---
title: "The House of the Dead · Записки из Мертвого дома"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "H. Sutherland Edwards"
title_ru: "Записки из Мертвого дома"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 3 of 22
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/3/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards, The House of the Dead · Записки из Мертвого дома, section 3. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/3/"
---

# The House of the Dead · Записки из Мертвого дома

*Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards*

Russian: Записки из Мертвого дома, Фёдор Достоевский

Four years in a Siberian prison, told as a convict’s notes: Dostoevsky in Russian, English and French.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 3. Part One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/3/#p-N

[¶0] During the first weeks, and naturally the early part of my imprisonment, made a deep impression on my imagination. The following years on the other hand are all mixed up together, and leave but a confused recollection. Certain epochs of this life are even effaced from my memory. I have kept one general impression of it, always the same; painful, monotonous, stifling. What I saw in experience during the first days of my imprisonment seems to me as if it had all taken place yesterday. Such was sure to be the case. I remember perfectly that in the first place this life astonished me by the very fact that it offered nothing particular, nothing extraordinary, or to express myself better, nothing unexpected. It was not until later on, when I had lived some time in the convict prison, that I understood all that was exceptional and unforeseen in such a life. I was astonished at the discovery. I will avow that this astonishment remained with me throughout my term of punishment. I could not decidedly reconcile myself to this existence.

> Russian: Первый месяц и вообще начало моей острожной жизни живо представляются теперь моему воображению. Последующие мои острожные годы мелькают в воспоминании моем гораздо тусклее. Иные как будто совсем стушевались, слились между собою, оставив по себе одно цельное впечатление: тяжелое, однообразное, удушающее. Но всё, что я выжил в первые дни моей каторги, представляется мне теперь как будто вчера случившимся. Да так и должно быть. Помню ясно, что с первого шагу в этой жизни поразило меня то, что я как будто и не нашел в ней ничего особенно поражающего, необыкновенного или, лучше сказать, неожиданного. Всё это как будто и прежде мелькало передо мной в воображении, когда я, идя в Сибирь, старался угадать вперед мою долю. Но скоро бездна самых странных неожиданностей, самых чудовищных фактов начала останавливать меня почти на каждом шагу. И уже только впоследствии, уже довольно долго пожив в остроге, осмыслил я вполне всю исключительность, всю неожиданность такого существования и все более и более дивился на него. Признаюсь, что это удивление сопровождало меня во весь долгий срок моей каторги; я никогда не мог примириться с нею.

[¶1] First of all, I experienced an invincible repugnance on arriving; but oddly enough the life seemed to me less painful than I had imagined on the journey. Indeed, prisoners, though embarrassed by their irons went to and fro in the prison freely enough. They insulted one another, sang, worked, smoked pipes, and drank spirits. There were not many drinkers all the same. There were also regular card parties during the night. The labour did not seem to me very trying; I fancied that it could not be the real “hard labour.” I did not understand till long afterwards why this labour was really hard and excessive. It was less by reason of its difficulty, than because it was forced, imposed, obligatory; and it was only done through fear of the stick. The peasant works certainly harder than the convict, for, during the summer, he works night and day. But it is in his own interest that he fatigues himself. His aim is reasonable, so that he suffers less than the convict who performs hard labour from which he derives no profit. It once came into my head that if it were desired to reduce a man to nothing--to punish him atrociously, to crush him in such a manner that the most hardened murderer would tremble before such a punishment, and take fright beforehand--it would be necessary to give to his work a character of complete uselessness, even to absurdity. Hard labour, as it is now carried on, presents no interest to the convict; but it has its utility. The convict makes bricks, digs the earth, builds; and all his occupations have a meaning and an end. Sometimes, even the prisoner takes an interest in what he is doing. He then wishes to work more skilfully, more advantageously. But let him be constrained to pour water from one vessel into another, or to transport a quantity of earth from one place to another, in order to perform the contrary operation immediately afterwards, then I am persuaded that at the end of a few days the prisoner would strangle himself or commit a thousand crimes, punishable with death, rather than live in such an abject condition and endure such torments. It is evident that such punishment would be rather a torture, an atrocious vengeance, than a correction. It would be absurd, for it would have no natural end.

> Russian: Первое впечатление мое, при поступлении в острог, вообще было самое отвратительное; но, несмотря на то, — странное дело! — мне показалось, что в остроге гораздо легче жить, чем я воображал себе дорогой. Арестанты, хоть и в кандалах, ходили свободно по всему острогу, ругались, пели песни, работали на себя, курили трубки, даже пили вино (хотя очень немногие), а по ночам иные заводили картеж. Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжелою, _каторжною,_ и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и _каторжность_ этой работы не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она — _принужденная,_ обязательная, из-под палки. Мужик на воле работает, пожалуй, и несравненно больше, иногда даже и по ночам, особенно летом; но он работает на себя, работает с разумною целью, и ему несравненно легче, чем каторжному на вынужденной и совершенно для него бесполезной работе. Мне пришло раз на мысль, что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности и бессмыслицы. Если теперешняя каторжная работа и безынтересна и скучна для каторжного, то сама в себе, как работа, она разумна: арестант делает кирпич, копает землю, штукатурит, строит; в работе этой есть смысл и цель. Каторжный работник иногда даже увлекается ею, хочет сработать ее ловчее, спорее, лучше. Но если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, — я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки. Разумеется, такое наказание обратилось бы в пытку, в мщение и было бы бессмысленно, потому что не достигало бы никакой разумной цели. Но так как часть такой пытки, бессмыслицы, унижения и стыда есть непременно и во всякой вынужденной работе, то и каторжная работа несравненно мучительнее всякой вольной, именно тем, что вынужденная.

[¶2] I did not, however, arrive until the winter--in the month of December--and the labour was then unimportant in our fortress. I had no idea of the summer labour--five times as fatiguing. The prisoners, during the winter season, broke up on the Irtitch some old boats belonging to the Government, found occupation in the workshops, took away the snow blown by hurricanes against the buildings, or burned and pounded alabaster. As the day was very short, the work ceased at an early hour, and every one returned to the convict prison, where there was scarcely anything to do, except the supplementary work which the convicts did for themselves. Scarcely a third of the convicts worked seriously, the others idled their time and wandered about without aim in the barracks, scheming and insulting one another. Those who had a little money got drunk on spirits, or lost what they had saved at gambling. And all this from idleness, weariness, and want of something to do. I learned, moreover, to know one suffering which is perhaps the sharpest, the most painful that can be experienced in a house of detention apart from laws and liberty. I mean, “forced cohabitation.” Cohabitation is more or less forced everywhere and always; but nowhere is it so horrible as in a prison. There are men there with whom no one would consent to live. I am certain that every convict, unconsciously perhaps, has suffered from this.

> Russian: Впрочем, я поступил в острог зимою, в декабре месяце, и еще не имел понятия о летней работе, впятеро тяжелейшей. Зимою же в нашей крепости казенных работ вообще было мало. Арестанты ходили на Иртыш ломать старые казенные барки, работали по мастерским, разгребали у казенных зданий снег, нанесенный буранами, обжигали и толкли алебастр и проч. и проч. Зимний день был короток, работа кончалась скоро, и весь наш люд возвращался в острог рано, где ему почти бы нечего было делать, если б не случалось кой-какой своей работы. Но собственной работой занималась, может быть, только треть арестантов, остальные же били баклуши, слонялись без нужды по всем казармам острога, ругались, заводили меж собой интриги, истории, напивались, если навертывались хоть какие-нибудь деньги; по ночам проигрывали в карты последнюю рубашку, и всё это от тоски, от праздности, от нечего делать. Впоследствии я понял, что, кроме лишения свободы, кроме вынужденной работы, в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все другие. Это: _вынужденное общее сожительство_. Общее сожительство, конечно, есть и в других местах; но в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно.

[¶3] The food of the prisoners seemed to me passable; some declared even that it was incomparably better than in any Russian prison. I cannot certify to this, for I was never in prison anywhere else. Many of us, besides, were allowed to procure whatever nourishment we wanted. As fresh meat cost only three kopecks a pound, those who always had money allowed themselves the luxury of eating it. The majority of the prisoners were contented with the regular ration. When they praised the diet of the convict prison, they were thinking only of the bread, which was distributed at the rate of so much per room, and not individually or by weight. This last condition would have frightened the convicts, for a third of them at least would have constantly suffered from hunger; while, with the system in vogue, every one was satisfied. Our bread was particularly nice, and was even renowned in the town. Its good quality was attributed to the excellent construction of the prison ovens. As for our cabbage-soup, it was cooked and thickened with flour. It had not an appetising appearance. On working days it was clear and thin; but what particularly disgusted me was the way it was served. The prisoners, however, paid no attention to that.

> Russian: Также и пища показалась мне довольно достаточною. Арестанты уверяли, что такой нет в арестантских ротах европейской России. Об этом я не берусь судить: я там не был. К тому же многие имели возможность иметь собственную пищу. Говядина стоила у нас грош за фунт, летом три копейки. Но собственную пищу заводили только те, у которых водились постоянные деньги; большинство же каторги ело казенную. Впрочем, арестанты, хвалясь своею пищею, говорили только про один хлеб и благословляли именно то, что хлеб у нас общий, а не выдается с весу. Последнее их ужасало: при выдаче с весу треть людей была бы голодная; в артели же всем доставало. Хлеб наш был как-то особенно вкусен и этим славился во всем городе. Приписывали это удачному устройству острожных печей. Щи же были очень неказисты. Они варились в общем котле, слегка заправлялись крупой и, особенно в будние дни, были жидкие, тощие. Меня ужаснуло в них огромное количество тараканов. Арестанты же не обращали на это никакого внимания.

[¶4] During the three days that followed my arrival, I did not go to work. Some respite was always given to prisoners just arrived, in order to allow them to recover from their fatigue. The second day I had to go out of the convict prison in order to be ironed. My chain was not of the regulation pattern; it was composed of rings, which gave forth a clear sound, so I heard other convicts say. I had to wear them externally over my clothes, whereas my companions had chains formed, not of rings, but of four links, as thick as the finger, and fastened together by three links which were worn beneath the trousers. To the central ring was fastened a strip of leather, tied in its turn to a girdle fastened over the shirt.

> Russian: Первые три дня я не ходил на работу, так поступали и со всяким новоприбывшим: давалось отдохнуть с дороги. Но на другой же день мне пришлось выйти из острога, чтоб перековаться. Кандалы мои были неформенные, кольчатые, «мелкозвон», как называли их арестанты. Они носились наружу. Форменные же острожные кандалы, приспособленные к работе, состояли не из колец, а из четырех железных прутьев, почти в палец толщиною, соединенных между собою тремя кольцами. Их должно было надевать под панталоны. К серединному кольцу привязывался ремень, который в свою очередь прикреплялся к поясному ремню, надевавшемуся прямо на рубашку.

[¶5] I can see again the first morning that I passed in the convict prison. The drum sounded in the orderly room, near the principal entrance. Ten minutes afterwards the under officer opened the barracks. The convicts woke up one after another and rose trembling with cold from their plank bedsteads, by the dull light of a tallow candle. Nearly all of them were morose; they yawned and stretched themselves. Their foreheads, marked by the iron, were contracted. Some made the sign of the Cross; others began to talk nonsense. The cold air from outside rushed in as soon as the door was opened. Then the prisoners hurried round the pails full of water, one after another, and took water in their mouths, and, letting it out into their hands, washed their faces. Those pails had been brought in the night before by a prisoner specially appointed, according to the rules, to clean the barracks. The convicts chose him themselves. He did not work with the others, for it was his business to examine the camp bedsteads and the floors, to fetch and carry water. This water served in the morning for the prisoners’ ablutions, and the rest during the day for ordinary drinking. That very morning there were disputes on the subject of one of the pitchers.

> Russian: Помню первое мое утро в казарме. В кордегардии у острожных ворот барабан пробил зорю, и минут через десять караульный унтер-офицер начал отпирать казармы. Стали просыпаться. При тусклом свете, от шестериковой сальной свечи, подымались арестанты, дрожа от холода, с своих нар. Большая часть была молчалива и угрюма со сна. Они зевали, потягивались и морщили свои клейменые лбы. Иные крестились, другие уже начинали вздорить. Духота была страшная. Свежий зимний воздух ворвался в дверь, как только ее отворили, и клубами пара понесся по казарме. У ведер с водой столпились арестанты; они по очереди брали ковш, набирали в рот воды и умывали себе руки и лицо изо рта. Вода заготовлялась с вечера парашником. Во всякой казарме по положению был один арестант, выбранный артелью, для прислуги в казарме. Он назывался парашником и не ходил на работу. Его занятие состояло в наблюдении за чистотой казармы, в мытье и в скоблении нар и полов, в приносе и выносе ночного ушата и в доставлении свежей воды в два ведра — утром для умывания, а днем для питья. Из-за ковша, который был один, начались немедленно ссоры.

[¶6] “What are you doing there with your marked forehead?” grumbled one of the prisoners, tall, dry, and sallow. He attracted attention by the strange protuberances with which his skull was covered. He pushed against another convict round and small, with a lively rubicund countenance. “Just wait.”

> Russian: — Куда лезешь, язевый лоб! — ворчал один угрюмый высокий арестант, сухощавый и смуглый, с какими-то странными выпуклостями на своем бритом черепе, толкая другого, толстого и приземистого, с веселым и румяным лицом, — постой!

[¶7] “What are you crying out about? You know that a fine must be paid when the others are kept waiting. Off with you. What a monument, my brethren!” “A little calf,” he went on muttering. “See, the white bread of the prison has fattened him.”

> Russian: — Чего кричишь! За постой у нас деньги платят; сам проваливай! Ишь, монумент вытянулся. То есть никакой-то, братцы, в нем фартикультяпности нет. «Фартикультяпность» произвела некоторый эффект: многие засмеялись. Того только и надо было веселому толстяку, который, очевидно, был в казарме чем-то вроде добровольного шута. Высокий арестант посмотрел на него с глубочайшим презрением. — Бирюлина корова! — проговорил он как бы про себя, — ишь, отъелся на острожном чистяке! * Рад, что к разговенью двенадцать поросят принесет. Толстяк наконец рассердился.

[¶8] “For what do you take yourself? A fine bird, indeed.”

> Russian: — Да ты что за птица такая? — вскричал он вдруг, раскрасневшись. — То и есть, что птица!

[¶9] “You are about right.”

> Russian: — Какая? — Такая.

[¶10] “What bird do you mean?”

> Russian: — Какая такая?

[¶11] “You don’t require to be told.”

> Russian: — Да уж одно слово такая.

[¶12] “How so?” “Find out.”

> Russian: — Да какая?

[¶13] They devoured one another with their eyes. The little man, waiting for a reply, with clenched fists, was apparently ready to fight. I thought that an encounter would take place. It was all quite new to me; accordingly I watched the scene with curiosity. Later on I learnt that such quarrels were very innocent, that they served for entertainment. Like an amusing comedy, it scarcely ever ended in blows. This characteristic plainly informed me of the manners of the prisoners.

> Russian: Оба впились глазами друг в друга. Толстяк ждал ответа и сжал кулаки, как будто хотел тотчас же кинуться в драку. Я и вправду думал, что будет драка. Для меня всё это было ново, и я смотрел с любопытством. Но впоследствии я узнал, что все подобные сцены были чрезвычайно невинны и разыгрывались, как в комедии, для всеобщего удовольствия; до драки же никогда почти не доходило. Все это было довольно характерно и изображало нравы острога.

[¶14] The tall prisoner remained calm and majestic. He felt that some answer was expected from him, if he was not to be dishonoured, covered with ridicule. It was necessary for him to show that he was a wonderful bird, a personage. Accordingly, he cast a side look on his adversary, endeavouring, with inexpressible contempt, to irritate him by looking at him over his shoulders, up and down, as he would have done with an insect. At last the little fat man was so irritated that he would have thrown himself upon his adversary had not his companions surrounded the combatants to prevent a serious quarrel from taking place.

> Russian: Высокий арестант стоял спокойно и величаво. Он чувствовал, что на него смотрят и ждут, осрамится ли он или нет своим ответом; что надо было поддержать себя, доказать, что он действительно птица, и показать, какая именно птица. С невыразимым презрением скосил он глаза на своего противника, стараясь, для большей обиды, посмотреть на него как-то через плечо, сверху вниз, как будто он разглядывал его как букашку, и медленно и внятно произнес: — Каган!.. То есть что он птица каган. Громкий залп хохота приветствовал находчивость арестанта. — Подлец ты, а не каган! — заревел толстяк, почувствовав, что срезался на всех пунктах, и дойдя до крайнего бешенства. Но только что ссора стала серьезною, молодцов немедленно осадили. — Что загалдели! — закричала на них вся казарма.

[¶15] “Fight with your fists, not with your tongues,” cried a spectator from a corner of the room.

> Russian: — Да вы лучше подеритесь, чем горло-то драть! — прокричал кто-то из-за угла.

[¶16] “No, hold them,” answered another, “they are going to fight. We are fine fellows, one against seven is our style.”

> Russian: — Да, держи, подерутся! — раздалось в ответ. — У нас народ бойкий, задорный; семеро одного не боимся...

[¶17] Fine fighting men! One was here for having sneaked a pound of bread, the other is a pot-stealer; he was whipped by the executioner for stealing a pot of curdled milk from an old woman.

> Russian: — Да и оба хороши! Один за фунт хлеба в острог пришел, а другой — крыночная блудница, у бабы простокишу поел, за то и кнута хватил.

[¶18] “Enough, keep quiet,” cried a retired soldier, whose business it was to keep order in the barrack, and who slept in a corner of the room on a bedstead of his own.

> Russian: — Ну-ну-ну! полно вам, — закричал инвалид, проживавший для порядка в казарме и поэтому спавший в углу на особой койке.

[¶19] “Water, my children, water for Nevalid Petrovitch, water for our little brother, who has just woke up.”

> Russian: — Вода, ребята! Невалид Петрович проснулся! Невалиду Петровичу, родимому братцу!

[¶20] “Your brother! Am I your brother? Did we ever drink a roublesworth of spirits together?” muttered the old soldier as he passed his arms through the sleeves of his great-coat.

> Russian: — Брат... Какой я тебе брат? Рубля вместе не пропили, а брат! — ворчал инвалид, натягивая в рукава шинель...

[¶21] The roll was about to be called, for it was already late. The prisoners were hurrying towards the kitchen. They had to put on their pelisses, and were to receive in their bi-coloured caps the bread which one of the cooks--one of the bakers, that is to say--was distributing among them. These cooks, like those who did the household work, were chosen by the prisoners themselves. There were two for the kitchen, making four in all for the convict prison. They had at their disposal the only kitchen-knife authorised in the prison, which was used for cutting up the bread and meat. The prisoners arranged themselves in groups around the tables as best they could in caps and pelisses, with leather girdles round their waists, all ready to begin work. Some of the convicts had kvas before them, in which they steeped pieces of bread. The noise was insupportable. Many of the convicts, however, were talking together in corners with a steady, tranquil air.

> Russian: Готовились к поверке; начало рассветать; в кухне набралась густая толпа народу, не в прорез. Арестанты толпились в своих полушубках и в половинчатых шапках у хлеба, который резал им один из кашеваров. Кашевары выбирались артелью, в каждую кухню по двое. У них же сохранялся и кухонный нож для резания хлеба и мяса, на всю кухню один. По всем углам и около столов разместились арестанты, в шапках, в полушубках и подпоясанные, готовые выйти сейчас на работу. Перед некоторыми стояли деревянные чашки с квасом. В квас крошили хлеб и прихлебывали. Гам и шум был нестерпимый; но некоторые благоразумно и тихо разговаривали по углам.

[¶22] “Good-morning and good appetite, Father Antonitch,” said a young prisoner, sitting down by the side of an old man, who had lost his teeth.

> Russian: — Старичку Антонычу хлеб да соль, здравствуй! — проговорил молодой арестант, усаживаясь подле нахмуренного и беззубого арестанта.

[¶23] “If you are not joking, well, good-morning,” said the latter, without raising his eyes, and endeavouring to masticate a piece of bread with his toothless gums.

> Russian: — Ну, здравствуй, коли не шутишь, — проговорил тот, не поднимая глаз и стараясь ужевать хлеб своими беззубыми деснами.

[¶24] “I declare I fancied you were dead, Antonitch.”

> Russian: — А ведь я, Антоныч, думал, что ты помер; право-ну.

[¶25] “Die first, I will follow you.”

> Russian: — Нет, ты сперва помри, а я после...

[¶26] I sat down beside them. On my right two convicts were conversing with an attempt at dignity.

> Russian: Я сел подле них. Справа меня разговаривали два степенные арестанта, видимо стараясь друг перед другом сохранить свою важность.

[¶27] “I am not likely to be robbed,” said one of them. “I am more afraid of stealing myself.”

> Russian: — У меня небось не украдут, — говорил один, — я, брат, сам боюсь, как бы чего не украсть.

[¶28] “It would not be a good idea to rob me. The devil! I should pay the man out.” “But what would you do, you are only a convict? We have no other name. You will see that she will rob you, the wretch, without even saying, ‘Thank you.’ The money I gave her was wasted. Just fancy, she was here a few days ago! Where were we to go? Shall I ask permission to go into the house of Theodore, the executioner? He has still his house in the suburb, the one he bought from that Solomon, you know, that scurvy Jew who hung himself not long since.”

> Russian: — Ну, да и меня голой рукой не бери: обожгу. — Да чего обожжешь-то! Такой же варнак; больше и названья нам нет... она тебя оберет, да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась. Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу: у него еще в форштадте дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида, купил, вот еще который потом удавился...

[¶29] “Yes, I know him, the one who sold liquor here three years ago, and who was called Grichka--the secret-drinking shop.” “I know.”

> Russian: — Знаю. Он у нас в третьем годе в целовальниках сидел, а по прозвищу Гришка Темный кабак. Знаю.

[¶30] “_All_ brag. You don’t know. In the first place it is another drinking shop.”

> Russian: — А вот и не знаешь; это другой Темный кабак.

[¶31] “What do you mean, another? You don’t know what you are talking about. I will bring you as many witnesses as you like.”

> Russian: — Как не другой! Знать, ты толсто знаешь! Да я тебе столько посредственников приведу...

[¶32] “Oh, you will bring them, will you? Who are you? Do you know to whom you are speaking?” “Yes, indeed.” “I have often thrashed you, though I don’t boast of it. Do not give yourself airs then.”

> Russian: — Приведешь! Ты откуда, а я чей? — Чей! Да я вот тебя и бивал, да не хвастаю, а то еще чей!

[¶33] “You have thrashed me? The man who will thrash me is not yet born; and the man who did thrash me is six feet beneath the ground.”

> Russian: — Ты бивал! Да кто меня прибьет, еще тот не родился; а кто бивал, тот в земле лежит.

[¶34] “Plague-stricken rascal of Bender?”

> Russian: — Чума бендерская!

[¶35] “May the Siberian leprosy devour you with ulcers!”

> Russian: — Чтоб те язвила язва сибирская!

[¶36] “May a chopper cleave your dog of a head.” Insults were falling about like rain.

> Russian: — Чтоб с тобой говорила турецкая сабля!.. И пошла ругань.

[¶37] “Come, now, they are going to fight. When men have not been able to conduct themselves properly they should keep silent. They are too glad to come and eat the Government bread, the rascals!”

> Russian: — Ну-ну-ну! Загалдели! — закричали кругом. — На воле не умели жить; рады, что здесь до чистяка добрались...

[¶38] They were soon separated. Let them fight with the tongue as much as they wish. That is permitted. It is a diversion at the service of every one; but no blows. It is, indeed, only in extraordinary cases that blows were exchanged. If a fight took place, information was given to the Major, who ordered an inquiry or directed one himself; and then woe to the convicts. Accordingly they set their faces against anything like a serious quarrel; besides, they insulted one another chiefly to pass the time, as an oratorical exercise. They get excited; the quarrel takes a furious, ferocious character; they seem about to slaughter one another. Nothing of the kind takes place. As soon as their anger has reached a certain pitch they separate. That astonished me much, and if I relate some of the conversations between the convicts, I do so with a purpose. Could I have imagined that people could have insulted one another for pleasure, that they could find enjoyment in it? We must not forget the gratification of vanity. A dialectician, who knows how to insult artistically, is respected. A little more, and he would be applauded like an actor.

> Russian: Тотчас уймут. Ругаться, «колотить» языком позволяется. Это отчасти и развлечение для всех. Но до драки не всегда допустят, и только разве в исключительном случае враги подерутся. О драке донесут майору; начнутся розыски, приедет сам майор, — одним словом, всем нехорошо будет, а потому-то драка и не допускается. Да и сами враги ругаются больше для развлечения, для упражнения в слоге. Нередко сами себя обманывают, начинают с страшной горячкой, остервенением... думаешь: вот бросятся друг на друга; ничуть не бывало: дойдут до известной точки и тотчас расходятся. Всё это меня сначала чрезвычайно удивляло. Я нарочно привел здесь пример самых обыкновенных каторжных разговоров. Не мог я представить себе сперва, как можно ругаться из удовольствия, находить в этом забаву, милое упражнение, приятность? Впрочем, не надо забывать и тщеславия. Диалектик-ругатель был в уважении. Ему только что не аплодировали, как актеру.

[¶39] Already, the night before, I noticed some glances in my direction. On the other hand, several convicts hung around me as if they had suspected that I had brought money with me. They endeavoured to get into my good graces by teaching me how to carry my irons without being incommoded. They also gave me--of course in return for money--a box with a lock, in order to keep safe the things which had been entrusted to me by the administration, and the few shirts that I had been allowed to bring with me to the convict prison. Not later than next morning these same prisoners stole my box, and drank the money which they had taken out of it. One of them became afterwards a great friend of mine, though he robbed me whenever an opportunity offered itself. He was, all the same, vexed at what he had done. He committed these thefts almost unconsciously, as if in the way of a duty. Consequently I bore him no grudge.

> Russian: Еще вчера с вечера заметил я, что на меня смотрят косо. Я уже поймал несколько мрачных взглядов. Напротив, другие арестанты ходили около меня, подозревая, что я принес с собой деньги. Они тотчас же стали подслуживаться: начали учить меня, как носить новые кандалы; достали мне, конечно за деньги, сундучок с замком, чтоб спрятать в него уже выданные мне казенные вещи и несколько моего белья, которое я принес в острог. На другой же день они у меня его украли и пропили. Один из них сделался впоследствии преданнейшим мне человеком, хотя и не переставал обкрадывать меня при всяком удобном случае. Он делал это без всякого смущения, почти бессознательно, как будто по обязанности, и на него невозможно было сердиться.

[¶40] These convicts let me know that one could have tea, and that I should do well to get myself a teapot. They found me one, which I hired for a certain time. They also recommended me a cook, who, for thirty kopecks a month, would arrange the dishes I might desire, if it was my intention to buy provisions and take my meals apart. Of course they borrowed money from me. The day of my arrival they asked me for some at three different times.

> Russian: Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо мне завести и чайник, а покамест достали мне на подержание чужой и рекомендовали мне кашевара, говоря, что копеек за тридцать в месяц он будет стряпать мне что угодно, если я пожелаю есть особо и покупать себе провиант... Разумеется, они заняли у меня денег, и каждый из них в один первый день приходил занимать раза по три.

[¶41] The noblemen degraded from their position, here incarcerated in the convict prison, were badly looked upon by their fellow prisoners; although they had lost all their rights like the other convicts, they were not looked upon as comrades. In this instinctive repugnance there was a sort of reason. To them we were always gentlemen, although they often laughed at our fall.

> Russian: На бывших дворян в каторге вообще смотрят мрачно и неблагосклонно. Несмотря на то что те уже лишены всех своих прав состояния и вполне сравнены с остальными арестантами, — арестанты никогда не признают их своими товарищами. Это делается даже не по сознательному предубеждению, а так, совершенно искренно, бессознательно. Они искренно признавали нас за дворян, несмотря на то что сами же любили дразнить нас нашим падением.

[¶42] “Ah! it’s all over now. Mossieu’s carriage formerly crushed the passers-by at Moscow. Now Mossieu picks hemp!”

> Russian: — Нет, теперь полно, постой! Бывало, Петр через Москву прет, а нынче Петр веревки вьет, — и проч. и проч. любезности.

[¶43] They knew our sufferings, though we hid them as much as possible. It was, above all, when we were all working together that we had most to endure, for our strength was not so great as theirs, and we were really not of much assistance to them. Nothing is more difficult than to gain the confidence of the common people; above all, such people as these!

> Russian: Они с любовью смотрели на наши страдания, которые мы старались им не показывать. Особенно доставалось нам сначала на работе, за то, что в нас не было столько силы, как в них, и что мы не могли им вполне помогать. Нет ничего труднее, как войти к народу в доверенность (и особенно к такому народу) и заслужить его любовь.

[¶44] There were only a few of us who were of noble birth in the whole prison. First, there were five Poles--of whom further on I shall speak in detail--they were detested by the convicts more, perhaps, than the Russian nobles. The Poles--I speak only of the political convicts--always behaved to them with a constrained and offensive politeness, scarcely ever speaking to them, and making no endeavour to conceal the disgust which they experienced in such company. The convicts understood all this, and paid them back in their own coin.

> Russian: В каторге было несколько человек из дворян. Во-первых, человек пять поляков. Об них я поговорю когда-нибудь особо. Каторжные страшно не любили поляков, даже больше, чем ссыльных из русских дворян. Поляки (я говорю об одних политических преступниках) были с ними как-то утонченно, обидно вежливы, крайне несообщительны и никак не могли скрыть перед арестантами своего к ним отвращения, а те понимали это очень хорошо и платили той же монетою.

[¶45] Two years passed before I could gain the good-will of my companions; but the greater part of them were attached to me, and declared that I was a good fellow.

> Russian: Мне надо было почти два года прожить в остроге, чтоб приобресть расположение некоторых из каторжных. Но большая часть из них наконец меня полюбила и признала за «хорошего» человека.

[¶46] There were altogether--counting myself--five Russian nobles in the convict prison. I had heard of one of them even before my arrival as a vile and base creature, horribly corrupt, doing the work of spy and informer. Accordingly, from the very first day I refused to enter into relations with this man. The second was the parricide of whom I have spoken in these memoirs. The third was Akimitch. I have scarcely ever seen such an original; and I have still a lively recollection of him. Tall, thin, weak-minded, and terribly ignorant, he was as argumentative and as particular about details as a German. The convicts laughed at him; but they feared him, on account of his susceptible, excitable, and quarrelsome disposition. As soon as he arrived, he was on a footing of perfect equality with them. He insulted them and beat them. Phenomenally just, it was sufficient for him that there was injustice, to interfere in an affair which did not concern him. He was, moreover, exceedingly simple. When he quarrelled with the convicts, he reproached them with being thieves, and exhorted them in all sincerity to steal no more. He had served as a sub-lieutenant in the Caucasus. I made friends with him the first day, and he related to me his “affair.” He had begun as a cadet in a Line regiment. After waiting some time to be appointed to his commission as sub-lieutenant, he at last received it, and was sent into the mountains to command a small fort. A small tributary prince in the neighbourhood set fire to the fort, and made a night attack, which had no success. Akimitch was very cunning, and pretended not to know that he was the author of the attack, which he attributed to some insurgents wandering about the mountains. After a month he invited the prince, in a friendly way, to come and see him. The prince arrived on horseback, without suspecting anything. Akimitch drew up his garrison in line of battle, and exposed to the soldiers the treason and villainy of his visitor. He reproached him with his conduct; proved to him that to set fire to the fort was a shameful crime; explained to him minutely the duties of a tributary prince; and then, by way of peroration to his harangue, had him shot. He at once informed his superior officers of this execution, with all the details necessary. Thereupon Akimitch was brought to trial. He appeared before a court-martial, and was condemned to death; but his sentence was commuted, and he was sent to Siberia as a convict of the second class--condemned, that is to say, to twelve years’ hard labour and imprisonment in a fortress. He admitted willingly that he had acted illegally, and that the prince ought to have been tried in a civil court, and not by a court-martial. Nevertheless, he could not understand that his action was a crime. “He had burned my fort; what was I to do? Was I to thank him for it?” he answered to my objections.

> Russian: Из русских дворян, кроме меня, было четверо. Один — низкое и подленькое создание, страшно развращенное, шпион и доносчик по ремеслу. Я слышал о нем еще до прихода в острог и с первых же дней прервал с ним всякие отношения. Другой — тот самый отцеубийца, о котором я уже говорил в своих записках. Третий был Аким Акимыч; редко видал я такого чудака, как этот Аким Акимыч. Резко отпечатался он в моей памяти. Был он высок, худощав, слабоумен, ужасно безграмотен, чрезвычайный резонер и аккуратен, как немец. Каторжные смеялись над ним; но некоторые даже боялись с ним связываться за придирчивый, взыскательный и вздорный его характер. Он с первого шагу стал с ними запанибрата, ругался с ними, даже дрался. Честен он был феноменально. Заметит несправедливость и тотчас же ввяжется, хоть бы не его было дело. Наивен до крайности: он, например, бранясь с арестантами, корил их иногда за то, что они были воры, и серьезно убеждал их не воровать. Служил он на Кавказе прапорщиком. Мы сошлись с ним с первого же дня, и он тотчас же рассказал мне свое дело. Начал он на Кавказе же, с юнкеров, по пехотному полку, долго тянул лямку, наконец был произведен в офицеры и отправлен в какое-то укрепление старшим начальником. Один соседний мирной князек зажег его крепость и сделал на нее ночное нападение; оно не удалось. Аким Акимыч схитрил и не показал даже виду, что знает, кто злоумышленник. Дело свалили на немирных, а через месяц Аким Акимыч зазвал князька к себе по-дружески в гости. Тот приехал, ничего не подозревая. Аким Акимыч выстроил свой отряд; уличал и укорял князька всенародно; доказал ему, что крепости зажигать стыдно. Тут же прочел ему самое подробное наставление, как должно мирному князю вести себя вперед, и, в заключение, расстрелял его, о чем немедленно и донес начальству со всеми подробностями. За всё это его судили, приговорили к смертной казни, но смягчили приговор и сослали в Сибирь, в каторгу второго разряда, в крепостях, на двенадцать лет. Он вполне сознавал, что поступил неправильно, говорил мне, что знал об этом и перед расстрелянием князька, знал, что мирного должно было судить по законам; но, несмотря на то что знал это, он как будто никак не мог понять своей вины настоящим образом: — Да помилуйте! Ведь он зажег мою крепость? Что ж мне, поклониться, что ли, ему за это! — говорил он мне, отвечая на мои возражения.

[¶47] Although the convicts laughed at Akimitch, and pretended that he was a little mad, they esteemed him all the same by reason of his cleverness and his precision.

> Russian: Но, несмотря на то что арестанты подсмеивались над придурью Акима Акимыча, они все-таки уважали его за аккуратность и умелость.

[¶48] He knew all possible trades, and could do whatever you wished. He was cobbler, bootmaker, painter, carver, gilder, and locksmith. He had acquired these talents at the convict prison, for it was sufficient for him to see an object, in order to imitate it. He sold in the town, or caused to be sold, baskets, lanterns, and toys. Thanks to his work, he had always some money, which he employed in buying shirts, pillows, and so on. He had himself made a mattress, and as he slept in the same room as myself he was very useful to me at the beginning of my imprisonment. Before leaving prison to go to work, the convicts were drawn up in two ranks before the orderly-room, surrounded by an escort of soldiers with loaded muskets. An officer of Engineers then arrived, with the superintendent of the works and a few soldiers, who watched the operations. The superintendent counted the convicts, and sent them in bands to the places where they were to be occupied.

> Russian: Не было ремесла, которого бы не знал Аким Акимыч. Он был столяр, сапожник, башмачник, маляр, золотильщик, слесарь, и всему этому обучился уже в каторге. Он делал все самоучкой: взглянет раз и сделает. Он делал тоже разные ящики, корзинки, фонарики, детские игрушки и продавал их в городе. Таким образом, у него водились деньжонки, и он немедленно употреблял их на лишнее белье, на подушку помягче, завел складной тюфячок. Помещался он в одной казарме со мною и многим услужил мне в первые дни моей каторги. Выходя из острога на работу, арестанты строились перед кордегардией в два ряда; спереди и сзади арестантов выстроивались конвойные солдаты с заряженными ружьями. Являлись: инженерный офицер, кондуктор и несколько инженерных нижних чинов, приставов над работами. Кондуктор рассчитывал арестантов и посылал их партиями куда нужно на работу.

[¶49] I went with some other prisoners to the workshop of the Engineers--a low brick house built in the midst of a large court-yard full of materials. There was a forge there, and carpenters’, locksmiths’, and painters’ workshops. Akimitch was assigned to the last. He boiled the oil for the varnish, mixed the colours, and painted tables and other pieces of furniture in imitation walnut.

> Russian: Вместе с другими я отправился в инженерную мастерскую. Это было низенькое каменное здание, стоявшее на большом дворе, заваленном разными матерьялами. Тут была кузница, слесарня, столярная, малярная и проч. Аким Акимыч ходил сюда и работал в малярной, варил олифу, составлял краски и разделывал столы и мебель под орех.

[¶50] While I was waiting to have additional irons put on, I communicated to him my first impressions.

> Russian: В ожидании перековки я разговорился с Акимом Акимычем о первых моих впечатлениях в остроге.

[¶51] “Yes,” he said, “they do not like nobles, above all those who have been condemned for political offences, and they take a pleasure in wounding their feelings. Is it not intelligible? We do not belong to them, we do not suit them. They have all been serfs or soldiers. Tell me what sympathy can they have for us. The life here is hard, but it is nothing in comparison with that of the disciplinary companies in Russia. There it is hell. The men who have been in them praise our convict prison. It is paradise compared to their purgatory. Not that the work is harder. It is said that with the convicts of the first class the administration--it is not exclusively military as it is here--acts quite differently from what it does towards us. They have their little houses there I have been told, for I have not seen for myself. They wear no uniform, their heads are not shaved, though, in my opinion, uniforms and shaved heads are not bad things; it is neater, and also it is more agreeable to the eye, only these men do not like it. Oh, what a Babel this place is! Soldiers, Circassians, old believers, peasants who have left their wives and families, Jews, Gypsies, people come from Heaven knows where, and all this variety of men are to live quietly together side by side, eat from the same dish, and sleep on the same planks. Not a moment’s liberty, no enjoyment except in secret; they must hide their money in their boots; and then always the convict prison at every moment--perpetually convict prison! Involuntarily wild ideas come to one.”

> Russian: — Да-с, дворян они не любят, — заметил он, — особенно политических, съесть рады; немудрено-с. Во-первых, вы и народ другой, на них не похожий, а во-вторых, они все прежде были или помещичьи, или из военного звания. Сами посудите, могут ли они вас полюбить-с? Здесь, я вам скажу, жить трудно. А в российских арестантских ротах еще труднее-с. Вот у нас есть оттуда, так не нахвалятся нашим острогом, точно из ада в рай перешли. Не в работе беда-с. Говорят, там, в первом-то разряде, начальство не совершенно военное-с, по крайней мере другим манером, чем у нас, поступает-с. Там, говорят, ссыльный может жить своим домком. Я там не был, да так говорят-с. Не бреют; в мундирах не ходят-с; хотя, впрочем, оно и хорошо, что у нас они в мундирном виде и бритые; все-таки порядку больше, да и глазу приятнее-с. Да только им-то это не нравится. Да и посмотрите, сброд-то какой-с! Иной из кантонистов, другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во что бы то ни стало, согласиться друг с другом, есть из одной чашки, спать на одних нарах. Да и воля-то какая: лишний кусок можно съесть только украдкой, всякий грош в сапоги прятать, и всё только и есть, что острог да острог... Поневоле дурь пойдет в голову.

[¶52] As I already knew all this, I was above all anxious to question Akimitch in regard to our Major. He concealed nothing, and the impression which his story left upon me was far from being an agreeable one.

> Russian: Но это я уж знал. Мне особенно хотелось расспросить о нашем майоре. Аким Акимыч не секретничал, и, помню, впечатление мое было не совсем приятное.

[¶53] I had to live for two years under the authority of this officer. All that Akimitch had told me about him was strictly true. He was a spiteful, ill-regulated man, terrible above all things, because he possessed almost absolute power over two hundred human beings. He looked upon the prisoners as his personal enemies--first, and very serious fault. His rare capacities, and, perhaps, even his good qualities, were perverted by his intemperance and his spitefulness. He sometimes fell like a bombshell into the barracks in the middle of the night. If he noticed a prisoner asleep on his back or his left side, he awoke him and said to him: “You must sleep as I ordered!” The convicts detested him and feared him like the plague. His repulsive, crimson countenance made every one tremble. We all knew that the Major was entirely in the hands of his servant Fedka, and that he had nearly gone mad when his dog “Treasure” fell ill. He preferred this dog to every other living creature. When Fedka told him that a convict, who had picked up some veterinary knowledge, made wonderful cures, he sent for him directly and said to him, “I entrust my dog to your care. If you cure ‘Treasure’ I will reward you royally.” The man, a very intelligent Siberian peasant, was indeed a good veterinary surgeon, but he was above all a cunning peasant. He used to tell his comrades long after the affair had taken place the story of his visit to the Major. “I looked at ‘Treasure,’ he was lying down on a sofa with his head on a white cushion. I saw at once that he had inflammation, and that he wanted bleeding. I think I could have cured him, but I said to myself, ‘What will happen if the dog dies? It will be my fault.’ ‘No, your noble highness,’ I said to him, ‘you have called me too late. If I had seen your dog yesterday or the day before, he would now be restored to health; but at the present moment I can do nothing. He will die.’ And ‘Treasure’ died.”

> Russian: Но еще два года мне суждено было прожить под его начальством. Всё, что рассказал мне о нем Аким Акимыч, оказалось вполне справедливым, с тою разницею, что впечатление действительности всегда сильнее, чем впечатление от простого рассказа. Страшный был это человек именно потому, что такой человек был начальником, почти неограниченным, над двумястами душ. Сам по себе он только был беспорядочный и злой человек, больше ничего. На арестантов он смотрел как на своих естественных врагов, и это была первая и главная ошибка его. Он действительно имел некоторые способности; но все, даже и хорошее, представлялось в нем в таком исковерканном виде. Невоздержный, злой, он врывался в острог даже иногда по ночам, а если замечал, что арестант спит на левом боку или навзничь, то наутро его наказывал: «Спи, дескать, на правом боку, как я приказал». В остроге его ненавидели и боялись как чумы. Лицо у него было багровое, злобное. Все знали, что он был вполне в руках своего денщика, Федьки. Любил же он больше всего своего пуделя Трезорку и чуть с ума не сошел с горя, когда Трезорка заболел. Говорят, что он рыдал над ним, как над родным сыном; прогнал одного ветеринара и, по своему обыкновению, чуть не подрался с ним и, услышав от Федьки, что в остроге есть арестант, ветеринар-самоучка, который лечил чрезвычайно удачно, немедленно призвал его. — Выручи! Озолочу тебя, вылечи Трезорку! — закричал он арестанту. Это был мужик-сибиряк, хитрый, умный, действительно очень ловкий ветеринар, но вполне мужичок. — Смотрю я на Трезорку, — рассказывал он потом арестантам, впрочем, долго спустя после своего визита к майору, когда уже всё дело было забыто, — смотрю: лежит пес на диване, на белой подушке; и ведь вижу, что воспаление, что надоть бы кровь пустить, и вылечился бы пес, ей-ей говорю! да думаю про себя: «А что, как не вылечу, как околеет?» «Нет, говорю, ваше высокоблагородие, поздно позвали; кабы вчера или третьего дня, в это же время, так вылечил бы пса; а теперь не могу, не вылечу...» Так и умер Трезорка.

[¶54] I was told one day that a convict had tried to kill the Major. This prisoner had for several years been noticed for his submissive attitude and also his silence. He was regarded even as a madman. As he possessed some instruction he passed his nights reading the Bible. When everybody was asleep he rose, climbed up on to the stove, lit a church taper, opened his Gospel and began to read. He did this for an entire year. One fine day he left the ranks and declared that he would not go to work. He was reported to the Major, who flew into a rage, and hurried to the barracks. The convict rushed forward and hurled at him a brick, which he had procured beforehand; but it missed him. The prisoner was seized, tried, and whipped--it was a matter of a few moments--carried to the hospital, and died there three days afterwards. He declared during his last moments that he hated no one; but that he had wished to suffer. He belonged to no sect of fanatics. Afterwards, when people spoke of him in the barracks, it was always with respect.

> Russian: Мне рассказывали в подробности, как хотели убить нашего майора. Был в остроге один арестант. Он жил у нас уже несколько лет и отличался своим кротким поведением. Замечали тоже, что он почти ни с кем никогда не говорил. Его так и считали каким-то юродивым. Он был грамотный и весь последний год постоянно читал Библию, читал и днем и ночью. Когда все засыпали, он вставал в полночь, зажигал восковую церковную свечу, влезал на печку, раскрывал книгу и читал до утра. В один день он пошел и объявил унтер-офицеру, что не хочет идти на работу. Доложили майору; тот вскипел и прискакал немедленно сам. Арестант бросился на него с приготовленным заранее кирпичом, но промахнулся. Его схватили, судили и наказали. Всё произошло очень скоро. Через три дня он умер в больнице. Умирая, он говорил, что не имел ни на кого зла, а хотел только пострадать. Он, впрочем, не принадлежал ни к какой раскольничьей секте. В остроге вспоминали о нем с уважением.

[¶55] At last they put new irons on me. While they were being soldered a number of young women, selling little white loaves, came into the forge one after another. They were, for the most part, quite little girls who came to sell the loaves that their mothers had baked. As they got older they still continued to hang about us, but they no longer brought bread. There were always some of them about. There were also married women. Each roll cost two kopecks. Nearly all the prisoners used to have them. I noticed a prisoner who worked as a carpenter. He was already getting gray, but he had a ruddy, smiling complexion. He was joking with the vendors of rolls. Before they arrived he had tied a red handkerchief round his neck. A fat woman, much marked with the small-pox, put down her basket on the carpenter’s table. They began to talk.

> Russian: Наконец меня перековали. Между тем в мастерскую явились одна за другою несколько калашниц. Иные были совсем маленькие девочки. До зрелого возраста они ходили обыкновенно с калачами; матери пекли, а они продавали. Войдя в возраст, они продолжали ходить, но уже без калачей; так почти всегда водилось. Были и не девочки. Калач стоил грош, и арестанты почти все их покупали. Я заметил одного арестанта, столяра, уже седенького, но румяного и с улыбкой заигрывавшего с калашницами. Перед их приходом он только что навертел на шею красненький кумачный платочек. Одна толстая и совершенно рябая бабенка поставила на его верстак свою сельницу. Между ними начался разговор.

[¶56] “Why did you not come yesterday?” said the convict, with a self-satisfied smile.

> Russian: — Что ж вы вчера не приходили туда? — заговорил арестант с самодовольной улыбочкой.

[¶57] “I did come; but you had gone,” replied the woman boldly.

> Russian: — Вот! Я пришла, а вас Митькой звали, — отвечала бойкая бабенка.

[¶58] “Yes; they made us go away, otherwise we should have met. The day before yesterday they all came to see me.”

> Russian: — Нас потребовали, а то бы мы неизменно находились при месте... А ко мне третьего дня все ваши приходили.

[¶59] “Who came?”

> Russian: — Кто да кто?

[¶60] “Why, Mariashka, Khavroshka, Tchekunda, Dougrochva” (the woman of four kopecks).

> Russian: — Марьяшка приходила, Хаврошка приходила, Чекунда приходила, Двугрошовая приходила...

[¶61] “What,” I said to Akimitch, “is it possible that----?”

> Russian: — Это что же? — спросил я Акима Акимыча, — неужели?..

[¶62] “Yes; it happens sometimes,” he replied, lowering his eyes, for he was a very proper man.

> Russian: — Бывает-с, — отвечал он, скромно опустив глаза, потому что был чрезвычайно целомудренный человек.

[¶63] Yes; it happened sometimes, but rarely, and with unheard of difficulties. The convicts preferred to spend their money in drink. It was very difficult to meet these women. It was necessary to come to an agreement about the place, and the time; to arrange a meeting, to find solitude, and, what was most difficult of all, to avoid the escorts--almost an impossibility--and to spend relatively prodigious sums. I have sometimes, however, witnessed love scenes. One day three of us were heating a brick-kiln on the banks of the Irtitch. The soldiers of the escort were good-natured fellows. Two “blowers” (they were so-called) soon appeared.

> Russian: Это, конечно, бывало, но очень редко и с величайшими трудностями. Вообще было больше охотников, например, хоть выпить, чем на такое дело, несмотря на всю естественную тягость вынужденной жизни. До женщин было трудно добраться. Надо было выбирать время, место, условливаться, назначать свидания, искать уединения, что было особенно трудно, склонять конвойных, что было еще труднее, и вообще тратить бездну денег, судя относительно. Но все-таки мне удавалось впоследствии, иногда, быть свидетелем и любовных сцен. Помню, однажды летом мы были втроем в каком-то сарае на берегу Иртыша и протапливали какую-то обжигательную печку; конвойные были добрые. Наконец, явились две «суфлеры», как называют их арестанты.

[¶64] “Where were you staying so long?” said a prisoner to them, who had evidently been expecting them. “Was it at the Zvierkoffs that you were detained?”

> Russian: — Ну, что так засиделись? Небось у Зверковых? — встретил их арестант, к которому они пришли, давно уже их ожидавший.

[¶65] “At the Zvierkoffs? It will be fine weather, and the fowls will have teeth, when I go to see them,” replied one of the women.

> Russian: — Я засиделась? Да давеча сорока на коле дольше, чем я у них, посидела, — отвечала весело девица.

[¶66] She was the dirtiest woman imaginable. She was called Tchekunda, and had arrived in company with her friend, the “four kopecks,” who was beneath all description.

> Russian: Это была наигрязнейшая девица в мире. Она-то и была Чекунда. С ней вместе пришла Двугрошовая. Эта уже была вне всякого описания.

[¶67] “It’s a long time since we have seen anything of you,” says the gallant to her of the four kopecks; “you seem to have grown thinner.”

> Russian: — И с вами давно не видались, — продолжал волокита, обращаясь к Двугрошовой, — что это вы словно как похудели?

[¶68] “Perhaps; formerly I was good-looking and plump, whereas now one might fancy I had swallowed eels.”

> Russian: — А может быть. Прежде-то я куды была толстая, а теперь — вот словно иглу проглотила.

[¶69] “And you still run after the soldiers, is that so?”

> Russian: — Всё по солдатикам-с?

[¶70] “All calumny on the part of wicked people; and after all, if I was to be flogged to death for it, I like soldiers.”

> Russian: — Нет уж это вам про нас злые люди набухвостили; а впрочем, что ж-с? Хоть без ребрушка ходить, да солдатика любить!

[¶71] “Never mind your soldiers, we’re the people to love; we have money.”

> Russian: — А вы их бросьте, а нас любите; у нас деньги есть...

[¶72] Imagine this gallant with his shaved crown, with fetters on his ankles, dressed in a coat of two colours, and watched by an escort.

> Russian: В довершение картины представьте себе этого волокиту, бритого, в кандалах, полосатого и под конвоем.

[¶73] As I was now returning to the prison, my irons had been put on. I wished Akimitch good-bye and went away, escorted by a soldier. Those who do task work return first, and, when I got back to the barracks, a good number of convicts were already there.

> Russian: Я простился с Акимом Акимычем и, узнав, что мне можно воротиться в острог, взял конвойного и пошел домой. Народ уже сходился. Прежде всех возвращаются с работы работающие на уроки. Единственное средство заставить арестанта работать усердно, это — задать ему урок. Иногда уроки задаются огромные, но все-таки они кончаются вдвое скорее, чем если б заставили работать вплоть до обеденного барабана. Окончив урок, арестант беспрепятственно шел домой, и уже никто его не останавливал.

[¶74] As the kitchen could not have held the whole barrack-full at once, we did not all dine together. Those who came in first were first served. I tasted the cabbage soup, but, not being used to it, could not eat it, and I prepared myself some tea. I sat down at one end of the table, with a convict of noble birth like myself. The prisoners were going in and out. There was no want of room, for there were not many of them. Five of them sat down apart from the large table. The cook gave them each two ladles full of soup, and brought them a plate of fried fish. These men were having a holiday. They looked at us in a friendly manner. One of the Poles came in and took his seat by our side.

> Russian: Обедают не вместе, а как попало, кто раньше пришел; да и кухня не вместила бы всех разом. Я попробовал щей, но с непривычки не мог их есть и заварил себе чаю. Мы уселись на конце стола. Со мной был один товарищ, так же как и я, из дворян. Арестанты приходили и уходили. Было, впрочем, просторно, еще не все собрались. Кучка в пять человек уселась особо за большим столом. Кашевар налил им в две чашки щей и поставил на стол целую латку с жареной рыбой. Они что-то праздновали и ели свое. На нас они поглядели искоса. Вошел один поляк и сел рядом с нами.

[¶75] “I was not with you, but I know that you are having a feast,” exclaimed a tall convict who now came in.

> Russian: — Дома не был, а всё знаю! — громко закричал один высокий арестант, входя в кухню и взглядом окидывая всех присутствующих.

[¶76] He was a man of about fifty years, thin and muscular. His face indicated cunning, and, at the same time, liveliness. His lower lip, fleshy and pendant, gave him a soft expression.

> Russian: Он был лет пятидесяти, мускулист и сухощав. В лице его было что-то лукавое и вместе веселое. В особенности замечательна была его толстая, нижняя, отвисшая губа; она придавала его лицу что-то чрезвычайно комическое.

[¶77] “Well, have you slept well? Why don’t you say how do you do? Well, now my friends of Kursk,” he said, sitting down by the side of the feasters, “good appetite? Here’s a new guest for you.”

> Russian: — Ну, здорово ночевали! Что ж не здороваетесь? Нашим курским! — прибавил он, усаживаясь подле обедавших свое кушанье, — хлеб да соль! Встречайте гостя.

[¶78] “We are not from the province of Kursk.”

> Russian: — Да мы, брат, не курские.

[¶79] “Then my friends from Tambof, let me say?”

> Russian: — Аль тамбовским?

[¶80] “We are not from Tambof either. You have nothing to claim from us; if you want to enjoy yourself go to some rich peasant.”

> Russian: — Да и не тамбовские. С нас, брат, тебе нечего взять. Ты ступай к богатому мужику, там проси.

[¶81] “I have Maria Ikotishna [from “ikot,” hiccough] in my belly, otherwise I should die of hunger. But where is your peasant to be found?”

> Russian: — В брюхе-то у меня, братцы, сегодня Иван Таскун да Марья Икотишна; а где он, богатый мужик, живет?

[¶82] “Good heavens! we mean Gazin; go to him.”

> Russian: — Да вон Газин богатый мужик; к нему и ступай.

[¶83] “Gazin is on the drink to-day, he’s devouring his capital.”

> Russian: — Кутит, братцы, сегодня Газин, запил: весь кошель пропивает.

[¶84] “He has at least twenty roubles,” says another convict. “It is profitable to keep a drinking shop.”

> Russian: — Целковых двадцать есть, — заметил другой. — Выгодно, братцы, целовальником быть.

[¶85] “You won’t have me? Then I must eat the Government food.”

> Russian: — Что ж, не примете гостя? Ну, так похлебаем и казенного.

[¶86] “Will you have some tea? If so, ask these noblemen for some.”

> Russian: — Да ты ступай проси чаю. Вон баре пьют.

[¶87] “Where do you see any noblemen? They’re noblemen no longer. They’re not a bit better than us,” said in a sombre voice a convict who was seated in the corner, who hitherto had not risked a word.

> Russian: — Какие баре, тут нет бар; такие же, как и мы теперь, — мрачно промолвил один, сидевший в углу арестант. До сих пор он не проговорил слова.

[¶88] “I should like a cup of tea, but I am ashamed to ask for it. I have self-respect,” said the convict with the heavy lip, looking at me with a good-humoured air.

> Russian: — Напился бы чаю, да просить совестно: мы с анбицией! — заметил арестант с толстой губой, добродушно смотря на нас.

[¶89] “I will give you some if you like,” I said. “Will you have some?” “What do you mean--will I have some? Who would not have some?” he said, coming towards the table.

> Russian: — Если хотите, я вам дам, — сказал я, приглашая арестанта, — угодно? — Угодно? Да уж как не угодно! — Он подошел к столу.

[¶90] “Only think! When he was free he ate nothing but cabbage soup and black bread, but now he is in prison he must have tea like a perfect gentleman,” continued the convict with the sombre air.

> Russian: — Ишь, дома лаптем щи хлебал, а здесь чай узнал; господского питья захотелось, — проговорил мрачный арестант.

[¶91] “Does no one here drink tea?” I asked him; but he did not think me worthy of a reply.

> Russian: — А разве здесь никто не пьет чаю? — спросил я его, но он не удостоил меня ответом.

[¶92] “White rolls, white rolls; who’ll buy?”

> Russian: — Вот и калачи несут. Уж удостойте и калачика!

[¶93] A young prisoner was carrying in a net a load of calachi (scones), which he proposed to sell in the prison. For every ten that he sold, the baker gave him one for his trouble. It was precisely on this tenth scone that he counted for his dinner.

> Russian: Внесли калачи. Молодой арестант нес целую связку и распродавал ее по острогу. Калашница уступала ему десятый калач; на этот-то калач он и рассчитывал.

[¶94] “White rolls, white rolls,” he cried, as he entered the kitchen, “white Moscow rolls, all hot. I would eat the whole of them, but I want money, lots of money. Come, lads, there is only one left for any of you who has had a mother.”

> Russian: — Калачи, калачи! — кричал он, входя в кухню, — московские, горячие! Сам бы ел, да денег надо. Ну, ребята, последний калач остался: у кого мать была?

[¶95] This appeal to filial love made every one laugh, and several of his white rolls were purchased.

> Russian: Это воззвание к материнской любви рассмешило всех, и у него взяли несколько калачей.

[¶96] “Well,” he said, “Gazin has drunk in such a style, it is quite a sin. He has chosen a nice moment too. If the man with the eight eyes should arrive--we shall hide him.” “Is he very drunk?”

> Russian: — А что, братцы, — проговорил он, — ведь Газин-то сегодня догуляется до греха! Ей-богу! Когда гулять вздумал. Неравно осмиглазый приедет. — Спрячут. А что, крепко пьян?

[¶97] “Yes, and ill-tempered too--unmanageable.”

> Russian: — Куды! Злой, пристает.

[¶98] “There will be some fighting, then?”

> Russian: — Ну, так догуляется до кулаков...

[¶99] “Whom are they speaking of?” I said to the Pole, my neighbour.

> Russian: — Про кого они говорят? — спросил я поляка, сидевшего рядом со мною.

[¶100] “Of Gazin. He is a prisoner who sells spirits. When he has gained a little money by his trade, he drinks it to the last kopeck; a cruel, malicious animal when he has been drinking. When sober, he is quiet enough, but when he is in drink he shows himself in his true character. He attacks people with the knife until it is taken from him.”

> Russian: — Это Газин, арестант. Он торгует здесь вином. Когда наторгует денег, тотчас же их пропивает. Он жесток и зол; впрочем, трезвый смирен; когда же напьется, то весь наружу; на людей с ножом кидается. Тут уж его унимают.

[¶101] “How do they manage that?”

> Russian: — Как же унимают?

[¶102] “Ten men throw themselves upon him and beat him like a sack without mercy until he loses consciousness. When he is half dead with the beating, they lay him down on his plank bedstead, and cover him over with his pelisse.”

> Russian: — На него бросаются человек десять арестантов и начинают ужасно бить, до тех пор, пока он не лишится всех чувств, то есть бьют до полусмерти. Тогда укладывают его на нары и накрывают полушубком.

[¶103] “But they might kill him.”

> Russian: — Да ведь они могут его убить?

[¶104] “Any one else would die of it, but not he. He is excessively robust; he is the strongest of all the convicts. His constitution is so solid, that the day after one of these punishments he gets up perfectly sound.”

> Russian: — Другого бы убили, но его нет. Он ужасно силен, сильнее здесь всех в остроге и самого крепкого сложения. На другое же утро он встает совершенно здоровый.

[¶105] “Tell me, please,” I continued, speaking to the Pole, “why these people keep their food to themselves, and at the same time seem to envy me my tea.”

> Russian: — Скажите, пожалуйста, — продолжал я расспрашивать поляка, — ведь вот они тоже едят свое кушанье, а я пью чай. А между тем они смотрят, как будто завидуют за этот чай. Что это значит?

[¶106] “Your tea has nothing to do with it. They are envious of you. Are you not a gentleman? You in no way resemble them. They would be glad to pick a quarrel with you in order to humiliate you. You don’t know what annoyances you will have to undergo. It is martyrdom for men like us to be here. Our life is doubly painful, and great strength of character can alone accustom one to it. You will be vexed and tormented in all sorts of ways on account of your food and your tea. Although the number of men who buy their own food and drink tea daily is large enough, they have a right to do so, you have not.”

> Russian: — Это не за чай, — отвечал поляк. — Они злятся на вас за то, что вы дворянин и на них не похожи. Многие из них желали бы к вам придраться. Им бы очень хотелось вас оскорбить, унизить. Вы еще много увидите здесь неприятностей. Здесь ужасно тяжело для всех нас. Нам всех тяжелее во всех отношениях. Нужно много равнодушия, чтоб к этому привыкнуть. Вы еще не раз встретите неприятности и брань за чай и за особую пищу, несмотря на то что здесь очень многие и очень часто едят свое, а некоторые постоянно пьют чай. Им можно, а вам нельзя.

[¶107] He got up and left the table a few minutes later. His predictions were already being fulfilled.

> Russian: Проговорив это, он встал и ушел из-за стола. Через несколько минут сбылись и слова его...

[¶108] * “Chistyak” was the name for bread made of pure flour, with nothing mixed in.

> Russian: * Чистяком назывался хлеб из чистой муки, без примеси.