---
title: "Demons · Бесы"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Бесы"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 85 of 92
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/85/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Demons · Бесы, section 85. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/85/"
---

# Demons · Бесы

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Бесы, Фёдор Достоевский

A provincial town, a circle of conspirators and the ideas that possess them: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## 85. Part Three · Chapter V · 6

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/85/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-demons/85/#p-N

[¶0] The night was passing. Shatov was sent hither and thither, abused, called back. Marie was reduced to the most abject terror for life. She screamed that she wanted to live, that "she must, she must," and was afraid to die. "I don't want to, I don't want to!" she repeated. If Arina Prohorovna had not been there, things would have gone very badly. By degrees she gained complete control of the patient--who began to obey every word, every order from her like a child. Arina Prohorovna ruled by sternness not by kindness, but she was first-rate at her work. It began to get light... Arina Prohorovna suddenly imagined that Shatov had just run out on to the stairs to say his prayers and began laughing. Marie laughed too, spitefully, malignantly, as though such laughter relieved her. At last they drove Shatov away altogether. A damp, cold morning dawned. He pressed his face to the wall in the corner just as he had done the evening before when Erkel came. He was trembling like a leaf, afraid to think, but his mind caught at every thought as it does in dreams. He was continually being carried away by day-dreams, which snapped off short like a rotten thread. From the room came no longer groans but awful animal cries, unendurable, incredible. He tried to stop up his ears, but could not, and he fell on his knees, repeating unconsciously, "Marie, Marie!" Then suddenly he heard a cry, a new cry, which made Shatov start and jump up from his knees, the cry of a baby, a weak discordant cry. He crossed himself and rushed into the room. Arina Prohorovna held in her hands a little red wrinkled creature, screaming, and moving its little arms and legs, fearfully helpless, and looking as though it could be blown away by a puff of wind, but screaming and seeming to assert its full right to live. Marie was lying as though insensible, but a minute later she opened her eyes, and bent a strange, strange look on Shatov: it was something quite new, that look. What it meant exactly he was not able to understand yet, but he had never known such a look on her face before.

> Russian: Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали. Marie дошла до последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить «непременно, непременно!» и боится умереть. «Не надо, не надо!» — повторяла она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-помалу она совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лаской, зато работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг выдумала, что Шатов сейчас выбегал на лестницу и богу молился, и стала смеяться. Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от этого смеха. Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эркель. Он дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за всё представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и беспрерывно обрывались, как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные крики, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог и упал на колена, бессознательно повторяя: «Marie, Marie!». И вот наконец раздался крик, новый крик, от которого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтреснутый. Он перекрестился и бросился в комнату. В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь... Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда

[¶1] "Is it a boy? Is it a boy?" she asked Arina Prohorovna in an exhausted voice.

> Russian: — Мальчик? Мальчик? — болезненным голосом спросила она Арину Прохоровну.

[¶2] "It is a boy," the latter shouted in reply, as she bound up the child.

> Russian: — Мальчишка! — крикнула та в ответ, увертывая ребенка.

[¶3] When she had bound him up and was about to lay him across the bed between the two pillows, she gave him to Shatov for a minute to hold. Marie signed to him on the sly as though afraid of Arina Prohorovna. He understood at once and brought the baby to show her.

> Russian: На мгновение, когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.

[¶4] "How... pretty he is," she whispered weakly with a smile.

> Russian: — Какой... хорошенький...— слабо прошептала она с улыбкой.

[¶5] "Foo, what does he look like," Arina Prohorovna laughed gaily in triumph, glancing at Shatov's face. "What a funny face!"

> Russian: — Фу, как он смотрит! — весело рассмеялась торжествующая Арина Прохоровна, заглянув в лицо Шатову.— Экое ведь у него лицо!

[¶6] "You may be merry, Arina Prohorovna.... It's a great joy," Shatov faltered with an expression of idiotic bliss, radiant at the phrase Marie had uttered about the child.

> Russian: — Веселитесь, Арина Прохоровна... Это великая радость...— с идиотски блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.

[¶7] "Where does the great joy come in?" said Arina Prohorovna good-humouredly, bustling about, clearing up, and working like a convict.

> Russian: — Какая такая у вас там великая радость? — веселилась Арина Прохоровна, суетясь, прибираясь и работая как каторжная.

[¶8] "The mysterious coming of a new creature, a great and inexplicable mystery; and what a pity it is, Arina Prohorovna, that you don't understand it."

> Russian: — Тайна появления нового существа, великая тайна и необъяснимая, Арина Прохоровна, и как жаль, что вы этого не понимаете!

[¶9] Shatov spoke in an incoherent, stupefied and ecstatic way. Something seemed to be tottering in his head and welling up from his soul apart from his own will.

> Russian: Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то шаталось в его голове и само собою, без воли его, выливалось из души.

[¶10] "There were two and now there's a third human being, a new spirit, finished and complete, unlike the handiwork of man; a new thought and a new love... it's positively frightening.... And there's nothing grander in the world."

> Russian: — Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, цельный, законченный, как не бывает от рук человеческих; новая мысль и новая любовь, даже страшно... И нет ничего выше на свете!

[¶11] "Ech, what nonsense he talks! It's simply a further development of the organism, and there's nothing else in it, no mystery," said Arina Prohorovna with genuine and good-humoured laughter. "If you talk like that, every fly is a mystery. But I tell you what: superfluous people ought not to be born. We must first remould everything so that they won't be superfluous and then bring them into the world. As it is, we shall have to take him to the Foundling, the day after to-morrow.... Though that's as it should be."

> Russian: — Эк напорол! Просто дальнейшее развитие организма, и ничего тут нет, никакой тайны,— искренно и весело хохотала Арина Прохоровна.— Этак всякая муха тайна. Но вот что: лишним людям не надо бы родиться. Сначала перекуйте так все, чтоб они не были лишние, а потом и родите их. А то вот его в приют послезавтра тащить... Впрочем, это так и надо.

[¶12] "I will never let him go to the Foundling," Shatov pronounced resolutely, staring at the floor.

> Russian: — Никогда он не пойдет от меня в приют! — уставившись в пол, твердо произнес Шатов.

[¶13] "You adopt him as your son?"

> Russian: — Усыновляете?

[¶14] "He is my son."

> Russian: — Он и есть мой сын.

[¶15] "Of course he is a Shatov, legally he is a Shatov, and there's no need for you to pose as a humanitarian. Men can't get on without fine words. There, there, it's all right, but look here, my friends," she added, having finished clearing up at last, "it's time for me to go. I'll come again this morning, and again in the evening if necessary, but now, since everything has gone off so well, I must run off to my other patients, they've been expecting me long ago. I believe you got an old woman somewhere, Shatov; an old woman is all very well, but don't you, her tender husband, desert her; sit beside her, you may be of use; Marya Ignatyevna won't drive you away, I fancy.... There, there, I was only laughing."

> Russian: — Конечно, он Шатов, по закону Шатов, и нечего вам выставляться благодетелем-то рода человеческого. Не могут без фраз. Ну, ну, хорошо, только вот что, господа,— кончила она наконец прибираться,— мне идти пора. Я еще поутру приду и вечером приду, если надо, а теперь, так как все слишком благополучно сошло, то надо и к другим сбегать, давно ожидают. Там у вас, Шатов, старуха где-то сидит; старуха-то старухой, но не оставляйте и вы, муженек, посидите подле, авось пригодитесь; Марья-то Игнатьевна, кажется, вас не прогонит... ну, ну, ведь я смеюсь...

[¶16] At the gate, to which Shatov accompanied her, she added to him alone.

> Russian: У ворот, куда проводил ее Шатов, она прибавила уже ему одному:

[¶17] "You've given me something to laugh at for the rest of my life; I shan't charge you anything; I shall laugh at you in my sleep! I have never seen anything funnier than you last night."

> Russian: — Насмешили вы меня на всю жизнь; денег с вас не возьму; во сне рассмеюсь. Смешнее, как вы в эту ночь, ничего не видывала.

[¶18] She went off very well satisfied. Shatov's appearance and conversation made it as clear as daylight that this man "was going in for being a father and was a ninny." She ran home on purpose to tell Virginsky about it, though it was shorter and more direct to go to another patient.

> Russian: Она ушла совершенно довольная По виду Шатова и по разговору его оказалось ясно как день, что этот человек «в отцы собирается и тряпка последней руки». Она нарочно забежала домой, хотя прямее и ближе было пройти к другой пациентке, чтобы сообщить об этом Виргинскому.

[¶19] "Marie, she told you not to go to sleep for a little time, though, I see, it's very hard for you," Shatov began timidly. "I'll sit here by the window and take care of you, shall I?"

> Russian: — Marie, она велела тебе погодить спать некоторое время, хотя это, я вижу, ужасно трудно ...— робко начал Шатов.— Я тут у окна посижу и постерегу тебя, а?

[¶20] And he sat down, by the window behind the sofa so that she could not see him. But before a minute had passed she called him and fretfully asked him to arrange the pillow. He began arranging it. She looked angrily at the wall.

> Russian: И он уселся у окна сзади дивана, так что ей никак нельзя было его видеть. Но не прошло и минуты, она подозвала его и брезгливо попросила поправить подушку. Он стал оправлять. Она сердито смотрела в стену.

[¶21] "That's not right, that's not right.... What hands!"

> Russian: — Не так, ох, не так... Что за руки!

[¶22] Shatov did it again.

> Russian: Шатов поправил еще.

[¶23] "Stoop down to me," she said wildly, trying hard not to look at him.

> Russian: — Нагнитесь ко мне,— вдруг дико проговорила она, как можно стараясь не глядеть на него.

[¶24] He started but stooped down.

> Russian: Он вздрогнул, но нагнулся.

[¶25] "More... not so... nearer," and suddenly her left arm was impulsively thrown round his neck and he felt her warm moist kiss on his forehead.

> Russian: — Еще... не так... ближе,— и вдруг левая рука ее стремительно обхватила его шею, и на лбу своем он почувствовал крепкий, влажный ее поцелуй.

[¶26] "Marie!"

> Russian: — Marie!

[¶27] Her lips were quivering, she was struggling with herself, but suddenly she raised herself and said with flashing eyes:

> Russian: Губы ее дрожали, она крепилась, но вдруг приподнялась и, засверкав глазами, проговорила:

[¶28] "Nikolay Stavrogin is a scoundrel!" And she fell back helplessly with her face in the pillow, sobbing hysterically, and tightly squeezing Shatov's hand in hers.

> Russian: — Николай Ставрогин подлец! И бессильно, как подрезанная, упала лицом в подушку, истерически зарыдав и крепко сжимая в своей руке руку Шатова.

[¶29] From that moment she would not let him leave her; she insisted on his sitting by her pillow. She could not talk much but she kept gazing at him and smiling blissfully. She seemed suddenly to have become a silly girl. Everything seemed transformed. Shatov cried like a boy, then talked of God knows what, wildly, crazily, with inspiration, kissed her hands; she listened entranced, perhaps not understanding him, but caressingly ruffling his hair with her weak hand, smoothing it and admiring it. He talked about Kirillov, of how they would now begin "a new life" for good, of the existence of God, of the goodness of all men. ... She took out the child again to gaze at it rapturously.

> Russian: С этой минуты она уже не отпускала его более от себя, она потребовала, чтоб он сел у ее изголовья. Говорить она могла мало, но всё смотрела на него и улыбалась ему как блаженная. Она вдруг точно обратилась в какую-то дурочку. Все как будто переродилось. Шатов то плакал, как маленький мальчик, то говорил бог знает что, дико, чадно, вдохновенно; целовал у ней руки; она слушала с упоением, может быть и не понимая, но ласково перебирала ослабевшею рукой его волосы, приглаживала их, любовалась ими. Он говорил ей о Кириллове, о том, как теперь они жить начнут, «вновь и навсегда», о существовании бога, о том, что все хороши... В восторге опять вынули ребеночка посмотреть.

[¶30] "Marie," he cried, as he held the child in his arms, "all the old madness, shame, and deadness is over, isn't it? Let us work hard and begin a new life, the three of us, yes, yes!... Oh, by the way, what shall we call him, Marie?"

> Russian: — Marie,— вскричал он, держа на руках ребенка.— кончено с старым бредом, с позором и мертвечиной! Давай трудиться и на новую дорогу втроем, да, да!.. Ах, да: как же мы его назовем, Marie?

[¶31] "What shall we call him?" she repeated with surprise, and there was a sudden look of terrible grief in her face.

> Russian: — Его? Как назовем? — переговорила она с удивлением, и вдруг в лице ее изобразилась страшная горесть.

[¶32] She clasped her hands, looked reproachfully at Shatov and hid her face in the pillow.

> Russian: Она сплеснула руками, укоризненно посмотрела на Шатова и бросилась лицом в подушку.

[¶33] "Marie, what is it?" he cried with painful alarm.

> Russian: — Marie, что с тобой? — вскричал он с горестным испугом.

[¶34] "How could you, how could you... Oh, you ungrateful man!"

> Russian: — И вы могли, могли... О, неблагодарный!

[¶35] "Marie, forgive me, Marie... I only asked you what his name should be. I don't know...."

> Russian: — Marie, прости, Marie... Я только спросил, как назвать. Я не знаю...

[¶36] "Ivan, Ivan." She raised her flushed and tear-stained face. "How could you suppose we should call him by another _horrible_ name?"

> Russian: — Иваном, Иваном,— подняла она разгоревшееся и омоченное слезами лицо,— неужели вы могли предположить, что каким-нибудь другим, _ужасным_ именем?

[¶37] "Marie, calm yourself; oh, what a nervous state you are in!"

> Russian: — Marie, успокойся, о, как ты расстроена!

[¶38] "That's rude again, putting it down to my nerves. I bet that if I'd said his name was to be that other... horrible name, you'd have agreed at once and not have noticed it even! Oh, men, the mean ungrateful creatures, they are all alike!"

> Russian: — Новая грубость; что вы расстройству приписываете? Бьюсь об заклад, что если б я сказала назвать его... тем ужасным именем, так вы бы тотчас же согласились, даже бы не заметили! О, неблагодарные, низкие, все, все!

[¶39] A minute later, of course, they were reconciled. Shatov persuaded her to have a nap. She fell asleep but still kept his hand in hers; she waked up frequently, looked at him, as though afraid he would go away, and dropped asleep again.

> Russian: Через минуту, разумеется, помирились. Шатов уговорил ее заснуть. Она заснула, но, всё еще не выпуская его руки из своей, просыпалась часто, взглядывала на него, точно боясь, что он уйдет, и опять засыпала.

[¶40] Kirillov sent an old woman "to congratulate them," as well as some hot tea, some freshly cooked cutlets, and some broth and white bread for Marya Ignatyevna. The patient sipped the broth greedily, the old woman undid the baby's wrappings and swaddled it afresh, Marie made Shatov have a cutlet too.

> Russian: Кириллов прислал старуху «поздравить» и, кроме того, горячего чаю, только что зажаренных котлет и бульону с белым хлебом для «Марьи Игнатьевны». Больная выпила бульон с жадность», старуха перепеленала ребенка, Marie заставила и Шатова съесть котлет.

[¶41] Time was passing. Shatov, exhausted, fell asleep himself in his chair, with his head on Marie's pillow. So they were found by Arina Prohorovna, who kept her word. She waked them up gaily, asked Marie some necessary questions, examined the baby, and again forbade Shatov to leave her. Then, jesting at the "happy couple," with a shade of contempt and superciliousness she went away as well satisfied as before.

> Russian: Время проходило. Шатов в бессилии заснул и сам на стуле, головой на подушке Marie. Так застала их сдержавшая слово Арина Прохоровна, весело их разбудила, поговорила о чем надо с Marie, осмотрела ребенка и опять не велела Шатову отходить. Затем, сострив над «супругами» с некоторым оттенком презрения и высокомерия, ушла так же довольная, как и давеча.

[¶42] It was quite dark when Shatov waked up. He made haste to light the candle and ran for the old woman; but he had hardly begun to go down the stairs when he was struck by the sound of the soft, deliberate steps of someone coming up towards him. Erkel came in.

> Russian: Было уже совсем темно, когда проснулся Шатов. Он поскорее зажег свечу и побежал за старухой; но едва ступил с лестницы, как чьи-то тихие, неспешные шаги поднимавшегося навстречу ему человека поразили его. Вошел Эркель.

[¶43] "Don't come in," whispered Shatov, and impulsively seizing him by the hand he drew him back towards the gate. "Wait here, I'll come directly, I'd completely forgotten you, completely! Oh, how you brought it back!"

> Russian: — Не входите! — прошептал Шатов и, стремительно схватив его за руку, потащил назад к воротам.— Ждите здесь, сейчас выйду, я совсем, совсем позабыл о вас! О, как вы о себе напомнили!

[¶44] He was in such haste that he did not even run in to Kirillov's, but only called the old woman. Marie was in despair and indignation that "he could dream of leaving her alone."

> Russian: Он так заспешил, что даже не забежал к Кириллову, а вызвал только старуху. Marie пришла в отчаяние и негодование, что он «мог только подумать оставить ее одну».

[¶45] "But," he cried ecstatically, "this is the very last step! And then for a new life and we'll never, never think of the old horrors again!"

> Russian: — Но,— вскричал он восторженно,— это уже самый последний шаг! А там новый путь, и никогда, никогда не вспомянем о старом ужасе!

[¶46] He somehow appeased her and promised to be back at nine o'clock; he kissed her warmly, kissed the baby and ran down quickly to Erkel.

> Russian: Кое-как он уговорил ее и обещал вернуться ровно в девять часов; крепко поцеловал ее, поцеловал ребенка и быстро сбежал к Эркелю.

[¶47] They set off together to Stavrogin's park at Skvoreshniki, where, in a secluded place at the very edge of the park where it adjoined the pine wood, he had, eighteen months before, buried the printing press which had been entrusted to him. It was a wild and deserted place, quite hidden and at some distance from the Stavrogins' house. It was two or perhaps three miles from Filipov's house.

> Russian: Оба отправлялись в ставрогинский парк в Скворешниках, где года полтора назад, в уединенном месте, на самом краю парка, там, где уже начинался сосновый лес, была зарыта им доверенная ему типография. Место было дикое и пустынное, совсем незаметное, от скворешниковского дома довольно отдаленное. От дома Филиппова приходилось идти версты три с половиной, может и четыре.

[¶48] "Are we going to walk all the way? I'll take a cab."

> Russian: — Неужели всё пешком? Я возьму извозчика.

[¶49] "I particularly beg you not to," replied Erkel. They insisted on that. A cabman would be a witness.

> Russian: — Очень прошу вас не брать,— возразил Эркель,— они именно на этом настаивали. Извозчик тоже свидетель.

[¶50] "Well... bother! I don't care, only to make an end of it." They walked very fast.

> Russian: — Ну... черт! Всё равно, только бы кончить, кончить! Пошли очень скоро.

[¶51] "Erkel, you little boy," cried Shatov, "have you ever been happy?"

> Russian: — Эркель, мальчик вы маленький! — вскричал Шатов,— бывали вы когда-нибудь счастливы?

[¶52] "You seem to be very happy just now," observed Erkel with curiosity.

> Russian: — А вы, кажется, очень теперь счастливы,— с любопытством заметил Эркель.