себе пальто, новую шляпу и палку.

[¶71] "I can bear no more," he said in a breaking voice. "I can't, I can't! I am going myself."

> Russian: — Я не могу терпеть более,— проговорил он обрывающимся голосом,— не могу, не могу!.. Иду сам.

[¶72] "Where?" I cried, jumping up too.

> Russian: — Куда? — вскочил я тоже.

[¶73] "To Lembke. _Cher,_ I ought, I am obliged. It's my duty. I am a citizen and a man, not a worthless chip. I have rights; I want my rights.... For twenty years I've not insisted on my rights. All my life I've neglected them criminally... but now I'll demand them. He must tell me everything--everything. He received a telegram. He dare not torture me; if so, let him arrest me, let him arrest me!"

> Russian: — К Лембке. Cher, я должен, я обязан. Это долг. Я гражданин и человек, а не щепка, я имею права, я хочу моих прав... Я двадцать лет не требовал моих прав, я всю жизнь преступно забывал о них... но теперь я их потребую. Он должен мне всё сказать, всё. Он получил телеграмму. Он не смеет меня мучить, не то арестуй, арестуй, арестуй!

[¶74] He stamped and vociferated almost with shrieks. "I approve of what you say," I said, speaking as calmly as possible, on purpose, though I was very much afraid for him. "Certainly it is better than sitting here in such misery, but I can't approve of your state of mind. Just see what you look like and in what a state you are going there! _Il faut être digne et calme avec Lembke._ You really might rush at someone there and bite him."

> Russian: Он восклицал с какими-то взвизгами и топал ногами. — Я вас одобряю,— сказал я нарочно как можно спокойнее, хотя очень за него боялся,— право, это лучше, чем сидеть в такой тоске, но я не одобряю вашего настроения; посмотрите, на кого вы похожи и как вы пойдете туда. Il faut être digne et calme avec Lembke. Действительно, вы можете теперь броситься и кого-нибудь там укусить.

[¶75] "I am giving myself up. I am walking straight into the jaws of the lion...."

> Russian: — Я предаю себя сам. Я иду прямо в львиную пасть...

[¶76] "I'll go with you."

> Russian: — Да и я пойду с вами.

[¶77] "I expected no less of you, I accept your sacrifice, the sacrifice of a true friend; but only as far as the house, only as far as the house. You ought not, you have no right to compromise yourself further by being my confederate. _Oh, croyez-moi, je serai calme._ I feel that I am at this moment _à la hauteur de tout ce que il y a de plus sacré...._" "I may perhaps go into the house with you," I interrupted him. "I had a message from their stupid committee yesterday through Vysotsky that they reckon on me and invite me to the _fête_ to-morrow as one of the stewards or whatever it is... one of the six young men whose duty it is to look after the trays, wait on the ladies, take the guests to their places, and wear a rosette of crimson and white ribbon on the left shoulder. I meant to refuse, but now why shouldn't I go into the house on the excuse of seeing Yulia Mihailovna herself about it?... So we will go in together."

> Russian: — Я ожидал от вас не менее, принимаю вашу жертву, жертву истинного друга, но до дому, только до дому: вы не должны, вы не вправе компрометировать себя далее моим сообществом. О, croyez-moi, je serai calme! Я сознаю себя в эту минуту à la hauteur de tout ce qu’il y a de plus sacré... — Я, может быть, и в дом с вами войду,— прервал я его.— Вчера меня известили из их глупого комитета, чрез Высоцкого, что на меня рассчитывают и приглашают на этот завтрашний праздник в число распорядителей, или как их... в число тех шести молодых людей, которые назначены смотреть за подносами, ухаживать за дамами, отводить гостям место и носить бант из белых с пунсовыми лент на левом плече. Я хотел отказаться, но теперь почему мне не войти в дом под предлогом объясниться с самой Юлией Михайловной... Вот так мы и войдем с вами вместе.

[¶78] He listened, nodding, but I think he understood nothing. We stood on the threshold.

> Russian: Он слушал, кивая головой, но ничего, кажется, не понял. Мы стояли на пороге.

[¶79] _"Cher"_--he stretched out his arm to the lamp before the ikon--"_cher,_ I have never believed in this, but... so be it, so be it!" He crossed himself. _"Allons!"_ "Well, that's better so," I thought as I went out on to the steps with him. "The fresh air will do him good on the way, and we shall calm down, turn back, and go home to bed...."

> Russian: — Cher,— протянул он руку в угол к лампадке,— cher, я никогда этому не верил, но... пусть, пусть! (Он перекрестился). Allons! «Ну, так-то лучше,— подумал я, выходя с ним на крыльцо,— дорогой поможет свежий воздух, и мы поутихнем, воротимся домой и ляжем почивать...».

[¶80] But I reckoned without my host. On the way an adventure occurred which agitated Stepan Trofimovitch even more, and finally determined him to go on... so that I should never have expected of our friend so much spirit as he suddenly displayed that morning. Poor friend, kind-hearted friend!

> Russian: Но я рассчитывал без хозяина. Дорогой именно как раз случилось приключение, еще более потрясшее и окончательно направившее Степана Трофимовича... так что, я, признаюсь, даже и не ожидал от нашего друга такой прыти, какую он вдруг в это утро выказал. Бедный друг, добрый друг!