---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 62 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/62/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 62. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/62/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 62. Part Two · Chapter X · 1

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/62/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/62/#p-N

### Chapter X. Filibusters. a Fatal Morning · Глава десятая ФЛИБУСТЬЕРЫ. РОКОВОЕ УТРО

[¶1] The adventure that befell us on the way was also a surprising one. But I must tell the story in due order. An hour before Stepan Trofimovitch and I came out into the street, a crowd of people, the hands from Shpigulins' factory, seventy or more in number, had been marching through the town, and had been an object of curiosity to many spectators. They walked intentionally in good order and almost in silence. Afterwards it was asserted that these seventy had been elected out of the whole number of factory hands, amounting to about nine hundred, to go to the governor and to try and get from him, in the absence of their employer, a just settlement of their grievances against the manager, who, in closing the factory and dismissing the workmen, had cheated them all in an impudent way--a fact which has since been proved conclusively. Some people still deny that there was any election of delegates, maintaining that seventy was too large a number to elect, and that the crowd simply consisted of those who had been most unfairly treated, and that they only came to ask for help in their own case, so that the general "mutiny" of the factory workers, about which there was such an uproar later on, had never existed at all. Others fiercely maintained that these seventy men were not simple strikers but revolutionists, that is, not merely that they were the most turbulent, but that they must have been worked upon by seditious manifestoes. The fact is, it is still uncertain whether there had been any outside influence or incitement at work or not. My private opinion is that the workmen had not read the seditious manifestoes at all, and if they had read them, would not have understood one word, for one reason because the authors of such literature write very obscurely in spite of the boldness of their style. But as the workmen really were in a difficult plight and the police to whom they appealed would not enter into their grievances, what could be more natural than their idea of going in a body to "the general himself" if possible, with the petition at their head, forming up in an orderly way before his door, and as soon as he showed himself, all falling on their knees and crying out to him as to providence itself? To my mind there is no need to see in this a mutiny or even a deputation, for it's a traditional, historical mode of action; the Russian people have always loved to parley with "the general himself" for the mere satisfaction of doing so, regardless of how the conversation may end.

> Russian: Происшествие, случившееся с нами дорогой, было тоже из удивительных. Но надо рассказать всё в порядке. Часом раньше того, как мы со Степаном Трофимовичем вышли на улицу, по городу проходила и была многими с любопытством замечена толпа людей, рабочих с Шпигулинской фабрики, человек в семьдесят, может и более. Она проходила чинно, почти молча, в нарочном порядке. Потом утверждали, что эти семьдесят были выборные от всех фабричных, которых было у Шпигулиных до девятисот, с тем чтоб идти к губернатору и, за отсутствием хозяев, искать у него управы на хозяйство управляющего, который, закрывая фабрику и отпуская рабочих, нагло обсчитал их всех,— факт, не подверженный теперь никакому сомнению. Другие до сих пор у нас отвергают выбор, утверждая, что семидесяти человек слишком было бы много для выборных, а что просто эта толпа состояла из наиболее обиженных и приходили они просить лишь сами за себя, так что общего фабричного «бунта», о котором потом так прогремели, совсем никакого не было. Третьи с азартом уверяют, что семьдесят эти человек были не простые бунтовщики, а решительно политические, то есть, будучи из самых буйных, были возбуждены, сверх того, не иначе как подметными грамотами. Одним словом, было ли тут чье влияние или подговор — до сих пор в точности неизвестно. Мое же личное мнение, это — что подметных грамот рабочие совсем не читали, а если б и прочли, так не поняли бы из них ни слова, уже по тому одному, что пишущие их, при всей обнаженности их стиля, пишут крайне неясно. Но так как фабричным приходилось в самом деле туго,— а полиция, к которой они обращались, не хотела войти в их обиду,— то что же естественнее было их мысли идти скопом к «самому генералу», если можно, то даже с бумагой на голове, выстроиться чинно перед его крыльцом и, только что он покажется, броситься всем на колени и возопить как бы к самому провидению? По-моему, тут не надо ни бунта, ни даже выборных, ибо это средство старое, историческое; русский народ искони любил разговор с «самим генералом», собственно из одного уж удовольствия и даже чем бы сей разговор ни оканчивался.

[¶2] And so I am quite convinced that, even though Pyotr Stepanovitch, Liputin, and perhaps some others--perhaps even Fedka too--had been flitting about among the workpeople talking to them (and there is fairly good evidence of this), they had only approached two, three, five at the most, trying to sound them, and nothing had come of their conversation. As for the mutiny they advocated, if the factory-workers did understand anything of their propaganda, they would have left off listening to it at once as to something stupid that had nothing to do with them. Fedka was a different matter: he had more success, I believe, than Pyotr Stepanovitch. Two workmen are now known for a fact to have assisted Fedka in causing the fire in the town which occurred three days afterwards, and a month later three men who had worked in the factory were arrested for robbery and arson in the province. But if in these cases Fedka did lure them to direct and immediate action, he could only have succeeded with these five, for we heard of nothing of the sort being done by others.

> Russian: И потому я совершенно убежден, что хотя Петр Степанович, Липутин, может, и еще кто-нибудь, даже, пожалуй, и Федька, и, шмыгали предварительно между фабричными (так как на это обстоятельство действительно существуют довольно твердые указания) и говорили с ними, но наверно не более как с двумя, с тремя, ну с пятью, лишь для пробы, и что из этого разговора ничего не вышло. Что же касается до бунта, то если и поняли что-нибудь из их пропаганды фабричные, то наверно тотчас же перестали и слушать, как о деле глупом и вовсе не подходящем. Другое дело Федька: этому, кажется, посчастливилось более, чем Петру Степановичу. В последовавшем три дня спустя городском пожаре, как несомненно теперь обнаружилось, действительно, вместе с Федькой участвовали двое фабричных, и потом, спустя месяц, схвачены были еще трое бывших фабричных в уезде, тоже с поджогом и грабежом. Но если Федька и успел их переманить к прямой, непосредственной деятельности, то опять-таки единственно сих пятерых, ибо о других ничего не слышно было подобного.

[¶3] Be that as it may, the whole crowd of workpeople had at last reached the open space in front of the governor's house and were drawn up there in silence and good order. Then, gaping open-mouthed at the front door, they waited. I am told that as soon as they halted they took off their caps, that is, a good half-hour before the appearance of the governor, who, as ill-luck would have it, was not at home at the moment. The police made their appearance at once, at first individual policemen and then as large a contingent of them as could be gathered together; they began, of course, by being menacing, ordering them to break up. But the workmen remained obstinately, like a flock of sheep at a fence, and replied laconically that they had come to see "the general himself"; it was evident that they were firmly determined. The unnatural shouting of the police ceased, and was quickly succeeded by deliberations, mysterious whispered instructions, and stern, fussy perplexity, which wrinkled the brows of the police officers. The head of the police preferred to await the arrival of the "governor himself." It was not true that he galloped to the spot with three horses at full speed, and began hitting out right and left before he alighted from his carriage. It's true that he used to dash about and was fond of dashing about at full speed in a carriage with a yellow back, and while his trace-horses, who were so trained to carry their heads that they looked "positively perverted," galloped more and more frantically, rousing the enthusiasm of all the shopkeepers in the bazaar, he would rise up in the carriage, stand erect, holding on by a strap which had been fixed on purpose at the side, and with his right arm extended into space like a figure on a monument, survey the town majestically. But in the present case he did not use his fists, and though as he got out of the carriage he could not refrain from a forcible expression, this was simply done to keep up his popularity. There is a still more absurd story that soldiers were brought up with bayonets, and that a telegram was sent for artillery and Cossacks; those are legends which are not believed now even by those who invented them. It's an absurd story, too, that barrels of water were brought from the fire brigade, and that people were drenched with water from them. The simple fact is that Ilya Ilyitch shouted in his heat that he wouldn't let one of them come dry out of the water; probably this was the foundation of the barrel legend which got into the columns of the Petersburg and Moscow newspapers. Probably the most accurate version was that at first all the available police formed a cordon round the crowd, and a messenger was sent for Lembke, a police superintendent, who dashed off in the carriage belonging to the head of the police on the way to Skvoreshniki, knowing that Lembke had gone there in his carriage half an hour before.

> Russian: Как бы там ни было, но рабочие пришли наконец всею толпою на площадку пред губернаторским домом и выстроились чинно и молча. Затем разинули рты на крыльцо и начали ждать. Говорили мне, что они будто бы, едва стали, тотчас же и сняли шапки, то есть, может, за полчаса до появления хозяина губернии, которого, как нарочно, не случилось в ту минуту дома. Полиция тотчас же показалась, сначала в отдельных явлениях, а потом и в возможном комплекте; начала, разумеется, грозно, повелевая разойтись. Но рабочие стали в упор, как стадо баранов, дошедшее до забора, и отвечали лаконически, что они к «самому енералу»; видна была твердая решимость. Неестественные окрики прекратились; их быстро сменила задумчивость, таинственная распорядительность шепотом и суровая хлопотливая забота, сморщившая брови начальства. Полицеймейстер предпочел выждать прибытия самого фон Лембке. Это вздор, что он прилетел на тройке во весь опор и еще с дрожек будто бы начал драться. Он у нас действительно летал и любил летать в своих дрожках с желтым задком, и по мере того как «до разврата доведенные пристяжные» сходили всё больше и больше с ума, приводя в восторг всех купцов из Гостиного ряда, он подымался на дрожках, становился во весь рост, придерживаясь за нарочно приделанный сбоку ремень, и, простирая правую руку в пространство, как на монументах, обозревал таким образом город. Но в настоящем случае он не дрался, и хотя не мог же он, слетая с дрожек, обойтись без крепкого словца, но сделал это, единственно чтобы не потерять популярности. Еще более вздор, что приведены были солдаты со штыками и что по телеграфу дано было знать куда-то о присылке артиллерии и казаков: это сказки, которым не верят теперь сами изобретатели. Вздор тоже, что привезены были пожарные бочки с водой, из которых обливали народ. Просто-запросто Илья Ильич крикнул, разгорячившись, что ни один у него сух из воды не выйдет; вероятно, из этого и сделали бочки, которые и перешли таким образом в корреспонденции столичных газет. Самый верный вариант, надо полагать, состоял в том, что толпу оцепили на первый раз всеми случившимися под рукой полицейскими, а к Лембке послали нарочного, пристава первой части, который и полетел на полицеймейстерских дрожках по дороге в Скворешники, зная, что туда, назад тому полчаса, отправился фон Лембке в своей коляске...

[¶4] But I must confess that I am still unable to answer the question how they could at first sight, from the first moment, have transformed an insignificant, that is to say an ordinary, crowd of petitioners, even though there were several of them, into a rebellion which threatened to shake the foundations of the state. Why did Lembke himself rush at that idea when he arrived twenty minutes after the messenger? I imagine (but again it's only my private opinion) that it was to the interest of Ilya Ilyitch, who was a crony of the factory manager's, to represent the crowd in this light to Lembke, in order to prevent him from going into the case; and Lembke himself had put the idea into his head. In the course of the last two days, he had had two unusual and mysterious conversations with him. It is true they were exceedingly obscure, but Ilya Ilyitch was able to gather from them that the governor had thoroughly made up his mind that there were political manifestoes, and that Shpigulins' factory hands were being incited to a Socialist rising, and that he was so persuaded of it that he would perhaps have regretted it if the story had turned out to be nonsense. "He wants to get distinction in Petersburg," our wily Ilya Ilyitch thought to himself as he left Von Lembke; "well, that just suits me." But I am convinced that poor Andrey Antonovitch would not have desired a rebellion even for the sake of distinguishing himself. He was a most conscientious official, who had lived in a state of innocence up to the time of his marriage. And was it his fault that, instead of an innocent allowance of wood from the government and an equally innocent Minnchen, a princess of forty summers had raised him to her level? I know almost for certain that the unmistakable symptoms of the mental condition which brought poor Andrey Antonovitch to a well-known establishment in Switzerland, where, I am told, he is now regaining his energies, were first apparent on that fatal morning. But once we admit that unmistakable signs of something were visible that morning, it may well be allowed that similar symptoms may have been evident the day before, though not so clearly. I happen to know from the most private sources (well, you may assume that Yulia Mihailovna later on, not in triumph but _almost_ in remorse--for a woman is incapable of _complete_ remorse--revealed part of it to me herself) that Andrey Antonovitch had gone into his wife's room in the middle of the previous night, past two o'clock in the morning, had waked her up, and had insisted on her listening to his "ultimatum." He demanded it so insistently that she was obliged to get up from her bed in indignation and curl-papers, and, sitting down on a couch, she had to listen, though with sarcastic disdain. Only then she grasped for the first time how far gone her Andrey Antonovitch was, and was secretly horrified. She ought to have thought what she was about and have been softened, but she concealed her horror and was more obstinate than ever. Like every wife she had her own method of treating Andrey Antonovitch, which she had tried more than once already and with it driven him to frenzy. Yulia Mihailovna's method was that of contemptuous silence, for one hour, two, a whole day and almost for three days and nights--silence whatever happened, whatever he said, whatever he did, even if he had clambered up to throw himself out of a three-story window--a method unendurable for a sensitive man! Whether Yulia Mihailovna meant to punish her husband for his blunders of the last few days and the jealous envy he, as the chief authority in the town, felt for her administrative abilities; whether she was indignant at his criticism of her behaviour with the young people and local society generally, and lack of comprehension of her subtle and far-sighted political aims; or was angry with his stupid and senseless jealousy of Pyotr Stepanovitch--however that may have been, she made up her mind not to be softened even now, in spite of its being three o'clock at night, and though Andrey Antonovitch was in a state of emotion such as she had never seen him in before. Pacing up and down in all directions over the rugs of her boudoir, beside himself, he poured out everything, everything, quite disconnectedly, it's true, but everything that had been rankling in his heart, for--"it was outrageous." He began by saying that he was a laughing-stock to every one and "was being led by the nose." "Curse the expression," he squealed, at once catching her smile, "let it stand, it's true.... No, madam, the time has come; let me tell you it's not a time for laughter and feminine arts now. We are not in the boudoir of a mincing lady, but like two abstract creatures in a balloon who have met to speak the truth." (He was no doubt confused and could not find the right words for his ideas, however just they were.) "It is you, madam, you who have destroyed my happy past. I took up this post simply for your sake, for the sake of your ambition.... You smile sarcastically? Don't triumph, don't be in a hurry. Let me tell you, madam, let me tell you that I should have been equal to this position, and not only this position but a dozen positions like it, for I have abilities; but with you, madam, with you--it's impossible, for with you here I have no abilities. There cannot be two centres, and you have created two--one of mine and one in your boudoir--two centres of power, madam, but I won't allow it, I won't allow it! In the service, as in marriage, there must be one centre, two are impossible.... How have you repaid me?" he went on. "Our marriage has been nothing but your proving to me all the time, every hour, that I am a nonentity, a fool, and even a rascal, and I have been all the time, every hour, forced in a degrading way to prove to you that I am not a nonentity, not a fool at all, and that I impress every one with my honourable character. Isn't that degrading for both sides?" At this point he began rapidly stamping with both feet on the carpet, so that Yulia Mihailovna was obliged to get up with stern dignity. He subsided quickly, but passed to being pathetic and began sobbing (yes, sobbing!), beating himself on the breast almost for five minutes, getting more and more frantic at Yulia Mihailovna's profound silence. At last he made a fatal blunder, and let slip that he was jealous of Pyotr Stepanovitch. Realising that he had made an utter fool of himself, he became savagely furious, and shouted that he "would not allow them to deny God" and that he would "send her _salon_ of irresponsible infidels packing," that the governor of a province was bound to believe in God "and so his wife was too," that he wouldn't put up with these young men; that "you, madam, for the sake of your own dignity, ought to have thought of your husband and to have stood up for his intelligence even if he were a man of poor abilities (and I'm by no means a man of poor abilities!), and yet it's your doing that every one here despises me, it was you put them all up to it!" He shouted that he would annihilate the woman question, that he would eradicate every trace of it, that to-morrow he would forbid and break up their silly fête for the benefit of the governesses (damn them!), that the first governess he came across to-morrow morning he would drive out of the province "with a Cossack! I'll make a point of it!" he shrieked. "Do you know," he screamed, "do you know that your rascals are inciting men at the factory, and that I know it? Let me tell you, I know the names of four of these rascals and that I am going out of my mind, hopelessly, hopelessly!..." But at this point Yulia Mihailovna suddenly broke her silence and sternly announced that she had long been aware of these criminal designs, and that it was all foolishness, and that he had taken it too seriously, and that as for these mischievous fellows, she knew not only those four but all of them (it was a lie); but that she had not the faintest intention of going out of her mind on account of it, but, on the contrary, had all the more confidence in her intelligence and hoped to bring it all to a harmonious conclusion: to encourage the young people, to bring them to reason, to show them suddenly and unexpectedly that their designs were known, and then to point out to them new aims for rational and more noble activity. Oh, how can I describe the effect of this on Andrey Antonovitch! Hearing that Pyotr Stepanovitch had duped him again and had made a fool of him so coarsely, that he had told her much more than he had told him, and sooner than him, and that perhaps Pyotr Stepanovitch was the chief instigator of all these criminal designs--he flew into a frenzy. "Senseless but malignant woman," he cried, snapping his bonds at one blow, "let me tell you, I shall arrest your worthless lover at once, I shall put him in fetters and send him to the fortress, or--I shall jump out of a window before your eyes this minute!" Yulia Mihailovna, turning green with anger, greeted this tirade at once with a burst of prolonged, ringing laughter, going off into peals such as one hears at the French theatre when a Parisian actress, imported for a fee of a hundred thousand to play a coquette, laughs in her husband's face for daring to be jealous of her. Von Lembke rushed to the window, but suddenly stopped as though rooted to the spot, folded his arms across his chest, and, white as a corpse, looked with a sinister gaze at the laughing lady. "Do you know, Yulia, do you know," he said in a gasping and suppliant voice, "do you know that even I can do something?" But at the renewed and even louder laughter that followed his last words he clenched his teeth, groaned, and suddenly rushed, not towards the window, but at his spouse, with his fist raised! He did not bring it down--no, I repeat again and again, no; but it was the last straw. He ran to his own room, not knowing what he was doing, flung himself, dressed as he was, face downwards on his bed, wrapped himself convulsively, head and all, in the sheet, and lay so for two hours--incapable of sleep, incapable of thought, with a load on his heart and blank, immovable despair in his soul. Now and then he shivered all over with an agonising, feverish tremor. Disconnected and irrelevant things kept coming into his mind: at one minute he thought of the old clock which used to hang on his wall fifteen years ago in Petersburg and had lost the minute-hand; at another of the cheerful clerk, Millebois, and how they had once caught a sparrow together in Alexandrovsky Park and had laughed so that they could be heard all over the park, remembering that one of them was already a college assessor. I imagine that about seven in the morning he must have fallen asleep without being aware of it himself, and must have slept with enjoyment, with agreeable dreams. Waking about ten o'clock, he jumped wildly out of bed remembered everything at once, and slapped himself on the head; he refused his breakfast, and would see neither Blum nor the chief of the police nor the clerk who came to remind him that he was expected to preside over a meeting that morning; he would listen to nothing, and did not want to understand. He ran like one possessed to Yulia Mihailovna's part of the house. There Sofya Antropovna, an old lady of good family who had lived for years with Yulia Mihailovna, explained to him that his wife had set off at ten o'clock that morning with a large company in three carriages to Varvara Petrovna Stavrogin's, to Skvoreshniki, to look over the place with a view to the second fête which was planned for a fortnight later, and that the visit to-day had been arranged with Varvara Petrovna three days before. Overwhelmed with this news, Andrey Antonovitch returned to his study and impulsively ordered the horses. He could hardly wait for them to be got ready. His soul was hungering for Yulia Mihailovna--to look at her, to be near her for five minutes; perhaps she would glance at him, notice him, would smile as before, forgive him... "O-oh! Aren't the horses ready?" Mechanically he opened a thick book lying on the table. (He sometimes used to try his fortune in this way with a book, opening it at random and reading the three lines at the top of the right-hand page.) What turned up was: _"Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles."_--Voltaire, _Candide._ He uttered an ejaculation of contempt and ran to get into the carriage. "Skvoreshniki!" The coachman said afterwards that his master urged him on all the way, but as soon as they were getting near the mansion he suddenly told him to turn and drive back to the town, bidding him "Drive fast; please drive fast!" Before they reached the town wall "master told me to stop again, got out of the carriage, and went across the road into the field; I thought he felt ill but he stopped and began looking at the flowers, and so he stood for a time. It was strange, really; I began to feel quite uneasy." This was the coachman's testimony. I remember the weather that morning: it was a cold, clear, but windy September day; before Andrey Antonovitch stretched a forbidding landscape of bare fields from which the crop had long been harvested; there were a few dying yellow flowers, pitiful relics blown about by the howling wind. Did he want to compare himself and his fate with those wretched flowers battered by the autumn and the frost? I don't think so; in fact I feel sure it was not so, and that he realised nothing about the flowers in spite of the evidence of the coachman and of the police superintendent, who drove up at that moment and asserted afterwards that he found the governor with a bunch of yellow flowers in his hand. This police superintendent, Flibusterov by name, was an ardent champion of authority who had only recently come to our town but had already distinguished himself and become famous by his inordinate zeal, by a certain vehemence in the execution of his duties, and his inveterate inebriety. Jumping out of the carriage, and not the least disconcerted at the sight of what the governor was doing, he blurted out all in one breath, with a frantic expression, yet with an air of conviction, that "There's an upset in the town."

> Russian: Но, признаюсь, для меня все-таки остается нерешенный вопрос: каким образом пустую, то есть обыкновенную, толпу просителей — правда, в семьдесят человек — так-таки с первого приема, с первого шагу обратили в бунт, угрожавший потрясением основ? Почему сам Лембке накинулся на эту идею, когда явился через двадцать минут вслед за нарочным? Я бы так предположил (но опять-таки личным мнением), что Илье Ильичу, покумившемуся с управляющим, было даже выгодно представить фон Лембке эту толпу в этом свете, и именно чтоб не доводить его до настоящего разбирательства дела; а надоумил его к тому сам же Лембке. В последние два дня он имел с ним два таинственных и экстренных разговора, весьма, впрочем, сбивчивых, но из которых Илья Ильич все-таки усмотрел, что начальство крепко уперлось на идее о прокламациях и о подговоре шпигулинских кем-то к социальному бунту, и до того уперлось, что, пожалуй, само пожалело бы, если бы подговор оказался вздором. «Как-нибудь отличиться в Петербурге хотят,— подумал наш хитрый Илья Ильич, выходя от фон Лембке,— ну что ж, нам и на руку». Но я убежден, что бедный Андрей Антонович не пожелал бы бунта даже для собственного отличия. Это был чиновник крайне исполнительный, до самой своей женитьбы пребывавший в невинности. Да и он ли был виноват, что вместо невинных казенных дров и столь же невинной Минхен сорокалетняя княжна вознесла его до себя? Я почти положительно знаю, что вот с этого-то рокового утра и начались первые явные следы того состояния, которое и привело, говорят, бедного Андрея Антоновича в то известное особое заведение в Швейцарии, где он будто бы теперь собирается с новыми силами. Но если только допустить, что именно с этого утра обнаружились явные факты _чего-нибудь,_ то возможно, по-моему, допустить, что и накануне уже могли случиться проявления подобных же фактов, хотя бы и не так явные. Мне известно, по слухам самым интимнейшим (ну предположите, что сама Юлия Михайловна впоследствии, и уже не в торжестве, а _почти_ раскаиваясь,— ибо женщина никогда _вполне_ не раскается — сообщила мне частичку этой истории),— известно мне, что Андрей Антонович пришел к своей супруге накануне, уже глубоко ночью, в третьем часу утра, разбудил ее и потребовал выслушать «свой ультиматум». Требование было до того настойчивое, что она принуждена была встать с своего ложа, в негодовании и в папильотках, и, усевшись на кушетке, хотя и с саркастическим презрением, а все-таки выслушать. Тут только в первый раз поняла она, как далеко хватил ее Андрей Антонович, и про себя ужаснулась. Ей бы следовало наконец опомниться и смягчиться, но она скрыла свой ужас и уперлась еще упорнее прежнего. У нее (как и у всякой, кажется, супруги) была своя манера с Андреем Антоновичем, уже не однажды испытанная и не раз доводившая его до исступления. Манера Юлии Михайловны состояла в презрительное молчании, на час, на два, на сутки, и чуть ли не на трое суток,— в молчании во что бы ни стало, что бы он там ни говорил, что бы ни делал, даже если бы полез в окошко броситься из третьего этажа,— манера нестерпимая для чувствительного человека! Наказывала ли Юлия Михайловна своего супруга за его промахи в последние дни и за ревнивую зависть его как градоначальника к ее административным способностям; негодовала ли на его критику ее поведения с молодежью и со всем нашим обществом, без понимания ее тонких и дальновидных политических целей, сердилась ли за тупую и бессмысленную ревность его к Петру Степановичу,— как бы там ни было, но она решилась и теперь не смягчаться, даже несмотря на три часа ночи и еще невиданное ею волнение Андрея Антоновича. Расхаживая вне себя взад и вперед и во все стороны по коврам ее будуара, он изложил ей всё, все, правда, безо всякой связи, но зато _все_ накипевшее, ибо — «перешло за пределы». Он начал с того, что над ним все смеются и его «водят за нос». «Наплевать на выражение! — привзвизгнул он тотчас же, подхватив ее улыбку,— пусть „за нос“, но ведь это правда!..». «Нет, сударыня, настала минута; знайте, что теперь не до смеху и не до приемов женского кокетства. Мы не в будуаре жеманной дамы, а как бы два отвлеченные существа на воздушном шаре, встретившиеся, чтобы высказать правду». (Он, конечно, сбивался и не находил правильных форм для своих, впрочем, верных мыслей). «Это вы, вы, сударыня, вывели меня из прежнего состояния, я принял это место лишь для вас, для вашего честолюбия... Вы улыбаетесь саркастически? Не торжествуйте, не торопитесь. Знайте, сударыня, знайте, что я бы мог, что я бы сумел справиться с этим местом, и не то что с одним этим местом, а с десятью такими местами, потому что имею способности; но с вами, сударыня, но при вас — нельзя справиться; ибо я при вас не имею способностей. Два центра существовать не могут, а вы их устроили два — один у меня, а другой у себя в будуаре,— два центра власти, сударыня, но я того не позволю, не позволю!! В службе, как и в супружестве, один центр, а два невозможны... Чем отплатили вы мне? — восклицал он далее.— Наше супружество состояло лишь в том, что вы всё время, ежечасно доказывали мне, что я ничтожен, глуп и даже подл, а я всё время, ежечасно и унизительно принужден был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим благородством,— ну не унизительно ли это с обеих сторон?». Тут он начал скоро и часто топотать по ковру обеими ногами, так что Юлия Михайловна принуждена была приподняться с суровым достоинством. Он быстро стих, но зато перешел в чувствительность и начал рыдать (да, рыдать), ударяя себя в грудь, почти целые пять минут, всё более и более вне себя от глубочайшего молчания Юлии Михайловны. Наконец, окончательно дал маху и проговорился, что ревнует ее к Петру Степановичу. Догадавшись, что сглупил свыше меры,— рассвирепел до ярости и закричал, что «не позволит отвергать бога»; что он разгонит ее «беспардонный салон без веры»; что градоначальник даже обязан верить в бога, «а стало быть, и жена его»; что молодых людей он не потерпит; что «вам, вам, сударыня, следовало бы из собственного достоинства позаботиться о муже и стоять за его ум, даже если б он был и с плохими способностями (а я вовсе не с плохими способностями!), а между тем вы-то и есть причина, что все меня здесь презирают, вы-то их всех и настроили!..». Он кричал, что женский вопрос уничтожит, что душок этот выкурит, что нелепый праздник по подписке для гувернанток (черт их дери!) он завтра же запретит и разгонит; что первую встретившуюся гувернантку он завтра же утром выгонит из губернии «с казаком-с!». «Нарочно, нарочно!» — привзвизгивал он. «Знаете ли, знаете ли,— кричал он,— что на фабрике подговаривают людей ваши негодяи и что мне это известно? Знаете ли, что разбрасывают нарочно прокламации, на-роч-но-с! Знаете ли, что мне известны имена четырех негодяев и что я схожу с ума, схожу окончательно, окончательно!!!...». Но тут Юлия Михайловна вдруг прервала молчание и строго объявила, что она давно сама знает о преступных замыслах и что всё это глупость, что он слишком серьезно принял, и что касается до шалунов, то она не только тех четверых знает, но и всех (она солгала); но что от этого совсем не намерена сходить с ума, а, напротив, еще более верует в свой ум и надеется всё привести к гармоническому окончанию: ободрить молодежь, образумить ее, вдруг и неожиданно доказать им, что их замыслы известны, и затем указать им на новые цели для разумной и более светлой деятельности. О, что сталось в ту минуту с Андреем Антоновичем! Узнав, что Петр Степанович опять надул его и так грубо над ним насмеялся, что ей он открыл гораздо больше и прежде чем ему, и что, наконец, может быть, сам-то Пётр Степанович и есть главный зачинщик всех преступных замыслов,— он пришел в исступление. «Знай, бестолковая, но ядовитая женщина,— воскликнул он, разом порывая все цепи,— знай, что я недостойного твоего любовника же арестую, закую в кандалы и препровожу в равелин — или выпрыгну сам сейчас в твоих глазах из окошка!». На эту тираду Юлия Михайловна, позеленев от злобы, разразилась немедленно хохотом, долгим, звонким, с переливом и перекатами, точь-в-точь как на французском театре, когда парижская актриса, выписанная за сто тысяч и играющая кокеток, смеется в глаза над мужем, осмелившимся приревновать ее. Фон Лембке бросился было к окну, но вдруг остановился как вкопанный, сложил на груди руки и, бледный как мертвец зловещим взглядом посмотрел на смеющуюся. «Знаешь ли, знаешь ли, Юля...— проговорил он задыхаясь, умоляющим голосом,— знаешь ли, что и я могу что-нибудь сделать, но при новом, еще сильнейшем взрыве хохота, последовавшем за его последними словами, он стиснул зубы, застонал и вдруг бросился — не в окно — а на свою супругу, занеся над нею кулак! Он не опустил его,— нет, трижды нет; но зато пропал тут же на месте. Не слыша под собою ног, добежал он к себе в кабинет, как был, одетый, бросился ничком на постланную ему постель, судорожно закутался весь с головой в простыню и так пролежал часа два, — без сна, без размышлений, с камнем на сердце и с тупым, неподвижным отчаянием в душе. Изредка вздрагивал он всем телом мучительною лихорадочною дрожью. Вспоминались ему какие-то несвязные вещи, ни к чему не подходящие: то он думал, например, о старых стенных часах, которые были у него лет пятнадцать назад в Петербурге и от которых отвалилась минутная стрелка; то о развеселом чиновнике Мильбуа и как они с ним в Александровском парке поймали раз воробья, а поймав, вспомнили, смеясь на весь парк, что один из них уже коллежский асессор. Я думаю, он заснул часов в семь утра, не заметив того, спал с наслаждением, с прелестными снами. Проснувшись около десяти часов, он вдруг дико вскочил с постели, разом вспомнил всё и плотно ударил себя ладонью по лбу: ни завтрака, ни Блюма, ни полицеймейстера, ни чиновника, явившегося напомнить, что члены — ского собрания ждут его председательства в это утро, он не принял, он ничего не слышал и не хотел понимать, а побежал как шальной на половину Юлии Михайловны. Там Софья Антроповна, старушка из благородных, давно уже проживавшая у Юлии Михайловны, растолковала ему, что та еще в десять часов изволила отправиться в большой компании, в трех экипажах, к Варваре Петровне Ставрогиной в Скворешники, чтоб осмотреть тамошнее место для будущего, уже второго, замышляемого праздника, через две недели, и что так еще три дня тому было условлено с самою Варварой Петровной. Пораженный известием, Андрей Антонович возвратился в кабинет и стремительно приказал лошадей. Даже едва мог дождаться. Душа его жаждала Юлии Михайловны — взглянуть только на нее, побыть около нее пять минут; может быть, она на него взглянет, заметит его, улыбнется по-прежнему, простит — о-о! «Да что же лошади?». Машинально развернул он лежавшую на столе толстую книгу (иногда он загадывал так по книге, развертывая наудачу и читая на правой странице, сверху, три строки). Вышло: «Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes possibles». Voltaire, «Candide». Он плюнул и побежал садиться: «В Скворешники!». Кучер рассказывал, что барин погонял всю дорогу, но только что стали подъезжать к господскому дому, он вдруг велел повернуть и везти опять в город: «Поскорей, пожалуйста, поскорей». Не доезжая городского валу, «они мне велели снова остановить, вышли из экипажа и прошли через дорогу в поле; думал, что по какой ни есть слабости, а они стали и начали цветочки рассматривать и так время стояли, чудно, право, совсем уже я усумнился». Так показывал кучер. Я припоминаю в то утро погоду: был холодный и ясный, но ветреный сентябрьский день; пред зашедшим за дорогу Андреем Антоновичем расстилался суровый пейзаж обнаженного поля с давно уже убранным хлебом; завывавший ветер колыхал какие-нибудь жалкие остатки умиравших желтых цветочков... Хотелось ли ему сравнить себя и судьбу свою с чахлыми и побитыми осенью и морозом цветочками? Не думаю. Даже думаю наверно, что нет и что он вовсе и не помнил ничего про цветочки, несмотря на показания кучера и подъехавшего в ту минуту на полицеймейстерских дрожках пристава первой части, утверждавшего потом, что он действительно застал начальство с пучком желтых цветов в руке. Этот пристав — восторженно-административная личность, Василий Иванович Флибустьеров, был еще недавним гостем в нашем городе, но уже отличился и прогремел своею непомерною ревностью, своим каким-то наскоком во всех приемах по исполнительной части и прирожденным нетрезвым состоянием. Соскочив с дрожек и не усумнившись нимало при виде занятий начальства, с сумасшедшим, но убежденным видом, он залпом доложил, что «в городе неспокойно».

[¶5] "Eh? What?" said Andrey Antonovitch, turning to him with a stern face, but without a trace of surprise or any recollection of his carriage and his coachman, as though he had been in his own study.

> Russian: — А? что? — обернулся к нему Андрей Антонович, с лицом строгим, но без малейшего удивления или какого-нибудь воспоминания о коляске и кучере, как будто у себя в кабинете.

[¶6] "Police-superintendent Flibusterov, your Excellency. There's a riot in the town."

> Russian: — Пристав первый части Флибустьеров, ваше превосходительство. В городе бунт.

[¶7] "Filibusters?" Andrey Antonovitch said thoughtfully.

> Russian: — Флибустьеры? — переговорил Андрей Антонович в задумчивости.

[¶8] "Just so, your Excellency. The Shpigulin men are making a riot."

> Russian: — Точно так, ваше превосходительство. Бунтуют шпигулинские.

[¶9] "The Shpigulin men!..."

> Russian: — Шпигулинские!..

[¶10] The name "Shpigulin" seemed to remind him of something. He started and put his finger to his forehead: "The Shpigulin men!" In silence, and still plunged in thought, he walked without haste to the carriage, took his seat, and told the coachman to drive to the town. The police-superintendent followed in the droshky.

> Russian: Что-то как бы напомнилось ему при имени «шпигулинские». Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу: «шпигулинские!». Молча, но всё еще в задумчивости, пошел он, не торопясь, к коляске, сел и велел в город. Пристав на дрожках за ним.

[¶11] I imagine that he had vague impressions of many interesting things of all sorts on the way, but I doubt whether he had any definite idea or any settled intention as he drove into the open space in front of his house. But no sooner did he see the resolute and orderly ranks of "the rioters," the cordon of police, the helpless (and perhaps purposely helpless) chief of police, and the general expectation of which he was the object, than all the blood rushed to his heart. With a pale face he stepped out of his carriage.

> Russian: Я воображаю, что ему смутно представлялись дорогою многие весьма интересные вещи, на многие темы, но вряд ли он имел какую-нибудь твердую идею или какое-нибудь определенное намерение при въезде на площадь пред губернаторским домом. Но только лишь завидел он выстроившуюся и твердо стоявшую толпу «бунтовщиков», цепь городовых, бессильного (а может быть, и нарочно бессильного) полицеймейстера и общее устремленное к нему ожидание, как вся кровь прилила к его сердцу. Бледный, он вышел из коляски.

[¶12] "Caps off!" he said breathlessly and hardly audibly. "On your knees!" he squealed, to the surprise of every one, to his own surprise too, and perhaps the very unexpectedness of the position was the explanation of what followed. Can a sledge on a switchback at carnival stop short as it flies down the hill? What made it worse, Andrey Antonovitch had been all his life serene in character, and never shouted or stamped at anyone; and such people are always the most dangerous if it once happens that something sets their sledge sliding downhill. Everything was whirling before his eyes.

> Russian: — Шапки долой! — проговорил он едва слышно и задыхаясь.— На колени! — взвизгнул он неожиданно, неожиданно для самого себя, и вот в этой-то неожиданности и заключалась, может быть, вся последовавшая развязка дела. Это как на горах на масленице; ну можно ли, чтобы санки, слетевшие сверху, остановились посредине горы? Как назло себе, Андрей Антонович всю жизнь отличался ясностью характера и ни на кого никогда не кричал и не топал ногами; а с таковыми опаснее, если раз случится, что их санки почему-нибудь вдруг сорвутся с горы. Всё пред ним закружилось.

[¶13] "Filibusters!" he yelled still more shrilly and absurdly, and his voice broke. He stood, not knowing what he was going to do, but knowing and feeling in his whole being that he certainly would do something directly.

> Russian: — Флибустьеры! — провопил он еще визгливее и нелепее, и голос его пресекся. Он стал, еще не зная, что он будет делать, но зная и ощущая всем существом своим, что непременно сейчас что-то сделает.

[¶14] "Lord!" was heard from the crowd. A lad began crossing himself; three or four men actually did try to kneel down, but the whole mass moved three steps forward, and suddenly all began talking at once: "Your Excellency... we were hired for a term... the manager... you mustn't say," and so on and so on. It was impossible to distinguish anything.

> Russian: «Господи!» — послышалось из толпы. Какой-то парень начал креститься; три, четыре человека действительно хотели было стать на колени, но другие подвинулись всею громадой шага на три вперед и вдруг все разом загалдели: «Ваше превосходительство... рядили по сороку... управляющий... ты не моги говорить» и т. д., и т. д. Ничего нельзя было разобрать.

[¶15] Alas! Andrey Antonovitch could distinguish nothing: the flowers were still in his hands. The riot was as real to him as the prison carts were to Stepan Trofimovitch. And flitting to and fro in the crowd of "rioters" who gazed open-eyed at him, he seemed to see Pyotr Stepanovitch, who had egged them on--Pyotr Stepanovitch, whom he hated and whose image had never left him since yesterday.

> Russian: Увы! Андрей Антонович не мог разбирать: цветочки еще были в руках его. Бунт ему был очевиден, как давеча кибитки Степану Трофимовичу. А между толпою выпучивших на него глаза «бунтовщиков» так и сновал пред ним «возбуждавший» их Петр Степанович, не покидавший его ни на один момент со вчерашнего дня,— Петр Степанович, ненавидимый им Петр Степанович...

[¶16] "Rods!" he cried even more unexpectedly. A dead silence followed.

> Russian: — Розог! — крикнул он еще неожиданнее. Наступило мертвое молчание.

[¶17] From the facts I have learnt and those I have conjectured, this must have been what happened at the beginning; but I have no such exact information for what followed, nor can I conjecture it so easily. There are some facts, however.

> Russian: Вот как произошло это в самом начале, судя по точнейшим сведениям и по моим догадкам. Но далее сведения становятся не так точны, равно как и мои догадки. Имеются, впрочем, некоторые факты.

[¶18] In the first place, rods were brought on the scene with strange rapidity; they had evidently been got ready beforehand in expectation by the intelligent chief of the police. Not more than two, or at most three, were actually flogged, however; that fact I wish to lay stress on. It's an absolute fabrication to say that the whole crowd of rioters, or at least half of them, were punished. It is a nonsensical story, too, that a poor but respectable lady was caught as she passed by and promptly thrashed; yet I read myself an account of this incident afterwards among the provincial items of a Petersburg newspaper. Many people in the town talked of an old woman called Avdotya Petrovna Tarapygin who lived in the almshouse by the cemetery. She was said, on her way home from visiting a friend, to have forced her way into the crowd of spectators through natural curiosity. Seeing what was going on, she cried out, "What a shame!" and spat on the ground. For this it was said she had been seized and flogged too. This story not only appeared in print, but in our excitement we positively got up a subscription for her benefit. I subscribed twenty kopecks myself. And would you believe it? It appears now that there was no old woman called Tarapygin living in the almshouse at all! I went to inquire at the almshouse by the cemetery myself; they had never heard of anyone called Tarapygin there, and, what's more, they were quite offended when I told them the story that was going round. I mention this fabulous Avdotya Petrovna because what happened to her (if she really had existed) very nearly happened to Stepan Trofimovitch. Possibly, indeed, his adventure may have been at the bottom of the ridiculous tale about the old woman, that is, as the gossip went on growing he was transformed into this old dame. What I find most difficult to understand is how he came to slip away from me as soon as he got into the square. As I had a misgiving of something very unpleasant, I wanted to take him round the square straight to the entrance to the governor's, but my own curiosity was roused, and I stopped only for one minute to question the first person I came across, and suddenly I looked round and found Stepan Trofimovitch no longer at my side. Instinctively I darted off to look for him in the most dangerous place; something made me feel that his sledge, too, was flying downhill. And I did, as a fact, find him in the very centre of things. I remember I seized him by the arm; but he looked quietly and proudly at me with an air of immense authority.

> Russian: Во-первых, розги явились как-то уж слишком поспешно; очевидно, были в ожидании припасены догадливым полицеймейстером. Наказаны, впрочем, были всего двое, не думаю, чтобы даже трое; на этом настаиваю. Сущая выдумка, что наказаны были все или по крайней мере половина людей. Вздор тоже, что будто бы какая-то проходившая мимо бедная, но благородная дама была схвачена и немедленно для чего-то высечена; между тем я сам читал об этой даме спустя в корреспонденции одной из петербургских газет. Многие говорили у нас о какой-то кладбищенской богаделенке, Авдотье Петровне Тарапыгиной, что будто бы она, возвращаясь из гостей назад в свою богадельню и проходя по площади, протеснилась между зрителями, из естественного любопытства, и, видя происходящее, воскликнула: «Экой страм!» — и плюнула. За это ее будто бы подхватили и тоже «отрапортовали». Об этом случае не только напечатали, но даже устроили у нас в городе сгоряча ей подписку. Я сам подписал двадцать копеек. И что же? Оказывается теперь, что никакой такой богаделенки Тарапыгиной совсем у нас и не было! Я сам ходил справляться в их богадельню на кладбище: ни о какой Тарапыгиной там и не слыхивали; мало того, очень обиделись, когда я рассказал им ходивший слух. Я же потому, собственно, упоминаю об этой несуществовавшей Авдотье Петровне, что со Степаном Трофимовичем чуть-чуть не случилось того же, что и с нею (в случае, если б та существовала в действительности); даже, может быть, с него-то как-нибудь и взялся весь этот нелепый слух о Тарапыгиной, то есть просто в дальнейшем развитии сплетни взяли да и переделали его в какую-то Тарапыгину. Главное, не понимаю, каким образом он от меня ускользнул, только что мы с ним вышли на площадь. Предчувствуя что-то очень недоброе, я хотел было обвести его кругом площади прямо к губернаторскому крыльцу, но залюбопытствовался сам и остановился лишь на одну минуту расспросить какого-то первого встречного, и вдруг смотрю, Степана Трофимовича уж нет подле меня. По инстинкту тотчас же бросился я искать его в самом опасном месте; мне почему-то предчувствовалось, что и у него санки полетели с горы. И действительно, он отыскался уже в самом центре события. Помню, я схватил его за руку; но он тихо и гордо посмотрел на меня с непомерным авторитетом:

[¶19] _"Cher,"_ he pronounced in a voice which quivered on a breaking note, "if they are dealing with people so unceremoniously before us, in an open square, what is to be expected from that man, for instance... if he happens to act on his own authority?"

> Russian: — Cher,— произнес он голосом, в котором задрожала какая-то надорванная струна.— Если уж все они тут, на площади, при нас так бесцеремонно распоряжаются, то чего же ждать хоть от _этого..._ если случится ему действовать самостоятельно.

[¶20] And shaking with indignation and with an intense desire to defy them, he pointed a menacing, accusing finger at Flibusterov, who was gazing at us open-eyed two paces away.

> Russian: И он, дрожа от негодования и с непомерным желанием вызова, перевел свой грозный обличительный перст на стоявшего в двух шагах и выпучившего на нас глаза Флибустьерова.

[¶21] "That man!" cried the latter, blind with rage. "What man? And who are you?" He stepped up to him, clenching his fist. "Who are you?" he roared ferociously, hysterically, and desperately. (I must mention that he knew Stepan Trofimovitch perfectly well by sight.) Another moment and he would have certainly seized him by the collar; but luckily, hearing him shout, Lembke turned his head. He gazed intensely but with perplexity at Stepan Trofimovitch, seeming to consider something, and suddenly he shook his hand impatiently. Flibusterov was checked. I drew Stepan Trofimovitch out of the crowd, though perhaps he may have wished to retreat himself.

> Russian: — _Этого!_— воскликнул тот, не взвидя света.— Какого этого? А ты кто? — подступил он, сжав кулак.— Ты кто? — проревел он бешено, болезненно и отчаянно (замечу, что он отлично знал в лицо Степана Трофимовича). Еще мгновение, и, конечно, он схватил бы его за шиворот; но, к счастию, Лембке повернул на крик голову. С недоумением, но пристально посмотрел он на Степана Трофимовича, как бы что-то соображая, и вдруг нетерпеливо замахал рукой. Флибустьеров осекся. Я потащил Степана Трофимовича из толпы. Впрочем, может быть, он уже и сам желал отступить.

[¶22] "Home, home," I insisted; "it was certainly thanks to Lembke that we were not beaten."

> Russian: — Домой, домой,— настаивал я,— если нас не прибили, то, конечно, благодаря Лембке.

[¶23] "Go, my friend; I am to blame for exposing you to this. You have a future and a career of a sort before you, while I--_mon heure est sonnée._"

> Russian: — Идите, друг мой, я виновен, что вас подвергаю. У вас будущность и карьера своего рода, а я — mon heure a sonné.

[¶24] He resolutely mounted the governor's steps. The hall-porter knew me; I said that we both wanted to see Yulia Mihailovna. We sat down in the waiting-room and waited. I was unwilling to leave my friend, but I thought it unnecessary to say anything more to him. He had the air of a man who had consecrated himself to certain death for the sake of his country. We sat down, not side by side, but in different corners--I nearer to the entrance, he at some distance facing me, with his head bent in thought, leaning lightly on his stick. He held his wide-brimmed hat in his left hand. We sat like that for ten minutes.

> Russian: Он твердо ступил на крыльцо губернаторского дома. Швейцар меня знал; я объявил, что мы оба к Юлии Михайловне. В приемной зале мы уселись и стали ждать. Я не хотел оставлять моего друга, но лишним находил еще что-нибудь ему говорить. Он имел вид человека, обрекшего себя вроде как бы на верную смерть за отечество. Расселись мы не рядом, а по разным углам, я ближе ко входным дверям, он далеко напротив, задумчиво склонив голову и обеими руками слегка опираясь на трость. Широкополую шляпу свою он придерживал в левой руке. Мы просидели так минут десять.