---
title: "The House of the Dead · Записки из Мертвого дома"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "H. Sutherland Edwards"
title_ru: "Записки из Мертвого дома"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 12 of 22
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/12/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards, The House of the Dead · Записки из Мертвого дома, section 12. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/12/"
---

# The House of the Dead · Записки из Мертвого дома

*Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards*

Russian: Записки из Мертвого дома, Фёдор Достоевский

Four years in a Siberian prison, told as a convict’s notes: Dostoevsky in Russian, English and French.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 12. Part One · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/12/#p-N

[¶0] On the evening of the third day of the holidays took place our first theatrical performance. There had been much trouble about organising it. But those who were to act had taken everything upon themselves, and the other convicts knew nothing about the representation except that it was to take place. We did not even know what was to be played. The actors, while they were at work, were always thinking how they could get together the greatest number of costumes. Whenever I met Baklouchin he snapped his fingers with satisfaction, but told me nothing. I think the Major was in a good humour; but we did not know for certain whether he knew what was going on or not, whether he had authorised it, or whether he had determined to shut his eyes and be silent, after assuring himself that everything would take place quietly. He had heard, I fancy, of the meditated representation, and said nothing about it, lest he should spoil everything. The soldiers would be disorderly, or would get drunk, unless they had something to divert them. Thus I think the Major must have reasoned, for it will be only natural to do so. I may add that if the convicts had not got up a performance during the holidays, or done something of the kind, the administration would have been obliged to organise some sort of amusement; but as our Major was distinguished by ideas directly opposed to those of other people, I take a great responsibility on myself in saying that he knew of our project and authorised it. A man like him must always be crushing and stifling some one, taking something away, depriving some one of a right--in a word, for establishing order of this character he was known throughout the town.

> Russian: На третий день праздника, вечером, состоялось первое представление в нашем театре. Предварительных хлопот по устройству, вероятно, было много, но актеры взяли всё на себя, так что все мы, остальные, и не знали: в каком положении дело? что именно делается? даже хорошенько не знали, что будет представляться. Актеры все эти три дня, выходя на работу, старались как можно более добыть костюмов. Баклушин, встречаясь со мной, только прищелкивал пальцами от удовольствия. Кажется, и на плац-майора нашел порядочный стих. Впрочем, нам было совершенно неизвестно, знал ли он о театре. Если знал, то позволил ли его формально или только решился молчать, махнув рукой на арестантскую затею и подтвердив, разумеется, чтоб всё было по возможности в порядке? Я думаю, он знал о театре, не мог не знать; но вмешиваться не хотел, понимая, что может быть хуже, если он запретит: арестанты начнут шалить, пьянствовать, так что гораздо лучше, если чем-нибудь займутся. Я, впрочем, предполагаю в плац-майоре такое рассуждение единственно потому, что оно самое естественное, самое верное и здравое. Даже так можно сказать: если б у арестантов не было на праздниках театра или какого-нибудь занятия в этом роде, то его следовало самому начальству выдумать. Но так как наш плац-майор отличался совершенно обратным способом мышления, чем остальная часть человечества, то очень немудрено, что я беру большой грех на себя, предполагая, что он знал о театре и позволил его. Такому человеку, как плац-майор, надо было везде кого-нибудь придавить, что-нибудь отнять, кого-нибудь лишить права — одним словом, где-нибудь произвести распорядок. В этом отношении он был известен в целом городе.

[¶1] It mattered nothing to him that his exactions made the men rebellious. For such offences there were suitable punishments (there are some people who reason in this way), and with these rascals of convicts there was nothing to do but to treat them very severely, deal with them strictly according to law. These incapable executants of the law did not in the least understand that to apply the law without understanding its spirit is to provoke resistance. They are quite astonished that, in addition to the execution of the law, good sense and a sound head should be expected from them. The last condition would appear to them quite superfluous; to require such a thing is vexatious, intolerant.

> Russian: Какое ему дело, что именно от этих стеснений в остроге могли выйти шалости? На шалости есть наказания (рассуждают такие, как наш плац-майор), а с мошенниками-арестантами строгость и беспрерывное, буквальное исполнение закона — вот и всё, что требуется! Эти бездарные исполнители закона решительно не понимают, да и не в состоянии понять, что одно буквальное исполнение его, без смысла, без понимания духа его, прямо ведет к беспорядкам, да и никогда к другому не приводило. «В законах сказано, чего же больше?» — говорят они и искренно удивляются, что от них еще требуют, впридачу к законам, здравого рассудка и трезвой головы. Последнее особенно кажется многим из них излишнею и возмутительною роскошью, стеснением, нетерпимостью.

[¶2] However this may be, the Sergeant-Major made no objection to the performance, and that was all the convicts wanted. I may say in all truth that if throughout the holidays there were no disorders in the convict prison, no sanguinary quarrels, no robberies, that must be attributed to the convicts being permitted to organise their performance. I saw with my own eyes how they got out of the way of those of their companions who had drunk too much, and how they prevented quarrels on the ground that the representation would be forbidden. The non-commissioned officer made the prisoners give their word of honour that they would behave well, and that all would go off quietly. They gave it with pleasure, and kept their promise religiously. They were much flattered at finding their word of honour accepted. Let me add that the representation cost nothing, absolutely nothing, to the authorities, who were not called upon to spend a farthing. The theatre could be put up and taken down within a quarter of an hour; and, in case an order stopping the performance suddenly arrived, the scenery could have been put away in a second. The costumes were concealed in the convicts’ boxes; but first of all let me say how our theatre was constructed, what were the costumes, and what the bill, that is to say, the pieces that were to be played. To tell the truth, there was no written playbill, not, at least, for the first representation. It was ready only for the second and third. Baklouchin composed it for the officers and other distinguished visitors who might deign to honour the performance with their presence, including the officer of the guard, the officer of the watch, and an Engineer officer. It was in honour of these that the playbill was written out.

> Russian: Но как бы то ни было, старший унтер-офицер не противоречил арестантам, а им только того и надо было. Я утвердительно скажу, что театр и благодарность за то, что его позволили, были причиною, что на праздниках не было ни одного серьезного беспорядка в остроге: ни одной злокачественной ссоры, ни одного воровства. Я сам был свидетелем, как свои же унимали иных разгулявшихся или ссорившихся единственно под тем предлогом, что запретят театр. Унтер-офицер взял с арестантов слово, что всё будет тихо и вести будут себя хорошо. Согласились с радостью и свято исполняли обещание; льстило тоже очень, что верят их слову. Надо, впрочем, сказать, что позволить театр решительно ничего не стоило начальству, никаких пожертвований. Предварительно места не огораживали: театр созидался и разнимался весь в какие-нибудь четверть часа. Продолжался он полтора часа, и, если б вдруг вышло свыше приказание прекратить представление, — дело бы обделалось в один миг. Костюмы были спрятаны в сундуках у арестантов. Но прежде чем скажу, как устроен был театр и какие именно были костюмы, скажу об афише театра, то есть что именно предполагалось играть. Собственно писаной афишки не было. На второе, на третье представление явилась, впрочем, одна, написанная Баклушиным для гг. офицеров и вообще благородных посетителей, удостоивших наш театр, еще в первое представление, своим посещением. Именно: из господ приходил обыкновенно караульный офицер, и однажды зашел сам дежурный по караулам. Зашел тоже раз инженерный офицер; вот на случай этих-то посетителей и создалась афишка.

[¶3] It was supposed that the reputation of our theatre would extend to the fortress, and even to the town, especially as there was no theatre at N----: a few amateur performances, but nothing more. The convicts delighted in the smallest success, and boasted of it like children.

> Russian: Предполагалось, что слава острожного театра прогремит далеко в крепости и даже в городе, тем более что в городе не было театра. Слышно было, что составился на одно представление из любителей, да и только. Арестанты, как дети, радовались малейшему успеху, тщеславились даже.

[¶4] “Who knows?” they said to one another; “when our chiefs hear of it they will perhaps come and see. Then they will know what convicts are worth, for this is not a performance given by soldiers, but a genuine piece played by genuine actors; nothing like it could be seen anywhere in the town. General Abrosimoff had a representation at his house, and it is said he will have another. Well, they may beat us in the matter of costumes, but as for the dialogue that is a very different thing. The Governor himself will perhaps hear of it, and--who knows?--he may come himself.”

> Russian: «Ведь кто знает, — думали и говорили у нас про себя и между собою, — пожалуй, и самое высшее начальство узнает; придут и посмотрят, увидят тогда, какие есть арестанты. Это не простое солдатское представление, с какими-то чучелами, с плывучими лодками, с ходячими медведями и козами. Тут актеры, настоящие актеры, господские комедии играют; такого театра и в городе нет. У генерала Абросимова было раз, говорят, представление и еще будет; ну, так, может, только костюмами и возьмут, а насчет _разговору,_ так еще кто знает перед нашими-то! До губернатора дойдет, пожалуй, и — чем черт не шутит? — может, и сам захочет прийти посмотреть.

[¶5] They had no theatre in the town. In a word, the imagination of the convicts, above all after their first success, went so far as to make them think that rewards would be distributed to them, and that their period of hard labour would be shortened. A moment afterwards they were the first to laugh at this fancy. In a word, they were children, true children, when they were forty years of age. I knew in a general way the subjects of the pieces that were to be represented, although there was no bill. The title of the first was _Philatka and Miroshka Rivals_. Baklouchin boasted to me, at least a week before the performance, that the part of Philatka, which he had assigned to himself, would be played in such a manner that nothing like it had ever been seen, even on the St. Petersburg stage. He walked about in the barracks puffed up with boundless importance. If now and then he declaimed a speech from his part in the theatrical style, every one burst out laughing, whether the speech was amusing or not; they laughed because he had forgotten himself. It must be admitted that the convicts, as a body, were self-contained and full of dignity; the only ones who got enthusiastic at Baklouchin’s tirades were the young ones, who had no false shame, or those who were much looked up to, and whose authority was so firmly established that they were not afraid to commit themselves. The others listened silently, without blaming or contradicting, but they did their best to show that the performance left them indifferent.

> Russian: В городе-то нет театра...» Одним словом, фантазия арестантов, особенно после первого успеха, дошла на праздниках до последней степени, чуть ли не до наград или до уменьшения срока работ, хотя в то же время и сами они почти тотчас же предобродушно принимались смеяться над собою. Одним словом, это были дети, вполне дети, несмотря на то что иным из этих детей было по сороку лет. Но, несмотря на то что не было афиши, я уже знал в главных чертах состав предполагаемого представления. Первая пьеса была: «Филатка и Мирошка соперники». Баклушин еще за неделю до представления хвалился передо мной, что роль самого Филатки, которую он брал на себя, будет так представлена, что и в санкт-петербургском театре не видывали. Он расхаживал по казармам, хвастался немилосердно и бесстыдно, а вместе с тем и совершенно добродушно, а иногда вдруг, бывало, отпустит что-нибудь «по-тиатральному», то есть из своей роли, — и все хохочут, смешно или не смешно то, что он отпустил. Впрочем, надо признаться, и тут арестанты умели себя выдержать и достоинство соблюсти: восторгались выходками Баклушина и рассказами о будущем театре или только самый молодой и желторотый народ, без выдержки, или только самые значительные из арестантов, которых авторитет был незыблемо установлен, так что им уж нечего было бояться прямо выражать свои ощущения, какие бы они ни были, хотя бы самого наивного (то есть, по острожным понятиям, самого неприличного) свойства. Прочие же выслушивали слухи и толки молча, правда, не осуждали, не противоречили, но всеми силами старались отнестись к слухам о театре равнодушно и даже отчасти и свысока.

[¶6] It was not until the very last moment, the very day of the representation, that every one manifested genuine interest in what our companions had undertaken. “What,” was the general question, “would the Major say? Would the performance succeed as well as the one given two years before?” etc., etc. Baklouchin assured me that all the actors would be quite at home on the stage, and that there would even be a curtain. Sirotkin was to play a woman’s part. “You will see how well I look in women’s clothes,” he said. The Lady Bountiful was to have a dress with skirts and trimmings, besides a parasol; while her husband, the Lord of the Manor, was to wear an officer’s uniform, with epaulettes, and a cane in his hand.

> Russian: Только уж в последнее время, в самый почти день представления, все начали интересоваться: что-то будет? как-то наши? что плац-майор? удастся ли так же, как в запрошлом году? и проч. Баклушин уверял меня, что все актеры подобраны великолепно, каждый «к своему месту». Что даже и занавес будет. Что Филаткину невесту будет играть Сироткин, — и вот сами увидите, каков он в женском-то платье! — говорил он, прищуриваясь и прищелкивая языком. У благодетельной помещицы будет платье с фальбалой, и пелеринка, и зонтик в руках, а благодетельный помещик выйдет в офицерском сюртуке с эксельбантами и с тросточкой.

[¶7] The second piece that was to be played was entitled, _Kedril, the Glutton_. The title puzzled me much, but it was useless to ask any questions about it. I could only learn that the piece was not printed; it was a manuscript copy obtained from a retired non-commissioned officer in the town, who had doubtless formerly participated in its representation on some military stage. We have, indeed, in the distant towns and governments, a number of pieces of this kind, which, I believe, are perfectly unknown and have never been printed, but which appear to have grown up of themselves, in connection with the popular theatre, in certain zones of Russia. I have spoken of the popular theatre. It would be a good thing if our investigators of popular literature would take the trouble to make careful researches as to this popular theatre which exists, and which, perhaps, is not so insignificant as may be thought.

> Russian: Затем следовала вторая пьеса, драматическая: «Кедрил-обжора». Название меня очень заинтересовало; но как я ни расспрашивал об этой пьесе — ничего не мог узнать предварительно. Узнал только, что взята она не из книги, а «по списку»; что пьесу достали у какого-то отставного унтер-офицера, в форштадте, который, верно, сам когда-нибудь участвовал в представлении ее на какой-нибудь солдатской сцене. У нас в отдаленных городах и губерниях действительно есть такие театральные пьесы, которые, казалось бы, никому не известны, может быть, нигде никогда не напечатаны, но которые сами собой откуда-то явились и составляют необходимую принадлежность всякого народного театра в известной полосе России. Кстати: я сказал «народного театра». Очень бы и очень хорошо было, если б кто из наших изыскателей занялся новыми и более тщательными, чем доселе, исследованиями о народном театре, который есть, существует и даже, может быть, не совсем ничтожный.

[¶8] I cannot think that everything I saw on the stage of our convict prison was the work of our convicts. It must have sprung from old traditions handed down from generation to generation, and preserved among the soldiers, the workmen in industrial towns, and even the shopkeepers in some poor, out-of-the-way places. These traditions have been preserved in some villages and some Government towns by the servants of the large landed proprietors. I even believe that copies of many old pieces have been multiplied by these servants of the nobility.

> Russian: Я верить не хочу, чтобы всё, что я потом видел у нас, в нашем острожном театре, было выдумано нашими же арестантами. Тут необходима преемственность предания, раз установленные приемы и понятия, переходящие из рода в род и по старой памяти. Искать их надо у солдат, у фабричных, в фабричных городах и даже по некоторым незнакомым бедным городкам у мещан. Сохранились тоже они по деревням и по губернским городам между дворнями больших помещичьих домов. Я даже думаю, что многие старинные пьесы расплодились в списках по России не иначе, как через помещицкую дворню.

[¶9] The old Muscovite proprietors and nobles had their own theatres, in which their servants used to play. Thence comes our popular theatre, the originals of which are beyond discussion. As for _Kedril, the Glutton_, in spite of my lively curiosity, I could learn nothing about it, except that demons appeared on the stage and carried Kedril away to hell. What did the name of Kedril signify? Why was he called Kedril and not Cyril? Was the name Russian or foreign? I could not resolve this question.

> Russian: У прежних старинных помещиков и московских бар бывали собственные театры, составленные из крепостных артистов. И вот в этих-то театрах и получилось начало нашего народного драматического искусства, которого признаки несомненны. Что же касается до «Кедрила-обжоры», то, как ни желалось мне, я ничего не мог узнать о нем предварительно, кроме того, что на сцене появляются злые духи и уносят Кедрила в ад. Но что такое значит Кедрил и, наконец, почему Кедрил, а не Кирилл? русское ли это или иностранное происшествие? — этого я никак не мог добиться.

[¶10] It was announced that the representation would terminate with a musical pantomime. All this promised to be very curious. The actors were fifteen in number, all vivacious men. They were very energetic, got up a number of rehearsals which sometimes took place behind the barracks, kept away from the others, and gave themselves mysterious airs. They evidently wished to surprise us with something extraordinary and unexpected.

> Russian: В заключение объявлялось, что будет представляться «пантомина под музыку». Конечно, всё это было очень любопытно. Актеров было человек пятнадцать — всё бойкий и бравый народ. Они гомозились про себя, делали репетиции, иногда за казармами, таились, прятались. Одним словом, хотели удивить всех нас чем-то необыкновенным и неожиданным.

[¶11] On work days the barracks were shut very early as night approached, but an exception was made during the Christmas holidays, when the padlocks were not put to the gates until the evening retreat--nine o’clock. This favour had been granted specially in view of the play. During the whole duration of the holidays a deputation was sent every evening to the officer of the guard very humbly “to permit the representation and not to shut at the usual hour.” It was added that there had been previous representations, and that nothing disorderly had occurred at any of them.

> Russian: В будни острог запирался рано, как только наступала ночь. В рождественский праздник сделано было исключение: не запирали до самой вечерней зари. Эта льгота давалась собственно для театра. В продолжение праздника обыкновенно каждый день, перед вечером, посылали из острога с покорнейшей просьбой к караульному офицеру: «позволить театр и не запирать подольше острога», прибавляя, что и вчера был театр и долго не запирался, а беспорядков никаких не было.

[¶12] The officer of the guard must have reasoned as follows: There was no disorder, no infraction of discipline at the previous performance, and the moment they give their word that to-night’s performance shall take place in the same manner, they mean to be their own police--the most rigorous police of all. Moreover, he knew well that if he took it upon himself to forbid the representation, these fellows (who knows, and with convicts?) would have committed some offence which would have placed the officer of the guard in a very difficult position. One final reason insured his consent: To mount guard is horribly tiresome, and if he authorised the performance he would see the play acted, not by soldiers, but by convicts, a curious set of people. It would certainly be interesting, and he had a right to be present at it.

> Russian: Караульный офицер рассуждал так: «Беспорядков действительно вчера не было; а уж как сами слово дают, что не будет и сегодня, значит, сами за собой будут смотреть, а это всего крепче. К тому же не позволь представления, так, пожалуй (кто их знает? народ каторжный!), нарочно что-нибудь напакостят со зла и караульных подведут». Наконец, и то: в карауле стоять скучно, а тут театр, да не просто солдатский, а арестантский, а арестанты народ любопытный: весело будет посмотреть. А посмотреть караульный офицер всегда вправе.

[¶13] In case the superior officer arrived and asked for the officer of the guard, he would be told that the latter had gone to count the convicts and close the barracks; an answer which could easily be made, and which could not be disproved. That is why our superintendents authorised the performance; and throughout the holidays the barracks were kept open each evening until the retreat. The convicts had known beforehand that they would meet with no opposition from the officer of the guard. They were quite quiet about him.

> Russian: Приедет дежурный: «Где караульный офицер?» — «Пошел в острог арестантов считать, казармы запирать», — ответ прямой, и оправдание прямое. Таким образом, караульные офицеры каждый вечер в продолжение всего праздника позволяли театр и не запирали казарм вплоть до вечерней зари. Арестанты и прежде знали, что от караула не будет препятствия, и были покойны.

[¶14] Towards six o’clock Petroff came to look for me, and we went together to the theatre. Nearly all the prisoners of our barracks were there, with the exception of the “old believer” from Tchernigoff, and the Poles. The latter did not decide to be present until the last day of the representation, the 4th of January, after they had been assured that everything would be managed in a becoming manner. The haughtiness of the Poles irritated our convicts. Accordingly they were received on the 4th of January with formal politeness, and conducted to the best places. As for the Circassians and Isaiah Fomitch, the play was for them a genuine delight. Isaiah Fomitch gave three kopecks each time, except the last, when he placed ten kopecks on the plate; and how happy he looked!

> Russian: Часу в седьмом пришел за мной Петров, и мы вместе отправились на представленье. Из нашей казармы отправились почти все, кроме черниговского старовера и поляков. Поляки только в самое последнее представление, четвертого января, решились побывать в театре, и то после многих уверений, что там и хорошо, и весело, и безопасно. Брезгливость поляков нимало не раздражала каторжных, а встречены они были четвертого января очень вежливо. Их даже пропустили на лучшие места. Что же касается до черкесов и в особенности Исая Фомича, то для них наш театр был истинным наслаждением. Исай Фомич каждый раз давал по три копейки, а в последний раз положил на тарелку десять копеек, и блаженство изображалось на лице его.

[¶15] The actors had decided that each spectator should give what he thought fit. The receipts were to cover the expenses, and anything beyond was to go to the actors. Petroff assured me that I should be allowed to have one of the best places, however full the theatre might be; first, because being richer than the others, there was a probability of my giving more; and, secondly, because I knew more about acting than any one else. What he had foreseen took place. But let me first describe the theatre.

> Russian: Актеры положили сбирать с присутствующих, кто сколько даст, на расходы по театру и на свое собственное _подкрепление._ Петров уверял, что меня пустят на одно из первых мест, как бы ни был набит битком театр, на том основании, что я, как богаче других, вероятно, и больше дам, а к тому же и толку больше ихнего знаю. Так и случилось. Но опишу первоначально залу и устройство театра.

[¶16] The barrack of the military section, which had been turned into the theatre, was fifteen feet long. From the court-yard one entered, first an ante-chamber, and afterwards the barrack itself. The building was arranged, as I have already mentioned, in a particular manner, the beds being placed against the wall, so as to leave an open space in the middle. One half of the barrack was reserved for the spectators, while the other, which communicated with the second building, formed the stage. What astonished me directly I entered, was the curtain, which was about ten feet long, and divided the barrack into two. It was indeed a marvel, for it was painted in oil, and represented trees, tunnels, ponds, and stars.

> Russian: Военная казарма наша, в которой устроился театр, была шагов в пятнадцать длиною. С двора вступали на крыльцо, с крыльца в сени, а из сеней в казарму. Эта длинная казарма, как уже и сказал я, была особого устройства: нары тянулись в ней по стене, так что средина комнаты оставалась свободной. Половина комнаты, ближайшая от выхода с крыльца, была отдана зрителям; другая же половина, которая сообщалась с другой казармой, назначалась для самой сцены. Прежде всего меня поразила занавесь. Она тянулась шагов на десять поперек всей казармы. Занавесь была такою роскошью, что действительно было чему подивиться. Кроме того, она была расписана масляной краской: изображались деревья, беседки, пруды и звезды.

[¶17] It was made of pieces of linen, old and new, given by the convicts; shirts, the bandages which our peasants wrap round their feet in lieu of socks, all sewn together well or ill, and forming together an immense sheet. Where there was not enough linen, it had been replaced by writing paper, taken sheet by sheet from the various office bureaus. Our painters (among whom we had our Bruloff) had painted it all over, and the effect was very remarkable.

> Russian: Составилась она из холста, старого и нового, кто сколько дал и пожертвовал, из старых арестантских онучек и рубах, кое-как сшитых в одно большое полотнище, и, наконец, часть ее, на которую не хватило холста, была просто из бумаги, тоже выпрошенной по листочку в разных канцеляриях и приказах. Наши же маляры, между которыми отличался и Брюллов — А—в, позаботились раскрасить и расписать ее. Эффект был удивительный.

[¶18] This luxurious curtain delighted the convicts, even the most sombre and most morose. These, however, like the others, as soon as the play began, showed themselves mere children. They were all pleased and satisfied with a certain satisfaction of vanity. The theatre was lighted with candle ends. Two benches, which had been brought from the kitchen, were placed before the curtain, together with three or four large chairs, borrowed from the non-commissioned officers’ room. These chairs were for the officers, should they think fit to honour the performance. As for the benches, they were for the non-commissioned officers, engineers, clerks, directors of the works, and all the immediate superiors of the convicts who had not officer’s rank, and who had come perhaps to take a look at the representation. In fact, there was no lack of visitors. According to the days, they came in greater or smaller numbers, while for the last representation there was not a single place unoccupied on the benches.

> Russian: Такая роскошь радовала даже самых угрюмых и самых щепетильных арестантов, которые, как дошло до представления, оказались все без исключения такими же детьми, как и самые горячие из них и нетерпеливые. Все были очень довольны, даже хвастливо довольны. Освещение состояло из нескольких сальных свечек, разрезанных на части. Перед занавесью стояли две скамейки из кухни, а перед скамейками три-четыре стула, которые нашлись в унтер-офицерской комнате. Стулья назначались на случай, для самых высших лиц офицерского звания. Скамейки же — для унтер-офицеров и инженерных писарей, кондукторов и прочего народа, хотя и начальствующего, но не в офицерских чинах, на случай, если б они заглянули в острог. Так и случилось: посторонние посетители у нас не переводились во весь праздник; иной вечер приходило больше, другой меньше, а в последнее представление так ни одного места на скамьях не оставалось незанятым.

[¶19] At the back the convicts stood crowded together; standing up out of respect to the visitors, and dressed in their vests, or in their short pelisses, in spite of the suffocating heat. As might have been expected, the place was too small; so all the prisoners stood up, heaped together--above all in the last rows. The camp-bedsteads were all occupied; and there were some amateurs who disputed constantly behind the stage in the other barrack, and who viewed the performance from the back. I was asked to go forward, and Petroff with me, close to the benches, whence a good view could be obtained. They looked upon me as a good judge, a connoisseur, who had seen many other theatres. The convicts remarked that Baklouchin had often consulted me, and that he had shown deference to my advice. Consequently they thought that I ought to be treated with honour, and to have one of the best places. These men are vain and frivolous, but only on the surface. They laughed at me when I was at work, because I was a poor workman. Almazoff had a right to despise us gentlemen, and to boast of his superior skill in pounding the alabaster. His laughter and raillery were directed against our origin, for we belonged by birth to the caste of his former masters, of whom he could not preserve a good recollection; but here at the theatre these same men made way for me; for they knew that about this matter I knew more than they did. Those, even, who were not at all well disposed towards me, were glad to hear me praise the performance, and gave way to me without the least servility. I judged now by my impressions of that time. I understood that in this new view of theirs there was no lowering of themselves; rather a sentiment of their own dignity.

> Russian: И, наконец, уже сзади скамеек, помещались арестанты, стоя, из уважения к посетителям, без фуражек, в куртках или в полушубках, несмотря на удушливый парной воздух комнаты. Конечно, места для арестантов полагалось слишком мало. Но, кроме того, что один буквально сидел на другом, особенно в задних рядах, заняты были еще нары, кулисы, и, наконец, нашлись любители, постоянно ходившие за театр, в другую казарму, и уже оттуда, из-за задней кулисы, высматривавшие представление. Теснота в первой половине казармы была неестественная и равнялась, может быть, тесноте и давке, которую я недавно еще видел в бане. Дверь в сени была отворена; в сенях, в которых было двадцать градусов морозу, тоже толпился народ. Нас, меня и Петрова, тотчас же пропустили вперед, почти к самым скамейкам, где было гораздо виднее, чем в задних рядах. Во мне отчасти видели ценителя, знатока, бывшего и не в таких театрах; видели, что Баклушин всё это время советовался со мной и относился ко мне с уважением; мне, стало быть, теперь честь и место. Положим, арестанты были народ тщеславный и легкомысленный в высшей степени, но всё это было напускное. Арестанты могли смеяться надо мной, видя, что я плохой им помощник на работе. Алмазов мог с презрением смотреть на нас, дворян, тщеславясь перед нами своим уменьем обжигать алебастр. Но к гонениям и к насмешкам их над нами примешивалось и другое: мы когда-то были дворяне; мы принадлежали к тому же сословию, как и их бывшие господа, о которых они не могли сохранить хорошей памяти. Но теперь, в театре, они посторонились передо мной. Они признавали, что в этом я могу судить лучше их, что я видал и знаю больше их. Самые не расположенные из них ко мне (я знаю это) желали теперь моей похвалы их театру и безо всякого самоунижения пустили меня на лучшее место. Я сужу теперь, припоминая тогдашнее мое впечатление. Мне тогда же показалось — я помню это, — что в их справедливом суде над собой было вовсе не принижение, а чувство собственного достоинства.

[¶20] The most striking characteristic of our people is its conscientiousness, and its love of justice; no false vanity, no sly ambition to reach the first rank without being entitled to do so; such faults are foreign to our people. Take it from its rough shell, and you will perceive, if you study it without prejudice, attentively, and close at hand, qualities which you would never have suspected. Our sages have very little to teach our people. I will even say more; they might take lessons from it.

> Russian: Высшая и самая резкая характеристическая черта нашего народа — это чувство справедливости и жажда ее. Петушиной же замашки быть впереди во всех местах и _во что бы то ни стало,_ стоит ли, нет ли того человек, — этого в народе нет. Стоит только снять наружную, наносную кору и посмотреть на самое зерно повнимательнее, поближе, без предрассудков — и иной увидит в народе такие вещи, о которых и не предугадывал. Немногому могут научить народ мудрецы наши. Даже, утвердительно скажу, — напротив: сами они еще должны у него поучиться.

[¶21] Petroff had told me innocently, on taking me into the theatre, that they would pass me to the front, because they expected more money from me. There were no fixed prices for the places. Each one gave what he liked, and what he could. Nearly every one placed a piece of money in the plate when it was handed round. Even if they had passed me forward in the hope that I should give more than others, was there not in that a certain feeling of personal dignity?

> Russian: Петров наивно сказал мне, когда мы только еще собирались в театр, что меня пустят вперед и потому еще, что я дам больше денег. Положенной цены не было: всякий давал, что мог или что хотел. Почти все положили что-нибудь, хоть по грошу, когда пошли сбирать на тарелку. Но если меня пустили вперед отчасти и за деньги, в предположении, что я дам больше других, то опять-таки сколько было в этом чувства собственного достоинства!

[¶22] “You are richer than I am. Go to the first row. We are all equal here, it is true; but you pay more, and the actors prefer a spectator like you. Occupy the first place then, for we are not here with money, and must arrange ourselves anyhow.”

> Russian: «Ты богаче меня и ступай вперед, и хоть мы здесь все равны, но ты положишь больше: следственно, такой посетитель, как ты, приятнее для актеров, — тебе и первое место, потому что все мы здесь не за деньги, а из уважения, а следственно, сортировать себя мы должны уже сами».

[¶23] What noble pride in this mode of action! In final analysis not love of money, but self-respect. There was little esteem for money among us. I do not remember that one of us ever lowered himself to obtain money. Some men used to make up to me, but from love of cunning and of fun rather than in the hope of obtaining any benefit. I do not know whether I explain myself clearly. I am, in any case, forgetting the performance. Let me return to it.

> Russian: Сколько в этом настоящей благородной гордости! Это не уважение к деньгам, а уважение к самому себе. Вообще же к деньгам, к богатству, в остроге не было особенного уважения, особенно если смотреть на арестантов на всех безразлично, в массе, в артели. Я не помню даже ни одного из них, серьезно унижавшегося из-за денег, если б пришлось даже рассматривать их и поодиночке. Были попрошайки, выпрашивавшие и у меня. Но в этом попрошайстве было больше шалости, плутовства, чем прямого дела; было больше юмору, наивности. Не знаю, понятно ли я выражаюсь... Но я забыл о театре. К делу.

[¶24] Before the rise of the curtain, the room presented a strange and animated look. In the first place, the crowd pressed, crushed, jammed together on all sides, but impatient, full of expectation, every face glowing with delight. In the last ranks was the grovelling, confused mass of convicts. Many of them had brought with them logs of wood, which they placed against the wall, on which they climbed up. In this fatiguing position they paused to rest themselves by placing both hands on the shoulders of their companions, who seemed quite at ease. Others stood on their toes, with their heels against the stove, and thus remained throughout the representation, supported by those around them. Massed against the camp-bedsteads was another compact crowd; for here were some of the best places of all. Five convicts had hoisted themselves up to the top of the stove, whence they had a commanding view. These fortunate ones were extremely happy. Elsewhere swarmed the late arrivals, unable to find good places.

> Russian: До поднятия занавеса вся комната представляла странную и оживленную картину. Во-первых, толпа зрителей, сдавленная, сплюснутая, стиснутая со всех сторон, с терпением и с блаженством в лице ожидающая начала представления. В задних рядах люди, гомозящиеся один на другого. Многие из них принесли с собой поленья с кухни: установив кое-как у стенки толстое полено, человек взбирался на него ногами, обеими руками упирался в плеча впереди стоящего и, не изменяя положения, стоял таким образом часа два, совершенно довольный собою и своим местом. Другие укреплялись ногами на печи, на нижней приступке, и точно так же выстаивали всё время, опираясь на передовых. Это было в самых задних рядах, у стены. Сбоку, взмостившись на нары, стояла тоже сплошная толпа над музыкантами. Тут были хорошие места. Человек пять взмостились на самую печь и, лежа на ней, смотрели вниз. То-то блаженствовали! На подоконниках по другой стене тоже гомозились целые толпы опоздавших или не нашедших хорошего места.

[¶25] Every one conducted himself in a becoming manner, without making any noise. Each one wished to show advantageously before the distinguished persons who were visiting us. Simple and natural was the expression of these red faces, damp with perspiration, as the rise of the curtain was eagerly expected. What a strange look of infinite delight, of unmixed pleasure, was painted on these scarred faces, these branded foreheads, so dark and menacing at ordinary times! They were all without their caps, and as I looked back at them from my place, it seemed to me that their heads were entirely shaved.

> Russian: Все вели себя тихо и чинно. Всем хотелось себя выказать перед господами и посетителями с самой лучшей стороны. На всех лицах выражалось самое наивное ожидание. Все лица были красные и смоченные потом от жару и духоты. Что за странный отблеск детской радости, милого, чистого удовольствия сиял на этих изборожденных, клейменых лбах и щеках, в этих взглядах людей, доселе мрачных и угрюмых, в этих глазах, сверкавших иногда страшным огнем! Все были без шапок, и с правой стороны все головы представлялись мне бритыми.

[¶26] Suddenly the signal is given, and the orchestra begins to play. This orchestra deserves a special mention. It consisted of eight musicians: two violins, one of which was the property of a convict, while the other had been borrowed from outside; three balalaiki, made by the convicts themselves; two guitars, and a tambourine. The violins sighed and shrieked, and the guitars were worthless, but the balalaiki were remarkably good; and the agile fingering of the artists would have done honour to the cleverest executant.

> Russian: Но вот на сцене слышится возня, суетня. Сейчас подымется занавесь. Вот заиграл оркестр... Этот оркестр стоит упоминания. Сбоку, по нарам, разместилось человек восемь музыкантов: две скрипки (одна была в остроге, другую у кого-то заняли в крепости, а артист нашелся и дома), три балалайки — всё самодельщина, две гитары и бубен вместо контрабаса. Скрипки только визжали и пилили, гитары были дрянные, зато балалайки были неслыханные. Проворство переборки струн пальцами решительно равнялось самому ловкому фокусу.

[¶27] They played scarcely anything but dance tunes. At the most exciting passages they struck with their fingers on the body of their instruments. The tone, the execution of the motive, were always original and distinctive. One of the guitarists knew his instrument thoroughly. It was the gentleman who had killed his father. As for the tambourinist, he really did wonders. Now he whirled round the disk, balanced on one of his fingers; now he rubbed the parchment with his thumb, and brought from it a countless multitude of notes, now dull, now brilliant.

> Russian: Игрались всё плясовые мотивы. В самых плясовых местах балалаечники ударяли костями пальцев о деку балалайки; тон, вкус, исполнение, обращение с инструментами, характер передачи мотива — всё это было свое, оригинальное, арестантское. Один из гитаристов тоже великолепно знал свой инструмент. Это был тот самый из дворян, который убил своего отца. Что же касается до бубна, то он просто делал чудеса: то завертится на пальце, то большим пальцем проведут по его коже, то слышатся частые, звонкие и однообразные удары, то вдруг этот сильный, отчетливый звук как бы рассыпается горохом на бесчисленное число маленьких, дребезжащих и шушуркающих звуков.

[¶28] At last two harmonigers join the orchestra. I had no idea until then of all that could be done with these popular and vulgar instruments. I was astonished. The harmony, but, above all, the expression, the very conception of the motive, were admirably rendered. I then understood perfectly, and for the first time, the remarkable boldness, the striking abandonment, which are expressed in our popular dance tunes, and our village songs.

> Russian: Наконец, появились еще две гармонии. Честное слово, я до тех пор не имел понятия о том, что можно сделать из простых, простонародных инструментов; согласие звуков, сыгранность, а главное, дух, характер понятия и передачи самой сущности мотива были просто удивительные. Я в первый раз понял тогда совершенно, что именно есть бесконечно разгульного и удалого в разгульных и удалых русских плясовых песнях.

[¶29] At last the curtain rose. Every one made a movement. Those who were at the back raised themselves upon the point of their feet; some one fell down from his log. At once there were looks that enjoined silence. The performance now began.

> Russian: Наконец поднялась занавесь. Все пошевелились, все переступили с одной ноги на другую, задние привстали на цыпочки; кто-то упал с полена; все до единого раскрыли рты и уставили глаза, и полнейшее молчание воцарилось... Представление началось.

[¶30] I was seated not far from Ali, who was in the midst of the group formed by his brothers and the other Circassians. They had a passionate love of the theatre, and did not miss one of our evenings. I have remarked that all the Mohammedans, Circassians, and so on, are fond of all kinds of representations. Near them was Isaiah Fomitch, quite in a state of ecstasy. As soon as the curtain rose he was all ears and eyes; his countenance expressed an expectation of something marvellous. I should have been grieved had he been disappointed. The charming face of Ali shone with a childish joy, so pure that I was quite happy to behold it. Involuntarily, whenever a general laugh echoed an amusing remark, I turned towards him to see his countenance. He did not notice it, he had something else to do.

> Russian: Подле меня стоял Алей, в группе своих братьев и всех остальных черкесов. Они все страстно привязались к театру и ходили потом каждый вечер. Все мусульмане, татары и проч., как замечал я не один раз, всегда страстные охотники до всяких зрелищ. Подле них прикурнул и Исай Фомич, который, казалось, с поднятием занавеса весь превратился в слух, в зрение и в самое наивное жадное ожидание чудес и наслаждений. Даже жалко было бы, если б он разочаровался в своих ожиданиях. Милое лицо Алея сияло такой детскою, прекрасною радостью, что, признаюсь, мне ужасно было весело на него смотреть, и я, помню, невольно каждый раз при какой-нибудь смешной и ловкой выходке актера, когда раздавался всеобщий хохот, тотчас же оборачивался к Алею и заглядывал в его лицо. Он меня не видал; не до меня ему было!

[¶31] Near him, placed on the left, was a convict, already old, sombre, discontented, and always grumbling. He also had noticed Ali, and I saw him cast furtive glances more than once towards him, so charming was the young Circassian. The prisoners always called him Ali Simeonitch, without my knowing why.

> Russian: Очень недалеко от меня, с левой стороны, стоял арестант, пожилой, всегда нахмуренный, всегда недовольный и ворчливый. Он тоже заметил Алея и, я видел, несколько раз с полуулыбкой оборачивался поглядеть на него: так он был мил! «Алей Семеныч» называл он его, не знаю зачем.

[¶32] In the first piece, _Philatka and Miroshka_, Baklouchin, in the part of Philatka, was really marvellous. He played his rôle to perfection. It could be seen that he had weighed each speech, each movement. He managed to give to each word, each gesture, a meaning which responded perfectly to the character of the personage. Apart from the conscientious study he had made of the character, he was gay, simple, natural, irresistible. If you had seen Baklouchin you would certainly have said that he was a genuine actor, an actor by vocation, and of great talent. I have seen Philatka several times at the St. Petersburg and Moscow theatres, and I declare that none of our celebrated actors was equal to Baklouchin in this part. They were peasants, from no matter what country, and not true Russian moujiks. Moreover, their desire to be peasant-like was too apparent. Baklouchin was animated by emulation; for it was known that the convict Potsiakin was to play the part of Kedril in the second piece, and it was assumed--I do not know why--that the latter would show more talent than Baklouchin. The latter was as vexed by this preference as a child. How many times did he not come to me during the last days to tell me all he felt! Two hours before the representation he was attacked by fever. When the audience burst out laughing, and called out “Bravo, Baklouchin! what a fellow you are!” his figure shone with joy, and true inspiration could be read in his eyes. The scene of the kisses between Kiroshka and Philatka, in which the latter calls out to the daughter, “Wife, your mouth,” and then wipes his own, was wonderfully comic. Every one burst out laughing.

> Russian: Начали «Филаткой и Мирошкой». Филатка (Баклушин) был действительно великолепен. Он сыграл свою роль с удивительною отчетливостью. Видно было, что он вдумывался в каждую фразу, в каждое движение свое. Каждому пустому слову, каждому жесту своему он умел придать смысл и значение, совершенно соответственное характеру своей роли. Прибавьте к этому старанию, к этому изучению удивительную, неподдельную веселость, простоту, безыскусственность, и вы, если б видели Баклушина, сами согласились бы непременно, что это настоящий прирожденный актер, с большим талантом. Филатку я видел не раз на московском и петербургском театрах и положительно говорю — столичные актеры, игравшие Филатку, оба играли хуже Баклушина. В сравнении с ним они были пейзане, « не настоящие мужики. Им слишком хотелось представить мужика. Баклушина, сверх того, возбуждало соперничество: всем известно было, что во второй пьесе роль Кедрила будет играть арестант Поцейкин, актер, которого все почему-то считали даровитее, лучше Баклушина, и Баклушин страдал от этого, как ребенок. Сколько раз приходил он ко мне в эти последние дни и изливал свои чувства. За два часа до представления его трясла лихорадка. Когда хохотали и кричали ему из толпы: «Лихо, Баклушин! Ай да молодец!» — всё лицо его сияло счастьем, настоящее вдохновение блистало в глазах его. Сцена целования с Мирошкой, когда Филатка кричит ему предварительно «утрись!» и сам утирается, вышла уморительно смешна. Все так и покатились со смеху.

[¶33] What interested me was the spectators. They were all at their ease, and gave themselves up frankly to their mirth. Cries of approbation became more and more numerous. A convict nudged his companion with his elbow, and hastily communicated his impressions, without even troubling himself to know who was by his side. When a comic song began, one man might be seen agitating his arms violently, as if to engage his companions to laugh; after which he turned suddenly towards the stage. A third smacked his tongue against his palate, and could not keep quiet a moment; but as there was not room for him to change his position, he hopped first on one leg, then on the other; towards the end of the piece the general gaiety attained its climax. I exaggerate nothing. Imagine the convict prison, chains, captivity, long years of confinement, of task-work, of monotonous life, falling away drop by drop like rain on an autumn day; imagine all this despair in presence of permission given to the convicts to amuse themselves, to breathe freely for an hour, to forget their nightmare, and to organise a play--and what a play! one that excited the envy and admiration of our town.

> Russian: Но всего занимательнее для меня были зрители; тут уж все были нараспашку. Они отдавались своему удовольствию беззаветно. Крики ободрения раздавались все чаще и чаще. Вот один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него; другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг с восторгом оборачивается к толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и тотчас же опять жадно обращается к сцене. Третий просто прищелкнет языком и пальцами и не может смирно устоять на месте; а так как некуда идти, то только переминается с ноги на ногу. К концу пьесы общее веселое настроение дошло до высшей степени. Я ничего не преувеличиваю. Представьте острог, кандалы, неволю, долгие грустные годы впереди, жизнь однообразную, как водяная капель в хмурый, осенний день, — и вдруг всем этим пригнетенным и заключенным позволили на часок развернуться, повеселиться, забыть тяжелый сон, устроить целый театр, да еще как устроить: на гордость и на удивление всему городу, — знай, дескать, наших, каковы арестанты!

[¶34] “Fancy those convicts!” people said: everything interested them, take the costumes for instance. It seemed very strange, but then to see, Nietsvitaeff, or Baklouchin, in a different costume from the one they had worn for so many years.

> Russian: Их, конечно, всё занимало, костюмы например. Ужасно любопытно было для них увидеть, например, такого-то Ваньку Отпетого, али Нецветаева, али Баклушина совсем в другом платье, чем в каком столько уж лет их каждый день видели.

[¶35] He is a convict, a genuine convict, whose chains ring when he walks; and there he is, out on the stage with a frock-coat, and a round hat, and a cloak, like any ordinary civilian. He has put on hair, moustaches. He takes a red handkerchief from his pocket and shakes it, like a real nobleman. What enthusiasm is created! The “good landlord” arrives in an aide-de-camp uniform, a very old one, it is true, but with epaulettes, and a cocked hat. The effect produced was indescribable. There had been two candidates for this costume, and--will it be believed?--they had quarrelled like two little schoolboys as to which of them should play the part. Both wanted to appear in military uniform with epaulettes. The other actors separated them, and, by a majority of voices, the part was entrusted to Nietsvitaeff; not because he was more suited to it than the other, and that he bore a greater resemblance to a nobleman, but only because he had assured them all that he would have a cane, and that he would twirl it and rap it out grand, like a true nobleman--a dandy of the latest fashion--which was more than Vanka and Ospiety could do, seeing they have never known any noblemen. In fact, when Nietsvitaeff went to the stage with his wife, he did nothing but draw circles on the floor with his light bamboo cane, evidently thinking that this was the sign of the best breeding, of supreme elegance. Probably in his childhood, when he was still a barefooted child, he had been attracted by the skill of some proprietor in twirling his cane, and this impression had remained in his memory, although thirty years afterwards.

> Russian: «Ведь арестант, тот же арестант, у самого кандалы побрякивают, а вот выходит же теперь в сюртуке, в круглой шляпе, в плаще — точно штатской! Усы себе приделал, волосы. Вон платочек красный из кармана вынул, обмахивается, барина представляет, точно сам ни дать ни взять барин!» И все в восторге. Благодетельный помещик вышел в адъютантском мундире, правда очень стареньком, в эполетах, в фуражке с кокардочкой и произвел необыкновенный эффект. На эту роль было два охотника, и — поверят ли? — оба, точно маленькие дети, ужасно поссорились друг с другом за то, кому играть: обоим хотелось показаться в офицерском мундире с эксельбантами! Их уж разнимали другие актеры и присудили большинством голосов отдать роль Нецветаеву, не потому, что он был казистее и красивее другого и таким образом лучше бы походил на барина, а потому, что Нецветаев уверил всех, что он выйдет с тросточкой и будет так ею помахивать и по земле чертить, как настоящий барин и первейший франт, чего Ваньке Отпетому и не представить, потому настоящих господ он никогда и не видывал. И действительно, Нецветаев, как вышел с своей барыней перед публику, только и делал, что быстро и бегло чертил тоненькой камышовой тросточкой, которую откудова-то достал, по земле, вероятно считая в этом признаки самой высшей господственности, крайнего щегольства и фешени. Вероятно, когда-нибудь еще в детстве, будучи дворовым, босоногим мальчишкой, случилось ему увидать красиво одетого барина с тросточкой и плениться его уменьем вертеть ею, и вот впечатление навеки и неизгладимо осталось в душе его, так что теперь, в тридцать лет от роду, припомнилось всё, как было, для полного пленения и прельщения всего острога.

[¶36] Nietsvitaeff was so occupied with his process that he saw no one, he gave the replies in his dialogue without even raising his eyes. The most important thing for him was the end of his cane, and the circles he drew with it. The Lady Bountiful was also very remarkable; she came on in an old worn-out muslin dress, which looked like a rag. Her arms and neck were bare. She had a little calico cap on her head, with strings under her chin, an umbrella in one hand, and in the other a fan of coloured paper, with which she constantly fanned herself. This great lady was welcomed with a wild laugh; she herself, too, was unable to restrain herself, and burst out more than once. The part was filled by the convict Ivanoff. As for Sirotkin, in his girl’s dress, he looked exceedingly well. The couplets were all well sung. In a word, the piece was played to the satisfaction of every one; not the least hostile criticism was passed--who, indeed, was there to criticise? The air, “Sieni moi Sieni,” was played again by way of overture, and the curtain again went up.

> Russian: Нецветаев был до того углублен в свое занятие, что уж и не смотрел ни на кого и никуда, даже говорил, не подымая глаз, и только и делал, что следил за своей тросточкой и за ее кончиком. Благодетельная помещица была тоже в своем роде чрезвычайно замечательна: она явилась в старом, изношенном кисейном платье, смотревшем настоящей тряпкой, с голыми руками и шеей, страшно набеленным и нарумяненным лицом, в спальном коленкоровом чепчике, подвязанном у подбородка, с зонтиком в одной руке и с веером из разрисованной бумаги в другой, которым она беспрерывно обмахивалась. Залп хохоту встретил барыню; да и сама барыня не выдержала и несколько раз принималась хохотать. Играл барыню арестант Иванов. Сироткин, переодетый девушкой, был очень мил. Куплеты тоже сошли хорошо. Одним словом, пьеса кончилась к самому полному и всеобщему удовольствию. Критики не было, да и быть не могло. Проиграли еще раз увертюру «Сени, мои сени», и вновь поднялась занавесь.

[¶37] _Kedril, the Glutton_, was now to be played. Kedril is a sort of Don Juan. This comparison may justly be made, for the master and the servant are both carried away by devils at the end of the piece; and the piece, as the convicts had it, was played quite correctly; but the beginning and the end must have been lost, for it had neither head nor tail. The scene is laid in an inn somewhere in Russia. The innkeeper introduces into a room a nobleman wearing a cloak and a battered round hat; the valet, Kedril, follows his master; he carries a valise, and a fowl rolled up in blue paper; he wears a short pelisse and a footman’s cap. It is this fellow who is the glutton. The convict Potsiakin, the rival of Baklouchin, played this part, while the part of the nobleman was filled by Ivanoff, the same who played the great lady in the first piece. The innkeeper (Nietsvitaeff) warns the nobleman that the room is haunted by demons, and goes away; the nobleman is interested and preoccupied; he murmurs aloud that he has known that for a long time, and orders Kedril to unpack his things and to get supper ready.

> Russian: Это Кедрил. Кедрил что-то вроде Дон-Жуана; по крайней мере и барина и слугу черти под конец пьесы уносят в ад. Давался целый акт, но это, видно, отрывок; начало и конец затеряны. Толку и смыслу нет ни малейшего. Действие происходит в России, где-то на постоялом дворе. Трактирщик вводит в комнату барина в шинели и в круглой исковерканной шляпе. За ним идет его слуга Кедрил с чемоданом и с завернутой в синюю бумагу курицей. Кедрил в полушубке и в лакейском картузе. Он-то и есть обжора. Играет его арестант Поцейкин, соперник Баклушина; барина играет тот же Иванов, что играл в первой пьесе благодетельную помещицу. Трактирщик, Нецветаев, предуведомляет, что в комнате водятся черти, и скрывается. Барин, мрачный и озабоченный, бормочет про себя, что он это давно знал, и велит Кедрилу разложить вещи и приготовить ужин.

[¶38] Kedril is a glutton and a coward. When he hears of devils he turns pale and trembles like a leaf; he would like to run away, but is afraid of his master; besides, he is hungry, he is voluptuous, he is sensual, stupid, though cunning in his way, and, as before said, a poltroon; he cheats his master every moment, though he fears him like fire. This type of servant is a remarkable one in which may be recognised the principal features of the character of Leporello, but indistinct and confused. The part was played in really superior style by Potsiakin, whose talent was beyond discussion, surpassing as it did in my opinion that of Baklouchin himself. But when the next day I spoke to Baklouchin I concealed my impression from him, knowing that it would give him bitter pain.

> Russian: Кедрил трус и обжора. Услышав о чертях, он бледнеет и дрожит как лист. Он бы убежал, но трусит барина. Да, сверх того, ему и есть хочется. Он сластолюбив, глуп, хитер по-своему, трус, надувает барина на каждом шагу и в то же время боится его. Это замечательный тип слуги, в котором как-то неясно и отдаленно сказываются черты Лепорелло, и действительно замечательно переданный. Поцейкин с решительным талантом, и, на мой взгляд, актер еще лучше Баклушина. Я, разумеется, встретясь на другой день с Баклушиным, не высказал ему своего мнения вполне: я бы слишком огорчил его.

[¶39] As for the convict who played the part of the nobleman, it was not bad. Everything he said was without meaning, incomparable to anything I had ever heard before; but his enunciation was pure and his gestures becoming. While Kedril occupies himself with the valise, his master walks up and down, and announces that from that day forth he means to lead a quiet life. Kedril listens, makes grimaces, and amuses the spectators by his reflections “aside.” He has no pity for his master, but he has heard of devils, would like to know what they are like, and thereupon questions him. The nobleman replies that some time ago, being in danger of death, he asked succour from hell. Then the devils aided and delivered him, but the term of his liberty has expired; and if the devils come that evening, it will be to exact his soul, as has been agreed in their compact. Kedril begins to tremble in earnest, but his master does not lose courage, and orders him to prepare the supper. Hearing of victuals, Kedril revives. Taking out a bottle of wine, he taps it on his own account. The audience expands with laughter; but the door grates on its hinges, the winds shakes the shutters, Kedril trembles, and hastily, almost without knowing what he is doing, puts into his mouth an enormous piece of fowl, which he is unable to swallow. There is another gust of wind.

> Russian: Арестант, игравший барина, сыграл тоже недурно. Вздор он нес ужаснейший, ни на что не похожий; но дикция была правильная, бойкая, жест соответственный. Покамест Кедрил возится с чемоданами, барин ходит в раздумье по сцене и объявляет во всеуслышание, что в нынешний вечер конец его странствованиям. Кедрил любопытно прислушивается, гримасничает, говорит a parte и смешит с каждым словом зрителей. Ему не жаль барина; но он слышал о чертях; ему хочется узнать, что это такое, и вот он вступает в разговоры и в расспросы. Барин наконец объявляет ему, что когда-то в какой-то беде он обратился к помощи ада и черти помогли ему, выручили; но что сегодня срок и, может быть, сегодня же они придут, по условию, за душой его. Кедрил начинает шибко трусить. Но барин не теряет духа и велит ему приготовить ужин. Услыша про ужин, Кедрил оживляется, вынимает курицу, вынимает вино, — и нет-нет, а сам отщипнет от курицы и отведает. Публика хохочет. Вот скрипнула дверь, ветер стучит ставнями; Кедрил дрожит и наскоро, почти бессознательно упрятывает в рот огромный кусок курицы, который и проглотить не может. Опять хохот.

[¶40] “Is it ready?” cries the master, still walking backwards and forwards in his room.

> Russian: «Готово ли?» — кричит барин, расхаживая по комнате.

[¶41] “Directly, sir. I am preparing it,” says Kedril, who sits down, and, taking care that his master does not see him, begins to eat the supper himself. The audience is evidently charmed with the cunning of the servant, who so cleverly makes game of the nobleman; and it must be admitted that Poseikin, the representative of the part, deserved high praise. He pronounced admirably the words: “Directly, sir. I--am--preparing--it.”

> Russian: «Сейчас, сударь... я вам... приготовлю», — говорит Кедрил, сам садится за стол и преспокойно начинает уплетать барское кушанье. Публике, видимо, любо проворство и хитрость слуги и то, что барин в дураках. Надо признаться, что и Поцейкин стоил действительно похвалы. Слова: «Сейчас, сударь, я вам приготовлю» — он выговорил превосходно.

[¶42] Kedril eats gradually, and at each mouthful trembles lest his master shall see him. Every time that the nobleman turns round Kedril hides under the table, holding the fowl in his hand. When he has appeased his hunger, he begins to think of his master.

> Russian: Сев за стол, он начинает есть с жадностью и вздрагивает с каждым шагом барина, чтоб тот не заметил его проделок; чуть тот повернется на месте, он прячется под стол и тащит с собой курицу. Наконец он утоляет свой первый голод; пора подумать о барине.

[¶43] “Kedril, will it soon be ready?” cries the nobleman.

> Russian: «Кедрил, скоро ли ты?» — кричит барин.

[¶44] “It is ready now,” replies Kedril boldly, when all at once he perceives that there is scarcely anything left. Nothing remains but one leg. The master, still sombre and pre-occupied, notices nothing, and takes his seat, while Kedril places himself behind him with a napkin on his arm. Every word, every gesture, every grimace from the servant, as he turns towards the audience to laugh at his master’s expense, excites the greatest mirth among the convicts. Just at the moment when the young nobleman begins to eat, the devils arrive. They resemble nothing human or terrestrial. The side-door opens, and the phantom appears dressed entirely in white, with a lighted lantern in lieu of a head, and with a scythe in its hand. Why the white dress, scythe, and lantern? No one could tell me, and the matter did not trouble the convicts. They were sure that this was the way it ought to be done. The master comes forward courageously to meet the apparitions, and calls out to them that he is ready, and that they can take him. But Kedril, as timid as a hare, hides under the table, not forgetting, in spite of his fright, to take a bottle with him. The devils disappear, Kedril comes out of his hiding-place, and the master begins to eat his fowl. Three devils enter the room, and seize him to take him to hell.

> Russian: «Готово-с!» — бойко отвечает Кедрил, спохватившись, что барину почти ничего не остается. На тарелке действительно лежит одна куриная ножка. Барин, мрачный и озабоченный, ничего не замечая, садится за стол, а Кедрил с салфеткой становится за его стулом. Каждое слово, каждый жест, каждая гримаса Кедрила, когда он, оборачиваясь к публике, кивает на простофилю барина, встречаются с неудержимым хохотом зрителями. Но вот, только что барин принимается есть, появляются черти. Тут уж ничего понять нельзя, да и черти появляются как-то уж слишком не по-людски: в боковой кулисе отворяется дверь и является что-то в белом, а вместо головы у него фонарь со свечой; другой фантом тоже с фонарем на голове, в руках держит косу. Почему фонари, почему коса, почему черти в белом? никто не может объяснить себе. Впрочем, об этом никто не задумывается. Так уж, верно, тому и быть должно. Барин довольно храбро оборачивается к чертям и кричит им, что он готов, чтоб они брали его. Но Кедрил трусит, как заяц; он лезет под стол, но, несмотря на весь свой испуг, не забывает захватить со стола бутылку. Черти на минуту скрываются; Кедрил вылезает из-за стола; но только что барин принимается опять за курицу, как три черта снова врываются в комнату, подхватывают барина сзади и несут его в преисподнюю. «Кедрил! спасай меня!» — кричит барин. Но Кедрилу не до того. Он в этот раз и бутылку, и тарелку, и даже хлеб стащил под стол. Но вот он теперь один, чертей нет, барина тоже. Кедрил вылезает, осматривается, и улыбка озаряет лицо его.

[¶45] “Save me, Kedril,” he cries. But Kedril has something else to think of. He has now with him in his hiding-place not only the bottle, but also the plate of fowl and the bread. He is now alone. The demons are far away, and his master also. Kedril gets from under the table, looks all round, and suddenly his face beams with joy. He winks, like the rogue he is, sits down in his master’s place, and whispers to the audience: “I have now no master but myself.”

> Russian: Он плутовски прищуривается, садится на барское место и, кивая публике, говорит полушепотом: — Ну, я теперь один... без барина!.. Все хохочут тому, что он без барина; но вот он еще прибавляет полушепотом, конфиденциально обращаясь к публике и всё веселее и веселее подмигивая глазком:

[¶46] Every one laughs at seeing him masterless; and he says, always in an under-tone and with a confidential air: “The devils have carried him off!”

> Russian: — Барина-то черти взяли!..

[¶47] The enthusiasm of the spectators is now without limits. The last phrase was uttered with such roguery, with such a triumphant grimace, that it was impossible not to applaud. But Kedril’s happiness does not last long. Hardly has he taken up the bottle of wine, and poured himself out a large glass, which he carries to his lips, than the devils return, slip behind, and seize him. Kedril howls like one possessed, but he dare not turn round. He wishes to defend himself, but cannot, for in his hands he holds the bottle and the glass, from which he will not separate. His eyes starting from his head, his mouth gaping with horror, he remains for a moment looking at the audience with a comic expression of cowardice that might have been painted. At last he is dragged, carried away. His arms and legs are agitated in every direction, but he still sticks to his bottle. He also shrieks, and his cries are still heard when he has been carried from the stage.

> Russian: Восторг зрителей беспредельный! Кроме того, что барина черти взяли, это было так высказано, с таким плутовством, с такой насмешливо-торжествующей гримасой, что действительно невозможно не аплодировать. Но недолго продолжается счастье Кедрила. Только было он распорядился бутылкой, налил себе в стакан и хотел пить, как вдруг возвращаются черти, крадутся сзади на цыпочках и цап-царап его под бока. Кедрил кричит во всё горло; от трусости он не смеет оборотиться. Защищаться тоже не может: в руках бутылка и стакан, с которыми он не в силах расстаться. Разинув рот от ужаса, он с полминуты сидит, выпуча глаза на публику, с таким уморительным выражением трусливого испуга, что решительно с него можно было писать картину. Наконец его несут, уносят; бутылка с ним, он болтает ногами и кричит, кричит. Крики его раздаются еще за кулисами.

[¶48] The curtain falls amid general laughter, and every one is delighted. The orchestra now attacks the famous dance tune Kamarinskaia. First it is played softly, pianissimo; but little by little, the motive is developed and played more lightly. The time is quickened, and the wood, as well as the strings of the balalaiki, is made to sound. The musicians enter thoroughly into the spirit of the dance. Glinka [who has arranged the Kamarinskaia in the most ingenious manner, and with harmonies of his own devising, for full orchestra] should have heard it as it was executed in our Convict Prison.

> Russian: Но занавесь опускается, и все хохочут, все в восторге... Оркестр начинает камаринскую. Начинают тихо, едва слышно, но мотив растет и растет, темп учащается, раздаются молодецкие прищелкиванья по декам балалайки... Это камаринская во всем своем размахе, и, право, было бы хорошо, если б Глинка хоть случайно услыхал ее у нас в остроге. Начинается пантомина под музыку. Камаринская не умолкает во всё продолжение пантомины.

[¶49] The pantomimic musical accompaniment is begun; and throughout the Kamarinskaia is played. The stage represents the interior of a hut. A miller and his wife are sitting down, one mending clothes, the other spinning flax. Sirotkin plays the part of the wife, and Nietsvitaeff that of the husband. Our scenery was very poor. In this piece, as in the preceding ones, imagination had to supply what was wanting in reality. Instead of a wall at the back of the stage, there was a carpet or a blanket; on the right, shabby screens; while on the left, where the stage was not closed, the camp-bedsteads could be seen; but the spectators were not exacting, and were willing to imagine all that was wanting. It was an easy task for them; all convicts are great dreamers. Directly they are told “this is a garden,” it is for them a garden. Informed that “this is a hut,” they accept the definition without difficulty. To them it is a hut. Sirotkin was charming in a woman’s dress. The miller finishes his work, takes his cap and his whip, goes up to his wife, and gives her to understand by signs, that if during his absence she makes the mistake of receiving any one, she will have to deal with him--and he shows her his whip. The wife listens, and nods affirmatively her head. The whip is evidently known to her; the hussey has often deserved it. The husband goes out. Hardly has he turned upon his heel, than his wife shakes her fist at him. There is a knock; the door opens, and in comes a neighbour, miller also by trade. He wears a beard, is in a kuftan, and he brings as a present a red handkerchief. The woman smiles. Another knock is heard at the door. Where shall she hide him? She conceals him under the table, and takes up her distaff again. Another admirer now presents himself--a farrier in the uniform of a non-commissioned officer.

> Russian: Представлена внутренность избы. На сцене мельник и жена его. Мельник в одном углу чинит сбрую, в другом углу жена прядет лен. Жену играет Сироткин, мельника Нецветаев. Замечу, что наши декорации очень бедны. И в этой, и в предыдущей пьесе, и в других вы более дополняете собственным воображением, чем видите глазами. Вместо задней стены протянут какой-то ковер или попона; сбоку какие-то дрянные ширмы. Левая же сторона ничем не заставлена, так что видны нары. Но зрители невзыскательны и соглашаются дополнить воображением действительность, тем более что арестанты к тому очень способны: «Сказано сад, так и почитай за сад, комната так комната, изба так изба — всё равно, и церемониться много нечего». Сироткин в костюме молодой бабенки очень мил. Между зрителями раздается вполголоса несколько комплиментов. Мельник кончает работу, берет шапку, берет кнут, подходит к жене и объясняет ей знаками, что ему надо идти, но что если без него жена кого примет, то... и он показывает на кнут. Жена слушает и кивает головой. Этот кнут, вероятно, ей очень знаком: бабенка от мужа погуливает. Муж уходит. Только что он за дверь, жена грозит ему вслед кулаком. Но вот стучат; дверь отворяется, и опять является сосед, тоже мельник, мужик в кафтане и с бородой. В руках у него подарок, красный платок. Бабенка смеется; но только что сосед хочет обнять ее, как в двери опять стук. Куда деваться? Она наскоро прячет его под стол, а сама опять за веретено. Является другой обожатель: это писарь, в военной форме.

[¶50] Until now the pantomime had gone on capitally; the gestures of the actors being irreproachable. It was astounding to see these improvised players going through their parts in so correct a manner; and involuntarily one said to oneself: “What a deal of talent is lost in our Russia, left without use in our prisons and places of exile!”

> Russian: До сих пор пантомина шла безукоризненно, жест был безошибочно правилен. Можно было даже удивляться, смотря на этих импровизированных актеров, и невольно подумать: сколько сил и таланту погибает у нас на Руси иногда почти даром, в неволе и в тяжкой доле!

[¶51] The convict who played the part of the farrier had, doubtless, taken part in a performance at some provincial theatre, or had played with amateurs. It seemed to me, in any case, that our actors knew nothing of acting as an art, and bore themselves in the meanest manner. When it was his turn to appear, he came on like one of the classical heroes of the old repertory--taking a long stride with one foot before he raised the other from the ground, throwing back his head on the upper part of his body and casting proud looks around him. If such a gait was ridiculous on the part of classical heroes, still more so was it when the actor was representing a comic character. But the audience thought it quite natural, and accepted the actor’s triumphant walk as a necessary fact, without criticising it.

> Russian: Но арестант, игравший писаря, вероятно, когда-то был на провинциальном или домашнем театре, и ему вообразилось, что наши актеры, все до единого, не понимают дела и не так ходят, как следует ходить на сцене. И вот он выступает, как, говорят, выступали в старину на театрах классические герои: ступит длинный шаг и, еще не придвинув другой ноги, вдруг остановится, откинет назад весь корпус, голову, гордо поглядит кругом и — ступит другой шаг. Если такая ходьба была смешна в классических героях, то в военном писаре, в комической сцене, еще смешнее. Но публика наша думала, что, вероятно, так там и надо, и длинные шаги долговязого писаря приняла как совершившийся факт, без особенной критики.

[¶52] A moment after the entry of the second admirer there is another knock at the door. The wife loses her head. Where is the farrier to be concealed? In her big box. It fortunately is open. The farrier disappears within it and the lid falls upon him.

> Russian: Едва только писарь успел выйти на средину сцены, как послышался еще стук: хозяйка опять переполошилась. Куда девать писаря? в сундук, благо отперт. Писарь лезет в сундук, и бабенка его накрывает крышкой. На этот раз является гость особенный, тоже влюбленный, но особого свойства.

[¶53] The new arrival is a Brahmin, in full costume. His entry is hailed by the spectators with a formidable laugh. This Brahmin is represented by the convict Cutchin, who plays the part perfectly, thanks, in a great measure, to a suitable physiognomy. He explains in the pantomime his love of the miller’s wife, raises his hands to heaven, and then clasps them on his breast.

> Russian: Это брамин и даже в костюме. Неудержимый хохот раздается между зрителями. Брамина играет арестант Кошкин, и играет прекрасно. У него фигура браминская. Жестами объясняет он всю степень любви своей.

[¶54] There is now another knock at the door--a vigorous one this time. There could be no mistake about it. It is the master of the house. The miller’s wife loses her head; the Brahmin runs wildly on all sides, begging to be concealed. She helps him to slip behind the cupboard, and begins to spin, and goes on spinning without thinking of opening the door. In her fright she gets the thread twisted, drops the spindle, and, in her agitation, makes the gesture of turning it when it is lying on the ground. Sirotkin represented perfectly this state of alarm.

> Russian: Он приподымает руки к небу, потом прикладывает их к груди, к сердцу; но только что он успел разнежиться — раздается сильный удар в дверь. По удару слышно, что это хозяин. Испуганная жена вне себя, брамин мечется как угорелый и умоляет, чтоб его спрятали. Наскоро она становит его за шкаф, а сама, забыв отпереть, бросается к своей пряже и прядет, прядет, не слыша стука в дверь своего мужа, с перепуга сучит нитку, которой у нее нет в руках, и вертит веретено, забыв поднять его с пола. Сироткин очень хорошо и удачно изобразил этот испуг.

[¶55] Then the miller kicks open the door and approaches his wife, whip in hand. He has seen everything, for he was spying outside; and he indicates by signs to his wife that she has three lovers concealed in the house. Then he searches them out.

> Russian: Но хозяин выбивает дверь ногою и с кнутом в руке подходит к жене. Он всё заметил и подкараулил и прямо показывает ей пальцами, что у ней спрятаны трое. Затем ищет спрятанных.

[¶56] First, he finds the neighbour, whom he drives out with his fist. The frightened farrier tries to escape. He raises, with his head, the cover of the chest, and is at once seen. The miller thrashes him with his whip, and for once this gallant does not march in the classical style. The only one now remaining is the Brahmin, whom the husband seeks for some time without finding him. At last he discovers him in his corner behind the cupboard, bows to him politely, and then draws him by his beard into the middle of the stage. The Brahmin tries to defend himself, and cries out, “Accursed, accursed!”--the only words pronounced throughout the pantomime. But the husband will not listen to him, and, after settling accounts with him, turns to his wife. Seeing that her turn has come, she throws away both wheel and spindle, and runs out, causing an earthen pot to fall as she shakes the room in her fright. The convicts burst into a laugh, and Ali, without looking at me, takes my hand, and calls out, “See, see the Brahmin!” He cannot hold himself upright, so overpowering is his laugh. The curtain falls, and another song begins.

> Russian: Первого находит соседа и провожает его тузанами из комнаты. Струсивший писарь хотел было бежать, приподнял головой крышку и тем сам себя выдал. Хозяин подстегивает его кнутиком, и на этот раз влюбленный писарь прискакивает вовсе не по-классически. Остается брамин; хозяин долго ищет его, наконец находит в углу за шкафом, вежливо откланивается ему и за бороду вытягивает на средину сцены. Брамин пробует защищаться, кричит: «Окаянный, окаянный!» (единственные слова, сказанные в пантомине), но муж не слушает и расправляется по-свойски. Жена, видя, что дело доходит теперь до нее, бросает пряжу, веретено и бежит из комнаты; донцо валится на землю, арестанты хохочут. Алей, не глядя на меня, теребит меня за руку и кричит мне: «Смотри! брамин, брамин!» — а сам устоять не может от смеху. Занавесь падает. Начинается другая сцена... Но нечего описывать всех сцен.

[¶57] There were two or three more, all broadly humorous and very droll. The convicts had not composed them themselves, but they had contributed something to them. Every actor improvised to such purpose that the part was a different one each evening. The pantomime ended with a ballet, in which there was a burial. The Brahmin went through various incantations over the corpse, and with effect. The dead man returns to life, and, in their joy, all present begin to dance. The Brahmin dances in Brahminical style with the dead man. This was the final scene. The convicts now separated, happy, delighted, and full of praise for the actors and gratitude towards the non-commissioned officers. There was not the least quarrel, and they all went to bed with peaceful hearts, to sleep with a sleep by no means familiar to them.

> Russian: Их было еще две или три. Все они смешны и неподдельно веселы. Если сочинили их не сами арестанты, то по крайней мере в каждую из них положили своего. Почти каждый актер импровизировал от себя, так что в следующие вечера один и тот же актер одну и ту же роль играл несколько иначе. Последняя пантомина, фантастического свойства, заключилась балетом. Хоронился мертвец. Брамин с многочисленной прислугой делает над гробом разные заклинания, но ничто не помогает. Наконец раздается «Солнце на закате», мертвец оживает, и все в радости начинают плясать. Брамин пляшет вместе с мертвецом, и пляшет совершенно особенным образом, по-брамински. Тем и кончается театр, до следующего вечера. Наши все расходятся веселые, довольные, хвалят актеров, благодарят унтер-офицера. Ссор не слышно. Все как-то непривычно довольны, даже как будто счастливы, и засыпают не по-всегдашнему, а почти с спокойным духом, — а с чего бы, кажется?

[¶58] This is no fantasy of my imagination, but the truth, the very truth. These unhappy men had been permitted to live for some moments in their own way, to amuse themselves in a human manner, to escape for a brief hour from their sad position as convicts; and a moral change was effected, at least for a time.

> Russian: А между тем это не мечта моего воображения. Это правда, истина. Только немного позволили этим бедным людям пожить по-своему, повеселиться по-людски, прожить хоть час не по-острожному — и человек нравственно меняется, хотя бы то было на несколько только минут...

[¶59] The night is already quite dark. Something makes me shudder, and I awake. The “old believer” is still on the top of the high porcelain stove praying, and he will continue to pray until dawn. Ali is sleeping peacefully by my side. I remember that when he went to bed he was still laughing and talking about the theatre with his brothers. Little by little I began to remember everything; the preceding day, the Christmas holidays, and the whole month. I raised my head in fright and looked at my companions, who were sleeping by the trembling light of the candle provided by the authorities. I look at their unhappy countenances, their miserable beds; I view this nakedness, the wretchedness, and then convince myself that it is not a frightful night there, but a simple reality. Yes, it is a reality. I hear a groan. Some one has moved his arm and made his chains rattle. Another one is agitated in his dreams and speaks aloud, while the old grandfather is praying for the “Orthodox Christians.” I listened to his prayer, uttered with regularity, in soft, rather drawling tones: “Lord Jesus Christ have mercy upon us.”

> Russian: Но вот уже глубокая ночь. Я вздрагиваю и просыпаюсь случайно: старик всё еще молится на печке и промолится там до самой зари; Алей тихо спит подле меня. Я припоминаю, что, и засыпая, он еще смеялся, толкуя вместе с братьями о театре, и невольно засматриваюсь на его спокойное детское лицо. Мало-помалу я припоминаю всё: последний день, праздники, весь этот месяц... в испуге приподымаю голову и оглядываю спящих моих товарищей при дрожащем тусклом свете шестериковой казенной свечи. Я смотрю на их бедные лица, на их бедные постели, на всю эту непроходимую голь и нищету, — всматриваюсь — и точно мне хочется увериться, что всё это не продолжение безобразного сна, а действительная правда. Но это правда: вот слышится чей-то стон; кто-то тяжело откинул руку и брякнул цепями. Другой вздрогнул во сне и начал говорить, а дедушка на печи молится за всех «православных христиан», и слышно его мерное, тихое, протяжное: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас!..»

[¶60] “Well, I am not here for ever, but only for a few years,” I said to myself, and I again laid my head down on my pillow. Part II.

> Russian: «Не навсегда же я здесь, а только ведь на несколько лет!» — думаю я и склоняю опять голову на подушку.

[¶61] aside (Italian).

> Russian: в сторону _(итал.)_