But the Christmas holidays were approaching, and the convicts looked forward to them with solemnity. From their mere appearance it was easy to see that something extraordinary was about to arrive. Four days before the holidays they were to be taken to the bath; every one was pleased, and was making preparations. We were to go there after dinner. On this occasion there was no work in the afternoon, and of all the convicts the one who was most pleased, and showed the greatest activity, was a certain Isaiah Fomitch Bumstein, a Jew, of whom I spoke in my fifth chapter. He liked to remain stewing in the bath until he became unconscious. Whenever I think of the prisoner’s bath, which is a thing not to be forgotten, the first thought that presents itself to my memory is of that very glorious and eternally to be remembered, Isaiah Fomitch Bumstein, my prison companion. Good Lord! what a strange man he was! I have already said a few words about his face. He was fifty years of age, his face wrinkled, with frightful scars on his cheeks and on his forehead, and the thin, weak body of a fowl. His face expressed perpetual confidence in himself, and, I may almost say, perfect happiness. I do not think he was at all sorry to be condemned to hard labour. He was a jeweller by trade, and as there was no other in the town, he had always plenty of work to do, and was more or less well paid. He wanted nothing, and lived, so to say, sumptuously, without spending all that he gained, for he saved money and lent it out to the other convicts at interest. He possessed a tea-urn, a mattress, a tea-cup, and a blanket. The Jews of the town did not refuse him their patronage. Every Saturday he went under escort to the synagogue (which was authorised by the law); and he lived like a fighting cock. Nevertheless, he looked forward to the expiration of his term of imprisonment in order to get married. He was the most comic mixture of simplicity, stupidity, cunning, timidity, and bashfulness; but the strangest thing was that the convicts never laughed, or seriously mocked him--they only teased him for amusement. Isaiah Fomitch was a subject of distraction and amusement for every one. “We have only one Isaiah Fomitch, we will take care of him,” the convicts seemed to say; and as if he understood this, he was proud of his own importance. From the account given to me it appeared he had entered the convict prison in the most laughable manner (it took place before my arrival). Suddenly one evening a report was spread in the convict prison that a Jew had been brought there, who at that moment was being shaved in the guard-house, and that he was immediately afterwards to be taken to the barracks. As there was not a single Jew in the prison, the convicts looked forward to his entry with impatience, and surrounded him as soon as he passed the great gates. The officer on service took him to the civil prison, and pointed out the place where his plank bedstead was to be. Isaiah Fomitch held in his hand a bag containing the things given to him, and some other things of his own. He put down his bag, took his place at the plank bedstead, and sat down there with his legs crossed, without daring to raise his eyes. People were laughing all round him. The convicts ridiculed him by reason of his Jewish origin. Suddenly a young convict left the others, and came up to him, carrying in his hand an old pair of summer trousers, dirty, torn, and mended with old rags. He sat down by the side of Isaiah Fomitch, and struck him on the shoulder.
Наступал праздник рождества Христова. Арестанты ожидали его с какою-то торжественностью, и, глядя на них, я тоже стал ожидать чего-то необыкновенного. Дня за четыре до праздника повели нас в баню. В мое время, особенно в первые мои годы, арестантов редко водили в баню. Все обрадовались и начали собираться. Назначено было идти после обеда, и в эти послеобеда уже не было работы. Всех больше радовался и суетился из нашей казармы Исай Фомич Бумштейн, каторжный из евреев, о котором уже я упоминал в четвертой главе моего рассказа. Он любил париться до отупения, до бесчувственности, и каждый раз, когда случается мне теперь, перебирая старые воспоминания, вспомнить и о нашей каторжной бане (которая стоит того, чтоб об ней не забыть), то на первый план картины тотчас же выступает передо мною лицо блаженнейшего и незабвенного Исая Фомича, товарища моей каторги и сожителя по казарме. Господи, что за уморительный и смешной был этот человек! Я уже сказал несколько слов про его фигурку: лет пятидесяти, тщедушный, сморщенный, с ужаснейшими клеймами на щеках и на лбу, худощавый, слабосильный, с белым цыплячьим телом. В выражении лица его виднелось беспрерывное, ничем непоколебимое самодовольство и даже блаженство. Кажется, он ничуть не сожалел, что попал в каторгу. Так как он был ювелир, а ювелира в городе не было, то и работал беспрерывно по господам и по начальству города одну ювелирскую работу. Ему все-таки хоть сколько-нибудь, да платили. Он не нуждался, жил даже богато, но откладывал деньги и давал под заклад на проценты всей каторге. У него был свой самовар, хороший тюфяк, чашки, весь обеденный прибор. Городские евреи не оставляли его своим знакомством и покровительством. По субботам он ходил под конвоем в свою городскую молельную (что дозволяется законами) и жил совершенно припеваючи, с нетерпением, впрочем, ожидая выжить свой двенадцатилетний срок, чтоб «зениться». В нем была самая комическая смесь наивности, глупости, хитрости, дерзости, простодушия, робости, хвастливости и нахальства. Мне очень странно было, что каторжные вовсе не смеялись над ним, разве только подшучивали для забавы. Исай Фомич, очевидно, служил всем для развлечения и всегдашней потехи. «Он у нас один, не троньте Исая Фомича», — говорили арестанты, и Исай Фомич хотя и понимал, в чем дело, но, видимо, гордился своим значением, что очень тешило арестантов. Он уморительнейшим образом прибыл в каторгу (еще до меня, но мне рассказывали). Вдруг однажды, перед вечером, в шабашное время; распространился в остроге слух, что привели жидка и бреют в кордегардии и что он сейчас войдет. Из евреев тогда в каторге еще ни одного не было. Арестанты ждали его с нетерпением и тотчас же обступили, как он вошел в ворота. Острожный унтер-офицер провел его в гражданскую казарму и указал ему место на нарах. В руках у Исая Фомича был его мешок с выданными ему казенными вещами и своими собственными. Он положил мешок, взмостился на нары и уселся, подобрав под себя ноги, не смея ни на кого поднять глаза. Кругом него раздавался смех и острожные шуточки, имевшие в виду еврейское его происхождение. Вдруг сквозь толпу протеснился молодой арестант, неся в руках самые старые, грязные и разорванные летние свои шаровары, с придачею казенных подверток. Он присел подле Исая Фомича и ударил его по плечу.
“Well, my dear fellow,” said he, “I have been waiting for the last six years; look up and tell me how much you will give for this article,” holding up his rags before him.
— Ну, друг любезный, я тебя здесь уже шестой год поджидаю. Вот смотри, много ли дашь? И он разложил перед ним принесенные лохмотья.
Isaiah Fomitch was so dumbfounded that he did not dare to look at the mocking crowd, with mutilated and frightful countenances, now grouped around him, and did not speak a single word, so frightened was he. When he saw who was speaking to him he shuddered, and began to examine the rags carefully. Every one waited to hear his first words.
Исай Фомич, который при входе в острог сробел до того, что даже глаз не смел поднять на эту толпу насмешливых, изуродованных и страшных лиц, плотно обступивших его кругом, и от робости еще не успел сказать слова, увидев заклад, вдруг встрепенулся и бойко начал перебирать пальцами лохмотья. Даже прикинул на свет. Все ждали, что он скажет.
“Well, cannot you give me a silver rouble for it? It is certainly worth that,” said the would-be vendor smiling, and looking towards Isaiah Fomitch with a wink.
— Что ж, рубля-то серебром небось не дашь? А ведь стоило бы! — продолжал закладчик, подмигивая Исаю Фомичу.
“A silver rouble! no; but I will give you seven kopecks.” These were the first words pronounced by Isaiah Fomitch in the convict prison. A loud laugh was heard from all sides.
— Рубля серебром нельзя, а семь копеек можно. И вот первые слова, произнесенные Исаем Фомичом в остроге. Все так и покатились со смеху.
“Seven kopecks! Well, give them to me; you are lucky, you are indeed. Look! Take care of the pledge, you answer for it with your head.”
— Семь! Ну давай хоть семь; твое счастье! Смотри ж, береги заклад; головой мне за него отвечаешь.
“With three kopecks for interest; that will make ten kopecks you will owe me,” said the Jew, at the same time slipping his hand into his pocket to get out the sum agreed upon.
— Проценту три копейки, будет десять копеек, — отрывисто и дрожащим голосом продолжал жидок, опуская руку в карман за деньгами и боязливо поглядывая на арестантов. Он и трусил-то ужасно, и дело-то ему хотелось обделать.
“Three kopecks interest--for a year?”
— В год, что ли, три копейки проценту?
“No, not for a year, for a month.”
— Нет, не в год, а в месяц.
“You are a terrible screw, what is your name?”
— Тугонек же ты, жид. А как тебя величать?
“Isaiah Fomitch.”
— Исай Фомиць.
“Well, Isaiah Fomitch, you ought to get on. Good-bye.”
— Ну, Исай Фомич, далеко ты у нас пойдешь! Прощай.
The Jew examined once more the rags on which he had lent seven kopecks, folded them up, and put them carefully away in his bag. The convicts continued to laugh at him. In reality every one laughed at him, but, although every prisoner owed him money, no one insulted him; and when he saw that every one was well disposed towards him, he gave himself haughty airs, but so comic that they were at once forgiven. Luka, who had known many Jews when he was at liberty, often teased him, less from malice than for amusement, as one plays with a dog or a parrot. Isaiah Fomitch knew this and did not take offence.
Исай Фомич еще раз осмотрел заклад, сложил и бережно сунул его в свой мешок при продолжавшемся хохоте арестантов. Его действительно все как будто даже любили и никто не обижал, хотя почти все были ему должны. Сам он был незлобив, как курица, и, видя всеобщее расположение к себе, даже куражился, но с таким простодушным комизмом, что ему тотчас же это прощалось. Лучка, знавший на своем веку много жидков, часто дразнил его, и вовсе не из злобы, а так, для забавы, точно так же, как забавляются с собачкой, попугаем, учеными зверьками и проч. Исай Фомич очень хорошо это знал, нисколько не обижался и преловко отшучивался.
“You will see, Jew, how I will flog you.”
— Эй, жид, приколочу!
“If you give me one blow I will return you ten,” replied Isaiah Fomitch valiantly.
— Ты меня один раз ударишь, а я тебя десять, — молодцевато отвечает Исай Фомич.
“Scurvy Jew.”
— Парх проклятый!
“As scurvy as you like; I have in any case plenty of money.”
— Нехай буде парх.
“Bravo! Isaiah Fomitch. We must take care of you. You are the only Jew we have; but they will send you to Siberia all the same.”
— Жид пархатый! — Нехай буде такочки. Хоть пархатый, да богатый; гроши ма. — Христа продал. — Нехай буде такочки. — Славно, Исай Фомич, молодец! Не троньте его, он у нас один! — кричат с хохотом арестанты. — Эй, жид, хватишь кнута, в Сибирь пойдешь.
“I am already in Siberia.”
— Да я и так в Сибири.
“They will send you farther on.”
— Еще дальше ушлют.
“Is not the Lord God there?”
— А что там пан бог есть?
“Of course, he is everywhere.”
— Да есть-то есть.
“Well, then! With the Lord God, and money, one has all that is necessary.”
— Ну нехай; был бы пан бог да гроши, так везде хорошо будет.
“What a fellow he is!” cries every one around him. The Jew sees that he is being laughed at, but does not lose courage. He gives himself airs. The flattery addressed to him causes him much pleasure, and with a high, squealing falsetto, which is heard throughout the barracks, he begins to sing, “la, la, la, la,” to an idiotic and ridiculous tune; the only song he was heard to sing during his stay at the convict prison. When he made my acquaintance, he assured me solemnly that it was the song, and the very air, that was sung by 600,000 Jews, small and great, when they crossed the Red Sea, and that every Israelite was ordered to sing it after a victory gained over an enemy.
— Молодец, Исай Фомич, видно, что молодец! — кричат кругом, а Исай Фомич хоть и видит, что над ним же смеются, но бодрится; всеобщие похвалы приносят ему видимое удовольствие, и он на всю казарму начинает тоненьким дискантиком петь: «Ля-ля-ля-ля-ля!» — какой-то нелепый и смешной мотив, единственную песню, без слов, которую он пел в продолжение всей каторги. Потом, познакомившись ближе со мной, он уверял меня под клятвою, что это та самая песня и именно тот самый мотив, который пели все шестьсот тысяч евреев, от мала до велика, переходя через Чермное море, и что каждому еврею заповедано петь этот мотив в минуту торжества и победы над врагами.
The eve of each Saturday the convicts came from the other barracks to ours, expressly to see Isaiah Fomitch celebrating his Sabbath. He was so vain, so innocently conceited, that this general curiosity flattered him immensely. He covered the table in his little corner with a pedantic air of importance, opened a book, lighted two candles, muttered some mysterious words, and clothed himself in a kind of chasuble, striped, and with sleeves, which he preserved carefully at the bottom of his trunk. He fastened to his hands leather bracelets, and finally attached to his forehead, by means of a ribbon, a little box, which made it seem as if a horn were starting from his head. He then began to pray. He read in a drawling voice, cried out, spat, and threw himself about with wild and comic gestures. All this was prescribed by the ceremonies of his religion. There was nothing laughable or strange in it, except the airs which Isaiah Fomitch gave himself before us in performing his ceremonies. Then he suddenly covered his head with both hands, and began to read with many sobs. His tears increased, and in his grief he almost lay down upon the book his head with the ark upon it, howling as he did so; but suddenly in the midst of his despondent sobs he burst into a laugh, and recited with a nasal twang a hymn of triumph, as if he were overcome by an excess of happiness. “Impossible to understand it,” the convicts would sometimes say to one another. One day I asked Isaiah Fomitch what these sobs signified, and why he passed so suddenly from despair to triumphant happiness. Isaiah Fomitch was very pleased when I asked him these questions. He explained to me directly that the sobs and tears were provoked by the loss of Jerusalem, and that the law ordered the pious Jew to groan and strike his breast; but at the moment of his most acute grief he was suddenly to remember that a prophecy had foretold the return of the Jews to Jerusalem, and he was then to manifest overflowing joy, to sing, to laugh, and to recite his prayers with an expression of happiness in his voice and on his countenance. This sudden passage from one phase of feeling to another delighted Isaiah Fomitch, and he explained to me this ingenious prescription of his faith with the greatest satisfaction. One evening, in the midst of his prayers, the Major entered, followed by the officer of the guard and an escort of soldiers. All the prisoners got immediately into line before their camp-bedsteads. Isaiah Fomitch alone continued to shriek and gesticulate. He knew that his worship was authorised, and that no one could interrupt him, so that in howling in the presence of the Major he ran no risk. It pleased him to throw himself about beneath the eyes of the chief. The Major approached within a few steps. Isaiah Fomitch turned his back to the table, and just in front of the officer began to sing his hymn of triumph, gesticulating and drawling out certain syllables. When he came to the part where he had to assume an expression of extreme happiness, he did so by blinking with his eyes, at the same time laughing and nodding his head in the direction of the Major. The latter was at first much astonished; then he burst into a laugh, called out, “Idiot!” and went away, while the Jew still continued to shriek. An hour later, when he had finished, I asked him what he would have done if the Major had been wicked enough and foolish enough to lose his temper.
Накануне каждой субботы, в пятницу вечером, в нашу казарму нарочно ходили из других казарм посмотреть, как Исай Фомич будет справлять свой шабаш. Исай Фомич был до того невинно хвастлив и тщеславен, что это общее любопытство доставляло ему тоже удовольствие. Он с педантскою и выделанною важностью накрывал в уголку свой крошечный столик, развертывал книгу, зажигал две свечки и, бормоча какие-то сокровенные слова, начинал облачаться в свою ризу (рижу, как он выговаривал). Это была пестрая накидка из шерстяной материи, которую он тщательно хранил в своем сундуке. На обе руки он навязывал наручники, а на голове, на самом лбу, прикреплял перевязкой какой-то деревянный ящичек, так что казалось, изо лба Исая Фомича выходит какой-то смешной рог. Затем начиналась молитва. Читал он ее нараспев, кричал, оплевывался, оборачивался кругом, делал дикие и смешные жесты. Конечно, всё это было предписано обрядами молитвы, и в этом ничего не было смешного и странного, но смешно было то, что Исай Фомич как бы нарочно рисовался перед нами и щеголял своими обрядами. То вдруг закроет руками голову и начинает читать навзрыд. Рыданья усиливаются, и он в изнеможении и чуть не с воем склоняет на книгу свою голову, увенчанную ковчегом; но вдруг, среди самых сильных рыданий, он начинает хохотать и причитывать нараспев каким-то умиленно торжественным, каким-то расслабленным от избытка счастья голосом. «Ишь его разбирает!» — говорят, бывало, арестанты. Я спрашивал однажды Исая Фомича: что значат эти рыдания и потом вдруг эти торжественные переходы к счастью и блаженству? Исай Фомич ужасно любил эти расспросы от меня. Он немедленно объяснил мне, что плач и рыдания означают мысль о потере Иерусалима и что закон предписывает при этой мысли как можно сильнее рыдать и бить себя в грудь. Но что в минуту самых сильных рыданий он, Исай Фомич, должен вдруг, как бы невзначай, вспомнить (это вдруг тоже предписано законом), что есть пророчество о возвращении евреев в Иерусалим. Тут он должен немедленно разразиться радостью, песнями, хохотом и проговаривать молитвы так, чтобы самым голосом выразить как можно более счастья, а лицом как можно больше торжественности и благородства. Этот переход вдруг и непременная обязанность этого перехода чрезвычайно нравились Исаю Фомичу: он видел в этом какой-то особенный, прехитрый кунштик и с хвастливым видом передавал мне это замысловатое правило закона. Раз, во время самого разгара молитвы, в комнату вошел плац-майор в сопровождении караульного офицера и конвойных. Все арестанты вытянулись в струнку у своих нар, один только Исай Фомич еще более начал кричать и кривляться. Он знал, что молитва дозволена, прерывать ее нельзя было, и, крича перед майором, не рисковал, разумеется, ничем. Но ему чрезвычайно приятно было поломаться перед майором и порисоваться перед нами. Майор подошел к нему на один шаг расстояния: Исай Фомич оборотился задом к своему столику и прямо в лицо майору начал читать нараспев свое торжественное пророчество, размахивая руками. Так как ему предписывалось и в эту минуту выражать в своем лице чрезвычайно много счастья и благородства, то он и сделал это немедленно, как-то особенно сощурив глаза, смеясь и кивая на майора головой. Майор удивился; но наконец фыркнул от смеха, назвал его тут же в глаза дураком и пошел прочь, и Исай Фомич еще более усилил свои крики. Через час, когда уж он ужинал, я спросил его: а что если б плац-майор, по глупости своей, на вас рассердился?
“What Major?”
— Какой плац-майор?
“What Major! Did you not see him? He was only two steps from you, and was looking at you all the time.” But Isaiah Fomitch assured me as seriously as possible that he had not seen the Major, for while he was saying his prayers he was in such a state of ecstasy that he neither saw nor heard anything that was taking place around him.
— Как какой? Да разве вы не видали? — Нет. — Да ведь он стоял на один аршин перед вами, прямо перед вашим лицом. Но Исай Фомич серьезнейшим образом начал уверять меня, что он не видал решительно никакого майора, что в это время, при этих молитвах, он впадает в какой-то экстаз, так что ничего уж не видит и не слышит, что кругом его происходит.
I can see Isaiah Fomitch wandering about on Saturday throughout the prison, endeavouring to do nothing, as the law prescribes to every Jew. What improbable anecdotes he told me! Every time he returned from the synagogue he always brought me some news of St. Petersburg, and the most absurd rumours imaginable from his fellow Jews of the town, who themselves had received them at first hand. But I have already spoken too much of Isaiah Fomitch.
Как теперь вижу Исая Фомича, когда он в субботу слоняется, бывало, без дела по всему острогу, всеми силами стараясь ничего не делать, как это предписано в субботу по закону. Какие невозможные анекдоты рассказывал он мне каждый раз, когда приходил из своей молельни; какие ни на что не похожие известия и слухи из Петербурга приносил мне, уверяя, что получил их от своих жидков, а те из первых рук. Но я слишком уж много разговорился об Исае Фомиче.
In the whole town there were only two public baths. The first, kept by a Jew, was divided into compartments, for which one paid fifty kopecks. It was frequented by the aristocracy of the town. The other bath, old, dirty, and close, was destined for the people. It was there that the convicts were taken. The air was cold and clear. The prisoners were delighted to get out of the fortress and have a walk through the town. During the walk their laughter and jokes never ceased. A platoon of soldiers, with muskets loaded, accompanied us. It was quite a sight for the town’s-people. When we had reached our destination, the bath was so small that it did not permit us all to enter at once. We were divided into two bands, one of which waited in the cold room while the other one bathed in the hot one. Even then, so narrow was the room that it was difficult for us to understand how half of the convicts could stand together in it. Petroff kept close to me. He remained by my side without my having begged him to do so, and offered to rub me down. Baklouchin, a convict of the special section, offered me at the same time his services. I recollect this prisoner, who was called the “Sapper,” as the gayest and most agreeable of all my companions. We had become intimate friends. Petroff helped me to undress, because I was generally a long time getting my things off, not being yet accustomed to the operation; and it was almost as cold in the dressing-room as outside the doors. It is very difficult for a convict who is still a novice to get his things off, for he must know how to undo the leather straps which fasten on the chains. These leather straps are buckled over the shirt, just beneath the ring which encloses the leg. One pair of straps costs sixty kopecks, and each convict is obliged to get himself a pair, for it would be impossible to walk without their assistance. The ring does not enclose the leg too tightly. One can pass the finger between the iron and the flesh; but the ring rubs against the calf, so that in a single day the convict who walks without leather straps, gets his skin broken. To take off the straps presents no difficulty. It is not the same with the clothes. To get the trousers off is in itself a prodigious operation, and the same may be said of the shirt whenever it has to be changed. The first who gave us lessons in this art was Koreneff, a former chief of brigands, condemned to be chained up for five years. The convicts are very skilful at the work, and do it readily. I gave a few kopecks to Petroff to buy soap and a bunch of the twigs with which one rubs oneself in the bath. Bits of soap were given to the convicts, but they were not larger than pieces of two kopecks. The soap was sold in the dressing-room, as well as mead, cakes of white flour, and boiling water; for each convict received but one pailful, according to the agreement made between the proprietor of the bath and the administration of the prison. The convicts who wished to make themselves thoroughly clean, could for two kopecks buy another pailful, which the proprietor handed to them through a window pierced in the wall for that purpose. As soon as I was undressed, Petroff took me by the arm and observed to me that I should find it difficult to walk with my chains. “Drag them up on to your calves,” he said to me, holding me by the arms at the same time, as if I were an old man. I was ashamed at his care, and assured him that I could walk well enough by myself, but he did not believe me. He paid me the same attention that one gives to an awkward child. Petroff was not a servant in any sense of the word. If I had offended him, he would have known how to deal with me. I had promised him nothing for his assistance, nor had he asked me for anything. What inspired him with so much solicitude for me?
Во всем городе были только две публичные бани. Первая, которую содержал один еврей, была номерная, с платою по пятидесяти копеек за номер и устроенная для лиц высокого полета. Другая же баня была по преимуществу простонародная, ветхая, грязная, тесная, и вот в эту-то баню и повели наш острог. Было морозно и солнечно; арестанты радовались уже тому, что выйдут из крепости и посмотрят на город. Шутки, смех не умолкали дорогою. Целый взвод солдат провожал нас с заряженными ружьями, на диво всему городу. В бане тотчас же разделили нас на две смены: вторая дожидалась в холодном перед-баннике, покамест первая смена мылась, что необходимо было сделать за теснотою бани. Но, несмотря на то, баня была до того тесна, что трудно было представить, как и половина-то наших могла в ней уместиться. Но Петров не отставал от меня; он сам без моего приглашения подскочил помогать мне и даже предложил меня вымыть. Вместе с Петровым вызвался прислуживать мне и Баклушин, арестант из особого отделения, которого звали у нас пионером и о котором как-то я поминал как о веселейшем и милейшем из арестантов, каким он и был в самом деле. Мы с ним уже слегка познакомились. Петров помог мне даже раздеваться, потому что по непривычке я раздевался долго, а в передбаннике было холодно, чуть ли не так же, как на дворе. Кстати: арестанту очень трудно раздеваться, если он еще не совсем научился. Во-первых, нужно уметь скоро расшнуровывать подкандальники. Эти подкандальники делаются из кожи, вершка в четыре длиною, и надеваются на белье, прямо под железное кольцо, охватывающее ногу. Пара подкандальников стоит не менее шести гривен серебром, а между тем каждый арестант заводит их себе на свой счет, разумеется, потому что без подкандальников невозможно ходить. Кандальное кольцо не плотно охватывает ногу, и между кольцом и ногой может пройти палец; таким образом, железо бьет по ноге, трет ее, и в один день арестант без подкандальников успел бы натереть себе раны. Но снять подкандальники еще не трудно. Труднее научиться ловко снимать из-под кандалов белье. Это целый фокус. Сняв нижнее белье, положим, хоть с левой ноги, нужно пропустить его сначала между ногой и кандальным кольцом; потом, освободив ногу, продеть это белье назад сквозь то же кольцо; потом всё, уже снятое с левой ноги, продернуть сквозь кольцо на правой ноге; а затем всё продетое сквозь правое кольцо опять продеть к себе обратно. Такая же история и с надеваньем нового белья. Новичку даже трудно и догадаться, как это делается; первый выучил нас всему этому арестант Коренев, в Тобольске, бывший атаман разбойников, просидевший пять лет на цепи. Но арестанты привыкли и обходятся без малейшего затруднения. Я дал Петрову несколько копеек, чтоб запастись мылом и мочалкой; арестантам выдавалось, правда, и казенное мыло, на каждого по кусочку, величиною с двукопеечник, а толщиною с ломтик сыра, подаваемого по вечерам на закуску у «среднего рода» людей. Мыло продавалось тут же, в передбаннике, вместе с сбитнем, калачами и горячей водой. На каждого арестанта отпускалось, по условию с хозяином бани, только по одной шайке горячей воды; кто же хотел обмыться почище, тот за грош мог получить и другую шайку, которая и передавалась в самую баню через особо устроенное для того окошко из передбанника. Раздев, Петров повел меня даже под руку, заметив, что мне очень трудно ступать в кандалах. «Вы их кверху потяните, на икры, — приговаривал он, поддерживая меня, точно дядька, — а вот тут осторожнее, тут порог». Мне даже несколько совестно было; хотелось уверить Петрова, что я и один умею пройти; но он этому бы не поверил. Он обращался со мной решительно как с ребенком, несовершеннолетним и неумелым, которому всякий обязан помочь. Петров был отнюдь не слуга, прежде всего не слуга; разобидь я его, он бы знал, как со мной поступить. Денег за услуги я ему вовсе не обещал, да он и сам не просил. Что ж побуждало его так ходить за мной?
Represent to yourself a room of twelve feet long by as many broad, in which a hundred men are all crowded together, or at least eighty, for we were in all two hundred divided into two sections. The steam blinded us; the sweat, the dirt, the want of space, were such that we did not know where to put a foot down. I was frightened and wished to go out. Petroff hastened to reassure me. With great trouble we succeeded in raising ourselves on to the benches, by passing over the heads of the convicts, whom we begged to bend down, in order to let us pass; but all the benches were already occupied. Petroff informed me that I must buy a place, and at once entered into negotiations with the convict who was near the window. For a kopeck this man consented to cede me his place. After receiving the money, which Petroff held tight in his hand, and which he had prudently provided himself with beforehand, the man crept just beneath me into a dark and dirty corner. There was there, at least, half an inch of filth; even the places above the benches were occupied, the convicts swarmed everywhere. As for the floor there was not a place as big as the palm of the hand which was not occupied by the convicts. They sent the water in spouts out of their pails. Those who were standing up washed themselves pail in hand, and the dirty water ran all down their body to fall on the shaved heads of those who were sitting down. On the upper bench, and the steps which led to it, were heaped together other convicts who washed themselves more thoroughly, but these were in small number. The populace does not care to wash with soap and water, it prefers stewing in a horrible manner, and then inundating itself with cold water. That is how the common people take their bath. On the floor could be seen fifty bundles of rods rising and falling at the same time, the holders were whipping themselves into a state of intoxication. The steam became thicker and thicker every minute, so that what one now felt was not a warm but a burning sensation, as from boiling pitch. The convicts shouted and howled to the accompaniment of the hundred chains shaking on the floor. Those who wished to pass from one place to another got their chains mixed up with those of their neighbours, and knocked against the heads of the men who were lower down than they. Then there were volleys of oaths as those who fell dragged down the ones whose chains had become entangled in theirs. They were all in a state of intoxication of wild exultation. Cries and shrieks were heard on all sides. There was much crowding and crushing at the window of the dressing-room through which the hot water was delivered, and much of it got spilt over the heads of those who were seated on the floor before it arrived at its destination. We seemed to be fully at liberty; and yet from time to time, behind the window of the dressing-room, or through the open door, could be seen the moustached face of a soldier, with his musket at his feet, watching that no serious disorder took place. The shaved heads of the convicts, and their red bodies, which the steam made the colour of blood, seemed more monstrous than ever. On their backs, made scarlet by the steam, stood out in striking relief the scars left by the whips and the rods, made long before, but so thoroughly that the flesh seemed to have been quite recently torn. Strange scars. A shudder passed through me at the mere sight of them. Again the volume of steam increased, and the bath-room was now covered with a thick, burning cloud, covering agitation and cries. From this cloud stood out torn backs, shaved heads; and, to complete the picture, Isaiah Fomitch howling with joy on the highest of the benches. He was saturating himself with steam. Any other man would have fainted away, but no temperature is too high for him; he engages the services of a rubber for a kopeck, but after a few moments the latter is unable to continue, throws away his bunch of twigs, and runs to inundate himself with cold water. Isaiah Fomitch does not lose courage, he runs to hire a second rubber, then a third; on these occasions he thinks nothing of expense, and changes his rubber four or five times. “He stews well, the gallant Isaiah Fomitch,” cry the convicts from below. The Jew feels that he goes beyond all the others, he has beaten them; he triumphs with his hoarse falsetto voice, and sings out his favourite air which rises above the general hubbub. It seemed to me that if ever we met in hell we should be reminded of the place where we then were. I could not resist a wish to communicate this idea to Petroff. He looked all round him, but made no answer.
Когда мы растворили дверь в самую баню, я думал, что мы вошли в ад. Представьте себе комнату шагов в двенадцать длиною и такой же ширины, в которую набилось, может быть, до ста человек разом, и уж по крайней мере, наверно, восемьдесят, потому что арестанты разделены были всего на две смены, а всех нас пришло в баню до двухсот человек. Пар, застилающий глаза, копоть, грязь, теснота до такой степени, что негде поставить ногу. Я испугался и хотел вернуться назад, но Петров тотчас же ободрил меня. Кое-как, с величайшими затруднениями, протеснились мы до лавок через головы рассевшихся на полу людей, прося их нагнуться, чтоб нам можно было пройти. Но места на лавках все были заняты. Петров объявил мне, что надо купить место, и тотчас же вступил в торг с арестантом, поместившимся у окошка. За копейку тот уступил свое место, немедленно получил от Петрова деньги, которые тот нес, зажав в кулаке, предусмотрительно взяв их с собою в баню, и тотчас же юркнул под лавку прямо под мое место, где было темно, грязно и где липкая сырость наросла везде чуть не на полпальца. Но места и под лавками были все заняты; там тоже копошился народ. На всем полу не было местечка в ладонь, где бы не сидели скрючившись арестанты, плескаясь из своих шаек. Другие стояли между них торчком и, держа в руках свои шайки, мылись стоя; грязная вода стекала с них прямо на бритые головы сидевших внизу. На полке и на всех уступах, ведущих к нему, сидели, съежившись и скрючившись, мывшиеся. Но мылись мало. Простолюдины мало моются горячей водой и мылом; они только страшно парятся и потом обливаются холодной водой — вот и вся баня. Веников пятьдесят на полке подымалось и опускалось разом; все хлестались до опьянения. Пару поддавали поминутно. Это был уж не жар; это было пекло. Всё это орало и гоготало, при звуке ста цепей, волочившихся по полу... Иные, желая пройти, запутывались в чужих цепях и сами задевали по головам сидевших ниже, падали, ругались и увлекали за собой задетых. Грязь лилась со всех сторон. Все были в каком-то опьянелом, в каком-то возбужденном состоянии духа; раздавались визги и крики. У окошка в передбаннике, откуда подавали воду, шла ругань, теснота, целая свалка. Полученная горячая вода расплескивалась на головы сидевших на полу, прежде чем ее доносили до места. Нет-нет, а в окно или в приотворенную дверь выглянет усатое лицо солдата, с ружьем в руке, высматривающего, нет ли беспорядков. Обритые головы и распаренные докрасна тела арестантов казались еще уродливее. На распаренной спине обыкновенно ярко выступают рубцы от полученных когда-то ударов плетей и палок, так что теперь все эти спины казались вновь израненными. Страшные рубцы! У меня мороз прошел по коже, смотря на них. Поддадут — и пар застелет густым, горячим облаком всю баню; всё загогочет, закричит. Из облака пара замелькают избитые спины, бритые головы, скрюченные руки, ноги; а в довершение Исай Фомич гогочет во всё горло на самом высоком полке. Он парится до беспамятства, но, кажется, никакой жар не может насытить его; за копейку он нанимает парильщика, но тот наконец не выдерживает, бросает веник и бежит отливаться холодной водой. Исай Фомич не унывает и нанимает другого, третьего: он уже решается для такого случая не смотреть на издержки и сменяет до пяти парильщиков. «Здоров париться, молодец Исай Фомич!» — кричат ему снизу арестанты, Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову; он только поглядел кругом и промолчал.
I wished to buy a place for him on the bench by my side; but he sat down at my feet and declared that he felt quite at his ease. Baklouchin meanwhile bought us some hot water which he would bring to us as soon as we wanted it. Petroff offered to clean me from head to foot, and he begged me to go through the preliminary stewing process. I could not make up my mind to it. At last he rubbed me all over with soap. I wished to make him understand that I could wash myself, but it was no use contradicting him and I gave myself up to him. When he had done with me he took me back to the dressing-room, holding me up, and telling me at each step to take care, as if I had been made of porcelain. He helped me to put on my clothes, and when he had finished his kindly work he rushed back to the bath to have a thorough stewing.
Я было хотел, и ему купить место подле меня; но он уселся у моих ног и объявил, что ему очень ловко. Баклушин между тем покупал нам воду и подносил ее по мере надобности. Петров объявил, что вымоет меня с ног до головы, так что «будете совсем чистенькие», и усиленно звал меня париться. Париться я не рискнул. Петров вытер меня всего мылом. «А теперь я вам ножки вымою», — прибавил он в заключение. Я было хотел отвечать, что могу вымыть и сам, но уж не противоречил ему и совершенно отдался в его волю. В уменьшительном «ножки» решительно не звучало ни одной нотки рабской; просто-запросто Петров не мог назвать моих ног ногами, вероятно, потому, что у других, у настоящих людей, — ноги, а у меня еще только ножки. Вымыв меня, он с такими же церемониями, то есть с поддержками и предостережениями на каждом шагу, точно я был фарфоровый, доставил меня в передбанник и помог надеть белье и, уже когда совершенно кончил со мной, бросился назад в баню, париться.
When we got back to the barracks I offered him a glass of tea, which he did not refuse. He drank it and thanked me. I wished to go to the expense of a glass of vodka in his honour, and I succeeded in getting it on the spot. Petroff was exceedingly pleased. He swallowed his vodka with a murmur of satisfaction, declared that I had restored him to life, and then suddenly rushed to the kitchen, as if the people who were talking there could not decide anything important without him. Now another man came up for a talk. This was Baklouchin, of whom I have already spoken, and whom I had also invited to take tea.
Когда мы пришли домой, я предложил ему стакан чаю. От чаю он не отказался, выпил и поблагодарил. Мне пришло в голову раскошелиться и попотчевать его косушкой. Косушка нашлась и в нашей казарме. Петров был отменно доволен, выпил, крякнул и, заметив мне, что я совершенно оживил его, поспешно отправился в кухню, как будто там без него чего-то никак не могли решить. Вместо него ко мне явился другой собеседник, Баклушин (пионер), которого я еще в бане тоже позвал к себе на чай.
I never knew a man of a more agreeable disposition than Baklouchin. It must be admitted that he never forgave a wrong, and that he often got into quarrels. He could not, above all, endure people interfering with his affairs. He knew, in a word, how to take care of himself; but his quarrels never lasted long, and I believe that all the convicts liked him. Wherever he went he was well received. Even in the town he was looked upon as the most amusing man in the world. He was a man of lofty stature, thirty years old, with a frank, determined countenance, and rather good-looking, with his tuft of hair on his chin. He possessed the art of changing his face in such a comic manner by imitating the first person he happened to see, that the people around him were constantly in a roar. He was a professed joker, but he never allowed himself to be slighted by those who did not enjoy his fun. Accordingly, no one spoke disparagingly of him. He was full of life and fire. He made my acquaintance at the very beginning of my imprisonment, and related to me his military career, when he was a sapper in the Engineers, where he had been placed as a favour by people of influence. He put a number of questions to me about St. Petersburg; he even read books when he came to take tea with me. He amused the whole company by relating how roughly Lieutenant K---- had that morning handled the Major. He told me, moreover, with a satisfied air, as he took his seat by my side, that we should probably have a theatrical representation in the prison. The convicts proposed to get up a play during the Christmas holidays. The necessary actors were found, and, little by little, the scenery was prepared. Some persons in the town had promised to lend women’s clothes for the performance. Some hopes were even entertained of obtaining, through the medium of an officer’s servant, a uniform with epaulettes, provided only the Major did not take it into his head to forbid the performance, as he had done the previous year. He was at that time in ill-humour through having lost at cards, and he had been annoyed at something that had taken place in the prison. Accordingly, in a fit of ill-humour, he had forbidden the performance. It was possible, however, that this year he would not prevent it. Baklouchin was in a state of exultation. It could be seen that he would be one of the principal supporters of the meditated theatre. I made up my mind to be present at the performance. The ingenuous joy which Baklouchin manifested in speaking of the undertaking was quite touching. From whispering, we gradually got to talk of the matter quite openly. He told me, among other things, that he had not served at St. Petersburg alone. He had been sent to R---- with the rank of non-commissioned officer in a garrison battalion.
Я не знаю характера милее Баклушина. Правда, он не давал спуску другим, он даже часто ссорился, не любил, чтоб вмешивались в его дела, — одним словом, умел за себя постоять. Но он ссорился ненадолго, и, кажется, все у нас его любили. Куда он ни входил, все встречали его с удовольствием. Его знали даже в городе как забавнейшего человека в мире и никогда не теряющего своей веселости. Это был высокий парень, лет тридцати, с молодцеватым и простодушным лицом, довольно красивым, и с бородавкой. Это лицо он коверкал иногда так уморительно, представляя встречных и поперечных, что окружавшие его не могли не хохотать. Он был тоже из шутников; но не давал потачки нашим брезгливым ненавистникам смеха, так что его уж никто не ругал за то, что он «пустой и бесполезный» человек. Он был полон огня и жизни. Познакомился он со мной еще с первых дней и объявил мне, что он из кантонистов, служил потом в пионерах и был даже замечен и любим некоторыми высокими лицами, чем, по старой памяти, очень гордился. Меня он тотчас же стал расспрашивать о Петербурге. Он даже и книжки читал. Придя ко мне на чай, он сначала рассмешил всю казарму, рассказав, как поручик Ш. отделал утром нашего плац-майора, и, сев подле меня, с довольным видом объявил мне, что, кажется, театр состоится. В остроге затевался театр на праздниках. Объявились актеры, устраивались помаленьку декорации. Некоторые из города обещались дать свои платья для актерских ролей, даже для женских; даже, через посредство одного денщика, надеялись достать офицерский костюм с эксельбантами. Только бы плац-майор не вздумал запретить, как прошлого года. Но прошлого года на рождестве майор был не в духе: где-то проигрался, да и в остроге к тому же нашалили, вот он и запретил со зла, а теперь, может быть, не захочет стеснять. Одним словом, Баклушин был в возбужденном состоянии. Видно было, что он один из главных зачинщиков театра, и я тогда же дал себе слово непременно побывать на этом представлении. Простодушная радость Баклушина об удаче театра была мне по сердцу. Слово за слово, и мы разговорились. Между прочим, он сказал мне, что не всё служил в Петербурге; что он там в чем-то провинился и его послали в Р., впрочем, унтер-офицером, в гарнизонный баталион.
“From there they sent me on here,” added Baklouchin.
— Вот оттуда-то меня уж и прислали сюда, — заметил Баклушин.
“And why?” I asked him.
— Да за что же это? — спросил я его.
“Why? You would never guess, Alexander Petrovitch. Because I was in love.”
— За что? Как вы думаете, Александр Петрович, за что? Ведь за то, что влюбился!
“Come now. A man is not exiled for that,” I said, with a laugh.
— Ну, за это еще не пришлют сюда, — возразил я смеясь.
“I should have added,” continued Baklouchin, “that it made me kill a German with a pistol-shot. Was it worth while to send me to hard labour for killing a German? Only think.” “How did it happen? Tell me the story. It must be a strange one.”
— Правда, — прибавил Баклушин, — правда, что я при этом же деле одного тамошнего немца из пистолета подстрелил. Да ведь стоит ли ссылать из-за немца, посудите сами! — Однако ж как же это? Расскажите, это любопытно.
“An amusing story indeed, Alexander Petrovitch.”
— Пресмешная история, Александр Петрович.
“So much the better. Tell me.”
— Так тем лучше. Рассказывайте.
“You wish me to do so? Well, then, listen.” And he told me the story of his murder. It was not “amusing,” but it was indeed strange. “This is how it happened,” began Baklouchin; “I had been sent to Riga, a fine, handsome city, which has only one fault, there are too many Germans there. I was still a young man, and I had a good character with my officers. I wore my cap cocked on the side of my head, and passed my time in the most agreeable manner. I made love to the German girls. One of them, named Luisa, pleased me very much. She and her aunt were getters-up of fine linen. The old woman was a true caricature; but she had money. First of all I merely passed under the young girl’s windows; but I soon made her acquaintance. Luisa spoke Russian well enough, though with a slight accent. She was charming. I never saw any one like her. I was most pressing in my advances; but she only replied that she would preserve her innocence, that as a wife she might prove worthy of me. She was an affectionate, smiling girl, and wonderfully neat. In fact, I assure you, I never saw any one like her. She herself had suggested that I should marry her, and how was I not to marry her? Suddenly Luisa did not come to her appointment. This happened once, then twice, then a third time. I sent her a letter, but she did not reply. ‘What is to be done?’ I said to myself. If she had been deceiving me she could easily have taken me in. She could have answered my letter and come all the same to the appointment; but she was incapable of falsehood. She had simply broken off with me. ‘This is a trick of the aunt,’ I said to myself. I was afraid to go to her house. “Even though she was aware of our engagement, we acted as if she were ignorant of it. I wrote a fine letter in which I said to Luisa, ‘If you don’t come, I will come to your aunt’s for you.’ She was afraid and came. Then she began to weep, and told me that a German named Schultz, a distant relation of theirs, a clockmaker by trade, and of a certain age, but rich, had shown a wish to marry her--in order to make her happy, as he said, and that he himself might not remain without a wife in his old age. He had loved her a long time, so she told me, and had been nourishing this idea for years, but he had kept it a secret, and had never ventured to speak out. ‘You see, Sasha,’ she said to me, ‘that it is a question of my happiness; for he is rich, and would you prevent my happiness?’ I looked her in the face, she wept, embraced me, clasped me in her arms. “‘Well, she is quite right,’ I said to myself, ‘what good is there in marrying a soldier--even a non-commissioned officer? Come, farewell, Luisa. God protect you. I have no right to prevent your happiness.’ “‘And what sort of a man is he? Is he good-looking?’ “‘No, he is old, and he has such a long nose.’ “She here burst into a fit of laughter. I left her. ‘It was my destiny,’ I said to myself. The next day I passed by Schultz’ shop (she had told me where he lived). I looked through the window and saw a German, who was arranging a watch, forty-five years of age, an aquiline nose, swollen eyes, a dress-coat with a very high collar. I spat with contempt as I looked at him. At that moment I was ready to break the shop windows, but ‘What is the use of it?’ I said to myself; ‘there is nothing more to be done: it is over, all over.’ I got back to the barracks as the night was falling, and stretched myself out on my bed, and--will you believe it, Alexander Petrovitch?--began to sob--yes, to sob. One day passed, then a second, then a third. I saw Luisa no more. I had learned, however, from an old woman (she was also a washerwoman, and the girl I loved used sometimes to visit her), that this German knew of our relations, and that for that reason he had made up his mind to marry her as soon as possible, otherwise he would have waited two years longer. He had made Luisa swear that she would see me no more. It appeared that on account of me he had refused to loosen his purse-strings, and kept Luisa and her aunt very close. Perhaps he would yet change his idea, for he was not very resolute. The old woman told me that he had invited them to take coffee with him the next day, a Sunday, and that another relation, a former shopkeeper, now very poor, and an assistant in some liquor store, would also come. When I found that the business was to be settled on Sunday, I was so furious that I could not recover my cold blood, and the following day I did nothing but reflect. I believe I could have devoured that German. On Sunday morning I had not come to any decision. As soon as the service was over I ran out, got into my great-coat, and went to the house of this German. I thought I should find them all there. Why I went to the German, and what I meant to say to him, I did not know myself. “I slipped a pistol into my pocket to be ready for everything; a little pistol which was not worth a curse, with an old-fashioned lock--a thing I had used when I was a boy, and which was really fit for nothing. I loaded it, however, because I thought they would try to kick me out, and that the German would insult me, in which case I would pull out my pistol to frighten them all. I arrived. There was no one on the staircase; they were all in the work-room. No servant. The one girl who waited upon them was absent. I crossed the shop and saw that the door was closed--an old door fastened from the inside. My heart beat; I stopped and listened. They were speaking German. I broke open the door with a kick. I looked round. The table was laid; there was a large coffee-pot on it, with a spirit lamp underneath, and a plate of biscuits. On a tray there was a small decanter of brandy, herrings, sausages, and a bottle of some wine. Luisa and her aunt, both in their Sunday best, were seated on a sofa. Opposite them, the German was exhibiting himself on a chair, got up like a bridegroom, and in his coat with the high collar, and with his hair carefully combed. On the other side, there was another German, old, fat, and gray. He was taking no part in the conversation. When I entered, Luisa turned very pale. The aunt sprang up with a bound and sat down again. The German became angry. What a rage he was in! He got up, and walking towards me, said:
— Аль рассказать? Ну, так уж слушайте... Я выслушал хоть не совсем смешную, но зато довольно странную историю одного убийства... — Дело это было вот как, — начал Баклушин. — Как послали это они меня в Р., вижу — город хороший, большой, только немцев много. Ну, я, разумеется, еще молодой человек, у начальства на хорошем счету, хожу себе шапку набекрень, время провожу, значит. Немкам подмигиваю. И понравилась тут мне одна немочка, Луиза. Они обе были прачки, для самого ни на есть чистого белья, она и ее тетка. Тетка-то старая, фуфырная такая, а живут зажиточно. Я сначала мимо окон концы давал, а потом и настоящую дружбу свел. Луиза и по-русски говорила хорошо, а только так, как будто картавила, — этакая то есть милушка, что я и не встречал еще такой никогда. Я было сначала того да сего, а она мне: «Нет, этого не моги, Саша, потому я хочу всю невинность свою сохранить, чтоб тебе же достойной женой быть», и только ласкается, смеется таково звонко... да чистенькая такая была, я уж и не видал таких, кроме нее. Сама же взманила меня жениться. Ну как не жениться, подумайте! Вот я готовлюсь с просьбой идти к подполковнику... Вдруг смотрю — Луиза раз на свидание не вышла, другой не пришла, на третий не бывала... Я письмо отправляю; на письмо нет ответу. Что ж это, думаю? То есть кабы обманывала она меня, так ухитрилась бы, и на письмо бы отвечала, и на свидание бы приходила. А она и солгать-то не сумела; так просто отрезала. Это тетка, думаю. К тетке я ходить не смел; она хоть и знала, а мы все-таки под видом делали, то есть тихими стопами. Я Как угорелый хожу, написал последнее письмо и говорю: «Коль не придешь, сам к тетке приду». Испугалась, пришла. Плачет; говорит, один немец, Шульц, дальний их родственник, часовщик, богатый и уж пожилой, изъявил желание на ней жениться, — «чтоб, говорит, и меня осчастливить, и самому на старости без жены не остаться; да и любит он меня, говорит, и давно уж намерение это держал, да всё молчал, собирался. Так вот, говорит, Саша, он богатый, и это для меня счастье; так неужели ж ты меня моего счастья хочешь лишить?» Я смотрю: она плачет, меня обнимает... Эх, думаю, ведь резон же она говорит! Ну, что толку за солдата выйти, хотя б я и унтер? «Ну, говорю, Луиза, прощай, бог с тобой; нечего мне тебя твоего счастья лишать. А что он, хорош?» — «Нет, говорит, пожилой такой, с длинным носом...» Даже сама рассмеялась. Ушел я от нее; что ж, думаю, не судьба! На другое это утро пошел я под его магазин, улицу-то она мне сказала. Смотрю в стекло: сидит немец, часы делает, лет этак сорока пяти, нос горбатый, глаза выпучены, во фраке и в стоячих воротничках, этаких длинных, важный такой. Я так и плюнул; хотел было у него тут же стекло разбить... да что, думаю! нечего трогать, пропало, как с возу упало! Пришел в сумерки в казарму, лег на койку и вот, верите ли, Александр Петрович, как заплачу... Ну, проходит этак день, другой, третий. С Луизой не вижусь. А меж тем услыхал от одной кумы (старая была, тоже прачка, к которой Луиза иногда хаживала), что немец про нашу любовь знает, потому-то и решил поскорей свататься. А то бы еще года два поджидал. С Луизы будто бы он клятву такую взял, что она меня знать не будет; и что будто он их, и тетку и Луизу, покуда еще в черном теле держит; что, может, дескать, еще и раздумает, а что совсем-то еще и теперь не решился. Сказала она мне тоже, что послезавтра, в воскресенье, он их обеих утром на кофе звал и что будет еще один родственник, старик, прежде был купец, а теперь бедный-пребедный, где-то в подвале надсмотрщиком служит. Как узнал я, что в воскресенье они, может быть, всё дело решат, так меня зло взяло, что и с собой совладать не могу. И весь этот день и весь следующий только и делал, что об этом думал. Так бы и съел этого немца, думаю. В воскресенье утром, еще я ничего не знал, а как обедни отошли — вскочил, натянул шинель да и отправился к немцу. Думал я их всех застать. И почему я отправился к немцу и что там хотел сказать — сам не знаю. А на всякий случай пистолет в карман сунул. Был у меня этот пистолетишка так, дрянной, с прежним курком; еще мальчишкой я из него стрелял. Из него и стрелять-то нельзя уж было. Однако ж я его пулей зарядил; думаю: станут выгонять, грубить — я пистолет выну и их всех напугаю. Прихожу. В мастерской никого нет, а сидят все в задней комнате. Окромя их, ни души, прислуги никакой. У него всего-то прислуга одна немка была, она ж и кухарка. Я прошел магазин; вижу — дверь туда заперта, да старая этак дверь, на крючке. Сердце у меня бьется, я остановился, слушаю: говорят по-немецки. Я как толкну ногой из всей силы, дверь тотчас и растворилась. Смотрю: стол накрыт. На столе большой кофейник и кофей на спирте кипит. Сухари стоят; на другом подносе графин водки, селедка и колбаса и еще бутылка вина какого-то. Луиза и тетка, обе разодетые, на диване сидят. Против них на стуле сам немец, жених, причесанный, во фраке и в воротничках, так и торчат вперед. А сбоку на стуле еще немец сидит, старик уж, толстый, седой, и молчит. Как вошел я, Луиза так и побледнела. Тетка было привскочила, да и села, а немец нахмурился. Такой сердитый; встал и навстречу:
“‘What do you want?’
— Что вам, говорит, угодно?
“I should have lost my self-possession if anger had not supported me.
Я было сконфузился, да злость уж меня сильно взяла.
“‘What do I want? Is this the way to receive a guest? Why do you not offer him something to drink? I have come to pay you a visit.’ “The German reflected a moment, and then said, ‘Sit down.’ “I sat down.
— Чего, говорю, угодно! А ты гостя принимай, водкой потчуй. Я к тебе в гости пришел. Немец подумал и говорит. — Садит-с. Сел я.
“‘Here is some vodka. Help yourself, I beg.’ “‘And let it be good,’ I cried, getting more and more into a rage.
— Давай же, говорю, водки-то. — Вот, говорит, водка; пейте, пожалуй. — Да ты мне, говорю, хорошей водки давай. — Злость-то, значит, меня уж очень берет.
“‘It is good.’
— Это хорошая водка.
“I was enraged to see him looking at me from top to toe. The most frightful part of it was, that Luisa was looking on. I took a drink and said to him:
Обидно мне стало, что уж слишком он так меня низко ставит. А всего пуще, что Луиза смотрит. Выпил я да и говорю:
“‘Look here, German, what business have you to speak rudely to me? Let us be better acquainted. I have come to see you as friends.’
— Да ты что ж так грубить начал, немец? Ты со мною подружись. Я по дружбе к тебе пришел.
“‘I cannot be your friend,’ he replied. ‘You are a private soldier.’ “Then I lost all self-command.
— Я не могу быть ваш друг, говорит: ви простой солдат. Ну, тут я и взбесился.
“‘Oh, you German! You sausage-seller! You know how much you are in my power. Look here; do you wish me to break your head with this pistol?’
— Ах ты чучела, говорю, колбасник! Да знаешь ли ты, что от сей минуты я всё, что хочу, с тобой могу сделать? Вот хочешь, из пистолета тебя застрелю?
“I drew out my pistol, got up, and struck him on the forehead. The women were more dead than alive; they were afraid to breathe. The eldest of the two men, quite white, was trembling like a leaf.
Вынул я пистолет, встал перед ним да и наставил дуло ему прямо в голову, в упор. Те сидят ни живы ни мертвы; пикнуть боятся; а старик, так тот как лист трясется, молчит, побледнел весь.
“The German seemed much astonished. But he soon recovered himself. “‘I am not afraid of you,’ he said, ‘and I beg of you, as a well-bred man, to put an end to this pleasantry. I am not afraid of you!’
Немец удивился, однако ж опомнился. — Я вас не боюсь, говорит, и прошу вас, как благородный человек, вашу шутку сейчас оставить, а я вас совсем не боюсь.
“‘You are afraid! You dare not move while this pistol is presented at you.’
— Ой, врешь, говорю, боишься! — А чего! сам головы из-под пистолета пошевелить не смеет; так и сидит.
“‘You dare not do such a thing!’ he cried.
— Нет, говорит, ви это никак не смеет сделать.
“‘And why should I not dare?’
— Да почему ж, говорю, не смеет-то?
“‘Because you would be severely punished.’
— А потому, говорит, что это вам строго запрещено и вас строго наказать за это будут.
“May the devil take that idiot of a German! If he had not urged me on, he would have been alive now.
То есть черт этого дурака немца знает! Не поджег бы он меня сам, был бы жив до сих пор; за спором только и стало дело.
“‘So you think I dare not?’
— Так не смею, говорю, по-твоему?
“‘I dare not, you think?’
— Не смею?
“‘You would not dare!’
— Ви это совершенно не смейт со мной сделать...
“‘Wouldn’t I, sausage-maker?’ I fired the pistol, and down he sank on his chair. The others uttered shrieks. I put back my pistol in my pocket, and when I returned to the fortress, threw it among some weeds near the principal entrance.
— Ну так вот же тебе, колбаса! — Да как цапну его, он и покатился на стуле. Те закричали. Я пистолет в карман, да и был таков, а как в крепость входил, тут у крепостных ворот пистолет в крапиву и бросил.
“Inside the barracks I laid on my bed, and said to myself, ‘I shall be taken away soon.’ One hour passed, then another, but I was not arrested. “Towards evening I felt so sad, I went out at all hazards to see Luisa; I passed before the house of the clockmaker’s. There were a number of people there, including the police. I ran on to the old woman’s and said: “‘Call Luisa!’ “I had only a moment to wait. She came immediately, and threw herself on my neck in tears. “‘It is my fault,’ she said. ‘I should not have listened to my aunt.’ “She then told me that her aunt, immediately after the scene, had gone back home. She was in such a fright that she fell and did not speak a word; she had uttered nothing. On the contrary, she ordered her niece to be as silent as herself. “‘No one has seen her since,’ said Luisa. “The clockmaker had previously sent his servant away, for he was afraid of her. She was jealous, and would have scratched his eyes out had she known that he wished to get married. “There were no workmen in the house, he had sent them all away; he had himself prepared the coffee and collation. As for the relation, who had scarcely spoken a word all his life, he took his hat, and, without opening his mouth, went away. “‘He is quite sure to be silent,’ added Luisa. “So, indeed, he was. For two weeks no one arrested me nor suspected me the least in the world. “You need not believe me unless you choose, Alexander Petrovitch. “These two weeks were the happiest in my life. I saw Luisa every day. And how much she had become attached to me! “She said to me through her tears: ‘If you are exiled, I will go with you. I will leave everything to follow you.’ “I thought of making away with myself, so much had she moved me; but after two weeks I was arrested. The old man and the aunt had agreed to denounce me.” “But,” I interrupted, “Baklouchin, for that they would only have given you from ten to twelve years’ hard labour, and in the civil section; yet you are in the special section. How does that happen?”
Пришел я домой, лег на койку и думаю: вот сейчас возьмут. Час проходит, другой — не берут. И уж этак перед сумерками такая тоска на меня напала; вышел я; беспременно Луизу повидать захотелось. Прошел я мимо часовщика. Смотрю: там народ, полиция. Я к куме: вызови Луизу! Чуть-чуть подождал, вижу: бежит Луиза, так и бросилась мне на шею, сама плачет: «Всему я, говорит, виновата, что тетки послушалась». Сказала она мне тоже, что тетка тотчас же после давешнего домой пришла и так струсила, что заболела и — молчок; и сама никому не объявила и мне говорить запретила; боится; как угодно, пусть так и делают. «Нас, говорит, Луиза, никто давеча не видал. Он и служанку свою услал, потому боялся. Та бы ему в глаза вцепилась, кабы узнала, что он жениться хочет. Из мастеровых тоже никого в доме не было; всех удалил. Сам и кофей сварил, сам и закуску приготовил. А родственник, так тот и прежде всю жизнь свою молчал, ничего не говорил, а как случилось давеча дело, взял шапку и первый ушел. И, верно, тоже молчать будет», — сказала Луиза. Так оно и было. Две недели меня никто не брал, и подозрения на меня никакого не было. В эти же две недели, верьте не верьте, Александр Петрович, я всё счастье мое испытал. Каждый день с Луизой сходились. И уж так она, так она ко мне привязалась! Плачет: «Я, говорит, за тобой, куда тебя сошлют, пойду, всё для тебя покину!» Я уж думал всей жизни моей тут решиться: так она меня тогда разжалобила. Ну, а через две недели меня и взяли. Старик и тетка согласились да и доказали на меня... — Но постойте, — прервал я Баклушина, — вас за это только могли всего-то лет на десять, ну на двенадцать, на полный срок, в гражданский разряд прислать; а ведь вы в особом отделении. Как это можно?
“That is another affair,” said Baklouchin. “When I was taken before the Council of War, the captain appointed to conduct the case began by insulting me, and calling me names before the Tribunal. I could not stand it, and shouted out to him: ‘Why do you insult me? Don’t you see, you scoundrel! that you are only looking at yourself in the glass?’ “This brought a new charge against me. I was tried a second time, and for the two things was condemned to four thousand strokes, and to the special section. When I was taken out to receive my punishment in the Green Street, the captain was at the same time sent away. He had been degraded from his rank, and was despatched to the Caucasus as a private soldier. Good-bye, Alexander Petrovitch. Don’t fail to come to our performance.”
— Ну, уж это другое вышло дело, — сказал Баклушин. — Как привели меня в судную комиссию, капитан перед судом и обругай меня скверными словами. Я не стерпел да и говорю ему: «Ты что ругаешься-то? Разве не видишь, подлец, что перед зерцалом сидишь!» Ну, тут уж и пошло по-другому, по-новому стали судить да за всё вместе и присудили: четыре тысячи да сюда, в особое отделение. А как вывели меня к наказанию, вывели и капитана: меня по зеленой улице, а его лишить чинов и на Кавказ в солдаты. До свиданья, Александр Петрович. Заходите же к нам в представление-то.