---
title: "The House of the Dead · Записки из Мертвого дома"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "H. Sutherland Edwards"
title_ru: "Записки из Мертвого дома"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 11 of 22
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/11/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards, The House of the Dead · Записки из Мертвого дома, section 11. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/11/"
---

# The House of the Dead · Записки из Мертвого дома

*Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards*

Russian: Записки из Мертвого дома, Фёдор Достоевский

Four years in a Siberian prison, told as a convict’s notes: Dostoevsky in Russian, English and French.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 11. Part One · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/11/#p-N

[¶0] The holidays were approaching. On the eve of the great day the convicts scarcely ever went to work. Those who had been assigned to the sewing workshops, and a few others, went to work as usual; but they went back almost immediately to the convict prison, separately, or in parties. After dinner no one worked. From the early morning the greater part of the convicts were occupied with their own affairs, and not with those of the administration. Some were making arrangements for bringing in spirits, while others were seeking permission to see their friends, or to collect small accounts due to them for the work they had already executed. Baklouchin, and the convicts who were to take part in the performance, were endeavouring to persuade some of their acquaintances, nearly all officers’ servants, to procure for them the necessary costumes. Some of them came and went with a business-like air, solely because others were really occupied. They had no money to receive, and yet seemed to expect a payment. Every one, in short, seemed to be looking for a change of some kind. Towards evening the old soldiers, who executed the convicts’ commissions, brought them all kinds of victuals--meat, sucking-pigs, and geese. Many prisoners, even the most simple and most economical, after saving up their kopecks throughout the year, thought they ought to spend some of them that day, so as to celebrate Christmas Eve in a worthy manner. The day afterwards was for the convicts a still greater festival, one to which they had a right, as it was recognised by law. The prisoners could not be sent to work that day. There were not three days like it in all the year.

> Russian: Наконец наступили и праздники. Еще в сочельник арестанты почти не выходили на работу. Вышли в швальни, в мастерские; остальные только побыли на разводке, и хоть и были кой-куда назначены, но почти все, поодиночке или кучками, тотчас же возвратились в острог, и после обеда никто уже не выходил из него. Да и утром большая часть ходила только по своим делам, а не по казенным: иные — чтоб похлопотать о пронесении вина и заказать новое; другие — повидать знакомых куманьков и кумушек или собрать к празднику должишки за сделанные ими прежде работы; Баклушин и участвовавшие в театре — чтоб обойти некоторых знакомых, преимущественно из офицерской прислуги, и достать необходимые костюмы. Иные ходили с заботливым и суетливым видом единственно потому, что и другие были суетливы и заботливы, и хоть иным, например, ниоткуда не предстояло получить денег, но они смотрели так, как будто и они тоже получат от кого-нибудь деньги; одним словом, все как будто ожидали к завтрашнему дню какой-то перемены, чего-то необыкновенного. К вечеру инвалиды, ходившие на базар по арестантским рассылкам, нанесли с собой много всякой всячины из съестного: говядины, поросят, даже гусей. Многие из арестантов, даже самые скромные и бережливые, копившие круглый год свои копейки, считали обязанностью раскошелиться к такому дню и достойным образом справить разговень. Завтрашний день был настоящий, неотъемлемый у арестанта праздник, признанный за ним формально законом. В этот день арестант не мог быть выслан на работу, и таких дней всего было три в году.

[¶1] And, moreover, what recollections must have been agitating the souls of those reprobates at the approach of such a solemn day! The common people from their childhood kept the great festival in their memory. They must have remembered with anguish and torments these days which, work being laid aside, are passed in the bosom of the family. The respect of the convicts for that day had something imposing about it. The drunkards were not at all numerous; nearly every one was serious, and, so to say, preoccupied, though they had for the most part nothing to do. Even those who feasted most preserved a serious air. Laughter seemed to be forbidden. A sort of intolerant susceptibility reigned throughout the prison; and if any one interfered with the general repose, even involuntarily, he was soon put in his proper place, with cries and oaths. He was condemned as though he had been wanting in respect to the festival itself. This disposition of the convicts was remarkable, and even touching. Besides the innate veneration they have for this great day, they foresee that in observing the festival they are in communion with the rest of the world; that they are not altogether reprobates lost and cast off by society. The usual rejoicings took place in the convict prison as well as outside. They felt all that. I saw it, and understood it myself.

> Russian: И, наконец, кто знает, сколько воспоминаний должно было зашевелиться в душах этих отверженцев при встрече такого дня! Дни великих праздников резко отпечатлеваются в памяти простолюдинов, начиная с самого детства. Это дни отдохновения от их тяжких работ, дни семейного сбора. В остроге же они должны были припоминаться с мучениями и тоской. Уважение к торжественному дню переходило у арестантов даже в какую-то форменность; немногие гуляли; все были серьезны и как будто чем-то заняты, хотя у многих совсем почти не было дела. Но и праздные и гуляки старались сохранять в себе какую-то важность... Смех как будто был запрещен. Вообще настроение дошло до какой-то щепетильности и раздражительной нетерпимости, и кто нарушал общий тон, хоть бы невзначай, того осаживали с криком и бранью и сердились на него как будто за неуважение к самому празднику. Это настроение арестантов было замечательно, даже трогательно. Кроме врожденного благоговения к великому дню, арестант бессознательно ощущал, что он этим соблюдением праздника как будто соприкасается со всем миром, что не совсем же он, стало быть, отверженец, погибший человек, ломоть отрезанный, что и в остроге то же, что у людей. Они это чувствовали; это было видно и понятно.

[¶2] Akim Akimitch had made great preparations for the festival. He had no family recollections, being an orphan, born in a strange house, and put into the army at the age of fifteen. He could never have experienced any great joys, having always lived regularly and uniformly in the fear of infringing the rules imposed upon him, nor was he very religious; for his acquired formality had stifled in him all human feeling, all passions and likings, good or bad. He accordingly prepared to keep Christmas without exciting himself about it. He was saddened by no painful, useless recollection. He did everything with the punctuality imposed upon him in the execution of his duties, and in order once for all to get through the ceremony in a becoming manner. Moreover, he did not care to reflect upon the importance of the day, had never troubled his brain about it, even while he was executing his prescribed duties with religious minuteness. If he had been ordered the day following to do contrary to what he had done the evening before he would have done it with equal submission. Once in life, once, and once only, he had wished to act by his own impulse--and he had been sent to hard labour for it. This lesson had not been lost upon him, although it was written that he was never to understand his fault. He had yet become impressed with this salutary moral principle: never to reason in any matter because his mind was not equal to the task of judging. Blindly devoted to ceremonies, he looked with respect at the sucking-pig which he had stuffed with millet-seed, and which he had roasted himself (for he had some culinary skill), just as if it had not been an ordinary sucking-pig which could have been bought and roasted at any time, but a particular kind of animal born specially for Christmas Day. Perhaps he had been accustomed from his tender infancy to see that day a sucking-pig on the table, and he may have concluded that a sucking-pig was indispensable for the proper celebration of the festival. I am certain that if by ill-luck he had not eaten this particular kind of meat on that day, he would have been troubled with remorse all his life for not having done his duty. Until Christmas morning he wore his old vest and his old trousers, which had long been threadbare. I then learned that he kept carefully in his box his new clothes which had been given to him four months before, and that he had not put them on once, in order that he might wear them for the first time on Christmas Day. He did so. The evening before he took his new clothes out of his trunk, unfolded, examined them, cleaned them, blew on them to remove the dust, and when he was convinced that they were perfect, probably tried them on. The dress became him perfectly; all the different garments suited one another. The waistcoat buttoned up to the neck, the collar, straight and stiff like cardboard, kept his chin in its proper place. There was a military cut about the dress; and Akim Akimitch, as he wore it, smiled with satisfaction, turning himself round and round, not without swagger, before a little mirror adorned with a gilt border. One of the waistcoat-buttons alone seemed out of place; Akim Akimitch remarked it, and at once set it right. He tried on the vest again and found it irreproachable. Then he folded up his things as before, and with a satisfied mind locked them up in his box until the next day. His skull was sufficiently shaved; but, after careful examination, Akim Akimitch came to the conclusion that it was not in good condition, his hair had imperceptibly sprung up. He accordingly went immediately to the “Major” to be properly shaved according to the rules. In reality no one would have dreamed of looking at him next day, but he was acting conscientiously in order to fulfil all his duties. This care lest the smallest button, the least thread of an epaulette, the slightest string of a tassel should go wrong, was engraved in his mind as an imperious duty, and in his heart as the image of the most perfect order that could possibly be attained. As one of the “old hands” in the barracks, he saw that hay was brought and strewed about on the floor; the same thing was done in the other barracks. I do not know why, but hay was always strewed on the ground at Christmas time. As soon as Akim Akimitch had finished his work he said his prayers, stretched himself on his bed, and went to sleep, with the sleep of a child, in order to wake up as early as possible the next day. The other convicts did the same. It must be added that all of them went to bed, but sooner than usual. They gave up their ordinary evening work that day. As for playing cards, no one would have dared even to speak of such a thing; every one was anxiously expecting the next morning.

> Russian: Аким Акимыч тоже очень готовился к празднику. У него не было ни семейных воспоминаний, потому что он вырос сиротой в чужом доме и чуть не с пятнадцати лет пошел на тяжелую службу; не было в жизни его и особенных радостей, потому что всю жизнь свою провел он регулярно, однообразно, боясь хоть на волосок выступить из показанных ему обязанностей. Не был он и особенно религиозен, потому что благонравие, казалось, поглотило в нем все остальные его человеческие дары и особенности, все страсти и желания, дурные и хорошие. Вследствие всего этого он готовился встретить торжественный день не суетясь, не волнуясь, не смущаясь тоскливыми и совершенно бесполезными воспоминаниями, а с тихим, методическим благонравием, которого было ровно настолько, сколько нужно для исполнения обязанности и раз навсегда указанного обряда. Да и вообще он не любил много задумываться. Значение факта, казалось, никогда не касалось его головы, но раз указанные ему правила он исполнял с священною аккуратностью. Если б завтра же приказали ему сделать совершенно противное, он бы сделал и это с тою же самою покорностью и тщательностью, как делал и противоположное тому накануне. Раз, один только раз в жизни он попробовал пожить своим умом — и попал в каторгу. Урок не пропал для него даром. И хоть ему не суждено было судьбою понять хоть когда-нибудь, в чем именно он провинился, но зато он вывел из своего приключения спасительное правило — не рассуждать никогда и ни в каких обстоятельствах, потому что рассуждать «не его ума дело», как выражались промеж себя арестанты. Слепо преданный обряду, он даже и на праздничного поросенка своего, которого начинил кашей и изжарил (собственноручно, потому что умел и жарить), смотрел с каким-то предварительным уважением, точно это был не обыкновенный поросенок, которого всегда можно было купить и изжарить, а какой-то особенный, праздничный. Может быть, он еще с детства привык видеть на столе в этот день поросенка и вывел, что поросенок необходим для этого дня, и я уверен, если б хоть раз в этот день он не покушал поросенка, то на всю жизнь у него бы осталось некоторое угрызение совести о неисполненном долге. До праздника он ходил в своей старой куртке и в старых панталонах, хоть и благопристойно заштопанных, но зато уж совсем заносившихся. Оказалось теперь, что новую пару, выданную ему еще месяца четыре назад, он тщательно сберегал в своем сундучке и не притрогивался к ней с улыбающейся мыслью торжественно обновить ее в праздник. Так он и сделал. Еще с вечера он достал свою новую пару, разложил, осмотрел, пообчистил, обдул и, исправив всё это, предварительно примерил ее. Оказалось, что пара была совершенно впору; всё было прилично, плотно застегивалось доверху, воротник, как из кордона, высоко подпирал подбородок; в талье образовалось даже что-то вроде мундирного перехвата, и Аким Акимыч даже осклабился от удовольствия и не без молодцеватости повернулся перед крошечным своим зеркальцем, которое собственноручно и давно уже оклеил в свободную минутку золотым бордюрчиком. Только один крючочек у воротника куртки оказался как будто не на месте. Сообразив это, Аким Акимыч решил переставить крючок; переставил, примерил опять, и оказалось уже совсем хорошо. Тогда он сложил всё по-прежнему и с успокоенным духом упрятал до завтра в сундучок. Голова его была обрита удовлетворительно; но, оглядев себя внимательно в зеркальце, он заметил, что как будто не совсем гладко на голове; показывались чуть видные ростки волос, и он немедленно сходил к «майору», чтоб обриться совершенно прилично и по форме. И хоть Акима Акимыча никто не стал бы завтра осматривать, но обрился он единственно для спокойствия своей совести, чтоб уж так, для такого дня, исполнить все свои обязанности. Благоговение к пуговке, к погончику, к петличке еще с детства неотъемлемо напечатлелось в уме его в виде неоспоримой обязанности, а в сердце — как образ последней степени красоты, до которой может достичь порядочный человек. Всё исправив, он, как старший арестант в казарме, распорядился приносом сена и тщательно наблюдал, как разбрасывали его по полу. То же самое было и в других казармах. Не знаю почему, но к рождеству всегда разбрасывали у нас по казарме сено. Потом, окончив все свои труды, Аким Акимыч помолился богу, лег на свою койку и тотчас же заснул безмятежным сном младенца, чтоб проснуться как можно раньше утром. Так же точно поступили, впрочем, и все арестанты. Во всех казармах улеглись гораздо раньше обыкновенного. Обыкновенные вечерние работы были оставлены; об майданах и помину не было. Всё ждало завтрашнего утра.

[¶3] At last this morning arrived. At an early hour, even before it was light, the drum was sounded, and the under officer, whose duty it was to count the convicts, wished them a happy Christmas. The prisoners answered him in an affable and amiable tone by expressing a like wish. Akim Akimitch, and many others, who had their geese and their sucking-pigs, went to the kitchen, after saying their prayers, in a hurried manner to see where their victuals were and how they were being cooked. Through the little windows of our barracks, half hidden by the snow and the ice, could be seen, flaring in the darkness, the bright fire of the two kitchens where six stoves had been lighted. In the court-yard, where it was still dark, the convicts, each with a half pelisse round his shoulders, or perhaps fully dressed, were hurrying towards the kitchen. Some of them, meanwhile--a very small number--had already visited the drink-sellers. They were the impatient ones, but they behaved becomingly, possibly much better than on ordinary days; neither quarrels nor insults were heard, every one understood that it was a great day, a great festival. The convicts went even to visit the other barracks in order to wish the inmates a happy Christmas; that day a sort of friendship seemed to exist between them all. I will remark in passing that the convicts have scarcely ever any intimate friendships. It was very rare to see a man on confidential terms with any other man, as, in the outer world. We were generally harsh and abrupt in our mutual relations. With some rare exceptions this was the general tone adopted and maintained. I went out of the barracks like the others. It was beginning to get late. The stars were paling, a light, icy mist was rising from the earth, and spirals of smoke were ascending in curls from the chimneys. Several convicts whom I met wished me, with affability, a happy Christmas. I thanked them and returned their wishes. Some of them had never spoken to me before.

> Russian: Оно наконец настало. Рано, еще до свету, едва только пробили зорю, отворили казармы, и вошедший считать арестантов караульный унтер-офицер поздравил их всех с праздником. Ему отвечали тем же, отвечали приветливо и ласково. Наскоро помолившись, Аким Акимыч и многие, имевшие своих гусей и поросят на кухне, поспешно пошли смотреть, что с ними делается, как их жарят, где что стоит и так далее. Сквозь темноту из маленьких, залепленных снегом и льдом окошек нашей казармы видно было, что в обеих кухнях, во всех шести печах, пылает яркий огонь, разложенный еще до свету. По двору, в темноте, уже шныряли арестанты в своих полушубках, в рукава и внакидку; всё это стремилось в кухню. Но некоторые, впрочем очень немногие, успели уже побывать и у целовальников. Это были уже самые нетерпеливые. Вообще же все вели себя благопристойно, смирно и как-то не по-обыкновенному чинно. Не слышно было ни обычной ругани, ни обычных ссор. Все понимали, что день большой и праздник великий. Были такие, что сходили в другие казармы, поздравить кой-кого из своих. Проявлялось что-то вроде дружества. Замечу мимоходом: между арестантами почти совсем не замечалось дружества, не говорю общего, — это уж подавно, — а так, частного, чтоб один какой-нибудь арестант сдружился с другим. Этого почти совсем у нас не было, и это замечательная черта: так не бывает на воле. У нас вообще все были в обращении друг с другом черствы, сухи, за очень редкими исключениями, и это был какой-то формальный, раз принятый и установленный тон. Я тоже вышел из казармы; начинало чуть-чуть светать; звезды меркли; морозный тонкий пар подымался кверху. Из печных труб на кухне валил дым столбами. Некоторые из попавшихся мне навстречу арестантов сами охотно и ласково поздравили меня с праздником. Я благодарил и отвечал тем же. Из них были и такие, которые до сих пор еще ни слова со мной не сказали во весь этот месяц.

[¶4] Near the kitchen, a convict from the military barracks, with his sheepskin on his shoulder, came up to me. Recognising me, he called out from the middle of the court-yard, “Alexander Petrovitch.” He ran towards me. I waited for him. He was a young fellow, with a round face and soft eyes, and not at all communicative as a rule. He had not spoken to me since my arrival, and seemed never to have noticed me. I did not know on my side what his name was. When he came up, he remained planted before me, smiling with a vacuous smile, but with a happy expression of countenance.

> Russian: У самой кухни нагнал меня арестант из военной казармы, в тулупе внакидку. Он еще с полдвора разглядел меня и кричал мне: «Александр Петрович! Александр Петрович!» Он бежал на кухню и торопился. Я остановился и подождал его. Это был молодой парень, с круглым лицом, с тихим выражением глаз, очень неразговорчивый со всеми, а со мной не сказавший еще ни одного слова и не обращавший на меня доселе никакого внимания со времени моего поступления в острог; я даже не знал, как его и зовут. Он подбежал ко мне запыхавшись и стал передо мной в упор, глядя на меня с какой-то тупой, но в то же время и блаженной улыбкой.

[¶5] “What do you want?” I asked, not without astonishment. He remained standing before me, still smiling and staring, but without replying to my question.

> Russian: — Что вам? — не без удивления спросил я его, видя, что он стоит передо мной, улыбается, глядит на меня во все глаза, а разговора не начинает.

[¶6] “Why, it is Christmas Day,” he muttered. He understood that he had nothing more to say, and now hastened into the kitchen.

> Russian: — Да как же, праздник... — пробормотал он и, сам догадавшись, что не о чем больше говорить, бросил меня и поспешно отправился в кухню.

[¶7] I must add that, after this we scarcely ever met, and that we never spoke to one another again.

> Russian: Замечу здесь кстати, что и после этого мы с ним ровно никогда не сходились и почти не сказали ни слова друг другу до самого моего выхода из острога.

[¶8] Round the flaming stoves of the kitchen the convicts were rubbing and pushing against one another. Every one was watching his own property. The cooks were preparing the dinner, which was to take place a little earlier than usual. No one began to eat before the time, though a good many wished to do so; but it was necessary to be well-behaved before the others. We were waiting for the priest, and the fast preceding Christmas would not be at an end until his arrival. It was not yet perfectly light, when the corporal was already heard shouting out from behind the principal gate of the prison: “The kitchen; the kitchen.” These calls were repeated without interruption for about two hours. The cooks were wanted in order to receive gifts brought from all parts of the town in enormous numbers; loaves of white bread, scones, rusks, pancakes, and pastry of various kinds. I do not think there was a shop-keeper in the whole town who did not send something to the “unfortunates.” Amongst these gifts there were some magnificent ones, including a good many cakes of the finest flour. There were also some very poor ones, such as rolls worth two kopecks a piece, and a couple of brown rolls, covered lightly over with sour cream. These were the offerings of the poor to the poor, on which a last kopeck had often been spent. All these gifts were accepted with equal gratitude, without reference to the value or the giver. The convicts, on receiving the offerings, took off their caps and thanked the donors with low bows, wishing them a happy Christmas, and then carried the things to the kitchen. When a number of loaves and cakes had been collected, the elders of each barrack were called, and it was for them to divide the whole in equal portions among all the sections. The division excited neither protest nor annoyance. It was made honestly, equitably. Akim Akimitch, helped by another prisoner, divided between the convicts of our barracks the share assigned to us, and gave to each of us what came to him. Every one was satisfied. No objection was made by any one. There was not the least manifestation of envy, and it occurred to no one to deceive another. When Akim Akimitch had finished at the kitchen, he proceeded religiously to dress himself, and did so with a solemn air. He buttoned up his waistcoat button by button, in the most punctilious manner. Then, when he had got his new clothes on, he went to pray, which occupied him a considerable time. Numbers of convicts fulfilled their religious duties, but these were for the most part old men. The young men scarcely ever prayed. The most they did was to make the sign of the cross when they rose from table, and that happened only on festival days. Akim Akimitch came up to me as soon as he had finished his prayer, to express to me the usual good wishes. I invited him to have some tea, and he returned my politeness by offering me some of his sucking-pig. After some time Petroff came up to address to me the usual compliments. I think he had been already drinking, and although he seemed to have much to say, he scarcely spoke. He stood up before me for some seconds, and then went back to the kitchen. The priest was now expected in the military section of the barracks. This section was not constructed like the others. The camp-bedsteads were arranged all along the wall, and not in the middle of the room as in all the others, so that it was the only one in which the middle was not obstructed. It had been probably arranged in this manner so that in case of necessity it might be easier to assemble the convicts. A small table had been prepared in the middle of the room, and a holy image placed upon it, before which burned a little lamp. At last the priest arrived, with the cross and holy water. He prayed and chanted before the image, and then turned towards the convicts, who one after the other came and kissed the cross. The priest then walked through all the barracks, sprinkling them with holy water. When he got to the kitchen he praised the bread of the convict prison, which had quite a reputation in town. The convicts at once expressed a desire to send him two loaves of new bread, still hot, which an old soldier was ordered to take to his house forthwith. The convicts walked back after the cross with the same respect as they had received it. Almost immediately afterwards, the Major and the Commandant arrived. The Commandant was liked, and even respected. He made the tour of the barracks in company with the Major, wished the convicts a happy Christmas, went into the kitchen, and tasted the cabbage soup. It was excellent that day. Each convict was entitled to nearly a pound of meat, besides which there was millet-seed in it, and certainly the butter had not been spared. The Major saw the Commandant to the door, and then ordered the convicts to begin dinner. Each endeavoured not to be under the Major’s eyes. They did not like his spiteful, inquisitorial look from behind his spectacles as he wandered from right to left, seeking apparently some disorder to repress, some crime to punish. We dined. Akim Akimitch’s sucking-pig was admirably roasted. I could never understand how, five minutes after the Major left, there was a mass of drunken prisoners, whereas as long as he remained every one was perfectly calm. Red, radiant faces were now numerous, and the balalaiki [Russian banjoes] soon appeared. Then came the little Pole, playing his violin, a convivial prisoner having engaged him for the whole day to play lively dance-tunes. The conversation became more animated and more noisy, but the dinner ended without great disorders. Every one had had enough. Some of the old men, serious-minded convicts, went immediately to bed. So did Akim Akimitch, who probably thought it was a duty to go to sleep after dinner on festival days. The “old believer” from Starodoub, after having slumbered a little, climbed up on to the top of the stove, opened his book, and prayed the entire day until late in the evening without interruption. The spectacle of so shameless an orgie was painful to him, he said. All the Circassians left the table. They looked with curiosity, but with a touch of disgust, at this drunken society. I met Nourra. “Aman, aman,” he said, with a burst of honest indignation, and shaking his head. “What an offence to Allah!” Isaiah Fomitch lighted, with an arrogant and obstinate air, a candle in his favourite corner, and went to work in order to show that in his eyes this was no holiday. Here and there card parties were arranged. The convicts did not fear the old soldiers, but men were placed on the look-out in case the under officer should suddenly come in. He made a point, however, of seeing nothing. The officer of the guard made altogether three rounds. The prisoners, if they were drunk, hid themselves at once. The cards disappeared in the twinkling of an eye. I fancy that he had made up his mind not to notice any contraventions of an unimportant kind. Drunkenness was not an offence that day. Little by little every one became more or less gay. Then there were some quarrels. The greater number of the prisoners, however, remained calm, amusing themselves with the spectacle of those who were intoxicated. Some of these drank without limit. Gazin was triumphant. He walked about with a self-satisfied air, by the side of his camp bedstead, beneath which he had concealed his spirits, previously buried beneath the snow behind the barracks, in a secret place. He smiled knowingly when he saw customers arrive in crowds. He was perfectly calm. He had drunk nothing at all; for it was his intention to regale himself the last day of the holidays, after he had emptied the pockets of the other prisoners. Throughout the barracks the drunkenness was becoming infernal. Singing was heard, and the songs were giving way to tears. Some of the prisoners walked about in bands, sheepskin on shoulder, striking with a haughty air the strings of their balalaiki. A chorus of from eight to ten men had been formed in the special section. The singing here was excellent, with its accompaniments of balalaiki and guitars. Songs of a truly popular kind were rare. I remember one which was admirably sung: Yesterday, I, a young girl, Went to the feast. A variation was introduced previously unknown to me. At the end of the song these lines were added:

> Russian: На кухне около жарко разгоревшихся печей шла суетня и толкотня, целая давка. Всякий наблюдал за своим добром; стряпки принимались готовить казенное кушанье, потому что в этот день обед назначался раньше. Никто, впрочем, не начинал еще есть, хоть иным бы и хотелось, но наблюдалось перед другими приличие. Ждали священника, и уже после него полагались разговени. Между тем еще не успело совсем ободнять, как уже начали раздаваться за воротами острога призывные крики ефрейтора: «Поваров!» Эти крики раздавались чуть не поминутно и продолжались почти два часа. Требовали поваров с кухни, чтоб принимать приносимое со всех концов города в острог подаяние. Приносилось оно в чрезвычайном количестве в виде калачей, хлеба, ватрушек, пряжеников, шанег, блинов и прочих сдобных печений. Я думаю, не осталось ни одной хозяйки из купеческих и мещанских домов во всем городе, которая бы не прислала своего хлеба, чтоб поздравить с великим праздником «несчастных» и заключенных. Были подаяния богатые — сдобные хлебы из чистейшей муки, присланные в большом количестве. Были подаяния и очень бедные — такой какой-нибудь грошовый калачик и две каких-нибудь черные шаньги, чуть-чуть обмазанные сметаной: это уже был дар бедняка бедняку, из последнего. Всё принималось с одинаковою благодарностью, без различия даров и даривших. Принимавшие арестанты снимали шапки, кланялись, поздравляли с праздником и относили подаяние на кухню. Когда уже набрались целые груды подаянного хлеба, потребовали старших из каждой казармы, и они уже распределили всё поровну, по казармам. Не было ни спору, ни брани; дело вели честно, поровну. Что пришлось на нашу казарму, разделили уже у нас; делил Аким Акимыч и еще другой арестант; делили своей рукой и своей рукой раздавали каждому. Не было ни малейшего возражения, ни малейшей зависти от кого-нибудь; все остались довольны; даже подозрения не могло быть, чтоб подаяние можно утаить или раздать не поровну. Устроив свои дела в кухне, Аким Акимыч приступил к своему облачению, оделся со всем приличием и торжественностью, не оставив ни одного крючочка незастегнутым, и, одевшись, тотчас же приступил к настоящей молитве. Он молился довольно долго. На молитве стояло уже много арестантов, большею частью пожилых. Молодежь помногу не молилась: так разве перекрестится кто, вставая, даже и в праздник. Помолившись, Аким Акимыч подошел ко мне и с некоторою торжественностью поздравил меня с праздником. Я тут же позвал его на чай, а он меня на своего поросенка. Спустя немного прибежал ко мне и Петров поздравить меня. Он, кажется, уж выпил и хоть прибежал запыхавшись, но многого не сказал, а только постоял недолго передо мной с каким-то ожиданием и вскоре ушел от меня на кухню. Между тем в военной казарме приготовлялись к принятию священника. Эта казарма была устроена не так, как другие: в ней нары тянулись около стен, а не посредине комнаты, как во всех прочих казармах, так что это была единственная в остроге комната, не загроможденная посредине. Вероятно, она и устроена была таким образом, чтоб в ней, в необходимых случаях, можно было собирать арестантов. Среди комнаты поставили столик, накрыли его чистым полотенцем, поставили на нем образ и зажгли лампадку. Наконец пришел священник с крестом и святою водою. Помолившись и пропев перед образом, он стал перед арестантами, и все с истинным благоговением стали подходить прикладываться к кресту. Затем священник обошел все казармы и окропил их святою водою. На кухне он похвалил наш острожный хлеб, славившийся своим вкусом в городе, и арестанты тотчас же пожелали ему послать два свежих и только что выпеченных хлеба; на отсылку их немедленно употреблен был один инвалид. Крест проводили с тем же благоговением, с каким и встретили, и затем почти тотчас же приехали плац-майор и комендант. Коменданта у нас любили и даже уважали. Он обошел все казармы в сопровождении плац-майора, всех поздравил с праздником, зашел в кухню и попробовал острожных щей. Щи вышли славные; отпущено было для такого дня чуть не по фунту говядины на каждого арестанта. Сверх того, сготовлена была просяная каша и масла отпустили вволю. Проводив коменданта, плац-майор велел начинать обедать. Арестанты старались не попадаться ему на глаза. Не любили у нас его злобного взгляда из-под очков, которым он и теперь высматривал направо и на лево, не найдется ли беспорядков, не попадется ли какой-нибудь виноватый. Стали обедать. Поросенок Акима Акимыча был зажарен превосходно. И вот не могу объяснить, как это случилось: тотчас же по отъезде плац-майора, каких-нибудь пять минут спустя, оказалось необыкновенно много пьяного народу, а между тем, еще за пять минут, все были почти совершенно трезвые. Явилось много рдеющих и сияющих лиц, явились балалайки. Полячок со скрипкой уже ходил за каким-то гулякой, нанятый на весь день, и пилил ему веселые танцы. Разговор становился хмельнее и шумнее. Но отобедали без больших беспорядков. Все были сыты. Многие из стариков и солидных отправились тотчас же спать, что сделал и Аким Акимыч, полагая, кажется, что в большой праздник после обеда непременно нужно заснуть. Старичок из стародубовских старообрядцев, вздремнув немного, полез на печку, развернул свою книгу и промолился до глубокой ночи, почти не прерывая молитвы. Ему тяжело было смотреть на «страм», как говорил он про всеобщую гулянку арестантов. Все черкесы уселись на крылечке и с любопытством, а вместе и с некоторым омерзением смотрели на пьяный народ. Мне повстречался Нурра: «Яман, яман! — сказал он мне, покачивая головою с благочестивым негодованием, — ух, яман! Аллах сердит будет!» Исай Фомич упрямо и высокомерно засветил в своем уголку свечку и начал работать, видимо показывая, что ни во что не считает праздник. Кой-где по углам начались майданы. Инвалидов не боялись, а в случае унтер-офицера, который сам старался ничего не замечать, поставили сторожей. Караульный офицер раза три заглядывал во весь этот день в острог. Но пьяные прятались, майданы снимались при его появлении, да и сам он, казалось, решился не обращать внимания на мелкие беспорядки. Пьяный человек в этот день считался уже беспорядком мелким. Мало-помалу народ разгуливался. Начинались и ссоры. Трезвых все-таки оставалось гораздо большая часть, и было кому присмотреть за нетрезвыми. Зато уж гулявшие пили без меры. Газин торжествовал. Он разгуливал с самодовольным видом около своего места на нарах, под которое смело перенес вино, хранившееся до того времени где-то в снегу за казармами, в потаенном месте, и лукаво посмеивался, смотря на прибывавших к нему потребителей. Сам он был трезв и не выпил ни капли. Он намерен был гулять в конце праздника, обобрав предварительно все денежки из арестантских карманов. По казармам раздавались песни. Но пьянство переходило уже в чадный угар, и от песен недалеко было до слез. Многие расхаживали с собственными балалайками, тулупы внакидку, и с молодецким видом перебирали струны. В особом отделении образовался даже хор, человек из восьми. Они славно пели под аккомпанемент балалаек и гитар. Чисто народных песен пелось мало. Помню только одну, молодецки пропетую: И здесь я услышал новый вариант этой песни, которого прежде не встречал. В конце песни прибавлялось несколько стихов: Пелись же большею частью песни так называемые у нас арестантские, впрочем все известные. Одна из них: «Бывало...» — юмористическая, описывающая, как прежде человек веселился и жил барином на воле, а теперь попал в острог. Описывалось, как он подправлял прежде «бламанже шенпанским», а теперь — В ходу была тоже слишком известная:

[¶9] At my house, the house of a young girl, Everything is in order. I have washed the spoons, I have turned out the cabbage-soup, I have wiped down the panels of the door, I have cooked the patties. What they chiefly sang were prison songs; one of them, called “As it happened,” was very humorous. It related how a man amused himself, and lived like a prince until he was sent to the convict prison, where he fared very differently. Another song, only too popular, set forth how the hero of it had formerly possessed capital, but had now nothing but captivity. Here is a true convict’s song:

> Russian: и так далее. Только у нас произносится не «капитал», а «копитал», производя капитал от слова «копить»; пелись тоже заунывные. Одна была чисто каторжная, тоже, кажется, известная:

[¶10] The day breaks in the heavens, We are waked up by the drum. The old man opens the door, The warder comes and calls us. No one sees us behind the prison walls, Nor how we live in this place. But God, the Heavenly Creator, is with us He will not let us perish.

> Russian: Свет небесный воссияет, Барабан зорю пробьет, — Старший двери отворяет, Писарь требовать идет. Нас не видно за стенами, Каково мы здесь живем; Бог, творец небесный, с нами, Мы и здесь не пропадем,

[¶11] Another still more melancholy, but with a superb melody, was sung to tame and incorrect words. I can remember a few of the verses:

> Russian: и т. д. Другая пелась еще заунывнее, впрочем прекрасным напевом, сочиненная, вероятно, каким-нибудь ссыльным, с приторными и довольно безграмотными словами. Из нее я вспоминаю теперь несколько стихов:

[¶12] My eyes no more will see the land, Where I was born; To suffer torments undeserved, Will be my punishment. The owl will shriek upon the roof, And raise the echoes of the forest. My heart is broken down with grief. No, never more shall I return.

> Russian: Не увидит взор мой той страны, В которой я рожден; Терпеть мученья без вины Навек я осужден. На кровле филин прокричит, Раздастся по лесам, Заноет сердце, загрустит, Меня не будет там

[¶13] This song is often sung; not as a chorus, but always as a solo. When the work is over, a prisoner goes out of the barracks, sits down on the threshold, meditates with his chin resting on his hand, and then drawls out his song in a high falsetto. One listens to him, and the effect is heart-breaking. Some of our convicts had beautiful voices.

> Russian: Эта песня пелась у нас часто, но не хором, а в одиночку. Кто-нибудь, в гулевое время, выйдет, бывало, на крылечко казармы, сядет, задумается, подопрет щеку рукой и затянет ее высоким фальцетом. Слушаешь, и как-то душу надрывает. Голоса у нас были порядочные.

[¶14] Meanwhile it was getting dusk. Wearisomeness and general depression were making themselves felt through the drunkenness and the debauchery. The prisoner, who an hour beforehand was holding his sides with laughter, now sobbed in a corner, exceedingly drunk; others were fighting, or wandering in a tottering manner through the barracks, pale, very pale, and seeking whom to quarrel with. These poor people had wished to pass the great festival in the most joyous manner, but, gracious heaven, how painful the day was for all of them! They had passed it in the vague hope of a happiness that was not to be realised. Petroff came up to me twice. As he had drunk very little he was calm; but until the last moment he expected something which he made sure would happen, something extraordinary, and highly diverting. Although he said nothing about it, this could be seen from his looks. He ran from barrack to barrack without fatigue. Nothing, however, happened; nothing except general intoxication, idiotic insults from drunkards, and general giddiness of heated heads. Sirotkin wandered about also, dressed in a brand-new red shirt, going from barrack to barrack, and good-looking as usual. He also was on the watch for something to happen. The spectacle became insupportably repulsive, indeed nauseating. There were some laughable things, but I was too sad to be amused by them. I felt a deep pity for all these men, and felt strangled, stifled, in the midst of them. Here two convicts were disputing as to which should treat the other. The dispute lasts a long time; they have almost come to blows. One of them has, for a long time past, had a grudge against the other. He complains, stammering as he does so, and tries to prove to his companion that he acted unjustly when, a year before, he sold a pelisse and concealed the money. There was more than this too. The complainant is a tall young fellow, with good muscular development, quiet, by no means stupid, but who, when he is drunk, wishes to make friends with every one, and to pour out his grief into their bosom. He insults his adversary with the intention of becoming reconciled to him later on. The other man, a big, massive person, with a round face, as cunning as a fox, had perhaps drunk more than his companion, but appeared only slightly intoxicated. This convict has character, and passes for a rich man; he has probably no interest in irritating his companion, and he accordingly leads him to one of the drink-sellers. The expansive friend declares that his companion owes him money, and that he is bound to stand him a drink “if he has any pretensions to be considered an honest man.”

> Russian: Между тем начинались уж и сумерки. Грусть, тоска и чад тяжело проглядывали среди пьянства и гульбы. Смеявшийся за час тому назад уже рыдал где-нибудь, напившись через край. Другие успели уже раза по два подраться. Третьи, бледные и чуть держась на ногах, шатались по казармам, заводили ссоры. Те же, у которых хмель был незадорного свойства, тщетно искали друзей, чтобы излить перед ними свою душу и выплакать свое пьяное горе. Весь этот бедный народ хотел повеселиться, провесть весело великий праздник — и, господи! какой тяжелый и грустный был этот день чуть не для каждого. Каждый проводил его, как будто обманувшись в какой-то надежде. Петров раза два еще забегал ко мне. Он очень немного выпил во весь день и был почти совсем трезвый. Но он до самого последнего часа всё чего-то ожидал, что непременно должно случиться, чего-то необыкновенного, праздничного, развеселого. Хоть он и не говорил об этом, но видно было по его глазам. Он сновал из казармы в казарму без устали. Но ничего особенного не случалось и не встречалось, кроме пьянства, пьяной бестолковой ругани и угоревших от хмеля голов. Сироткин бродил тоже в новой красной рубашке по всем казармам, хорошенький, вымытый, и тоже тихо и наивно, как будто ждал чего-то. Мало-помалу в казармах становилось несносно и омерзительно. Конечно, было много и смешного, но мне было как-то грустно и жалко их всех, тяжело и душно между ними. Вон два арестанта спорят, кому кого угощать. Видно, что они уже долго спорят и прежь того даже поссорились. У одного в особенности есть какой-то давнишний зуб на другого. Он жалуется и, нетвердо ворочая языком, силится доказать, что тот поступил с ним несправедливо: был продан какой-то полушубок, утаены когда-то какие-то деньги, в прошлом году на масленице. Что-то еще, кроме этого, было... Обвиняющий — высокий и мускулистый парень, неглупый, смирный, но когда пьян — с стремлением дружиться и излить свое горе. Он и ругается и претензию показывает как будто с желанием еще крепче потом помириться с соперником. Другой — плотный, коренастый, невысокого роста, с круглым лицом, хитрый и пронырливый. Он выпил, может быть, больше своего товарища, но пьян только слегка. Он с характером и слывет богатым, но ему почему-то выгодно не раздражать теперь своего экспансивного друга, и он подводит его к целовальнику; друг утверждает, что он должен и обязан ему поднести, «если только ты честный человек есть».

[¶15] The drink-seller, not without some respect for his customer, and with a touch of contempt for the expansive friend (for he was drinking at the expense of another man), took a glass and filled it with vodka.

> Russian: Целовальник с некоторым уважением к требователю и с оттенком презрения к экспансивному другу, потому что тот пьет не на свои, а его потчуют, достает и наливает чашку вина.

[¶16] “No, Stepka, you must pay, because you owe me money.”

> Russian: — Нет, Степка, это ты должен, — говорит экспансивный друг, видя, что его взяла, — потому ефто твой долг.

[¶17] “I won’t tire my tongue talking to you any longer,” replied Stepka.

> Russian: — Да я с тобой и язык-то даром не стану мозолить! — отвечает Степка.

[¶18] “No, Stepka, you lie,” continues his friend, taking up a glass offered to him by the drink-seller. “You owe me money, and you must be without conscience. You have not a thing about you that you have not borrowed, and I don’t believe your very eyes are your own. In a word, Stepka, you are a blackguard.” “What are you whining about? Look, you are spilling your vodka.” “If you are being treated, why don’t you drink?” cries the drink-seller, to the expansive friend. “I cannot wait here until to-morrow.”

> Russian: — Нет, Степка, это ты врешь, — подтверждает первый, принимая от целовальника чашку, — потому ты мне деньги должен; совести нет и глаза-то у тебя не свои, а заемные! Подлец ты, Степка, вот тебе; одно слово подлец! — Ну чего рюмишь, вино расплескал! Честь ведут да дают, так пей! — кричит целовальник на экспансивного друга, — не до завтра над тобой стоять!

[¶19] “I will drink, don’t be frightened. What are you crying out about? My best wishes for the day. My best wishes for the day, Stepan Doroveitch,” replies the latter politely, as he bows, glass in hand, towards Stepka, whom the moment before he had called a blackguard. “Good health to you, and may you live a hundred years in addition to what you have lived already.” He drinks, gives a grunt of satisfaction, and wipes his mouth. “What quantities of brandy I have drunk,” he says, gravely speaking to every one, without addressing any one in particular, “but I have finished now. Thank me, Stepka Doroveitch.”

> Russian: — Да и выпью, чего кричишь! С праздником, Степан Дорофеич! — вежливо и с легким поклоном обратился он, держа чашку в руках, к Степке, которого еще за полминуты обзывал подлецом. — Будь здоров на сто годов, а что жил, не в зачет! — Он выпил, крякнул и утерся. — Прежде, братцы, я много вина подымал, — заметил он с серьезною важностью, обращаясь как будто ко всем и ни к кому в особенности, — а теперь уж, знать, лета мои подходят. Благодарствую, Степан Дорофеич.

[¶20] “There is nothing to thank you for.”

> Russian: — Не на чем.

[¶21] “Ah! you won’t thank me. Then I will tell every one how you have treated me, and, moreover, that you are a blackguard.”

> Russian: — Так я всё про то буду тебе, Степка, говорить; и, окромя того, что ты выходишь передо мной большой подлец, я тебе скажу...

[¶22] “Then I shall have something to tell you, drunkard that you are,” interrupts Stepka, who at last loses patience. “Listen and pay attention. Let us divide the world in two. You shall take one half, I the other. Then I shall have peace.”

> Russian: — А я тебе вот что, пьяная ты харя, скажу, — перебивает потерявший терпение Степка. — Слушай да всякое мое слово считай: вот тебе свет пополам; тебе полсвета и мне полсвета. Иди и не встречайся ты больше мне. Надоел!

[¶23] “Then you will not give me back my money?”

> Russian: — Так не отдашь денег?

[¶24] “What money do you want, drunkard?”

> Russian: — Каких тебе еще денег, пьяный ты человек?

[¶25] “My money. It is the sweat of my brow; the labour of my hands. You will be sorry for it in the other world. You will be roasted for those five kopecks.”

> Russian: — Эй, на том свете сам придешь отдавать — не возьму! Наша денежка трудовая, да потная, да мозольная. Замаешься с моим пятаком на том свете.

[¶26] “Go to the devil.”

> Russian: — Да ну тебя к черту.

[¶27] “What are you driving me for? Am I a horse?” “Be off, be off.”

> Russian: — Что нукаешь; не запрег. — Пошел, пошел!

[¶28] “Blackguard!”

> Russian: — Подлец!

[¶29] “Convict!”

> Russian: — Варнак!

[¶30] And the insults exchanged were worse than they had been before the visit to the drink-seller. Two friends are seated separately on two camp-bedsteads. One is tall, vigorous, fleshy, with a red face--a regular butcher. He is on the point of weeping; for he has been much moved. The other is tall, thin, conceited, with an immense nose, which always seems to have a cold, and little blue eyes fixed upon the ground. He is a clever, well-bred man, and was formerly a secretary. He treats his friend with a little disdain, which the latter cannot stand. They have been drinking together all day.

> Russian: И пошла опять ругань, еще больше, чем до потчеванья. Вот сидят на нарах отдельно два друга: один высокий, плотный, мясистый, настоящий мясник; лицо его красно. Он чуть не плачет, потому что очень растроган. Другой — тщедушный, тоненький, худой, с длинным носом, с которого как будто что-то каплет, и с маленькими свиными глазками, обращенными в землю. Это человек политичный и образованный; был когда-то писарем и трактует своего друга несколько свысока, что тому втайне очень неприятно. Они весь день вместе пили.

[¶31] “You have taken a liberty with me,” cries the stout one, as with his left hand he shakes the head of his companion. To take a liberty signifies, in convict language, to strike. This convict, formerly a non-commissioned officer, envies in secret the elegance of his neighbour, and endeavours to make up for his material grossness by refined conversation.

> Russian: — Он меня дерзнул! — кричит мясистый друг, крепко качая голову писаря левой рукой, которою он обхватил его. «Дерзнул» — значит ударил. Мясистый друг, сам из унтер-офицеров, втайне завидует своему испитому другу, и потому оба они, один перед другим, щеголяют изысканностью слога.

[¶32] “I tell you, you are wrong,” says the secretary, in a dogmatic tone, with his eyes obstinately fixed on the ground, and without looking at his companion.

> Russian: — А я тебе говорю, что и ты не прав... — начинает догматически писарь, упорно не подымая на него своих глаз и с важностью смотря в землю.

[¶33] “You struck me. Do you hear?” continues the other, still shaking his dear friend. “You are the only man in the world I care for; but you shall not take a liberty with me.”

> Russian: — Он меня дерзнул, слышь ты! — прерывает друг, еще больше теребя своего милого друга. — Ты один мне теперь на всем свете остался, слышишь ты это? Потому я тебе одному говорю: он меня дерзнул!..

[¶34] “Confess, my dear fellow,” replies the secretary, “that all this is the result of too much drink.”

> Russian: — А я опять скажу: такое кислое оправданье, милый друг, составляет только стыд твоей голове! — тоненьким и вежливым голоском возражает писарь, — а лучше согласись, милый друг, всё это пьянство через твое собственное непостоянство...

[¶35] The corpulent friend falls back with a stagger, looks stupidly with his drunken eyes at the secretary, and suddenly, with all his might, sends his fist into the secretary’s thin face. Thus terminates the day’s friendship. The dear friend disappears beneath the camp-bedstead unconscious.

> Russian: Мясистый друг несколько отшатывается назад, тупо глядит своими пьяными глазами на самодовольного писаришку и вдруг, совершенно неожиданно, изо всей силы ударяет своим огромным кулаком по маленькому лицу писаря. Тем и кончается дружба за целый день. Милый друг без памяти летит под нары...

[¶36] One of my acquaintances enters the barracks. He is a convict of the special section, very good-natured, and gay, far from stupid, and jocular without malice. He is the man who, on my arrival at the convict prison, was looking out for a rich peasant, who spoke so much of his self-respect, and ended by drinking my tea. He was forty years old, had enormous lips, and a fat, fleshy, red nose. He held a balalaika, and struck negligently its strings. He was followed by a little convict, with a large head, whom I knew very little, and to whom no one paid any attention. Now that he was drunk he had attached himself to Vermaloff, and followed him like his shadow, at the same time gesticulating and striking with his fist the wall and the camp-bedsteads. He was almost in tears. Vermaloff did not notice him any more than if he had not existed. The most curious point was that these two men in no way resembled one another, neither by their occupations nor by their disposition. They belonged to different sections, and lived in separate barracks. The little convict was named Bulkin.

> Russian: Вот входит в нашу казарму один мой знакомый из особого отделения, бесконечно добродушный и веселый парень, неглупый, безобидно-насмешливый и необыкновенно простоватый с виду. Это тот самый, который, в первый мой день в остроге, в кухне за обедом искал, где живет богатый мужик, уверял, что он «с анбицией», и напился со мною чаю. Он лет сорока, с необыкновенно толстой губой и с большим мясистым носом, усеянным угрями. В руках его балалайка, на которой он небрежно перебирает струны. За ним следовал, точно прихвостень, чрезвычайно маленький арестантик, с большой головой, которого я очень мало знал доселе. На него, впрочем, и никто не обращал никакого внимания. Он был какой-то странный, недоверчивый, вечно молчаливый и серьезный; ходил работать в швальню и, видимо, старался жить особняком и ни с кем не связываться. Теперь же, пьяный, он привязался, как тень, к Варламову. Он следовал за ним в ужасном волнении, размахивал руками, бил кулаком по стене, по нарам и даже чуть не плакал. Варламов, казалось, не обращал на него никакого внимания, как будто и не было его подле. Замечательно, что прежде эти два человека почти совсем друг с другом не сходились; у них и по занятиям, и по характеру ничего нет общего. И разрядов они разных и живут по разным казармам. Звали маленького арестанта — Булкин.

[¶37] Vermaloff smiled when he saw me seated by the stove. He stopped at some distance from me, reflected for a moment, tottered, and then came towards me with an affected swagger. Then he swept the strings of his instrument, and sung, or recited, tapping at the same time with his boot on the ground, the following chant:

> Russian: Варламов, увидев меня, осклабился. Я сидел на своих нарах у печки. Он стал поодаль против меня, что-то сообразив, покачнулся и, неровными шагами подойдя ко мне, как-то молодцевато избоченился всем корпусом и, слегка потрогивая струны, проговорил речитативом, чуть-чуть постукивая сапогом:

[¶38] My darling! With her full, fair face, Sings like a nightingale; In her satin dress, With its brilliant trimming, She is very fair.

> Russian: Круглолица, белолица, Распевает, как синица, Милая моя; Она в платьице атласном, Гарнитуровом прекрасном, Очень хороша.

[¶39] This song excited Bulkin in an extraordinary manner. He agitated his arms, and shrieked out to every one: “He lies, my friends; he lies like a quack doctor. There is not a shadow of truth in what he sings.”

> Russian: Эта песня, казалось, вывела из себя Булкина; он замахал руками и, обращаясь ко всем, закричал: — Всё-то врет, братцы, всё-то он врет! Ни одного слова не скажет вправду, всё врет!

[¶40] “My respects to the venerable Alexander Petrovitch,” said Vermaloff, looking at me with a knowing smile. I fancied even he wished to embrace me. He was drunk. As for the expression, “My respects to the venerable so-and-so,” it is employed by the common people throughout Siberia, even when addressed to a young man of twenty. To call a man old is a sign of respect, and may amount even to flattery.

> Russian: — Старичку Александру Петровичу! — проговорил Варламов, с плутоватым смехом заглядывая мне в глаза, и чуть не полез со мной целоваться. Он был пьяненек. Выражение «Старичку такому-то...», то есть такому-то мое почтение, употребляется в простонародье по всей Сибири, хотя бы относилось к человеку двадцати лет. Слово «старичок» означает что-то почетное, почтительное, даже льстивое.

[¶41] “Well, Vermaloff, how are you?” I replied. “So, so. Nothing to boast of. Those who really enjoy the holiday have been drinking since early morning.” Vermaloff did not speak very distinctly.

> Russian: — Ну что, Варламов, как поживаете? — Да по деньку на день. А уж кто празднику рад, тот спозаранку пьян; вы уж меня извините! — Варламов говорил несколько нараспев.

[¶42] “He lies; he lies again,” said Bulkin, striking the camp-bedsteads with a sort of despair. One might have sworn that Vermaloff had given his word of honour not to pay any attention to him. That was really the most comic thing about it; for Bulkin had not quitted him for one moment since the morning. Always with him, he quarrelled with Vermaloff about every word; wringing his hands, and striking with his fists against the wall and the camp bedsteads till he made them bleed, he suffered visibly from his conviction that Vermaloff “lied like a quack doctor.” If Bulkin had had hair on his head, he would certainly have torn it in his grief, in his profound mortification. One might have thought that he had made himself responsible for Vermaloff’s actions, and that all Vermaloff’s faults troubled his conscience. The amusing part of it was that Vermaloff continued. “He lies! He lies! He lies!” cried Bulkin.

> Russian: — И всё-то врет, всё-то он опять врет! — закричал Булкин, в каком-то отчаянии стуча рукою по нарам. Но тот как будто слово дал не обращать на него ни малейшего внимания, и в этом было чрезвычайно много комизму, потому что Булкин привязался к Варламову совершенно ни с того ни с сего еще с самого утра именно за то, что Варламов «всё врет», как ему отчего-то показалось. Он бродил за ним, как тень, привязывался к каждому его слову, ломал свои руки, обколотил их чуть не в кровь об стены и об нары и страдал, видимо страдал от убеждения, что Варламов «всё врет»! Если б у него были волосы на голове, он бы, кажется, вырвал их от огорчения. Точно он взял на себя обязанность отвечать за поступки Варламова, точно на его совести лежали все недостатки Варламова. Но в том-то и штука, что тот даже и не глядел на него. — Всё врет, всё врет, всё врет! Ни одно-то слово его ни к чему не подходит! — кричал Булкин.

[¶43] “What can it matter to you?” replied the convicts, with a laugh.

> Russian: — Да тебе-то что! — отвечали со смехом арестанты.

[¶44] “I must tell you, Alexander Petrovitch, that I was very good-looking when I was a young man, and the young girls were very fond of me,” said Vermaloff suddenly.

> Russian: — Я вам, Александр Петрович, доложу, что был я очень красив из себя и очень меня любили девки... — начал вдруг ни с того ни с сего Варламов.

[¶45] “He lies! He lies!” again interrupted Bulkin, with a groan. The convicts burst into a laugh.

> Russian: — Врет! Опять врет! — прерывает с каким-то визгом Булкин. Арестанты хохочут.

[¶46] “And well I got myself up to please them. I had a red shirt, and broad trousers of cotton velvet. I was happy in those days. I got up when I liked; did whatever I pleased. In fact----” “He lies,” declared Bulkin.

> Russian: — А я-то перед ними куражусь: рубаха на мне красная, шаровары плисовые; лежу себе, как этакой граф Бутылкин, ну то есть пьян, как швед, одно слово — чего изволите! — Врет! — решительно подтверждает Булкин.

[¶47] “I inherited from my father a stone house, two storeys high. Within two years I made away with the two storeys; nothing remained to me but the street door. Well, what of that. Money comes and goes like a bird.”

> Russian: — А в те поры был у меня от батюшки дом двухэтажный каменный. Ну, в два-то года я два этажа и спустил, остались у меня одни ворота без столбов. Что ж, деньги — голуби: прилетят и опять улетят!

[¶48] “He lies!” declared Bulkin, more resolutely than before.

> Russian: — Врет! — еще решительнее подтверждает Булкин.

[¶49] “Then when I had spent all, I sent a letter to my relations, that they might send me some money. They said that I had set their will at naught, that I was disrespectful. It is now seven years since I sent off my letter.”

> Russian: — Так уж я вот ономнясь и послал моим родичам отсюда слезницу; авось деньжонок пришлют. Потому, говорили, я против родителев моих шел. Неуважительный был! Вот уж седьмой год, как послал.

[¶50] “And any answer?” I asked, with a smile.

> Russian: — И нет ответу? — спросил я, засмеявшись.

[¶51] “No,” he replied, also laughing, and almost putting his nose in my face. He then informed me that he had a sweetheart.

> Russian: — Да нет, — отвечал он, вдруг засмеявшись сам и всё ближе и ближе приближая свой нос к самому моему лицу. — А у меня, Александр Петрович, здесь полюбовница есть...

[¶52] “You a sweetheart?”

> Russian: — У вас? Любовница?

[¶53] “Onufriel said to me the other day: ‘My young woman is marked with small-pox, and as ugly as you like; but she has plenty of dresses, while yours, though she may be pretty, is a beggar.’”

> Russian: — Онуфриев даве и говорит: «Моя пусть рябая, нехорошая, да зато у ней сколько одежи; а твоя хорошая, да нищая, с мешком ходит».

[¶54] “Is that true?”

> Russian: — Да разве правда?

[¶55] “Certainly, she is a beggar,” he answered. He burst into a laugh, and the others laughed with him. Every one indeed knew that he had a _liaison_ with a beggar woman, to whom he gave ten kopecks every six months.

> Russian: — А и вправду нищая! — отвечал он и залился неслышным смехом; в казарме тоже захохотали. Действительно, все знали, что он связался с какой-то нищей и выдал ей в полгода всего десять копеек.

[¶56] “Well, what do you want with me?” I said to him, wishing at last to get rid of him.

> Russian: — Ну, так что ж? — спросил я, желая от него наконец отвязаться.

[¶57] He remained silent, and then, looking at me in the most insinuating manner, said:

> Russian: Он помолчал, умильно посмотрел на меня и нежно произнес:

[¶58] “Could not you let me have enough money to buy half-a-pint? I have drunk nothing but tea the whole day,” he added, as he took from me the money I offered him; “and tea affects me in such a manner that I am afraid of becoming asthmatic. It gives me the wind.”

> Russian: — Так вот не соблаговолите ли мне по сей причине на косушку? Я ведь, Александр Петрович, всё чай пил сегодня, — прибавил он в умилении, принимая деньги, — и так я этого чаю нахлестался, что одышка взяла, а в брюхе как в бутылке болтается...

[¶59] When he took the money I offered him, the despair of Bulkin went beyond all bounds. He gesticulated like a man possessed.

> Russian: Меж тем как он принимал деньги, нравственное расстройство Булкина, казалось, дошло до последних пределов. Он жестикулировал, как отчаянный, чуть не плакал.

[¶60] “Good people all,” he cried, “the man lies. Everything he says--everything is a lie.”

> Russian: — Люди божий! — кричал он, обращаясь ко всей казарме в исступлении, — смотрите на него! Всё врет! Что ни скажет, всё-то, всё-то, всё-то он врет!

[¶61] “What can it matter to you?” cried the convicts, astonished at his goings on. “You are possessed.”

> Russian: — Да тебе-то что? — кричат ему арестанты, удивляясь на его ярость, — несообразный ты человек!

[¶62] “I will not allow him to lie,” continued Bulkin, rolling his eyes, and striking his fist with energy on the boards. “He shall not lie.”

> Russian: — Не дам соврать! — кричит Булкин, сверкая глазами и стуча из всей силы кулаком по нарам, — не хочу, чтоб он врал!

[¶63] Every one laughed. Vermaloff bowed to me after receiving the money, and hastened, with many grimaces, to go to the drink-seller. Then only he noticed Bulkin.

> Russian: Все хохочут. Варламов берет деньги, откланивается мне и, кривляясь, спешит из казармы, разумеется к целовальнику. И тут, кажется, он в первый раз замечает Булкина.

[¶64] “Come!” he said to him, as if the latter were indispensable for the execution of some design. “Idiot!” he added, with contempt, as Bulkin passed before him. But enough about this tumultuous scene, which, at last, came to an end. The convicts went to sleep heavily on their camp-bedsteads. They spoke and raged during their sleep more than on the other nights. Here and there they still continued to play at cards. The festival looked forward to with such impatience was now over, and to-morrow the daily work, the hard labour, will begin again.

> Russian: — Ну, пойдем! — говорит он ему, останавливаясь на пороге, точно он и впрямь был ему на что-то нужен. — Набалдашник! — прибавляет он с презрением, пропуская огорченного Булкина вперед себя и вновь начиная тренькать на балалайке... Но что описывать этот чад! Наконец кончается этот удушливый день. Арестанты тяжело засыпают на нарах. Во сне они говорят и бредят еще больше, чем в другие ночи. Кой-где еще сидят за майданами. Давно ожидаемый праздник прошел. Завтра опять будни, опять на работу...