---
title: "The House of the Dead · Записки из Мертвого дома"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "H. Sutherland Edwards"
title_ru: "Записки из Мертвого дома"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 7 of 22
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/7/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards, The House of the Dead · Записки из Мертвого дома, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/7/"
---

# The House of the Dead · Записки из Мертвого дома

*Fyodor Dostoevsky, tr. H. Sutherland Edwards*

Russian: Записки из Мертвого дома, Фёдор Достоевский

Four years in a Siberian prison, told as a convict’s notes: Dostoevsky in Russian, English and French.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 7. Part One · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-house-of-the-dead/7/#p-N

[¶0] THE FIRST MONTH (_continued_) When I entered the convict prison I possessed a small sum of money; but I carried very little of it about with me, lest it should be confiscated. I had gummed some banknotes into the binding of my New Testament--the only book authorised in the convict prison. This New Testament had been given to me at Tobolsk, by a person who had been exiled some dozens of years, and who had got accustomed to see in other “unfortunates” a brother. There are in Siberia people who pass their lives in giving brotherly assistance to the “unfortunates.” They feel the same sympathy for them that they would have for their own children. Their compassion is something sacred and quite disinterested. I cannot help here relating in some words a meeting which I had at this time. In the town where we were then imprisoned lived a widow, Nastasia Ivanovna. Naturally, none of us were in direct relations with this woman. She had made it the object of her life to come to the assistance of all the exiles; but, above all, of us convicts. Had there been some misfortune in her family? Had some person dear to her undergone a punishment similar to ours? I do not know. In any case, she did for us whatever she could. It is true she could do very little, for she was very poor. But we felt when we were shut up in the convict prison that, outside, we had a devoted friend. She often brought us news, which we were very glad to hear, for nothing of the kind reached us. When I left the prison to be taken to another town, I had the opportunity of calling upon her and making her acquaintance. She lived in one of the suburbs, at the house of a near relation. Nastasia Ivanovna was neither old nor young, neither pretty nor ugly. It was difficult, impossible even, to know whether she was intelligent and well-bred. But in her actions could be seen infinite compassion, an irresistible desire to please, to solace, to be in some way agreeable. All this could be read in the sweetness of her smile. I passed an entire evening at her house, with other companions of my imprisonment. She looked us straight in the face, laughed when we laughed, did everything we asked her, in conversation was always of our opinion, and did her best in every way to entertain us. She gave us tea and various little delicacies. If she had been rich we felt sure she would have been pleased, if only to be able to entertain us better and offer for us some solid consolation. When we wished her “good-bye,” she gave us each a present of a cardboard cigar-case as a souvenir. She had made them herself--Heaven knows how--with coloured paper, the paper with which school-boys’ copy-books are covered. All round this cardboard cigar-case she had gummed, by way of ornamentation, a thin edge of gilt paper. “As you smoke, these cigar-cases will perhaps be of use to you,” she said, as if excusing herself for making such a present. There are people who say, as I have read and heard, that a great love for one’s neighbour is only a form of selfishness. What selfishness could there be in this? That I could never understand. Although I had not much money when I entered the convict prison, I could not nevertheless feel seriously annoyed with convicts who, immediately on my arrival, after having deceived me once, came to borrow of me a second, a third time, and even oftener. But I admitted frankly that what did annoy me was the thought that all these people, with their smiling knavery, must take me for a fool, and laugh at me just because I lent the money for the fifth time. It must have seemed to them that I was the dupe of their tricks and their deceit. If, on the contrary, I had refused them and sent them away, I am certain that they would have had much more respect for me. Still, though it vexed me very much, I could not refuse them. I was rather anxious during the first days to know what footing I should hold in the convict prison, and what rule of conduct I should follow with my companions. I felt and perfectly understood that the place being in every way new to me, I was walking in darkness, and it would be impossible for me to live for ten years in darkness. I decided to act frankly, according to the dictates of my conscience and my personal feeling. But I also knew that this decision might be very well in theory, and that I should, in practice, be governed by unforeseen events. Accordingly, in addition to all the petty annoyances caused to me by my confinement in the convict prison, one terrible anguish laid hold of me and tormented me more and more. “The dead-house!” I said to myself when night fell, and I looked from the threshold of our barracks at the prisoners just returned from their labours and walking about in the court-yard, from the kitchen to the barracks, and _vice versâ_. As I examined their movements and their physiognomies I endeavoured to guess what sort of men they were, and what their disposition might be. They lounged about in front of me, some with lowered brows, others full of gaiety--one of these expressions was seen on every convict’s face--exchanged insults or talked on indifferent matters. Sometimes, too, they wandered about in solitude, occupied apparently with their own reflections; some of them with a worn-out, pathetic look, others with a conceited air of superiority. Yes, here, even here!--their cap balanced on the side of their head, their sheepskin coat picturesquely over the shoulder, insolence in their eyes and mockery on their lips. “Here is the world to which I am condemned, in which, in spite of myself, I must somehow live,” I said to myself. I endeavoured to question Akim Akimitch, with whom I liked to take my tea, in order not to be alone, for I wanted to know something about the different convicts. In parenthesis I must say that the tea, at the beginning of my imprisonment, was almost my only food. Akim Akimitch never refused to take tea with me, and he himself heated our tin tea-urns, made in the convict prison and let out to me by M----. Akim Akimitch generally drank a glass of tea (he had glasses of his own) calmly and silently, then thanked me when he had finished, and at once went to work on my blanket; but he had not been able to tell me what I wanted to know, and did not even understand my desire to know the dispositions of the people surrounding me. He listened to me with a cunning smile which I have still before my eyes. No, I thought, I must find out for myself; it is useless to interrogate others.

> Russian: При вступлении в острог у меня было несколько денег; в руках с собой было немного, из опасения, чтоб не отобрали, но на всякий случай было спрятано, то есть заклеено, в переплете Евангелия, которое можно было пронести в острог, несколько рублей. Эту книгу, с заклеенными в ней деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно привыкли видеть брата. Есть в Сибири, и почти всегда не переводится, несколько лиц, которые, кажется, назначением жизни своей поставляют себе братский уход за «несчастными», сострадание и соболезнование о них, точно о родных детях, совершенно бескорыстное, святое. Не могу не припомнить здесь вкратце об одной встрече. В городе, в котором находился наш острог, жила одна дама, Настасья Ивановна, вдова. Разумеется, никто из нас, в бытность в остроге, не мог познакомиться с ней лично. Казалось, назначением жизни своей она избрала помощь ссыльным, но более всех заботилась о нас. Было ли в семействе у ней какое-нибудь подобное же несчастье, или кто-нибудь из особенно дорогих и близких ее сердцу людей пострадал по такому же преступлению, но только она как будто за особое счастье почитала сделать для нас всё, что только могла. Многого она, конечно, не могла: она была очень бедна. Но мы, сидя в остроге, чувствовали, что там, за острогом, есть у нас преданнейший друг. Между прочим, она нам часто сообщала известия, в которых мы очень нуждались. Выйдя из острога и отправляясь в другой город, я успел побывать у ней и познакомиться с нею лично. Она жила где-то в форштадте, у одного из своих близких родственников. Была она не стара и не молода, не хороша и не дурна; даже нельзя было узнать, умна ли она, образованна ли? Замечалась только в ней, на каждом шагу, одна бесконечная доброта, непреодолимое желание угодить, облегчить, сделать для вас непременно что-нибудь приятное. Всё это так и виднелось в ее тихих, добрых взглядах. Я провел вместе с другим из острожных моих товарищей у ней почти целый вечер. Она так и глядела нам в глаза, смеялась, когда мы смеялись, спешила соглашаться со всем, что бы мы ни сказали; суетилась угостить нас хоть чем-нибудь, чем только могла. Подан был чай, закуска, какие-то сласти, и если б у ней были тысячи, она бы, кажется, им обрадовалась только потому, что могла бы лучше нам угодить да облегчить наших товарищей, оставшихся в остроге. Прощаясь, она вынесла нам по сигарочнице на память. Эти сигарочницы она склеила для нас сама из картона (уж бог знает, как они были склеены), оклеила их цветной бумажкой, точно такою же, в какую переплетаются краткие арифметики для детских школ (а может быть, и действительно на оклейку пошла какая-нибудь арифметика). Кругом же обе папиросочницы были, для красоты, оклеены тоненьким бордюрчиком из золотой бумажки, за которою она, может быть, нарочно ходила в лавки. «Вот вы курите же папироски, так, может быть, и пригодится вам», — сказала она, как бы извиняясь робко перед нами за свой подарок... Говорят иные (я слышал и читал это), что высочайшая любовь к ближнему есть в то же время и величайший эгоизм. Уж в чем тут-то был эгоизм — никак не пойму. Хоть у меня вовсе не было при входе в острог больших денег, но я как-то не мог тогда серьезно досадовать на тех из каторжных, которые почти в первые часы моей острожной жизни, уже обманув меня раз, пренаивно приходили по другому, по третьему и даже по пятому разу занимать у меня. Но признаюсь в одном откровенно: мне очень было досадно, что весь этот люд, с своими наивными хитростями, непременно должен был, как мне казалось, считать меня простофилей и дурачком и смеяться надо мной, именно потому, что я в пятый раз давал им деньги. Им непременно должно было казаться, что я поддаюсь на их обманы и хитрости, и если б, напротив, я им отказывал и прогонял их, то, я уверен, они стали бы несравненно более уважать меня. Но как я ни досадовал, а отказать все-таки не мог. Досадовал же я потому, что серьезно и заботливо думал в эти первые дни о том, как и на какой ноге поставлю я себя в остроге, или, лучше сказать, на какой ноге я должен был стоять с ними. Я чувствовал и понимал, что вся эта среда для меня совершенно новая, что я в совершенных потемках, а что в потемках нельзя прожить столько лет. Следовало приготовиться. Разумеется, я решил, что прежде всего надо поступать прямо, как внутреннее чувство и совесть велят. Но я знал тоже, что ведь это только афоризм, а передо мной все-таки явится самая неожиданная практика. И потому, несмотря на все мелочные заботы о своем устройстве в казарме, о которых я уже упоминал и в которые вовлекал меня по преимуществу Аким Акимыч, несмотря на то что они несколько и развлекали меня, — страшная, ядущая тоска всё более и более меня мучила. «Мертвый дом!» — говорил я сам себе, присматриваясь иногда в сумерки, с крылечка нашей казармы, к арестантам, уже собравшимся с работы и лениво слонявшимся по площадке острожного двора, из казарм в кухни и обратно. Присматривался к ним и по лицам и движениям их старался узнавать, что они за люди и какие у них характеры? Они же шлялись передо мной с нахмуренными лбами или уже слишком развеселые (эти два вида наиболее встречаются и почти характеристика каторги), ругались или просто разговаривали или, наконец, прогуливались в одиночку, как будто в задумчивости, тихо, плавно, иные с усталым и апатическим видом, другие (даже и здесь!) — с видом заносчивого превосходства, с шапками набекрень, с тулупами внакидку, с дерзким, лукавым взглядом и с нахальной пересмешкой. «Всё это моя среда, мой теперешний мир, — думал я, — с которым, хочу не хочу, а должен жить...» Я пробовал было расспрашивать и разузнать об них у Акима Акимыча, с которым очень любил пить чай, чтоб не быть одному. Мимоходом сказать, чай, в это первое время, был почти единственною моею пищею. От чаю Аким Акимыч не отказывался и сам наставлял наш смешной, самодельный, маленький самовар из жести, который дал мне на подержание М. Аким Акимыч выпивал обыкновенно один стакан (у него были и стаканы), выпивал молча и чинно, возвращая мне его, благодарил и тотчас же принимался отделывать мое одеяло. Но того, что мне надо было узнать, — сообщить не мог и даже не понимал, к чему я так особенно интересуюсь характерами окружающих нас и ближайших к нам каторжных, и слушал меня даже с какой-то хитренькой улыбочкой, очень мне памятной. «Нет, видно, надо самому испытывать, а не расспрашивать», — подумал я.

[¶1] The fourth day, the convicts were drawn up in two ranks, early in the morning, in the court-yard before the guard-house, close to the prison gates. Before and behind them were soldiers with loaded muskets and fixed bayonets. The soldier has the right to fire on the convict if he tries to escape. But, on the other hand, he is answerable for his shot, if there was no absolute necessity for him to fire. The same thing applies to revolts. But who would think of openly taking to flight? The Engineer officer arrived accompanied by the so-called “conductor” and by some non-commissioned officers of the Line, together with sappers and soldiers told off to superintend the labours of the convicts. The roll was called. Then the convicts who were going to the tailors’ workshop started first. These men worked inside the prison, and made clothes for all the inmates. The other exiles went into the outer workshops, until at last arrived the turn of the prisoners destined for field labour. I was of this number--there were altogether twenty of us. Behind the fortress on the frozen river were two barges belonging to the Government, which were not worth anything, but which had to be taken to pieces in order that the wood might not be lost. The wood was in itself all but valueless, for firewood can be bought in the town at a nominal price. The whole country is covered with forests. This work was given to us in order that we might not remain with our arms crossed. This was understood on both sides. Accordingly, we went to it apathetically; though just the contrary happened when work had to be done, which would be profitable, or when a fixed task was assigned to us. In this latter case, although prisoners were to derive no profit from their work, they tried to get it over as soon as possible, and took a pride in doing it quickly. When such work as I am speaking of had to be done as a matter of form, rather than because it was necessary, task work could not be asked for. We had to go on until the beating of the drum at eleven o’clock called back the convicts. The day was warm and foggy, the snow was on the point of melting. Our entire band walked towards the bank behind the fortress, shaking lightly their chains hid beneath their garments: the sound came forth clear and ringing. Two or three convicts went to get their tools from the dépôt. I walked on with the others. I had become a little animated, for I wanted to see and know in what this field labour consisted, to what sort of work I was condemned, and how I should do it for the first time in my life. I remember the smallest particulars. We met, as we were walking along, a townsman with a long beard, who stopped and slipped his hand into his pocket. A prisoner left our party, took off his cap and received alms--to the extent of five kopecks--then came back hurriedly towards us. The townsman made the sign of the cross and went his way. The five kopecks were spent the same morning in buying cakes of white bread which were shared equally among us. In my squad some were gloomy and taciturn, others indifferent and indolent. There were some who talked in an idle manner. One of these men was extremely gay, heaven knows why. He sang and danced as we went along, shaking and ringing his chains at each step. This fat and corpulent convict was the very one who, on the very day of my arrival during the general washing, had a quarrel with one of his companions about the water, and had ventured to compare him to some sort of bird. His name was Scuratoff. He finished by shouting out a lively song of which I remember the burden:

> Russian: На четвертый день, так же как и в тот раз, когда я ходил перековываться, выстроились рано поутру арестанты, в два ряда, на площадке перед кордегардией, у острожных ворот. Впереди, лицом к ним, и сзади — вытянулись солдаты, с заряженными ружьями и с примкнутыми штыками. Солдат имеет право стрелять в арестанта, если тот вздумает бежать от него; но в то же время и отвечает за свой выстрел, если сделал его не в случае самой крайней необходимости; то же самое и в случае открытого бунта каторжников. Но кто же бы вздумал бежать явно? Явился инженерный офицер, кондуктор, а также инженерные унтер-офицеры и солдаты, приставы над производившимися работами. Сделали перекличку; часть арестантов, ходившая в швальни, отправлялась прежде всех; до них инженерное начальство и не касалось; они работали собственно на острог и обшивали его. Затем отправились в мастерские, а затем и на обыкновенные черные работы. В числе человек двадцати других арестантов отправился и я. За крепостью, на замерзшей реке, были две казенные барки, которые за негодностью нужно было разобрать, чтоб по крайней мере старый лес не пропал даром. Впрочем, весь этот старый материал, кажется, очень мало стоил, почти ничего. Дрова в городе продавались по цене ничтожной, и кругом лесу было множество. Посылали почти только для того, чтоб арестантам не сидеть сложа руки, что и сами-то арестанты хорошо понимали. За такую работу они всегда принимались вяло и апатически, и почти совсем другое бывало, когда работа сама по себе была дельная, ценная и особенно когда можно было выпросить себе на урок. Тут они словно чем-то одушевлялись и хоть им вовсе не было никакой от этого выгоды, но, я сам видел, выбивались из сил, чтоб ее поскорей и получше докончить; даже самолюбие их тут как-то заинтересовывалось. А в настоящей работе, делавшейся более для проформы, чем для надобности, трудно было выпросить себе урок, а надо было работать вплоть до барабана, бившего призыв домой в одиннадцать часов утра. День был теплый и туманный; снег чуть не таял. Вся наша кучка отправилась за крепость на берег, слегка побрякивая цепями, которые хотя и были скрыты под одеждою, но все-таки издавали тонкий и резкий металлический звук с каждым шагом. Два-три человека отделились за необходимым инструментом в цейхауз. Я шел вместе со всеми и даже как будто оживился: мне хотелось поскорее увидеть и узнать, что за работа? Какая это каторжная работа? И как я сам буду в первый раз в жизни работать? Помню всё до малейшей подробности. На дороге встретился нам какой-то мещанин с бородкой, остановился и засунул руку в карман. Из нашей кучки немедленно отделился арестант, снял шапку, принял подаяние — пять копеек — и проворно воротился к своим. Мещанин перекрестился и пошел своею дорогою. Эти пять копеек в то же утро проели на калачах, разделив их на всю нашу партию поровну. Из всей этой кучки арестантов одни были, по обыкновению, угрюмы и неразговорчивы, другие равнодушны и вялы, третьи лениво болтали промеж собой. Один был ужасно чему-то рад и весел, пел и чуть не танцевал дорогой, прибрякивая с каждым прыжком кандалами. Это был тот самый невысокий и плотный арестант, который в первое утро мое в остроге поссорился с другим у воды, во время умывания, за то, что другой осмелился безрассудно утверждать про себя, что он птица каган. Звали этого развеселившегося парня Скуратов. Наконец, он запел какую-то лихую песню, из которой я помню припев:

[¶2] They married me without my consent, When I was at the mill. Nothing was wanting but a balalaika [the Russian banjo].

> Russian: Недоставало только балалайки.

[¶3] His extraordinary good-humour was justly reproved by several of the prisoners, who were offended by it.

> Russian: Его необыкновенно веселое расположение духа, разумеется, тотчас же возбудило в некоторых из нашей партии негодование, даже принято было чуть не за обиду.

[¶4] “Listen to his hallooing,” said one of the convicts, “though it doesn’t become him.”

> Russian: — Завыл! — с укоризною проговорил один арестант, до которого, впрочем, вовсе не касалось дело.

[¶5] “The wolf has but one song; this Tuliak [inhabitant of Tula] is stealing it from him,” said another, who could be recognised by his accent as a Little Russian.

> Russian: — Одна была песня у волка, и ту перенял, туляк! — заметил другой, из мрачных, хохлацким выговором.

[¶6] “Of course I am from Tula,” replied Scuratoff; “but we don’t stuff ourselves to bursting as you do in your Pultava.” “Liar! what did you eat yourself? Bark shoes and cabbage soup?”

> Russian: — Я-то, положим, туляк, — немедленно возразил Скуратов, — а вы в вашей Полтаве галушкой подавились. — Ври! Сам-то что едал! Лаптем щи хлебал.

[¶7] “You talk as if the devil fed you on sweet almonds,” broke in a third.

> Russian: — А теперь словно черт ядрами кормит, — прибавил третий.

[¶8] “I admit, my friend, that I am an effeminate man,” said Scuratoff with a gentle sigh, as though he were really reproaching himself for his effeminacy. “From my most tender infancy I was brought up in luxury, fed on plums and delicate cakes. My brothers even now have a large business at Moscow. They are wholesale dealers in the wind that blows; immensely rich men, as you may imagine.”

> Russian: — Я и вправду, братцы, изнеженный человек, — отвечал с легким вздохом Скуратов, как будто раскаиваясь в своей изнеженности и обращаясь ко всем вообще и ни к кому в особенности, — с самого сызмалетства на черносливе да на пампрусских булках испытан (то есть воспитан. Скуратов нарочно коверкал слова), родимые же братцы мои и теперь еще в Москве свою лавку имеют, в прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.

[¶9] “And what did you sell?”

> Russian: — А ты чем торговал?

[¶10] “I was very successful, and when I received my first two hundred----”

> Russian: — А по разным качествам и мы происходили. Вот тогда-то, братцы, и получил я первые двести...

[¶11] “Roubles? impossible!” interrupted one of the prisoners, struck with amazement at hearing of so large a sum.

> Russian: — Неужто рублей! — подхватил один любопытный, даже вздрогнув, услышав про такие деньги.

[¶12] “No, my good fellow, not two hundred roubles, two hundred blows of the stick. Luka; I say Luka!”

> Russian: — Нет, милый человек, не рублей, а палок. Лука, а Лука!

[¶13] “Some have the right to call me Luka, but for you I am Luka Kouzmitch,” replied rather ill-temperedly a small, feeble convict with a pointed nose.

> Russian: — Кому Лука, а тебе Лука Кузьмич, — нехотя отозвался маленький и тоненький арестантик с востреньким носиком. — Ну Лука Кузьмич, черт с тобой, так уж и быть. — Кому Лука Кузьмич, а тебе дядюшка.

[¶14] “The devil take you, you are really not worth speaking to; yet I wanted to be civil to you. But to continue my story; this is how it happened that I did not remain any longer at Moscow. I received my fifteen last strokes and was then sent off, and was at----”

> Russian: — Ну, да черт с тобой и с дядюшкой, не стоит и говорить! А хорошее было слово хотел сказать. Ну, так вот, братцы, как это случилось, что недолго я нажил в Москве; дали мне там напоследок пятнадцать кнутиков да и отправили вон. Вот я...

[¶15] “But what were you sent for?” asked a convict who had been listening attentively.

> Russian: — Да за что отправили-то?.. — перебил один, прилежно следивший за рассказом.

[¶16] “Don’t ask stupid questions. I was explaining to you how it was I did not make my fortune at Moscow; and yet how anxious I was to be rich, you could scarcely imagine how much.”

> Russian: — А не ходи в карантин, не пей шпунтов, не играй на белендрясе, так что я не успел, братцы, настоящим образом в Москве разбогатеть А оченно, оченно, оченно того хотел, чтоб богатым быть. И уж так мне этого хотелось, что и не знаю, как и сказать.

[¶17] Many of the prisoners began to laugh. Scuratoff was one of those lively persons, full of animal spirits, who take a pleasure in amusing their graver companions, and who, as a matter of course, received no reward except insults. He belonged to a type of men, to whose characteristics I shall, perhaps, have to return.

> Russian: Многие рассмеялись. Скуратов был, очевидно, из добровольных весельчаков, или, лучше, шутов, которые как будто ставили себе в обязанность развеселять своих угрюмых товарищей и, разумеется, ровно ничего, кроме брани, за это не получали. Он принадлежал к особенному и замечательному типу, о котором мне, может быть, еще придется поговорить.

[¶18] “And what a fellow he is now!” observed Luka Kouzmitch. “His clothes alone must be worth a hundred roubles.”

> Russian: — Да тебя и теперь вместо соболя бить можно, — заметил Лука Кузьмич. — Ишь, одной одежи рублей на сто будет.

[¶19] Scuratoff had the oldest and greasiest sheepskin that could be seen. It was mended in many different places with pieces that scarcely hung together. He looked at Luka attentively from head to foot.

> Russian: На Скуратове был самый ветхий, самый заношенный тулупишка, на котором со всех сторон торчали заплаты. Он довольно равнодушно, но внимательно осмотрел его с верху донизу.

[¶20] “It is my head, friend,” he said, “my head that is worth money. When I took farewell of Moscow, I was half consoled, because my head was to make the journey on my shoulders. Farewell, Moscow, I shall never forget your free air, nor the tremendous flogging I got. As for my sheepskin, you are not obliged to look at it.”

> Russian: — Голова зато дорого стоит, братцы, голова! — отвечал он. — Как и с Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе пойдет. Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на тулуп нечего тебе, милый человек, смотреть...

[¶21] “You would like me, perhaps, to look at your head?”

> Russian: — Небось на твою голову смотреть?

[¶22] “If it was really his own natural property, but it was given him in charity,” cried Luka Kouzmitch. “It was a gift made to him at Tumen, when the convoy was passing through the town.”

> Russian: — Да и голова-то у него не своя, а подаянная, — опять ввязался Лука. — Ее ему в Тюмени Христа ради подали, как с партией проходил.

[¶23] “Scuratoff, had you a workshop?”

> Russian: — Что ж ты, Скуратов, небось мастерство имел?

[¶24] “What workshop could he have? He was only a cobbler,” said one of the convicts.

> Russian: — Како мастерство! Поводырь был, гаргосов водил, у них голыши таскал, — заметил один из нахмуренных, — вот и всё его мастерство.

[¶25] “It is true,” said Scuratoff, without noticing the caustic tone of the speaker. “I tried to mend boots, but I never got beyond a single pair.”

> Russian: — Я девствительно пробовал было сапоги тачать, — отвечал Скуратов, совершенно не заметив колкого замечания. — Всего одну пару и стачал.

[¶26] “And were you paid for them?”

> Russian: — Что ж, покупали?

[¶27] “Well, I found a fellow who certainly neither feared God nor honoured either his father or his mother, and as a punishment, Providence made him buy the work of my hands.” The men around Scuratoff burst into a laugh.

> Russian: — Да, нарвался такой, что, видно, бога не боялся, отца-мать не почитал; наказал его господь, — купил. Все вокруг Скуратова так и покатились со смеху.

[¶28] “I also worked once at the convict prison,” continued Scuratoff, with imperturbable coolness. “I did up the boots of Stepan Fedoritch, the lieutenant.”

> Russian: — Да потом еще раз работал, уже здесь, — продолжал с чрезвычайным хладнокровием Скуратов, — Степану Федорычу Поморцеву, поручику, головки приставлял.

[¶29] “And was he satisfied?”

> Russian: — Что ж он, доволен был?

[¶30] “No, my dear fellows, indeed he was not; he blackguarded me enough to last me for the rest of my life. He also pushed me from behind with his knee. What a rage he was in! Ah! my life has deceived me. I see no fun in the convict prison whatever.” He began to sing again. Akolina’s husband is in the court-yard. There he waits. Again he sang, and again he danced and leaped.

> Russian: — Нет, братцы, недоволен. На тысячу лет обругал да еще коленком напинал меня сзади. Оченно уж рассердился. Эх, солгала моя жизнь, солгала каторжная! неожиданно залился он снова и пустился притопывать вприпрыжку ногами.

[¶31] “Most unbecoming!” murmured the Little Russian, who was walking by my side.

> Russian: — Ишь, безобразный человек! — проворчал шедший подле меня хохол, с злобным презрением скосив на него глаза.

[¶32] “Frivolous man!” said another in a serious, decided tone.

> Russian: — Бесполезный человек! — заметил другой окончательным и серьезным тоном.

[¶33] I could not make out why they insulted Scuratoff, nor why they despised those convicts who were light-hearted, as they seemed to do. I attributed the anger of the Little Russian and the others to a feeling of personal hostility, but in this I was wrong. They were vexed that Scuratoff had not that puffed-up air of false dignity with which the whole of the convict prison was impregnated. They did not, however, get annoyed with all the jokers, nor treat them all like Scuratoff. Some of them were men who would stand no nonsense, and forgive no one voluntarily or involuntarily. It was necessary to treat them with respect. There was in our band a convict of this very kind, a good-natured, lively fellow, whom I did not see in his true light until later on. He was a tall young fellow, with pleasant manners, and not without good looks. There was at the same time a very comic expression on his face. He was called the Sapper, because he had served in the Engineers. He belonged to the special section.

> Russian: Я решительно не понимал, за что на Скуратова сердятся, да и вообще — почему все веселые, как уже успел я заметить в эти первые дни, как будто находились в некотором презрении? Гнев хохла и других я относил к личностям. Но это были не личности, а гнев за то, что в Скуратове не было выдержки, не было строгого напускного вида собственного достоинства, которым заражена была вся каторга до педантства, — одним словом, за то, что он был, по их же выражению, «бесполезный» человек. Однако на веселых не на всех сердились и не всех так третировали, как Скуратова и других, ему подобных. Кто как с собой позволял обходиться: человек добродушный и без затей тотчас же подвергался унижению. Это меня даже поразило. Но были и из веселых, которые умели и любили огрызнуться и спуску никому не давали: тех принуждены были уважать. Тут же, в этой же кучке людей, был один из таких зубастых, а в сущности развеселый и премилейший человек, но которого с этой стороны я узнал уже после, видный и рослый парень, с большой бородавкой на щеке и с прекомическим выражением лица, впрочем довольно красивого и сметливого. Называли его пионером, потому что когда-то он служил в пионерах; теперь же находился в особом отделении. Про него мне еще придется говорить.

[¶34] But all the serious-minded convicts were not so particular as the Little Russian, who could not bear to see people gay. We had in our prison several men who aimed at a certain pre-eminence, either in virtue of skill at their work, of their general ingenuity, of their character, or their wit. Many of them were intelligent and energetic, and reached the point they were aiming at--pre-eminence, that is to say, and moral influence over their companions. They often hated one another, and they excited general envy. They looked upon other convicts with a dignified air, that was full of condescension; and they never quarrelled without a cause. Favourably looked upon by the administration, they in some measure directed the work, and none of them would have lowered himself so far as to quarrel with a man about his songs. All these men were very polite to me during the whole time of my imprisonment, but not at all communicative. At last we reached the bank; a little lower down was the old hulk, which we were to break up, stuck fast in the ice. On the other side of the water was the blue steppe and the sad horizon. I expected to see every one go to work at once. Nothing of the kind. Some of the convicts sat down negligently on wooden beams that were lying near the shore, and nearly all took from their pockets pouches containing native tobacco--which was sold in leaf at the market at the rate of three kopecks a pound--and short wooden pipes. They lighted them while the soldiers formed a circle around them, and began to watch us with a tired look.

> Russian: Впрочем, и не все «серьезные» были так экспансивны, как негодующий на веселость хохол. В каторге было несколько человек, метивших на первенство, на знание всякого дела, на находчивость, на характер, на ум. Многие из таких действительно были люди умные, с характером и действительно достигали того, на что метили, то есть первенства и значительного нравственного влияния на своих товарищей. Между собою эти умники были часто большие враги — и каждый из них имел много ненавистников. На прочих арестантов они смотрели с достоинством и даже с снисходительностью, ссор ненужных не затевали, у начальства были на хорошем счету, на работах являлись как будто распорядителями, и ни один из них не стал бы придираться, например, за песни: до таких мелочей они не унижались. Со мной все такие были замечательно вежливы, во всё продолжение каторги, но не очень разговорчивы; тоже как будто из достоинства. Об них тоже придется поговорить подробнее. Пришли на берег. Внизу, на реке, стояла замерзшая в воде старая барка, которую надо было ломать. На той стороне реки синела степь; вид был угрюмый и пустынный. Я ждал, что так все и бросятся за работу, но об этом и не думали. Иные расселись на валявшихся по берегу бревнах; почти все вытащили из сапог кисеты с туземным табаком, продававшимся на базаре в листах по три копейки за фунт, и коротенькие талиновые чубучки с маленькими деревянными трубочками-самодельщиной. Трубки закурились; конвойные солдаты обтянули нас цепью и с скучнейшим видом принялись нас стеречь.

[¶35] “Who the devil had the idea of sinking this barque?” asked one of the convicts in a loud voice, without speaking to any one in particular. “Were they very anxious, then, to have it broken up?”

> Russian: — И кто догадался ломать эту барку? — промолвил один как бы про себя, ни к кому, впрочем, не обращаясь. — Щепок, что ль захотелось?

[¶36] “The people were not afraid to give us work,” said another.

> Russian: — А кто нас не боится, тот и догадался, — заметил другой.

[¶37] “Where are all those peasants going to work?” said the first, after a short silence. He had not even heard his companion’s answer. He pointed with his finger to the distance, where a troop of peasants were marching in file across the virgin snow. All the convicts turned negligently towards this side, and began from mere idleness to laugh at the peasants as they approached them. One of them, the last of the line, walked very comically with his arms apart, and his head on one side. He wore a tall pointed cap. His shadow threw itself in clear lines on the white snow.

> Russian: — Куда это мужичье-то валит? — помолчав, спросил первый, разумеется не заметив ответа на прежний вопрос и указывая вдаль на толпу мужиков, пробиравшихся куда-то гуськом по цельному снегу. Все лениво оборотились в ту сторону и от нечего делать принялись их пересмеивать. Один из мужичков, последний, шел как-то необыкновенно смешно, расставив руки и свесив набок голову, на которой была длинная мужичья шапка, гречневиком. Вся фигура его цельно и ясно обозначалась на белом снегу.

[¶38] “Look how our brother Petrovitch is dressed,” said one of my companions, imitating the pronunciation of the peasants of the locality. One amusing thing--the convicts looked down on peasants, although they were for the most part peasants by origin.

> Russian: — Ишь, братан Петрович, как оболокся! — заметил один, передразнивая выговором мужиков. Замечательно, что арестанты вообще смотрели на мужиков несколько свысока, хотя половина из них были из мужиков.

[¶39] “The last one, too, above all, looks as if he were planting radishes.”

> Russian: — Задний-то, ребята, ходит, точно редьку садит.

[¶40] “He is an important personage, he has lots of money,” said a third.

> Russian: — Это тяжкодум, у него денег много, — заметил третий.

[¶41] They all began to laugh without, however, seeming genuinely amused. During this time a woman selling cakes came up. She was a brisk, lively person, and it was with her that the five kopecks given by the townsman were spent.

> Russian: Все засмеялись, но как-то тоже лениво, как будто нехотя. Между тем подошла калашница, бойкая и разбитная бабенка. У ней взяли калачей на подаянный пятак и разделили тут же поровну.

[¶42] The young fellow who sold white bread in the convict prison took two dozen of her cakes, and had a long discussion with the woman in order to get a reduction in price. She would not, however, agree to his terms.

> Russian: Молодой парень, торговавший в остроге калачами, забрал десятка два и крепко стал спорить, чтоб выторговать три, а не два калача, как следовало по обыкновенному порядку. Но калашница не соглашалась. — Ну, а того-то не дашь?

[¶43] At last the non-commissioned officer appointed to superintend the work came up with a cane in his hand.

> Russian: — Чего еще? — Да чего мыши-то не едят. — Да чтоб те язвило! — взвизгнула бабенка и засмеялась. Наконец появился и пристав над работами, унтер-офицер с палочкой.

[¶44] “What are you sitting down for? Begin at once.”

> Russian: — Эй вы, что расселись! Начинать!

[¶45] “Give us our tasks, Ivan Matveitch,” said one of the “foremen” among us, as he slowly got up.

> Russian: — Да что, Иван Матвеич, дайте урок, — проговорил один из «начальствующих», медленно подымаясь с места.

[¶46] “What more do you want? Take out the barque, that is your task.”

> Russian: — Чего давеча на разводке не спрашивали? Барку растащи, вот те и урок.

[¶47] Then ultimately the convicts got up and went to the river, but very slowly. Different “directors” appeared, “directors,” at least, in words. The barque was not to be broken up anyhow. The latitudinal and longitudinal beams were to be preserved, and this was not an easy thing to manage.

> Russian: Кое-как наконец поднялись и спустились к реке, едва волоча ноги. В толпе тотчас же появились и «распорядители», по крайней мере на словах. Оказалось, что барку не следовало рубить зря, а надо было по возможности сохранить бревна и в особенности поперечные кокоры, прибитые по всей длине своей ко дну барки деревянными гвоздями, — работа долгая и скучная.

[¶48] “Draw this beam out, that is the first thing to do,” cried a convict who was neither a director nor a foreman, but a simple workman. This man, very quiet and a little stupid, had not previously spoken. He now bent down, took hold of a heavy beam with both hands, and waited for some one to help him. No one, however, seemed inclined to do so. “Not you, indeed, you will never manage it; not even your grandfather, the bear, could do it,” muttered some one between his teeth.

> Russian: — Вот надоть бы перво-наперво оттащить это бревнушко. Принимайся-ка, ребята! — заметил один вовсе не распорядитель и не начальствующий, а просто чернорабочий, бессловесный и тихий малый, молчавший до сих пор, и, нагнувшись, обхватил руками толстое бревно, поджидая помощников. Но никто не помог ему. — Да, подымешь небось! И ты не подымешь, да и дед твой, медведь, приди, — и тот не подымет! — проворчал кто-то сквозь зубы.

[¶49] “Well, my friend, are we to begin? As for me, I can do nothing alone,” said, with a morose air, the man who had put himself forward, and who now, quitting the beam, held himself upright.

> Russian: — Так что ж, братцы, как начинать-то? Я уж и не знаю... — проговорил озадаченный выскочка, оставив бревно и приподымаясь.

[¶50] “Unless you are going to do all the work by yourself, what are you in such a hurry about?” “I was only speaking,” said the poor fellow, excusing himself for his forwardness.

> Russian: — Всей работы не переработаешь... чего выскочил? — Трем курам корму раздать обочтется, а туда же первый... Стрепета! — Да я, братцы, ничего, — отговаривался озадаченный, — я только так...

[¶51] “Must you have blankets to keep yourselves warm, or are you to be heated for the winter?” cried a non-commissioned officer to the twenty men who seemed to loathe to begin work. “Go on at once.”

> Russian: — Да что ж мне на вас чехлы понадеть, что ли? Аль солить вас прикажете на зиму? — крикнул опять пристав, с недоумением смотря на двадцатиголовую толпу, не знавшую, как приняться за дело. — Начинать! Скорей!

[¶52] “It is never any use being in a hurry, Ivan Matveitch.”

> Russian: — Скорей скорого не сделаешь, Иван Матвеич.

[¶53] “But you are doing nothing at all, Savelieff. What are you casting your eyes about for? Are they for sale, by chance? Come, go on.”

> Russian: — Да ты и так ничего не делаешь, эй! Савельев! Разговор Петрович! Тебе говорю: что стоишь, глаза продаешь!.. начинать!

[¶54] “What can I do alone?”

> Russian: — Да я что ж один сделаю?..

[¶55] “Set us tasks, Ivan Matveitch.”

> Russian: — Уж задайте урок, Иван Матвеич.

[¶56] “I told you before that I had no task to give you. Attack the barque, and when you have finished we will go back to the house. Come, begin.”

> Russian: — Сказано — не будет урока. Растащи барку и иди домой. Начинать!

[¶57] The prisoners began work, but with no good-will, and very indolently. The irritation of the chief at seeing these vigorous men remain so idle was intelligible enough. While the first rivet was being removed it suddenly snapped. “It broke to pieces,” said the convict in self-justification. It was impossible, then, they suggested, to work in such a manner. What was to be done? A long discussion took place between the prisoners, and little by little they came to insults; nor did this seem likely to be the end of it. The under officer cried out again as he agitated his stick, but the second rivet snapped like the first. It was then agreed that hatchets were of no use, and that other tools must be procured. Accordingly, two prisoners were sent under escort to the fortress to get the proper instruments. Waiting their return, the other convicts sat down on the bank as calmly as possible, pulled out their pipes and began again to smoke. Finally, the under officer spat with contempt.

> Russian: Принялись наконец, но вяло, нехотя, неумело. Даже досадно было смотреть на эту здоровенную толпу дюжих работников, которые, кажется, решительно недоумевали, как взяться за дело. Только было принялись вынимать первую, самую маленькую кокору — оказалось, что она ломается, «сама ломается», как принесено было в оправдание приставу; следственно, так нельзя было работать, а надо было приняться как-нибудь иначе. Пошло долгое рассуждение промеж собой о том, как приняться иначе, что делать? Разумеется, мало-помалу дошло до ругани, грозило зайти и подальше... Пристав опять прикрикнул и помахал палочкой, но кокора опять сломалась. Оказалось наконец, что топоров мало и что надо еще принести какой-нибудь инструмент. Тотчас же отрядили двух парней, под конвоем, за инструментом в крепость, а в ожидании все остальные преспокойно уселись на барке, вынули свои трубочки и опять закурили. Пристав наконец плюнул.

[¶58] “Well,” he exclaimed, “the work you are doing will not kill you. Oh, what people, what people!” he grumbled, with an ill-natured air. He then made a gesture, and went away to the fortress, brandishing his cane.

> Russian: — Ну, от вас работа не заплачет! Эх, народ, народ! — проворчал он сердито, махнул рукой и пошел в крепость, помахивая палочкой.

[¶59] After an hour the “conductor” arrived. He listened quietly to what the convicts had to say, declared that the task he gave them was to get off four rivets unbroken, and to demolish a good part of the barque. As soon as this was done the prisoners could go back to the house. The task was a considerable one, but, good heavens! how the convicts now went to work! Where now was their idleness, their want of skill? The hatchets soon began to dance, and soon the rivets were sprung. Those who had no hatchets made use of thick sticks to push beneath the rivets, and thus in due time and in artistic fashion, they got them out. The convicts seemed suddenly to have become intelligent in their conversation. No more insults were heard. Every one knew perfectly what to say, to do, to advise. Just half-an-hour before the beating of the drum, the appointed task was executed, and the prisoners returned to the convict prison fatigued, but pleased to have gained half-an-hour from the working time fixed by the regulations. As regards myself, I have only one thing to say. Wherever I stood to help the workers I was never in my place; they always drove me away, and generally insulted me. Any one of the ragged lot, any miserable workman who would not have dared to say a syllable to the other convicts, all more intelligent and skilful than he, assumed the right of swearing at me if I went near him, under pretext that I interfered with him in his work. At last one of the best of them said to me frankly, but coarsely: “What do you want here? Be off with you! Why do you come when no one calls you?”

> Russian: Через час пришел кондуктор. Спокойно выслушав арестантов, он объявил, что дает на урок вынуть еще четыре кокоры, но так, чтоб уж они не ломались, а целиком, да, сверх того, отделил разобрать значительную часть барки, с тем что тогда уж можно будет идти домой. Урок был большой, но, батюшки, как принялись! Куда делась лень, куда делось недоумение! Застучали топоры, начали вывертывать деревянные гвозди. Остальные подкладывали толстые шесты и, налегая на них в двадцать рук, бойко и мастерски выламывали кокоры, которые, к удивлению моему, выламывались теперь совершенно целые и непопорченные. Дело кипело. Все вдруг как-то замечательно поумнели. Ни лишних слов, ни ругани, всяк знал, что сказать, что сделать, куда стать, что посоветовать. Ровно за полчаса до барабана заданный урок был окончен, и арестанты пошли домой, усталые, но совершенно довольные, хоть и выиграли всего-то каких-нибудь полчаса против указанного времени. Но относительно меня я заметил одну особенность: куда бы я ни приткнулся им помогать во время работы, везде я был не у места, везде мешал, везде меня чуть не с бранью отгоняли прочь. Какой-нибудь последний оборвыш, который и сам-то был самым плохим работником и не смел пикнуть перед другими каторжниками, побойчее его и потолковее, и тот считал вправе крикнуть на меня и прогнать меня, если я становился подле него, под тем предлогом, что я ему мешаю. Наконец, один из бойких прямо и грубо сказал мне: «Куда лезете, ступайте прочь! Что соваться куда не спрашивают».

[¶60] “That is it,” added another.

> Russian: — Попался в мешок! — тотчас же подхватил другой.

[¶61] “You would do better to take a pitcher,” said a third, “and carry water to the house that is being built, or go to the tobacco factory. You are no good here.”

> Russian: — А ты лучше кружку возьми, — сказал мне третий, — да и ступай сбирать на каменное построение да на табашное разорение, а здесь тебе нечего делать.

[¶62] I was obliged to keep apart. To remain idle while others were working seemed a shame; but when I went to the other end of the barque I was insulted anew.

> Russian: Приходилось стоять отдельно, а отдельно стоять, когда все работают, как-то совестно. Но когда действительно так случилось, что я отошел и стал на конец барки, тотчас же закричали:

[¶63] “What men we have to work!” was the cry. “What can be done with fellows of this kind?”

> Russian: — Вон каких надавали работников; чего с ними сделаешь? Ничего не сделаешь!

[¶64] All this was said spitefully. They were pleased to have the opportunity of laughing at a gentleman.

> Russian: Всё это, разумеется, было нарочно, потому что всех это тешило. Надо было поломаться над бывшим дворянчиком, и, конечно, они были рады случаю.

[¶65] It will now be understood that my first thought on entering the convict prison was to ask myself how I should ever get on with such people. I foresaw that such incidents would often be repeated; but I resolved not to change my conduct in any way, whatever might be the result. I had decided to live simply and intelligently, without manifesting the least desire to approach my companions; but also without repelling them, if they themselves desired to approach me; in no way to fear their threats or their hatred; and to pretend as much as possible not to be affected by them. Such was my plan. I saw from the first that they would despise me, if I adopted any other course.

> Russian: Очень понятно теперь, почему, как уже я говорил прежде, первым вопросом моим при вступлении в острог было: как вести себя, как поставить себя перед этими людьми? Я предчувствовал, что часто будут у меня такие же столкновения с ними, как теперь на работе. Но, несмотря ни на какие столкновения, я решился не изменять плана моих действий, уже отчасти обдуманного мною в это время; я знал, что он справедлив. Именно: я решил, что надо держать себя как можно проще и независимее, отнюдь не выказывать особенного старания сближаться с ними; но и не отвергать их, если они сами пожелают сближения. Отнюдь не бояться их угроз и ненависти и, по возможности, делать вид, что не замечаю того. Отнюдь не сближаться с ними на некоторых известных пунктах и не давать потачки некоторым их привычкам и обычаям, одним словом — не напрашиваться самому на полное их товарищество. Я догадался с первого взгляда, что они первые презирали бы меня за это. Однако, по их понятиям (и я узнал это впоследствии наверно), я все-таки должен был соблюдать и уважать перед ними даже дворянское происхождение мое, то есть нежиться, ломаться, брезгать ими, фыркать на каждом шагу, белоручничать. Так именно они понимали, что такое дворянин. Они, разумеется, ругали бы меня за это, но все-таки уважали бы про себя. Такая роль была не по мне; я никогда не бывал дворянином по их понятиям; но зато я дал себе слово никакой уступкой не унижать перед ними ни образования моего, ни образа мыслей моих. Если б я стал, им в угоду, подлещаться к ним, соглашаться с ними, фамильярничать с ними и пускаться в разные их «качества», чтоб выиграть их расположение, — они бы тотчас же предположили, что я делаю это из страха и трусости, и с презрением обошлись бы со мной. А—в был не пример: он ходил к майору, и они сами боялись его. С другой стороны, мне и не хотелось замыкаться перед ними в холодную и недоступную вежливость, как делали поляки. Я очень хорошо видел теперь, что они презирают меня за то, что я хотел работать, как и они, не нежился и не ломался перед ними; и хоть я наверно знал, что потом они принуждены будут переменить обо мне свое мнение, но все-таки мысль, что теперь они как будто имеют право презирать меня, думая, что я на работе заискивал перед ними, — эта мысль ужасно огорчала меня.

[¶66] When I returned in the evening to the convict prison, having finished my afternoon’s work, fatigued and harassed, a deep sadness took possession of me. “How many thousands of days have I to pass like this one?” Always the same thought. I walked about alone and meditated as night fell, when, suddenly, near the palisade behind the barracks, I saw my friend, Bull, who ran towards me. Bull was the dog of the prison; for the prison has its dog as companies of infantry, batteries of artillery, and squadrons of cavalry have theirs. He had been there for a long time, belonged to no one, looked upon every one as his master, and lived on the remains from the kitchen. He was a good-sized black dog, spotted with white, not very old, with intelligent eyes, and a bushy tail. No one caressed him or paid the least attention to him. As soon as I arrived I made friends with him by giving him a piece of bread. When I patted him on the back he remained motionless, looked at me with a pleased expression, and gently wagged his tail. That evening, not having seen me the whole day--me, the first person who in so many years had thought of caressing him--he ran towards me, leaping and barking. It had such an effect on me that I could not help embracing him. I placed his head against my body. He placed his paws on my shoulders and looked me in the face. “Here is a friend sent to me by destiny,” I said to myself, and during the first weeks, so full of pain, every time that I came back from work I hastened, before doing anything else, to go to the back of the barracks with Bull, who leaped with joy before me. I took his head in my hands and kissed it. At the same time a troubled, bitter feeling pressed my heart. I well remember thinking--and taking pleasure in the thought--that this was my one, my only friend in the world--my faithful dog, Bull.

> Russian: Когда вечером, по окончании послеобеденной работы, я воротился в острог, усталый и измученный, страшная тоска опять одолела меня. «Сколько тысяч еще таких дней впереди, — думал я, — всё таких же, всё одних и тех же!» Молча, уже в сумерки, скитался я один за казармами, вдоль забора, и вдруг увидал нашего Шарика, бегущего прямо ко мне. Шарик был наша острожная собака, так, как бывают ротные, батарейные и эскадронные собаки. Она жила в остроге с незапамятных времен, никому не принадлежала, всех считала хозяевами и кормилась выбросками из кухни. Это была довольно большая собака, черная с белыми пятнами, дворняжка, не очень старая, с умными глазами и с пушистым хвостом. Никто-то никогда не ласкал ее, никто-то не обращал на нее никакого внимания. Еще с первого же дня я погладил ее и из рук дал ей хлеба. Когда я ее гладил, она стояла смирно, ласково смотрела на меня и в знак удовольствия тихо махала хвостом. Теперь, долго меня не видя, — меня, первого, который в несколько лет вздумал ее приласкать, — она бегала и отыскивала меня между всеми и, отыскав за казармами, с визгом пустилась мне навстречу. Уж и не знаю, что со мной сталось, но я бросился целовать ее, я обнял ее голову; она вскочила мне передними лапами на плеча и начала лизать мне лицо. «Так вот друг, которого мне посылает судьба!» — подумал я, и каждый раз, когда потом, в это первое тяжелое и угрюмое время, я возвращался с работы, то прежде всего, не входя еще никуда, я спешил за казармы, со скачущим передо мной и визжащим от радости Шариком, обхватывал его голову и целовал, целовал ее, и какое-то сладкое, а вместе с тем и мучительно горькое чувство щемило мне сердце. И помню, мне даже приятно было думать, как будто хвалясь перед собой своей же мукой, что вот на всем свете только и осталось теперь для меня одно существо, меня любящее, ко мне привязанное, мой друг, мой единственный друг — моя верная собака Шарик.