---
title: "The House of the Dead · Записки из Мертвого дома"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "H. Sutherland Edwards"
title_ru: "Записки из Мертвого дома"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 20 of 22
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/20/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards, The House of the Dead · Записки из Мертвого дома, section 20. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/20/"
---

# The House of the Dead · Записки из Мертвого дома

*Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards*

Russian: Записки из Мертвого дома, Фёдор Достоевский

Four years in a Siberian prison, told as a convict’s notes: Dostoevsky in Russian, English and French.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 20. Part Two · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/20/#p-N

[¶0] As will be understood, those to whom I was most drawn were people of my own sort, that is, those of “noble” birth, especially in the early days; but of the three ex-nobles in the place, who were Russians, I knew and spoke to but one, Akim Akimitch; the other two were the spy A--v, and the supposed parricide. Even with Akim I never exchanged a word except when in extremity, in moments when the melancholy on me was simply unendurable, and when I thought I really never should have the chance of getting close to any other human being again. In the last chapter I have tried to show that the convicts were of different types, and tried to classify them; but when I think of Akim Akimitch I don’t know how to place him, he was quite _sui generis_, so far as I could observe, in that establishment. There may be, elsewhere, men like him, to whom it seemed as absolutely a matter of indifference whether he was a free man, or in jail at hard labour; at that place he stood alone in this curious impartiality of temperament. He had settled down in the jail as if he was going to pass his whole life, and didn’t mind it at all. All his belongings, mattress, cushions, utensils, were so ordered as to give the impression that he was living in a furnished house of his own; there was nothing provisional, temporary, bivouac-like, about him, or his words, or his habits. He had a good many years still to spend in punishment, but I much doubt whether he ever gave a thought to the time when he would get out. He was entirely reconciled to his condition, not because he had made any effort to be so, but simply out of natural submissiveness; but, as far as his comfort went, it came to the same thing. He was not at all a bad fellow, and in the early days his advice and help were quite useful to me; but sometimes, I can’t help saying it, his peculiarities deepened my natural melancholy until it became almost intolerable anguish. When I became desperate with silence and solitude of soul, I would get into talk with him; I wanted to hear, and reply to _some_ words falling from a living soul, and the more filled with gall and hatred with all our surroundings they had been, the more would they have been in sympathy with my wretched mood; but he would just barely talk, quietly go on sizing his lanterns, and then begin to tell me some story as to how he had been at a review of troops in 18--, that their general of division was so-and-so, that the manœuvring had been very pretty, that there had been a change in the skirmisher’s system of signalling, and the like; all of it in level imperturbable tones, like water falling drop by drop. He did not put any life into them even when he told me of a sharp affair in which he had been, in the Caucasus, for which his sword had got the decoration of the Riband of St. Anne. The only difference was, that his voice became a little more measured and grave; he lowered his tones when he pronounced the name “St. Anne,” as though he were telling a great secret, and then, for three minutes at least, did not utter a word, but only looked solemn. During all that first year I had strange passages of feeling, in which I hated Akim Akimitch with a bitter hatred, I am sure I cannot say why, moments when I would despairingly curse the fate which made him my next neighbour on my camp-bed, so close indeed that our heads nearly touched. An hour afterwards I bitterly reproached myself for such extravagance. It was, however, only during my first year of confinement that these violent feelings overpowered me. As time went on, I got used to Akim Akimitch’s singular character, and was ashamed of my former explosions. I don’t remember that he and I ever got into anything like an open quarrel.

> Russian: Меня, конечно, более тянуло к своим, то есть к «дворянам», особенно в первое время. Но из троих бывших русских дворян, находившихся у нас в остроге (Акима Акимыча, шпиона А—ва и того, которого считали отцеубийцею), я знался и говорил только с Акимом Акимычем. Признаться, я подходил к Акиму Акимычу, так сказать, с отчаяния, в минуты самой сильной скуки и когда уже ни к кому, кроме него, подойти не предвиделось. В прошлой главе я было попробовал рассортировать всех наших людей на разряды, но теперь, как припомнил Акима Акимыча, то думаю, что можно еще прибавить один разряд. Правда, что он один его и составлял. Это — разряд совершенно равнодушных каторжных. Совершенно равнодушных, то есть таких, которым было бы всё равно жить что на воле, что в каторге, у нас, разумеется, не было и быть не могло, но Аким Акимыч, кажется, составлял исключение. Он даже и устроился в остроге так, как будто всю жизнь собирался прожить в нем: всё вокруг него, начиная с тюфяка, подушек, утвари, расположилось так плотно, так устойчиво, так надолго. Бивачного, временного не замечалось в нем и следа. Пробыть в остроге оставалось ему еще много лет, но вряд ли он хоть когда-нибудь подумал о выходе. Но если он и примирился с действительностью, то, разумеется, не по сердцу, а разве по субординации, что, впрочем, для него было одно и то же. Он был добрый человек и даже помогал мне вначале советами и кой-какими услугами; но иногда, каюсь, невольно он нагонял на меня, особенно в первое время, тоску беспримерную, еще более усиливавшую и без того уже тоскливое расположение мое. А я от тоски-то и заговаривал с ним. Жаждешь, бывало, хоть какого-нибудь живого слова, хоть желчного, хоть нетерпеливого, хоть злобы какой-нибудь: мы бы уж хоть позлились на судьбу нашу вместе; а он молчит, клеит свои фонарики или расскажет о том, какой у них смотр был в таком-то году, и кто был начальник дивизии, и как его звали по имени и отчеству, и доволен был он смотром или нет, и как застрельщикам сигналы были изменены и проч. И всё таким ровным, таким чинным голосом, точно вода капает по капле. Он даже почти совсем не воодушевлялся, когда рассказывал мне, что за участие в каком-то деле на Кавказе удостоился получить «святыя Анны» на шпагу. Только голос его становился в эту минуту как-то необыкновенно важен и солиден; он немного понижал его, даже до какой-то таинственности, когда произносил «святыя Анны», и после этого минуты на три становился как-то особенно молчалив и солиден... В этот первый год у меня бывали глупые минуты, когда я (и всегда как-то вдруг) начинал почти ненавидеть Акима Акимыча, неизвестно за что, и молча проклинал судьбу свою за то, что она поместила меня с ним на нарах голова с головою. Обыкновенно через час я уже укорял себя за это. Но это было только в первый год; впоследствии я совершенно примирился в душе с Акимом Акимычем и стыдился моих прежних глупостей. Наружно же мы, помнится, с ним никогда не ссорились.

[¶1] Besides the three Russian nobles of whom I have spoken, there were eight others there during my time; with some of whom I came to be on a footing of intimate friendship. Even the best of them were morbid in mind, exclusive, and intolerant to the very last degree; with two of them I was obliged to discontinue all spoken intercourse. There were only three who had any education, B--ski, M--tski, and the old man, J--ski, who had formerly been a professor of mathematics, an excellent fellow, highly eccentric, and of very narrow mental horizon in spite of his learning. M--tski and B--ski were of a mould quite different from his. Between M--tski and myself there was an excellent understanding from the first set-off. He and I never once got into any sort of dispute; I respected him highly, but could never become sincerely attached to him, though I tried to. He was sour, embittered, and mistrustful, with much self-control; this was quite antipathetic to me; the man had a closed soul, closed to everybody, and he made you feel it. I felt it so strongly that perhaps I was wrong about it. After all, his character, I must say, was stamped with both nobleness and strength. His inveterate scepticism made him very prudent in his relations with everybody about him, and in conducting these he gave proof of remarkable tact and skill. Sceptic as he was, there was another and a reverse side in his nature, for in some things he was a profound and unalterable believer with faith and hope unshakable. In spite of his tact in dealing with men, he got into open hostilities with B--ski and his friend T--ski. The first of these, B--ski, was a man of infirm health, of consumptive tendency, irascible, and of a weak, nervous system; but a good and generous man. His nervous irritability went so far that he was as capricious as a child; a temperament of that kind was too much for me there, so I soon saw as little of B--ski as I could possibly help, though I never ceased to like him much. It was just the other way so far as M--tski was concerned; with him I always was on easy terms, though I did not like him at all. When I edged away from B--ski, I had to break also, more or less, with T--ski, of whom I spoke in the last chapter, which I much regretted, for, though of little education, he had an excellent heart; a worthy, very spiritual man. He loved and respected B--ski so much that those who broke with that friend of his he regarded as his personal enemies. He quarrelled with M--tski on account of B--ski, and they kept up the difference a long while. All these people were as bilious as they could be, humoursome, mistrustful, the victims of a moral and physical supersensitiveness. It is not to be wondered at; their position was trying indeed, much more so than ours; they were all exiled, transported, for ten or twelve years; and what made their sojourn in the prison most distressing to them was their rooted, ingrained prejudice, especially their unfortunate way of regarding the convicts, which they could not get over; in their eyes the unhappy fellows were mere wild beasts, without a single recognisable human quality. Everything in their previous career and their present circumstances combined to produce this unhappy feeling in them. Their life at the jail was perpetual torment to them. They were kindly and conversible with the Circassians, with the Tartars, with Isaiah Fomitch; but for the other prisoners they had nothing but contempt and aversion. The only one they had any real respect for was the aged “old believer.” For all this, during all the time I spent at the convict establishment, I never knew a single prisoner to reproach them with either their birth, or religious opinions, or convictions, as is so usual with our common people in their relations with people of different condition, especially if these happen to be foreigners. The fact is, they cannot take the foreigner seriously; to the Russian common people he seems a merely grotesque, comical creature. Our convicts had and showed much more respect for the Polish nobles than for us Russians, but I don’t think the Poles cared about the matter, or took any notice of the difference. I spoke just now of T--ski, and have something more to say of him. When he had with his friend to leave the first place assigned to them as residence in their banishment to come to our fortress, he carried his friend B---- nearly the whole way. B---- was of quite a weak frame, and in bad health, and became exhausted before half of the first march was accomplished. They had first been banished to Y--gorsk, where they lived in tolerable comfort; life was much less hard there than in our fortress. But in consequence of a correspondence with the exiles in one of the other towns--a quite innocent exchange of letters--it was thought necessary to remove them to our jail to be under the more direct surveillance of the government. Until they came M--tski had been quite alone, and dreadful must have been his sufferings in that first year of his banishment.

> Russian: Кроме этих троих русских, других в мое время перебывало у нас восемь человек. С некоторыми из них я сходился довольно коротко и даже с удовольствием, но не со всеми. Лучшие из них были какие-то болезненные, исключительные и нетерпимые в высшей степени. С двумя из них я впоследствии просто перестал говорить. Образованных из них было только трое: Б—ский, М—кий и старик Ж—кий, бывший прежде где-то профессором математики, — старик добрый, хороший, большой чудак и, несмотря на образование, кажется, крайне ограниченный человек. Совсем другие были М—кий и Б—кий. С М—ким я хорошо сошелся с первого раза; никогда с ним не ссорился, уважал его, но полюбить его, привязаться к нему я никогда не мог. Это был глубоко недоверчивый и озлобленный человек, но умевший удивительно хорошо владеть собой. Вот это-то слишком большое уменье и не нравилось в нем: как-то чувствовалось, что он никогда и ни перед кем не развернет всей души своей. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Это была натура сильная и в высшей степени благородная. Чрезвычайная, даже несколько иезуитская ловкость и осторожность его в обхождении с людьми выказывала его затаенный, глубокий скептицизм. А между тем это была душа, страдающая именно этой двойственностью: скептицизма и глубокого, ничем непоколебимого верования в некоторые свои особые убеждения и надежды. Несмотря, однако же, на всю житейскую ловкость свою, он был в непримиримой вражде с Б—м и с другом его Т—ским. Б—кий был больной, несколько наклонный к чахотке человек, раздражительный и нервный, но в сущности предобрый и даже великодушный. Раздражительность его доходила иногда до чрезвычайной нетерпимости и капризов. Я не вынес этого характера и впоследствии разошелся с Б—м, но зато никогда не переставал любить его; а с М—ким и не ссорился, но никогда его не любил. Разойдясь с Б—м, так случилось, что я тотчас же должен был разойтись и с Т—ским, тем самым молодым человеком, о котором я упоминал в предыдущей главе, рассказывая о нашей претензии. Это было мне очень жаль. Т—ский был хоть и необразованный человек, но добрый, мужественный, славный молодой человек, одним словом. Всё дело было в том, что он до того любил и уважал Б—го, до того благоговел перед ним, что тех, которые чуть-чуть расходились с Б—м, считал тотчас же почти своими врагами. Он и с М—м, кажется, разошелся впоследствии за Б—го, хотя долго крепился. Впрочем, все они были больные нравственно, желчные, раздражительные, недоверчивые. Это понятно: им было очень тяжело, гораздо тяжелее, чем нам. Были они далеко от своей родины. Некоторые из них были присланы на долгие сроки, на десять, на двенадцать лет, а главное, они с глубоким предубеждением смотрели на всех окружающих, видели в каторжных одно только зверство и не могли, даже не хотели, разглядеть в них ни одной доброй черты, ничего человеческого, и что тоже очень было понятно: на эту несчастную точку зрения они были поставлены силою обстоятельств, судьбой. Ясное дело, что тоска душила их в остроге. С черкесами, с татарами, с Исаем Фомичом они были ласковы и приветливы, но с отвращением избегали всех остальных каторжных. Только один стародубский старовер заслужил их полное уважение. Замечательно, впрочем, что никто из каторжных в продолжение всего времени, как я был в остроге, не упрекнул их ни в происхождении, ни в вере их, ни в образе мыслей, что встречается в нашем простонародье относительно иностранцев, преимущественно немцев, хотя, впрочем, и очень редко. Впрочем, над немцами только разве смеются; немец представляет собою что-то глубоко комическое для русского простонародья. С нашими же каторжные обращались даже уважительно, гораздо более, чем с нами, русскими, и нисколько не _трогали_ их. Но те, кажется, никогда этого не хотели заметить и взять в соображение. Я заговорил о Т—ском. Это он, когда их переводили из места первой их ссылки в нашу крепость, нес Б—го на руках в продолжение чуть не всей дороги, когда тот, слабый здоровьем и сложением, уставал почти с полэтапа. Они присланы были прежде в У—горск. Там, рассказывали они, было им хорошо, то есть гораздо лучше, чем в нашей крепости. Но у них завелась какая-то, совершенно, впрочем, невинная, переписка с другими ссыльными из другого города, и за это их троих нашли нужным перевести в нашу крепость, ближе на глаза к нашему высшему начальству. Третий товарищ их был Ж—кий. До их прибытия М—кий был в остроге один. То-то он должен был тосковать в первый год своей ссылки!

[¶2] J--ski was the old man always deep in prayer, of whom I spoke a little earlier. All the political convicts were quite young men while J--ski was at least fifty years old. He was a worthy, gentlemanlike person, if eccentric. T--ski and B--ski detested him, and never spoke to him; they insisted upon it that he was too obstinate and troublesome to put up with, and I was obliged to admit it was so. I believe that at a convict establishment--as in every place where people have to be together, whether they like it or not--people are more ready to quarrel with and detest one another than under other circumstances. Many causes contributed to the squabbles that were, unfortunately, always going on. J--ski was really disagreeable and narrow-minded; not one of those about him was on good terms with him. He and I did not come to a rupture, but we were never on a really friendly footing. I fancy that he was a strong mathematician. One day he explained to me in his half-Russian, half-Polish jargon, a system of astronomy of his own; I have been told that he had written a work upon the subject which the learned world had received with derision; I fancy his reasonings on some things had got twisted. He used to be on his knees praying for a whole day sometimes, which made the convicts respect him exceedingly during the remnant of life he had to pass there; he died under my eyes at the jail after a very trying illness. He had won the consideration of the prisoners, from the first moment of his coming in, on account of what had happened with the Major and him. When they were brought afoot from Y--gorsk to our fortress, they were not shaved on the road at all, their hair and beards had grown to great lengths when they were brought before the Major. That worthy foamed like a madman; he was wild with indignation at such infraction of discipline, though it was none of their fault. “My God! did you ever see anything like it?” he roared; “they are vagabonds, brigands.”

> Russian: Этот Ж—кий был тот самый вечно молившийся богу старик, о котором я уже упоминал. Все наши политические преступники были народ молодой, некоторые даже очень; один Ж—кий был лет уже с лишком пятидесяти. Это был человек, конечно, честный, но несколько странный. Товарищи его, Б—кий и Т—кий, его очень не любили, даже не говорили с ним, отзываясь о нем, что он упрям и вздорен. Не знаю, насколько они были в этом случае правы. В остроге, как и во всяком таком месте, где люди сбираются в кучу не волею, а насильно, мне кажется, скорее можно поссориться и даже возненавидеть друг друга, чем на воле. Много обстоятельств тому способствует. Впрочем, Ж—кий был действительно человек довольно тупой и, может быть, неприятный. Все остальные его товарищи были тоже с ним не в ладу. Я с ним хоть и никогда не ссорился, но особенно не сходился. Свой предмет, математику, он, кажется, знал. Помню, он всё мне силился растолковать на своем полурусском языке какую-то особенную, им самим выдуманную астрономическую систему. Мне говорили, что он это когда-то напечатал, но над ним в ученом мире только посмеялись. Мне кажется, он был несколько поврежден рассудком По целым дням он молился на коленях богу, чем снискал общее уважение каторги и пользовался им да самой смерти своей. Он умер в нашем госпитале после тяжкой болезни, на моих глазах. Впрочем, уважение каторжных он приобрел с самого первого шагу в острог после своей истории с нашим майором. В дороге от У-горска до нашей крепости их не брили, и они обросли бородами, так что когда их прямо привели к плац-майору, то он пришел в бешеное негодование на такое нарушение субординации, в чем, впрочем, они вовсе не были виноваты. — В каком они виде! — заревел он. — Это бродяги, разбойники!

[¶3] J--ski knew very little Russian, and fancied that he was asking them if they were brigands or vagabonds, so he answered:

> Russian: Ж—кий, тогда еще плохо понимавший по-русски и подумавший, что их спрашивают: кто они такие? бродяги или разбойники? — отвечал:

[¶4] “We are political prisoners, not rogues and vagabonds.”

> Russian: — Мы не бродяги, а политические преступники.

[¶5] “So-o-o! You mean impudence! Clod!” howled the Major. “To the guard-house with him; a hundred strokes of the rod at once, this instant, I say!”

> Russian: — Ка-а-к! Ты грубить? грубить! — заревел майор. — В кордегардию! сто розог, сей же час, сию же минуту

[¶6] They gave the old man the punishment; he lay flat on the ground under the strokes without the slightest resistance, kept his hand in his teeth, and bore it all without a murmur, and without moving a muscle. B--ski and T--ski arrived at the jail as this was all going on, and M--ski was waiting for them at the principal gate, knowing that they were just coming in; he threw himself on their neck, although he had never seen them before. Utterly disgusted at the way the Major had received them, they told M--ski all about the cruel business that had just occurred. M--ski told me later that he was quite beside himself with rage when he heard it. “I could not contain myself for passion,” he said, “I shook as though with ague. I waited for J--ski at the great gate, for he would come straight that way from the guard-house after his punishment. The gate was opened, and there I saw pass before me J--ski, his lips all white and trembling, his face pale as death; he did not look at a single person, and passed through the groups of convicts assembled in the court-yard--they knew a noble had just been subjected to punishment--went into the barrack, went straight to his place, and, without a word, dropped down on his knees for prayer. The prisoners were surprised and even affected. When I saw this old man with white hairs, who had left behind him at home a wife and children, kneeling and praying after that scandalous treatment, I rushed away from the barrack, and for a couple of hours felt as if I had gone stark, staring, raving mad, or blind drunk.... From that first moment the convicts were full of deference and consideration for J--ski; what particularly pleased them, was that he did not utter a cry when undergoing the punishment.” But one must be fair and tell the truth about this sort of thing; this sad story is not an instance of what frequently occurs in the treatment by the authorities of transported noblemen, Russian or Polish; and this isolated case affords no basis for passing judgment upon that treatment. My anecdote merely shows that you may light upon a bad man anywhere and everywhere. And if it happen that such a one is in absolute command of a jail, and if he happen to have a grudge against one of the prisoners, the lot of such a one will be indeed very far from enviable. But the administrative chiefs who regulate and supervise convict labour in Siberia, and from whom subordinates take their tone as well as their orders, are careful to exercise a discriminating treatment in the case of persons of noble birth, and, in some cases, grant them special indulgences as compared with the lot of convicts of lower condition. There are obvious reasons for this; these heads of departments are nobles themselves, they know that men of that class must not be driven to extremity; cases have been known where nobles have refused to submit to corporal punishment, and flung themselves desperately on their tormentors with very grave and serious consequences indeed; moreover--and this, I think, is the leading cause of the good treatment--some time ago, thirty-five years at least, there were transported to Siberia quite a crowd of noblemen;[9] these were of such correct and irreproachable demeanour, and held themselves so high, that the heads of departments fell into the way, which they never afterwards left, of regarding criminals of noble birth and ordinary convicts in quite a different manner; and men in lower place took their cue from them. Many of these, no doubt, were little pleased with that disposition in their superiors; such persons were pleased enough when they could do exactly as they liked in the matter, but this did not often happen, they were kept well within bounds; I have reason to be satisfied of this and I will say why. I was put in the second category, a classification of those condemned to hard labour, which was primarily and principally composed of convicts who had been serfs, under military superintendence; now this second category, or class, was much harder than the first (of the mines) or the third (manufacturing work). It was harder, not only for the nobles but for the other convicts too, because the governing and administrative methods and _personnel_ in it were wholly military, and were pretty much the same in type as those of the convict establishments in Russia. The men in official position were severer, the general treatment more rigorous than in the two other classes; the men were never out of irons, an escort of soldiers was always present, you were always, or nearly so, within stone walls; and things were quite different in the other classes, at least so the convicts said, and there were those among them who had every reason to know. They would all have gladly gone off to the mines, which the law classified as the worst and last punishment, it was their constant dream and desire to do so. All those who had been in the Russian convict establishments spoke with horror of them, and declared that there was no hell like them, that Siberia was a paradise compared with confinement in the fortresses in Russia. If, then, it is the case that we nobles were treated with special consideration in the establishment I was confined in, which was under direct control of the Governor-General, and administered entirely on military principles, there must have been some greater kindliness in the treatment of the convicts of the first and third category or class. I think I can speak with some authority about what went on throughout Siberia in these respects, and I based my views, as to this, upon all that I heard from convicts of these classes. We, in our prison, were under much more rigorous surveillance than was elsewhere practised; we were favoured with no sort of exemptions from the ordinary rules as regards work and confinement, and the wearing of chains; we could not do anything for ourselves to get immunity from the rules, for I, at least, knew quite well that, _in the good old time which was quite of yesterday_, there had been so much intriguing to undermine the credit of officials that the authorities were greatly afraid of informers, and that, as things stood, to show indulgence to a convict was regarded as a crime. Everybody, therefore, authorities and convicts alike, was in fear of what might happen; we of the nobles were thus quite down to the level of the other convicts; the only point we were favoured in was in regard to corporal punishment--but I think that we should have had even that inflicted on us had we done anything for which it was prescribed, for equality as to punishment was strictly enjoined or practised; what I mean is, that we were not wantonly, causelessly, mishandled like the other prisoners. When the Governor got to know of the punishment inflicted on J--ski, he was seriously angry with the Major, and ordered him to be more careful for the future. The thing got very generally known. We learned also that the Governor-General, who had great confidence in our Major, and who liked him because of his exact observance of legal bounds, and thought highly of his qualities in the service, gave him a sharp scolding. And our Major took the lesson to heart. I have no doubt it was this prevented his having M--ski beaten, which he would much have liked to do, being much influenced by the slanderous things A--f said about M----; but the Major could never get a fair pretext for doing so, however much he persecuted and set spies upon his proposed victim; so he had to deny himself that pleasure. The J--ski affair became known all through the town, and public opinion condemned the Major; some persons reproached him openly for what he had done, and some even insulted him. The first occasion on which the man crossed my path may as well be mentioned. We had alarming things reported to us--to me and another nobleman under sentence--about the abominable character of this man, while we were still at Tobolsk. Men who had been sentenced a long while back to twenty-five years of the misery, nobles as we were, and who had visited us so kindly during our provisional sojourn in the first prison, had warned us what sort of man we were to be under; they had also promised to do all they could for us with their friends to see that he hurt us as little as possible. And, in fact, they did write to the three daughters of the Governor-General, who, I believe, interceded on our behalf with their father. But what could he do? No more, of course, than tell the Major to be fair in applying the rules and regulations to our case. It was about three in the afternoon that my companion and myself arrived in the town; our escort took us at once to our tyrant. We remained waiting for him in the ante-chamber while they went to find the next-in-command at the prison. As soon as the latter had come, in walked the Major. We saw an inflamed scarlet face that boded no good, and affected us quite painfully; he seemed like a sort of spider about to throw itself on a poor fly wriggling in its web.

> Russian: Старика наказали. Он лег под розги беспрекословно, закусил себе зубами руку и вытерпел наказание без малейшего крика или стона, не шевелясь. Б—кий и Т—кий тем временем уже вошли в острог, где М—кий уже поджидал их у ворот и прямо бросился к ним на шею, хотя до сих пор никогда их не видывал. Взволнованные от майорского приема, они рассказали ему всё о Ж—ком. Помню, как М—кий мне рассказывал об этом: «Я был вне себя, — говорил он, — я не понимал, что со мною делается, и дрожал, как в ознобе. Я ждал Ж—го у ворот. Он должен был прийти прямо из кордегардии, где его наказывали. Вдруг отворилась калитка: Ж—кий, не глядя ни на кого, с бледным лицом и с дрожавшими бледными губами, прошел между собравшихся на дворе каторжных, уже узнавших, что наказывают дворянина, вошел в казарму, прямо к своему месту, и, ни слова не говоря, стал на колени и начал молиться богу. Каторжные были поражены и даже растроганы. Как увидал я этого старика, — говорил М—кий, — седого, оставившего у себя на родине жену, детей, как увидал я его на коленях, позорно наказанного и молящегося, — я бросился за казармы и целых два часа был как без памяти; я был в исступлении...» Каторжные стали очень уважать Ж—го с этих пор и обходились с ним всегда почтительно. Им особенно понравилось, что он не кричал под розгами. Надобно, однако ж, сказать всю правду: по этому примеру отнюдь нельзя судить об обращении начальства в Сибири с ссыльными из дворян, кто бы они ни были, эти ссыльные, русские или поляки. Этот пример только показывает, что можно нарваться на лихого человека, и, конечно, будь этот лихой человек где-нибудь отдельным и старшим командиром, то участь ссыльного, в случае, если б его особенно невзлюбил этот лихой командир, была бы очень плохо обеспечена. Но нельзя не признаться, что самое высшее начальство в Сибири, от которого зависит тон и настрой всех прочих командиров, насчет ссыльных дворян очень разборчиво и даже в иных случаях норовит дать им поблажку в сравнении с остальными каторжными, из простонародия. Причины тому ясные: эти высшие начальники, во-первых, сами дворяне; во-вторых, случалось еще прежде, что некоторые из дворян не ложились под розги и бросались на исполнителей, отчего происходили ужасы; а в-третьих, и, мне кажется, это главное, уже давно, еще лет тридцать пять тому назад, в Сибирь явилась вдруг, разом, большая масса ссыльных дворян, и эти-то ссыльные в продолжение тридцати лет умели поставить и зарекомендовать себя так по всей Сибири, что начальство уже по старинной, преемственной привычке поневоле глядело в мое время на дворян-преступников известного разряда иными глазами, чем на всех других ссыльных. Вслед за высшим начальством привыкли глядеть такими же глазами и низшие командиры, разумеется заимствуя этот взгляд и тон свыше, повинуясь, подчиняясь ему. Впрочем, многие из этих низших командиров глядели тупо, критиковали про себя высшие распоряжения и очень, очень рады бы были, если б им только не мешали распорядиться по-своему. Но им не совсем это позволяли. Я имею твердое основание так думать, и вот почему. Второй разряд каторги, в котором я находился и состоявший из крепостных арестантов под военным начальством, был несравненно тяжеле остальных двух разрядов, то есть третьего (заводского) и первого (в рудниках). Тяжеле он был не только для дворян, но и для всех арестантов именно потому, что начальство и устройство этого разряда — всё военное, очень похожее на арестантские роты в России. Военное начальство строже, порядки теснее, всегда в цепях, всегда под конвоем, всегда под замком: а этого нет в такой силе в первых двух разрядах. Так по крайней мере говорили все наши арестанты, и между ними были знатоки дела. Они все с радостью пошли бы в первый разряд, считающийся в законах тягчайшим, и даже много раз мечтали об этом. Об арестантских же ротах в России все наши, которые были там, говорили с ужасом и уверяли, что во всей России нет тяжеле места, как арестантские роты по крепостям, и что в Сибири рай сравнительно с тамошней жизнью. Следственно, если при таком строгом содержании, как в нашем остроге, при военном начальстве, на глазах самого генерал-губернатора, и, наконец, ввиду таких случаев (иногда бывавших), что некоторые посторонние, но официозные люди, по злобе или по ревности к службе, готовы были тайком донести куда следует, что такого-то, дескать, разряда преступникам такие-то неблагонамеренные командиры дают поблажку, — если в таком месте, говорю я, на преступников-дворян смотрели несколько другими глазами, чем на остальных каторжных, то тем более смотрели на них гораздо льготнее в первом и третьем разряде. Следственно, по тому месту, где я был, мне кажется, я могу судить в этом отношении и о всей Сибири. Все слухи и рассказы, доходившие до меня на этот счет от ссыльных первого и третьего разрядов, подтверждали мое заключение. В самом деле, на всех нас, дворян, в нашем остроге начальство смотрело внимательнее и осторожнее. Поблажки нам насчет работы и содержания не было решительно никакой: те же работы, те же кандалы, те же замки — одним словом, всё то же самое, что и у всех арестантов. Да и облегчить-то нельзя было. Я знаю, что в этом городе в то _недавнее давнопрошедшее_ время было столько доносчиков, столько интриг, столько рывших друг другу яму, что начальство, естественно, боялось доноса. А уж чего страшнее было в то время доноса о том, что известного разряда преступникам дают поблажку! Итак, всякий побаивался, и мы жили наравне со всеми каторжными, но относительно телесного наказания было некоторое исключение. Правда, нас бы чрезвычайно удобно высекли, если б мы заслужили это, то есть проступились в чем-нибудь. Этого требовал долг службы и равенства — перед телесным наказанием. Но так, зря, легкомысленно нас все-таки бы не высекли, а с простыми арестантами такого рода легкомысленное обращение, разумеется, случалось, особенно при некоторых субалтерных командирах и охотниках распорядиться и внушить при всяком удобном случае. Нам известно было, что комендант, узнав об истории с стариком Ж—ким, очень вознегодовал на майора и внушил ему, чтоб он на будущее время изволил держать руки покороче. Так рассказывали мне все. Знали тоже у нас, что сам генерал-губернатор, доверявший нашему майору и отчасти любивший его как исполнителя и человека с некоторыми способностями, узнав про эту историю, тоже выговаривал ему. И майор наш принял это к сведению. Уж как, например, ему хотелось добраться до М—го, которого он ненавидел через наговоры А—ва, но он никак не мог его высечь, хотя и искал предлога, гнал его и подыскивался к нему. Об истории Ж—го скоро узнал весь город, и общее мнение было против майора; многие ему выговаривали, иные даже с неприятностями. Вспоминаю теперь и мою первую встречу с плац-майором. Нас, то есть меня и другого ссыльного из дворян, с которым я вместе вступил в каторгу, напугали еще в Тобольске рассказами о неприятном характере этого человека. Бывшие там в это время старинные двадцатипятилетние ссыльные из дворян, встретившие нас с глубокой симпатией и имевшие с нами сношения всё время, как мы сидели на пересыльном дворе, предостерегали нас от будущего командира нашего и обещались сделать всё, что только могут, через знакомых людей, чтоб защитить нас от его преследования. В самом деле, три дочери генерал-губернатора, приехавшие из России и гостившие в то время у отца, получили от них письма и, кажется, говорили ему в нашу пользу. Но что он мог сделать? Он только сказал майору, чтоб он был несколько поразборчивее. Часу в третьем пополудни мы, то есть я и товарищ мой, прибыли в этот город, и конвойные прямо повели нас к нашему повелителю. Мы стояли в передней, ожидая его. Между тем уже послали за острожным унтер-офицером. Как только явился он, вышел и плац-майор. Багровое, угреватое и злое лицо его произвело на нас чрезвычайно тоскливое впечатление: точно злой паук выбежал на бедную муху, попавшуюся в его паутину.

[¶7] “What’s your name, man?” said he to my companion. He spoke with a harsh, jerky voice, as if he wanted to overawe us.

> Russian: — Как тебя зовут? — спросил он моего товарища. Он говорил скоро, резко, отрывисто и, очевидно, хотел произвести на нас впечатление.

[¶8] My friend gave his name.

> Russian: — Такой-то.

[¶9] “And you?” said he, turning to me and glaring at me behind his spectacles.

> Russian: — Тебя? — продолжал он, обращаясь ко мне, уставив на меня свои очки.

[¶10] I gave mine.

> Russian: — Такой-то.

[¶11] “Sergeant! take ’em to the prison, and let ’em be shaved at the guard-house, civilian-fashion, hair off half their skulls, and let ’em be put in irons to-morrow. Why, what sort of cloaks have you got there?” said he brutally, when he saw the gray cloaks with yellow sewn at the back which they had given to us at Tobolsk. “Why, that’s a new uniform, begad--a new uniform! They’re always getting up something or other. That’s a Petersburg trick,” he said, as he inspected us one after the other. “Got anything with them?” he said abruptly to the gendarme who escorted us.

> Russian: — Унтер-офицер! сейчас их в острог, выбрить в кордегардии по-гражданскому, немедленно, половину головы; кандалы перековать завтра же. Это какие шинели? откуда получили? — спросил он вдруг, обратив внимание на серые капоты с желтыми кругами на спинах, выданные нам в Тобольске и в которых мы и предстали пред его светлые очи. — Это новая форма! Это, верно, какая-нибудь новая форма... Еще проектируется... из Петербурга... — говорил он, повертывая нас поочередно. — С ними нет ничего? — спросил он вдруг конвоировавшего нас жандарма.

[¶12] “They’ve got their own clothes, your worship,” replied he; and the man carried arms, just as if on parade, not without a nervous tremor. Everybody knew the fellow, and was afraid of him.

> Russian: — Собственная одежда есть, ваше высокоблагородие, — отвечал жандарм, как-то мгновенно вытянувшись, даже с небольшим вздрагиванием. Его все знали, все о нем слышали, он всех пугал.

[¶13] “Take their clothes away from them. They can’t keep anything but their linen, their white things; take away all their coloured things if they’ve got any, and sell them off at the next sale, and put the money to the prison account. A convict has no property,” said he, looking severely at us. “Hark ye! Behave prettily; don’t let me have any complaining. If I do--cat-o’-nine-tails! The smallest offence, and to the sticks you go!” This way of receiving me, so different from anything I had ever known, made me nearly ill that night. It was a frightful thing to happen at the very moment of entering the infernal place. But I have already told that part of my story. Thus we had no sort of exemption or immunity from any of the miseries inflicted there, no lightening of our labours when with the other convicts; but friends tried to help us by getting us sent for three months, B--ski and me, to the bureau of the Engineers, to do copying work. This was done quietly, and as much as possible kept from being talked about or observed. This piece of kindness was done for us by the head engineers, during the short time that Lieutenant-Colonel G--kof was Governor at our prison. This gentleman had command there only for six short months, for he soon went back to Russia. He really seemed to us all like an angel of goodness sent from heaven, and the feeling for him among the convicts was of the strongest kind; it was not mere love, it was something like adoration. I cannot help saying so. How he did it I don’t know, but their hearts went out to him from the moment they first set eyes on him. “He’s more like a father than anything else,” the prisoners kept continually saying during all the time he was there at the head of the engineering department. He was a brilliant, joyous fellow. He was of low stature, with a bold, confident expression, and he was all gracious kindness to the convicts, for whom he really did seem to entertain a fatherly sort of affection. How was it he was so fond of them? It is hard to say, but he seemed never to be able to pass a prisoner without a bit of pleasant talk and a little laughing and joking together. There was nothing that smacked of authority in his pleasantries, nothing that reminded them of his position over them. He behaved just as if he was one of themselves. In spite of this kind condescension, I don’t remember any one of the convicts ever failing in respect to him or taking the slightest liberty--quite the other way. The convict’s face would light up in a wonderful, sudden way when he met the Governor; it was odd to see how the face smiled all over, and the hand went to the cap, when the Governor was seen in the distance making for the poor man. A word from him was regarded as a signal honour. There are some people like that, who know how to win all hearts. G--kof had a bold, jaunty air, walked with long strides, holding himself very straight; “a regular eagle,” the convicts used to call him. He could not do much to lighten their lot materially, for his office was that of superintending the engineering work, which had to be done in ways and quantities, settled absolutely and unalterably by the regulations. But if he happened to come across a gang of convicts who had actually got through their work, he allowed them to go back to quarters before beat of drum, without waiting for the regulation moment. The prisoners loved him for the confidence he showed in them, and because of his aversion for all mean, trifling interferences with them, which are so irritating when prison superiors are addicted to that sort of thing. I am absolutely certain that if he had lost a thousand roubles in notes, there was not a thief in the prison, however hardened, who would not have brought them to him, if the man lit on them. I am sure of it. How the prisoners all felt for him, and with him when they learned that he was at daggers drawn with our detested Major. That came about a month after his arrival. Their delight knew no bounds. The Major had formerly served with him in the same detachment; so, when they met, after a long separation, they were at first boon companions, but the intimacy could not and did not last. They came to blows--figuratively--and G--kof became the Major’s sworn enemy. Some would have it that it was _more_ than figuratively, that they came to actual fisticuffs, a likely thing enough as far as the Major was concerned, for the man had no objection to a scrimmage. When the convicts heard of the quarrel they really could not contain their delight. “Old Eight-eyes and the Commandant get on finely together! _He’s_ an eagle; but the other’s a _bad ’un_!” Those who believed in the fight were mighty curious to know which of the two had had the worst of it, and got a good drubbing. If it had been proved there had been no fighting our convicts, I think, would have been bitterly disappointed. “The Commandant gave him fits, you may bet your life on it,” said they; “he’s a little ’un, but as bold as a lion; the other one got into a blue funk, and hid under the bed from him.” But G--kof went away only too soon, and keenly was he regretted in the prison. Our engineers were all most excellent fellows; we had three or four fresh batches of them while I was there. “Our eagles never remain very long with us,” said the prisoners; “especially when they are good and kind fellows.” It was this G--kof who sent B--ski and myself to work in his bureau, for he was partial to exiled nobles. When he left, our condition was still fairly endurable, for there was another engineer there who showed us much sympathy and friendship. We copied reports for some time, and our handwriting was getting to be very good, when an order came from the authorities that we were to be sent back to hard labour as before; some spiteful person had been at work. At bottom we were rather pleased, for we were quite tired of copying. For two whole years I worked in company with B--ski, all the time in the shops, and many a gossip did we have about our hopes for the future and our notions and convictions. Good B--ski had a very odd mind, which worked in a strange, exceptional way. There are some people of great intelligence who indulge in paradox unconscionably; but when they have undergone great and constant sufferings for their ideas and made great sacrifices for them, you can’t drive their notions out of their heads, and it is cruel to try it. When you objected something to B--ski’s propositions, he was really hurt, and gave you a violent answer. He was, perhaps, more in the right than I was as to some things wherein we differed, but we were obliged to give one another up, very much to my regret, for we had many thoughts in common.

> Russian: — Всё отобрать. Отдать им только одно белье, и то белое, а цветное, если есть, отобрать. Остальное всё продать с аукциона. Деньги записать в приход. Арестант не имеет собственности, — продолжал он, строго посмотрев на нас. — Смотрите же, вести себя хорошо! чтоб я не слыхал! Не то... телес-ным на-казанием! За малейший проступок — р-р-розги!.. Весь этот вечер я с непривычки был почти болен от этого приема. Впрочем, впечатление усилилось и тем, что я увидел в остроге; но о вступлении моем в острог я уже рассказывал. Я упомянул сейчас, что нам не делали и не смели делать никакой поблажки, никакого облегчения перед прочими арестантами в работе. Но один раз, однако, попробовали сделать: я и Б—кий целых три месяца ходили в инженерную канцелярию в качестве писарей. Но это сделали шито-крыто, и сделало инженерное начальство. То есть прочие все, пожалуй, кому надо было, знали, но делали вид, что не знали. Это случилось еще при командире команды Г—ве. Подполковник Г—ков упал к нам как с неба, пробыл у нас очень недолго, — если не ошибаюсь, не более полугода, даже и того меньше, — и уехал в Россию, произведя необыкновенное впечатление на всех арестантов. Его не то что любили арестанты, его они обожали, если только можно употребить здесь это слово. Как он это сделал, не знаю, но он завоевал их с первого разу. «Отец, отец! отца не надо!» — говорили поминутно арестанты во всё время его управления инженерною частью. Кутила он был, кажется, ужаснейший. Небольшого роста, с дерзким, самоуверенным взглядом. Но вместе с тем он был ласков с арестантами, чуть не до нежностей, и действительно буквально любил их, как отец. Отчего он так любил арестантов — сказать не могу, но он не мог видеть арестанта, чтоб не сказать ему ласкового, веселого слова, чтоб не посмеяться с ним, не пошутить с ним, и, главное, — ни капли в этом не было чего-нибудь начальственного, хоть чего-нибудь обозначавшего неравную или чисто начальничью ласку. Это был свой товарищ, свой человек в высочайшей степени. Но, несмотря на весь этот инстинктивный демократизм его, арестанты ни разу не проступились перед ним в какой-нибудь непочтительности, фамильярности. Напротив. Только всё лицо арестанта расцветало, когда он встречался с командиром, и, снявши шапку, он уже смотрел улыбаясь, когда тот подходил к нему. А если тот заговорит — как рублем подарит. Бывают же такие популярные люди. Смотрел он молодцом, ходил прямо, браво. «Орел!» — говорят, бывало, о нем арестанты. Облегчить их он, конечно, ничем не мог; заведовал он только одними инженерными работами, которые и при всех других командирах шли в своем всегдашнем, раз заведенном законном порядке. Разве только, встретив случайно партию на работе, видя, что дело кончено, не держит, бывало, лишнего времени и отпустит до барабана. Но нравилась его доверенность к арестанту, отсутствие мелкой щепетильности и раздражительности, совершенное отсутствие иных оскорбительных форм в начальнических отношениях. Потеряй он тысячу рублей — я думаю, первый вор из наших, если б нашел их, отнес бы к нему. Да, я уверен, что так было бы. С каким глубоким участием узнали арестанты, что их орел-командир поссорился насмерть с нашим ненавистным майором. Это случилось в первый же месяц по его прибытии. Наш майор был когда-то его сослуживец. Они встретились после долгой разлуки как друзья и закутили было вместе. Но вдруг у них порвалось. Они поссорились, и Г—в сделался ему смертельным врагом. Слышно было даже, что они подрались при этом случае, что с нашим майором могло случиться: он часто дирался. Как услышали это арестанты, радости их не было конца. «Осьмиглазому ли с таким ужиться! тот орел, а наш...», и тут обыкновенно прибавлялось словцо, неудобное в печати. Ужасно интересовались у нас тем, кто из них кого поколотил. Если б слух об их драке оказался неверным (что, может быть, так и было), то, кажется, нашим арестантикам было бы это очень досадно. «Нет, уж наверно командир одолел, — говорили они, — он маленький, да удаленький, а тот, слышь, под кровать от него залез». Но скоро Г—ков уехал, и арестанты опять впали в уныние. Инженерные командиры были у нас, правда, все хороши: при мне сменилось их трое или четверо; «да всё не нажить уж такого, — говорили арестанты, — орел был, орел и заступник». Вот этот-то Г—ков очень любил всех нас, дворян, и под конец велел мне и Б—му ходить иногда в канцелярию. По отъезде же его это устроилось более правильным образом. Из инженеров были люди (из них особенно один), очень нам симпатизировавшие. Мы ходили, переписывали бумаги, даже почерк наш стал совершенствоваться, как вдруг от высшего начальства последовало немедленное повеление поворотить нас на прежние работы: кто-то уж успел донести! Впрочем, это и хорошо было: канцелярия стала нам обоим очень надоедать. Потом мы года два почти неразлучно ходили с Б—м на одни работы, чаще же всего в мастерскую. Мы с ним болтали; говорили об наших надеждах, убеждениях. Славный был он человек; но убеждения его иногда были очень странные, исключительные. Часто у некоторого разряда людей, очень умных, устанавливаются иногда совершенно парадоксальные понятия. Но за них столько было в жизни выстрадано, такою дорогою ценою они достались, что оторваться от них уже слишком больно, почти невозможно. Б—кий с болью принимал каждое возражение и с едкостью отвечал мне. Впрочем, во многом, может быть, он был и правее меня, не знаю; но мы наконец расстались, и это было мне очень больно: мы уже много разделили вместе.

[¶14] As years went on M--tski became more and more sombre and melancholy; he became a prey to despair. During the earliest part of my imprisonment he was communicative enough, and let us see what was going on in him. When I arrived at the prison he had just finished his second year. At first he took a lively interest in the news I brought, for he knew nothing of what had been going on in the outer world; he put questions to me, listened eagerly, showed emotion, but, bit by bit, his reserve grew on him and there was no getting at his thoughts. The glowing coals were all covered up with ashes. Yet it was plain that his temper grew sourer and sourer. “_Je hais ces brigands_,”[10] he would say, speaking of convicts I had got to know something of; I never could make him see any good in them. He really did not seem to fully enter into the meaning of anything I said on their behalf, though he would sometimes seem to agree in a listless sort of way. Next day it was just as before: “_je hais ces brigands_.” (We used often to speak French with him; so one of the overseers of the works, the soldier, Dranichnikof, used always to call us _aides chirurgiens_, God knows why!) M--tski never seemed to shake off his usual apathy except when he spoke of his mother. “She is old and infirm,” he said; “she loves me better than anything in the world, and I don’t even know if she’s still living. If she learns that I’ve been whipped----” M--tski was not a noble, and had been whipped before he was transported. When the recollection of this came up in his mind he gnashed his teeth, and could not look anybody in the face. In the latest days of his imprisonment he used to walk to and fro, quite alone for the most part. One day, at noon, he was summoned to the Governor, who received him with a smile on his lips.

> Russian: Между тем М—кий с годами всё как-то становился грустнее и мрачнее. Тоска одолевала его. Прежде, в первое мое время в остроге, он был сообщительнее, душа его все-таки чаще и больше вырывалась наружу. Уже третий год жил он в каторге в то время, как я поступил. Сначала он многим интересовался из того, что в эти два года случилось на свете и об чем он не имел понятия, сидя в остроге; расспрашивал меня, слушал, волновался. Но под конец, с годами, всё это как-то стало в нем сосредоточиваться внутри, на сердце. Угли покрывались золою. Озлобление росло в нем более и более. «Je haïs ces brigands», — повторял он мне часто, с ненавистью смотря на каторжных, которых я уже успел узнать ближе, и никакие доводы мои в их пользу на него не действовали. Он не понимал, что я говорю; иногда, впрочем, рассеянно соглашался; но назавтра же опять повторял: «Je haïs ces brigands». Кстати: мы с ним часто говорили по-французски, и за это один пристав над работами, инженерный солдат Дранишников, неизвестно по какому соображению, прозвал нас фершелами. М—кий воодушевлялся, только вспоминая про свою мать. «Она стара, она больная, — говорил он мне, — она любит меня более всего на свете, а я здесь не знаю, жива она или нет? Довольно уж для нее того, что она знала, как меня гоняли сквозь строй...» М—кий был не дворянин и перед ссылкой был наказан телесно. Вспоминая об этом, он стискивал зубы и старался смотреть в сторону. В последнее время он всё чаще и чаще стал ходить один. Раз поутру, в двенадцатом часу, его потребовали к коменданту. Комендант вышел к нему с веселой улыбкой.

[¶15] “Well, M--tski, what were your dreams last night?” asked the Governor.

> Russian: — Ну, М—кий, что ты сегодня во сне видел? — спросил он его.

[¶16] Said M--tski to me later, “When he said that to me a shudder ran through me; I felt struck at the heart.”

> Russian: «Я так и вздрогнул, — рассказывал, воротясь к нам, М—кий. — Мне будто сердце пронзило».

[¶17] His answer was, “I dreamed that I had a letter from my mother.”

> Russian: — Видел, что письмо от матери получил, — отвечал он.

[¶18] “Better than that, better!” replied the Governor. “You are free; your mother has petitioned the Emperor, and he has granted her prayer. Here, here’s her letter, and the order for your dismissal. You are to leave the jail without delay.”

> Russian: — Лучше, лучше! — возразил комендант. — Ты свободен! Твоя мать просила... просьба ее услышана. Вот письмо ее, а вот и приказ о тебе. Сейчас же выйдешь из острога.

[¶19] He came to us pale, scarcely able to believe in his good fortune. We congratulated him. He pressed our hands with his own, which were quite cold, and trembled violently. Many of the convicts wished him joy; they were really glad to see his happiness.

> Russian: Он воротился к нам бледный, еще не очнувшийся от известия. Мы его поздравляли. Он жал нам руки своими дрожащими, похолодевшими руками. Многие арестанты тоже поздравляли его и рады были его счастью.

[¶20] He settled in Siberia, establishing himself in our town, where a little after that they gave him a place. He used often to come to the jail to bring us news, and tell us all that was going on, as often as he could talk with us. It was political news that interested him chiefly.

> Russian: Он вышел на поселенье и остался в нашем же городе. Вскоре ему дали место. Сначала он часто приходил к нашему острогу и, когда мог, сообщал нам разные новости. Преимущественно политические очень интересовали его.

[¶21] Besides the four Poles, the political convicts of whom I spoke just now, there were two others of that nation, who were sentenced for very short periods; they had not much education, but were good, simple, straightforward fellows. There was another, A--tchoukooski, quite a colourless person; one more I must mention, B--in, a man well on in years, who impressed us all very unfavourably indeed. I don’t know what he had been sentenced for, although he used to tell us some story or other about it pretty frequently. He was a person of a vulgar, mean type, with the coarse manner of an enriched shopkeeper. He was quite without education, and seemed to take interest in nothing except what concerned his trade, which was that of a painter, a sort of scene-painter he was; he showed a good deal of talent in his work, and the authorities of the prison soon came to know about his abilities, so he got employment all through the town in decorating walls and ceilings. In two years he beautified the rooms of nearly all the prison officials, who remunerated him handsomely, so he lived pretty comfortably. He was sent to work with three other prisoners, two of whom learned the business thoroughly; one of these, T--jwoski, painted nearly as well as B--in himself. Our Major, who had rooms in one of the government buildings, sent for B--in, and gave him a commission to decorate the walls and ceilings there, which he did so effectively, that the suite of rooms of the Governor-General were quite put out of countenance by those of the Major. The house itself was a ramshackle old place, while the interior, thanks to B--in, was as gay as a palace. Our worthy Major was hugely delighted, went about rubbing his hands, and told everybody that he should look out for a wife at once, “a fellow _can’t_ remain single when he lives in a place like that;” he was quite serious about it. The Major’s satisfaction with B--in and his assistants went on increasing. They occupied a month in the work at the Major’s house. During those memorable days the Major seemed to get into a different frame of mind about us, and began to be quite kind to us political prisoners. One day he sent for J--ski.

> Russian: Из остальных четырех, то есть кроме М—го, Т—го, Б—го и Ж—го, двое были еще очень молодые люди, присланные на короткие сроки, малообразованные, но честные, простые, прямые. Третий, А—чуковский, был уж слишком простоват и ничего особенного не заключал в себе, но четвертый, Б—м, человек уже пожилой, производил на всех нас прескверное впечатление. Не знаю, как он попал в разряд таких преступников, да и сам он отрицал это. Это была грубая, мелкомещанская душа, с привычками и правилами лавочника, разбогатевшего на обсчитанные копейки. Он был безо всякого образования и не интересовался ничем, кроме своего ремесла. Он был маляр, но маляр из ряду вон, маляр великолепный. Скоро начальство узнало о его способностях, и весь город стал требовать Б—ма для малеванья стен и потолков. В два года он расписал почти все казенные квартиры. Владетели квартир платили ему от себя, и жил он таки небедно. Но всего лучше было то, что на работу с ним стали посылать и других его товарищей. Из троих, ходивших с ним постоянно, двое научились у него ремеслу, и один из них, Т—жевский, стал малевать не хуже его. Наш плац-майор, занимавший тоже казенный дом, в свою очередь потребовал Б—ма и велел расписать ему все стены и потолки. Тут уж Б—м постарался: у генерал-губернатора не было так расписано. Дом был деревянный, одноэтажный, довольно дряхлый и чрезвычайно шелудивый снаружи: расписано же внутри было, как во дворце, и майор был в восторге... Он потирал руки и поговаривал, что теперь непременно женится. «При такой квартире нельзя не жениться», — прибавлял он очень серьезно. Б—мом был он всё более и более доволен, а чрез него и другими, работавшими с ним вместе. Работа шла целый месяц. В этом месяце майор совершенно изменил свое мнение о всех наших и начал им покровительствовать. Дошло до того, что однажды вдруг он потребовал к себе из острога Ж—го.

[¶22] “J--ski,” said he, “I’ve done you wrong; I had you beaten for nothing. I’m very sorry. Do you understand? I’m very sorry. I, Major ----”

> Russian: — Ж—кий! — сказал он, — я тебя оскорбил. Я тебя высек напрасно, я знаю это. Я раскаиваюсь. Понимаешь ты это? Я, _я, я_ — раскаиваюсь!

[¶23] J--ski answered that he understood perfectly. “Do you understand? I, who am set over you, I have sent for you to ask your pardon. You can hardly realise it, I suppose. What are you to me, fellow? A worm, less than a crawling worm; you’re a convict, while I, by God’s grace,[11] am a Major; Major ----, _do_ you understand?”

> Russian: Ж—кий отвечал, что он это понимает. — Понимаешь ли ты, что я, _я,_ твой начальник, призвал тебя с тем, чтоб просить у тебя прощения! Чувствуешь ли ты это? Кто _ты_ передо мной? червяк! меньше червяка: ты арестант! а я — божьею милостью * майор. Майор! понимаешь ли ты это?

[¶24] J--ski answered that he quite well understood it all.

> Russian: Ж—кий отвечал, что и это понимает.

[¶25] “Well, I want to be friends with you. But can you appreciate what I’m doing? Can you feel the greatness of soul I’m showing--feel and appreciate it? Just think of it; I, I, the Major!” etc. etc.

> Russian: — Ну, так теперь я мирюсь с тобой. Но чувствуешь ли, чувствуешь ли это вполне, во всей полноте? Способен ли ты это понять и почувствовать? Сообрази только: я, я, майор... и т. д.

[¶26] J--ski told me of this scene. There was, then, some human feeling left in this drunken, unruly, and tormenting brute. Allowing for the man’s notions of things, and feeble faculties, one cannot deny that this was a generous proceeding on his part. Perhaps he was a little less drunk than usual, perhaps more; who can tell?

> Russian: Ж—кий сам рассказывал мне всю эту сцену. Стало быть, было же и в этом пьяном, вздорном и беспорядочном человеке человеческое чувство. Взяв в соображение его понятия и развитие, такой поступок можно было считать почти великодушным. Впрочем, пьяный вид, может быть, тому много способствовал.

[¶27] The Major’s glorious idea of marrying came to nothing; the rooms got all their bravery, but the wife was not forthcoming. Instead of going to the altar in that agreeable way, he was pulled up before the authorities and sent to trial. He received orders to send in his resignation. Some of his old sins had found him out, it seems; things done when he had been superintendent of police in our town. This crushing blow came down upon him without notice, quite suddenly. All the convicts were greatly rejoiced when they heard the great news; it was high day and holiday all through the jail. The story went abroad that the Major sobbed, and cried, and howled like an old woman. But he was helpless in the matter. He was obliged to leave his place, sell his two gray horses, and everything he had in the world; and he fell into complete destitution. We came across him occasionally afterwards in civilian, threadbare clothes, and wearing a cap with a cockade; he glanced at us convicts as spitefully and maliciously as you please. But without his Major’s uniform, all the man’s glory was gone. While placed over us, he gave himself the airs of a being higher than human, who had got into coat and breeches; now it was all over, he looked like the lackey he was, and a disgraced lackey to boot. With fellows of this sort, the uniform is the only saving grace; that gone, all’s gone.

> Russian: Мечта его не осуществилась: он не женился, хотя уж совершенно было решился, когда кончили отделывать его квартиру. Вместо женитьбы он попал под суд, и ему велено было подать в отставку. Тут уж и все старые грехи ему приплели. Прежде в этом городе он был, помнится, городничим... Удар упал на него неожиданно. В остроге непомерно обрадовались известию. Это был праздник, торжество! Майор, говорят, ревел, как старая баба, и обливался слезами. Но делать нечего. Он вышел в отставку, пару серых продал, потом всё имение и впал даже в бедность. Мы встречали его потом в штатском изношенном сюртуке, в фуражке с кокардочкой. Он злобно смотрел на арестантов. Но всё обаяние его прошло, только что он снял мундир. В мундире он был гроза, бог. В сюртуке он вдруг стал совершенно ничем и смахивал на лакея. Удивительно, как много составляет мундир у этих людей.

[¶28] [11] Our Major was not the only officer who spoke of himself in that lofty way; a good many officers did the same, men who had risen from the ranks chiefly.

> Russian: * Буквальное выражение, впрочем в мое время употреблявшееся не одним нашим майором, а и многими мелкими командирами, преимущественно вышедшими из нижних чинов.

[¶29] [9] The Decembrists.

[¶30] [10] French in the original Russian.