---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 81 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/81/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 81. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/81/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 81. Part Three · Chapter V · 2

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/81/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/81/#p-N

[¶0] Erkel was a "little fool" who was only lacking in the higher form of reason, the ruling power of the intellect; but of the lesser, the subordinate reasoning faculties, he had plenty--even to the point of cunning. Fanatically, childishly devoted to "the cause" or rather in reality to Pyotr Verhovensky, he acted on the instructions given to him when at the meeting of the quintet they had agreed and had distributed the various duties for the next day. When Pyotr Stepanovitch gave him the job of messenger, he succeeded in talking to him aside for ten minutes. A craving for active service was characteristic of this shallow, unreflecting nature, which was forever yearning to follow the lead of another man's will, of course for the good of "the common" or "the great" cause. Not that that made any difference, for little fanatics like Erkel can never imagine serving a cause except by identifying it with the person who, to their minds, is the expression of it. The sensitive, affectionate and kind-hearted Erkel was perhaps the most callous of Shatov's would-be murderers, and, though he had no personal spite against him, he would have been present at his murder without the quiver of an eyelid. He had been instructed, for instance, to have a good look at Shatov's surroundings while carrying out his commission, and when Shatov, receiving him at the top of the stairs, blurted out to him, probably unaware in the heat of the moment, that his wife had come back to him--Erkel had the instinctive cunning to avoid displaying the slightest curiosity, though the idea flashed through his mind that the fact of his wife's return was of great importance for the success of their undertaking.

> Russian: Эркель был такой «дурачок», у которого только главного толку не было в голове, царя в голове; но маленького, подчиненного толку у него было довольно, даже до хитрости. Фанатически, младенчески преданный «общему делу», а в сущности Петру Верховенскому, он действовал по его инструкции, данной ему в то время, когда в заседании у _наших_ условились и распределили роли на завтра. Петр Степанович, назначая ему роль посланника, успел поговорить с ним минут десять в сторонке. Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно жаждущей подчинения чужой воле натуры — о, конечно не иначе как ради «общего» или «великого» дела. Но и это было всё равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель, быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и безо всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении. Ему велено было, например, хорошенько, между прочим, высмотреть обстановку Шатова, во время исполнения своего поручения, и когда Шатов, приняв его на лестнице, сболтнул в жару, всего вероятнее не заметив того, что к нему воротилась жена,— у Эркеля тотчас же достало инстинктивной хитрости не выказать ни малейшего дальнейшего любопытства, несмотря на блеснувшую в уме догадку, что факт воротившейся жены имеет большое значение в успехе их предприятия...

[¶1] And so it was in reality; it was only that fact that saved the "scoundrels" from Shatov's carrying out his intention, and at the same time helped them "to get rid of him." To begin with, it agitated Shatov, threw him out of his regular routine, and deprived him of his usual clear-sightedness and caution. Any idea of his own danger would be the last thing to enter his head at this moment when he was absorbed with such different considerations. On the contrary, he eagerly believed that Pyotr Verhovensky was running away the next day: it fell in exactly with his suspicions! Returning to the room he sat down again in a corner, leaned his elbows on his knees and hid his face in his hands. Bitter thoughts tormented him....

> Russian: Так в сущности и было: один только этот факт и спас «мерзавцев» от намерения Шатова, а вместе с тем и помог им от него «избавиться»... Во-первых, он взволновал Шатова, выбил его из колеи, отнял от него обычную прозорливость и осторожность. Какая-нибудь идея о своей собственной безопасности менее всего могла прийти теперь в его голову, занятую совсем другим. Напротив, он с увлечением поверил, что Петр Верховенский завтра бежит: это так совпадало с его подозрениями! Возвратясь в комнату, он опять уселся в угол, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькие мысли его мучили...

[¶2] Then he would raise his head again and go on tiptoe to look at her. "Good God! she will be in a fever by to-morrow morning; perhaps it's begun already! She must have caught cold. She is not accustomed to this awful climate, and then a third-class carriage, the storm, the rain, and she has such a thin little pelisse, no wrap at all.... And to leave her like this, to abandon her in her helplessness! Her bag, too, her bag--what a tiny, light thing, all crumpled up, scarcely weighs ten pounds! Poor thing, how worn out she is, how much she's been through! She is proud, that's why she won't complain. But she is irritable, very irritable. It's illness; an angel will grow irritable in illness. What a dry forehead, it must be hot--how dark she is under the eyes, and... and yet how beautiful the oval of her face is and her rich hair, how..."

> Russian: И вот он снова подымал голову, вставал на цыпочки и шел на нее поглядеть: «Господи! Да у нее завтра же разовьется горячка, к утру, пожалуй уже теперь началась! Конечно, простудилась. Она не привыкла к этому ужасному климату, а тут вагон, третий класс, кругом вихрь, дождь, а у нее такой холодный бурнусик, совсем никакой одежонки... И тут-то ее оставить, бросить без помощи! Сак-то, сак-то какой крошечный, легкий, сморщенный, десять фунтов! Бедная, как она изнурена, сколько вынесла! Она горда, оттого и не жалуется. Но раздражена, раздражена! Это болезнь: и ангел в болезни станет раздражителен. Какой сухой, горячий, должно быть, лоб, как темно под глазами и... и как, однако, прекрасен этот овал лица и эти пышные волосы, как...».

[¶3] And he made haste to turn away his eyes, to walk away as though he were frightened at the very idea of seeing in her anything but an unhappy, exhausted fellow-creature who needed _help_--"how could he think of _hopes_, oh, how mean, how base is man!" And he would go back to his corner, sit down, hide his face in his hands and again sink into dreams and reminiscences... and again he was haunted by hopes.

> Russian: И он поскорее отводил глаза, поскорей отходил, как бы пугаясь одной идеи видеть в ней что-нибудь другое, чем несчастное, измученное существо, которому надо помочь, — «какие уж тут _надежды!_ О, как низок, как подл человек!» — и он шел опять в свой угол, садился, закрывал лицо руками и опять мечтал, опять припоминал... и опять мерещились ему надежды.

[¶4] "Oh, I am tired, I am tired," he remembered her exclamations, her weak broken voice. "Good God! Abandon her now, and she has only eighty kopecks; she held out her purse, a tiny old thing! She's come to look for a job. What does she know about jobs? What do they know about Russia? Why, they are like naughty children, they've nothing but their own fancies made up by themselves, and she is angry, poor thing, that Russia is not like their foreign dreams! The luckless, innocent creatures!... It's really cold here, though."

> Russian: «„Ох, устала, ох, устала!“ — припоминал он ее восклицания, ее слабый, надорванный голос. Господи! Бросить ее теперь, а у ней восемь гривен; протянула свой портмоне, старенький, крошечный! Приехала места искать — ну что она понимает в местах, что они понимают в России? Ведь это как блажные дети, всё у них собственные фантазии, ими же созданные; и сердится, бедная, зачем не похожа Россия на их иностранные мечтаньица! О несчастные, о невинные!.. И однако, в самом деле здесь холодно...».

[¶5] He remembered that she had complained, that he had promised to heat the stove. "There are logs here, I can fetch them if only I don't wake her. But I can do it without waking her. But what shall I do about the veal? When she gets up perhaps she will be hungry.... Well, that will do later: Kirillov doesn't go to bed all night. What could I cover her with, she is sleeping so soundly, but she must be cold, ah, she must be cold!" And once more he went to look at her; her dress had worked up a little and her right leg was half uncovered to the knee. He suddenly turned away almost in dismay, took off his warm overcoat, and, remaining in his wretched old jacket, covered it up, trying not to look at it.

> Russian: Он вспомнил, что она жаловалась, что он обещался затопить печь. «Дрова тут, можно принести, не разбудить бы только. Впрочем, можно. А как решить насчет телятины? Встанет, может быть, захочет кушать... Ну, это после; Кириллов всю ночь не спит. Чем бы ее накрыть, она так крепко спит, но ей, верно, холодно, ах, холодно!». И он еще раз подошел на нее посмотреть; платье немного завернулось, и половина правой ноги открылась до колена. Он вдруг отвернулся, почти в испуге, снял с себя теплое пальто и, оставшись в стареньком сюртучишке, накрыл, стараясь не смотреть, обнаженное место.

[¶6] A great deal of time was spent in righting the fire, stepping about on tiptoe, looking at the sleeping woman, dreaming in the corner, then looking at her again. Two or three hours had passed. During that time Verhovensky and Liputin had been at Kirillov's. At last he, too, began to doze in the corner. He heard her groan; she waked up and called him; he jumped up like a criminal.

> Russian: Зажигание дров, хождение на цыпочках, осматривание спящей, мечты в углу, потом опять осматривание спящей взяли много времени. Прошло два-три часа. И вот в это-то время у Кириллова успели побывать Верховенский и Липутин. Наконец и он задремал в углу. Раздался ее стон, она пробудилась, она звала его; он вскочил как преступник.

[¶7] "Marie, I was dropping asleep.... Ah, what a wretch I am, Marie!"

> Russian: — Marie’ Я было заснул... Ах, какой я подлец, Marie!

[¶8] She sat up, looking about her with wonder, seeming not to recognise where she was, and suddenly leapt up in indignation and anger.

> Russian: Она привстала, озираясь с удивлением, как бы не узнавая, где находится, и вдруг вся всполошилась в негодовании, в гневе:

[¶9] "I've taken your bed, I fell asleep so tired I didn't know what I was doing; how dared you not wake me? How could you dare imagine I meant to be a burden to you?"

> Russian: — Я заняла вашу постель, я заснула вне себя от усталости; как смели вы не разбудить меня? Как осмелились подумать, что я намерена быть вам в тягость?

[¶10] "How could I wake you, Marie?"

> Russian: — Как мог я разбудить тебя, Marie?

[¶11] "You could, you ought to have! You've no other bed here, and I've taken yours. You had no business to put me into a false position. Or do you suppose that I've come to take advantage of your charity? Kindly get into your bed at once and I'll lie down in the corner on some chairs."

> Russian: — Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу. Вы не должны были ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в углу на стульях...

[¶12] "Marie, there aren't chairs enough, and there's nothing to put on them."

> Russian: — Marie, столько нет стульев, да и нечего постлать.

[¶13] "Then simply oil the floor. Or you'll have to lie on the floor yourself. I want to lie on the floor at once, at once!"

> Russian: — Ну так просто на полу. Ведь вам же самому придется спать на полу. Я хочу на полу, сейчас, сейчас!

[¶14] She stood up, tried to take a step, but suddenly a violent spasm of pain deprived her of all power and all determination, and with a loud groan she fell back on the bed. Shatov ran up, but Marie, hiding her face in the pillow, seized his hand and gripped and squeezed it with all her might. This lasted a minute.

> Russian: Она встала, хотела шагнуть, но вдруг как бы сильнейшая судорожная боль разом отняла у ней все силы и всю решимость, и она с громким стоном опять упала на постель. Шатов подбежал, но Marie, спрятав лицо в подушки, захватила его руку и изо всей силы стала сжимать и ломать ее в своей руке. Так продолжалось с минуту.

[¶15] "Marie darling, there's a doctor Frenzel living here, a friend of mine.... I could run for him."

> Russian: — Marie, голубчик, если надо, тут есть доктор Френцель, мне знакомый, очень... Я бы сбегал к нему.

[¶16] "Nonsense!"

> Russian: — Вздор!

[¶17] "What do you mean by nonsense? Tell me, Marie, what is it hurting you? For we might try fomentations... on the stomach for instance.... I can do that without a doctor.... Or else mustard poultices."

> Russian: — Как вздор? Скажи, Marie, что у тебя болит? А то бы можно припарки... на живот например... Это я и без доктора могу... А то горчичники.

[¶18] "What's this," she asked strangely, raising her head and looking at him in dismay.

> Russian: — Что ж это? — странно спросила она, подымая голову и испуганно смотря на него.

[¶19] "What's what, Marie?" said Shatov, not understanding. "What are you asking about? Good heavens! I am quite bewildered, excuse my not understanding."

> Russian: — То есть что именно, Marie? — не понимал Шатов,— про что ты спрашиваешь? О боже, я совсем теряюсь, Marie, извини, что ничего не понимаю.

[¶20] "Ach, let me alone; it's not your business to understand. And it would be too absurd..." she said with a bitter smile. "Talk to me about something. Walk about the room and talk. Don't stand over me and don't look at me, I particularly ask you that for the five-hundredth time!"

> Russian: — Эх, отстаньте, не ваше дело понимать. Да и было бы очень смешно...— горько усмехнулась она.— Говорите мне про что-нибудь. Ходите по комнате и говорите. Не стойте подле меня и не глядите на меня, об этом особенно прошу вас в пятисотый раз!

[¶21] Shatov began walking up and down the room, looking at the floor, and doing his utmost not to glance at her.

> Russian: Шатов стал ходить по комнате, смотря в пол и изо всех сил стараясь не взглянуть на нее.

[¶22] "There's--don't be angry, Marie, I entreat you--there's some veal here, and there's tea not far off.... You had so little before."

> Russian: — Тут — не рассердись, Marie, умоляю тебя,— тут есть телятина, недалеко, и чай... Ты так мало давеча скушала...

[¶23] She made an angry gesture of disgust. Shatov bit his tongue in despair.

> Russian: Она брезгливо и злобно замахала рукой. Шатов в отчаянии прикусил язык.

[¶24] "Listen, I intend to open a bookbinding business here, on rational co-operative principles. Since you live here what do you think of it, would it be successful?"

> Russian: — Слушайте, я намерена здесь открыть переплетную, на разумных началах ассоциации. Так как вы здесь живете, то как вы думаете: удастся или нет?

[¶25] "Ech, Marie, people don't read books here, and there are none here at all. And are they likely to begin binding them!"

> Russian: — Эх, Marie, у нас и книг-то не читают, да и нет их совсем. Да и станет он книгу переплетать?

[¶26] "Who are they?"

> Russian: — Кто он?

[¶27] "The local readers and inhabitants generally, Marie."

> Russian: — Здешний читатель и здешний житель вообще, Marie.

[¶28] "Well, then, speak more clearly. _They_ indeed, and one doesn't know who they are. You don't know grammar!"

> Russian: — Ну так и говорите яснее, а то: _он, а_ кто он — неизвестно. Грамматики не знаете.

[¶29] "It's in the spirit of the language," Shatov muttered.

> Russian: — Это в духе языка, Marie,— пробормотал Шатов.

[¶30] "Oh, get along with your spirit, you bore me. Why shouldn't the local inhabitant or reader have his books bound?"

> Russian: — Ах, подите вы с вашим духом, надоели. Почему здешний житель или читатель не станет переплетать?

[¶31] "Because reading books and having them bound are two different stages of development, and there's a vast gulf between them. To begin with, a man gradually gets used to reading, in the course of ages of course, but takes no care of his books and throws them about, not thinking them worth attention. But binding implies respect for books, and implies that not only he has grown fond of reading, but that he looks upon it as something of value. That period has not been reached anywhere in Russia yet. In Europe books have been bound for a long while."

> Russian: — Потому что читать книгу и ее переплетать — это целых два периода развития, и огромных. Сначала он помаленьку читать приучается, веками разумеется, но треплет книгу и валяет ее, считая за несерьезную вещь. Переплет же означает уже и уважение к книге, означает, что он не только читать полюбил, но и за дело признал. До этого периода еще вся Россия не дожила. Европа давно переплетает.

[¶32] "Though that's pedantic, anyway, it's not stupid, and reminds me of the time three years ago; you used to be rather clever sometimes three years ago."

> Russian: — Это хоть и по-педантски, но по крайней мере неглупо сказано и напоминает мне три года назад; вы иногда были довольно остроумны три года назад.

[¶33] She said this as disdainfully as her other capricious remarks.

> Russian: Она это высказала так же брезгливо, как и все прежние капризные свои фразы.

[¶34] "Marie, Marie," said Shatov, turning to her, much moved, "oh, Marie! If you only knew how much has happened in those three years! I heard afterwards that you despised me for changing my convictions. But what are the men I've broken with? The enemies of all true life, out-of-date Liberals who are afraid of their own independence, the flunkeys of thought, the enemies of individuality and freedom, the decrepit advocates of deadness and rottenness! All they have to offer is senility, a glorious mediocrity of the most bourgeois kind, contemptible shallowness, a jealous equality, equality without individual dignity, equality as it's understood by flunkeys or by the French in '93. And the worst of it is there are swarms of scoundrels among them, swarms of scoundrels!"

> Russian: — Marie, Marie,— в умилении обратился к ней Шатов,— о Marie! Если б ты знала, сколько в эти три года прошло и проехало! Я слышал потом, что ты будто бы презирала меня за перемену убеждений. Кого ж я бросил? Врагов живой жизни; устарелых либералишек, боящихся собственной независимости; лакеев мысли, врагов личности и свободы, дряхлых проповедников мертвечины и тухлятины! Что у них: старчество, золотая средина, самая мещанская, подлая бездарность, завистливое равенство, равенство без собственного достоинства, равенство, как сознает его лакей или как сознавал француз девяносто третьего года... А главное, везде мерзавцы, мерзавцы и мерзавцы!

[¶35] "Yes, there are a lot of scoundrels," she brought out abruptly with painful effort. She lay stretched out, motionless, as though afraid to move, with her head thrown back on the pillow, rather on one side, staring at the ceiling with exhausted but glowing eyes. Her face was pale, her lips were dry and hot.

> Russian: — Да, мерзавцев много,— отрывисто и болезненно проговорила она. Она лежала протянувшись, недвижимо и как бы боясь пошевелиться, откинувшись головой на подушку, несколько вбок, смотря в потолок утомленным, но горячим взглядом. Лицо ее было бледно, губы высохли и запеклись.

[¶36] "You recognise it, Marie, you recognise it," cried Shatov. She tried to shake her head, and suddenly the same spasm came over her again. Again she hid her face in the pillow, and again for a full minute she squeezed Shatov's hand till it hurt. He had run up, beside himself with alarm.

> Russian: — Ты сознаешь, Marie, сознаешь! — воскликнул Шатов. Она хотела было сделать отрицательный знак головой, и вдруг с нею сделалась прежняя судорога. Опять она спрятала лицо в подушку и опять изо всей силы целую минуту сжимала до боли руку подбежавшего и обезумевшего от ужаса Шатова.

[¶37] "Marie, Marie! But it may be very serious, Marie!"

> Russian: — Marie, Marie! Но ведь это, может быть, очень серьезно, Marie!

[¶38] "Be quiet... I won't have it, I won't have it," she screamed almost furiously, turning her face upwards again. "Don't dare to look at me with your sympathy! Walk about the room, say something, talk...."

> Russian: — Молчите... Я не хочу, не хочу,— восклицала она почти в ярости, повертываясь опять вверх лицом,— не смейте глядеть на меня, с вашим состраданием! Ходите по комнате, говорите что-нибудь, говорите...

[¶39] Shatov began muttering something again, like one distraught.

> Russian: Шатов как потерянный начал было снова что-то бормотать.

[¶40] "What do you do here?" she asked, interrupting him with contemptuous impatience.

> Russian: — Вы чем здесь занимаетесь? — спросила она, с брезгливым нетерпением перебивая его.

[¶41] "I work in a merchant's office. I could get a fair amount of money even here if I cared to, Marie."

> Russian: — На контору к купцу одному хожу. Я, Marie, если б особенно захотел, мог бы и здесь хорошие деньги доставать.

[¶42] "So much the better for you...."

> Russian: — Тем для вас лучше...

[¶43] "Oh, don't suppose I meant anything, Marie. I said it without thinking."

> Russian: — Ах, не подумай чего, Marie, я так сказал...

[¶44] "And what do you do besides? What are you preaching? You can't exist without preaching, that's your character!"

> Russian: — А еще что делаете? Что проповедуете? Ведь вы не можете не проповедовать; таков характер!

[¶45] "I am preaching God, Marie."

> Russian: — Бога проповедую, Marie.

[¶46] "In whom you don't believe yourself. I never could see the idea of that."

> Russian: — В которого сами не верите. Этой идеи я никогда не могла понять.

[¶47] "Let's leave that, Marie; we'll talk of that later."

> Russian: — Оставим, Marie, это потом.

[¶48] "What sort of person was this Marya Timofyevna here?"

> Russian: — Что такое была здесь эта Марья Тимофеевна?

[¶49] "We'll talk of that later too, Marie."

> Russian: — Это тоже мы потом, Marie.

[¶50] "Don't dare to say such things to me! Is it true that her death may have been caused by... the wickedness... of these people?"

> Russian: — Не смейте мне делать такие замечания! Правда ли, что смерть эту можно отнести к злодейству... этих людей?

[¶51] "Not a doubt of it," growled Shatov.

> Russian: — Непременно так,— проскрежетал Шатов.

[¶52] Marie suddenly raised her head and cried out painfully:

> Russian: Marie вдруг подняла голову и болезненно прокричала:

[¶53] "Don't dare speak of that to me again, don't dare to, never, never!"

> Russian: — Не смейте мне больше говорить об этом, никогда не смейте, никогда не смейте!

[¶54] And she fell back in bed again, overcome by the same convulsive agony; it was the third time, but this time her groans were louder, in fact she screamed.

> Russian: И она опять упала на постель в припадке той же судорожной боли; это уже в третий раз, но на этот раз стоны стали громче, обратились в крики.

[¶55] "Oh, you insufferable man! Oh, you unbearable man," she cried, tossing about recklessly, and pushing away Shatov as he bent over her.

> Russian: — О, несносный человек! О, нестерпимый человек! — металась она, уже не жалея себя, отталкивая стоявшего над нею Шатова.

[¶56] "Marie, I'll do anything you like.... I'll walk about and talk...."

> Russian: — Marie, я буду что хочешь... я буду ходить, говорить...

[¶57] "Surely you must see that it has begun!"

> Russian: — Да неужто вы не видите, что началось?

[¶58] "What's begun, Marie?"

> Russian: — Что началось, Marie?

[¶59] "How can I tell! Do I know anything about it?... I curse myself! Oh, curse it all from the beginning!"

> Russian: — А почем я знаю? Я разве тут знаю что-нибудь... О, проклятие! О, будь проклято всё заране!

[¶60] "Marie, if you'd tell me what's beginning... or else I... if you don't, what am I to make of it?"

> Russian: — Marie, если б ты сказала, что начинается... а то я... что я пойму, если так?

[¶61] "You are a useless, theoretical babbler. Oh, curse everything on earth!"

> Russian: — Вы отвлеченный, бесполезный болтун. О, будь проклято всё на свете!

[¶62] "Marie, Marie!" He seriously thought that she was beginning to go mad.

> Russian: — Marie! Marie! Он серьезно подумал, что с ней начинается помешательство.

[¶63] "Surely you must see that I am in the agonies of childbirth," she said, sitting up and gazing at him with a terrible, hysterical vindictiveness that distorted her whole face. "I curse him before he is born, this child!"

> Russian: — Да неужели вы, наконец, не видите, что я мучаюсь родами,— приподнялась она, смотря на него со страшною, болезненною, исказившею всё лицо ее злобой.— Будь он заране проклят, этот ребенок!

[¶64] "Marie," cried Shatov, realising at last what it meant. "Marie... but why didn't you tell me before." He pulled himself together at once and seized his cap with an air of vigorous determination.

> Russian: — Marie,— воскликнул Шатов, догадавшись наконец, в чем дело,— Marie... Но что же ты не сказала заране? — спохватился он вдруг и с энергическою решимостью схватил свою фуражку.

[¶65] "How could I tell when I came in here? Should I have come to you if I'd known? I was told it would be another ten days! Where are you going?... Where are you going? You mustn't dare!"

> Russian: — А я почем знала, входя сюда? Неужто пришла бы к вам? Мне сказали, еще через десять дней! Куда же вы, куда же вы, не смейте!

[¶66] "To fetch a midwife! I'll sell the revolver. We must get money before anything else now."

> Russian: — За повивальною бабкой! я продам револьвер; прежде всего теперь деньги!

[¶67] "Don't dare to do anything, don't dare to fetch a midwife! Bring a peasant woman, any old woman, I've eighty kopecks in my purse.... Peasant women have babies without midwives.... And if I die, so much the better...."

> Russian: — Не смейте ничего, не смейте повивальную бабку, просто бабу, старуху, у меня в портмоне восемь гривен... Родят же деревенские бабы без бабок... А околею, так тем лучше...

[¶68] "You shall have a midwife and an old woman too. But how am I to leave you alone, Marie!"

> Russian: — И бабка будет, и старуха будет. Только как я, как я оставлю тебя одну, Marie!

[¶69] But reflecting that it was better to leave her alone now in spite of her desperate state than to leave her without help later, he paid no attention to her groans, nor her angry exclamations, but rushed downstairs, hurrying all he could.

> Russian: Но, сообразив, что лучше теперь оставить ее одну, несмотря на всё ее исступление, чем потом оставить без помощи, он, не слушая ее стонов, ни гневливых восклицаний и надеясь на свои ноги, пустился сломя голову с лестницы.