--- title: "Notes from Underground · Записки из подполья" author: "Fyodor Dostoevsky" translator: "Constance Garnett" title_ru: "Записки из подполья" author_ru: "Фёдор Достоевский" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 13 of 21 url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/13/ cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Notes from Underground · Записки из подполья, section 13. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/13/" --- # Notes from Underground · Записки из подполья *Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett* Russian: Записки из подполья, Фёдор Достоевский “I am a sick man… I am a spiteful man.” The underground man speaks, in Russian and English. > English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026). ## 13. Part Two · Chapter II Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/13/#p-N [¶0] But the period of my dissipation would end and I always felt very sick afterwards. It was followed by remorse—I tried to drive it away; I felt too sick. By degrees, however, I grew used to that too. I grew used to everything, or rather I voluntarily resigned myself to enduring it. But I had a means of escape that reconciled everything—that was to find refuge in “the sublime and the beautiful,” in dreams, of course. I was a terrible dreamer, I would dream for three months on end, tucked away in my corner, and you may believe me that at those moments I had no resemblance to the gentleman who, in the perturbation of his chicken heart, put a collar of German beaver on his great-coat. I suddenly became a hero. I would not have admitted my six-foot lieutenant even if he had called on me. I could not even picture him before me then. What were my dreams and how I could satisfy myself with them—it is hard to say now, but at the time I was satisfied with them. Though, indeed, even now, I am to some extent satisfied with them. Dreams were particularly sweet and vivid after a spell of dissipation; they came with remorse and with tears, with curses and transports. There were moments of such positive intoxication, of such happiness, that there was not the faintest trace of irony within me, on my honour. I had faith, hope, love. I believed blindly at such times that by some miracle, by some external circumstance, all this would suddenly open out, expand; that suddenly a vista of suitable activity—beneficent, good, and, above all, _ready made_ (what sort of activity I had no idea, but the great thing was that it should be all ready for me)—would rise up before me—and I should come out into the light of day, almost riding a white horse and crowned with laurel. Anything but the foremost place I could not conceive for myself, and for that very reason I quite contentedly occupied the lowest in reality. Either to be a hero or to grovel in the mud—there was nothing between. That was my ruin, for when I was in the mud I comforted myself with the thought that at other times I was a hero, and the hero was a cloak for the mud: for an ordinary man it was shameful to defile himself, but a hero was too lofty to be utterly defiled, and so he might defile himself. It is worth noting that these attacks of the “sublime and the beautiful” visited me even during the period of dissipation and just at the times when I was touching the bottom. They came in separate spurts, as though reminding me of themselves, but did not banish the dissipation by their appearance. On the contrary, they seemed to add a zest to it by contrast, and were only sufficiently present to serve as an appetising sauce. That sauce was made up of contradictions and sufferings, of agonising inward analysis, and all these pangs and pin-pricks gave a certain piquancy, even a significance to my dissipation—in fact, completely answered the purpose of an appetising sauce. There was a certain depth of meaning in it. And I could hardly have resigned myself to the simple, vulgar, direct debauchery of a clerk and have endured all the filthiness of it. What could have allured me about it then and have drawn me at night into the street? No, I had a lofty way of getting out of it all. > Russian: Но кончалась полоса моего развратика, и мне становилось ужасно тошно. Наступало раскаяние, я его гнал: слишком уж тошнило. Мало-помалу я, однако же, и к этому привыкал. Я ко всему привыкал, то есть не то что привыкал, а как-то добровольно соглашался переносить. Но у меня был выход, всё примирявший, это — спасаться во «всё прекрасное и высокое», конечно, в мечтах. Мечтал я ужасно, мечтал по три месяца сряду, забившись в свой угол, и уж поверьте, что в эти мгновения я не похож был на того господина, который, в смятении куриного сердца, пришивал к воротнику своей шинели немецкий бобрик. Я делался вдруг героем. Моего десятивершкового поручика я бы даже и с визитом к себе тогда не пустил. Я даже и представить его себе не мог тогда. Что такое были мои мечты и как мог я ими довольствоваться — об этом трудно сказать теперь, но тогда я этим довольствовался. Впрочем, я ведь и теперь этим отчасти довольствуюсь. Мечты особенно слаще и сильнее приходили ко мне после развратика, приходили с раскаянием и слезами, с проклятиями и восторгами. Бывали мгновения такого положительного упоения, такого счастья, что даже малейшей насмешки внутри меня не ощущалось, ей-богу. Была вера, надежда, любовь. То-то и есть, что я слепо верил тогда, что каким-то чудом, каким-нибудь внешним обстоятельством всё это вдруг раздвинется, расширится; вдруг представится горизонт соответственной деятельности, благотворной, прекрасной и, главное, _совсем готовой_(какой именно — я никогда не знал, но, главное,— совсем готовой), и вот я выступлю вдруг на свет божий, чуть ли не на белом коне и не в лавровом венке. Второстепенной роли я и понять не мог и вот именно потому-то в действительности очень спокойно занимал последнюю. Либо герой, либо грязь, средины не было. Это-то меня и сгубило, потому что в грязи я утешал себя тем, что в другое время бываю герой, а герой прикрывал собой грязь: обыкновенному, дескать, человеку стыдно грязниться, а герой слишком высок, чтоб совсем загрязниться, следственно, можно грязниться. Замечательно, что эти приливы «всего прекрасного и высокого» приходили ко мне и во время развратика, и именно тогда, когда я уже на самом дне находился, приходили так, отдельными вспышечками, как будто напоминая о себе, но не истребляли, однако ж, развратика своим появлением; напротив, как будто подживляли его контрастом и приходили ровно на столько, сколько было нужно для хорошего соуса. Соус тут состоял из противоречия и страдания, из мучительного внутреннего анализа, и все эти мученья и мученьица и придавали какую-то пикантность, даже смысл моему развратику,— одним словом, исполняли вполне должность хорошего соуса. Всё это даже было не без некоторой глубины. Да и мог ли бы я согласиться на простой, пошлый, непосредственный, писарский развратишко и вынести на себе всю эту грязь! Что ж бы могло тогда в ней прельстить меня и выманить ночью на улицу? Нет-с, у меня была благородная лазейка на всё... [¶1] And what loving-kindness, oh Lord, what loving-kindness I felt at times in those dreams of mine! in those “flights into the sublime and the beautiful”; though it was fantastic love, though it was never applied to anything human in reality, yet there was so much of this love that one did not feel afterwards even the impulse to apply it in reality; that would have been superfluous. Everything, however, passed satisfactorily by a lazy and fascinating transition into the sphere of art, that is, into the beautiful forms of life, lying ready, largely stolen from the poets and novelists and adapted to all sorts of needs and uses. I, for instance, was triumphant over everyone; everyone, of course, was in dust and ashes, and was forced spontaneously to recognise my superiority, and I forgave them all. I was a poet and a grand gentleman, I fell in love; I came in for countless millions and immediately devoted them to humanity, and at the same time I confessed before all the people my shameful deeds, which, of course, were not merely shameful, but had in them much that was “sublime and beautiful” something in the Manfred style. Everyone would kiss me and weep (what idiots they would be if they did not), while I should go barefoot and hungry preaching new ideas and fighting a victorious Austerlitz against the obscurantists. Then the band would play a march, an amnesty would be declared, the Pope would agree to retire from Rome to Brazil; then there would be a ball for the whole of Italy at the Villa Borghese on the shores of Lake Como, Lake Como being for that purpose transferred to the neighbourhood of Rome; then would come a scene in the bushes, and so on, and so on—as though you did not know all about it? You will say that it is vulgar and contemptible to drag all this into public after all the tears and transports which I have myself confessed. But why is it contemptible? Can you imagine that I am ashamed of it all, and that it was stupider than anything in your life, gentlemen? And I can assure you that some of these fancies were by no means badly composed.... It did not all happen on the shores of Lake Como. And yet you are right—it really is vulgar and contemptible. And most contemptible of all it is that now I am attempting to justify myself to you. And even more contemptible than that is my making this remark now. But that’s enough, or there will be no end to it; each step will be more contemptible than the last.... > Russian: Но сколько любви, господи, сколько любви переживал я, бывало, в этих мечтах моих, в этих «спасеньях во всё прекрасное и высокое»: хоть и фантастической любви, хоть и никогда ни к чему человеческому на деле не прилагавшейся, но до того было ее много, этой любви, что потом, на деле, уж и потребности даже не ощущалось ее прилагать: излишняя б уж это роскошь была. Всё, впрочем, преблагополучно всегда оканчивалось ленивым и упоительным переходом к искусству, то есть к прекрасным формам бытия, совсем готовым, сильно украденным у поэтов и романистов и приспособленным ко всевозможным услугам и требованиям. Я, например, над всеми торжествую; все, разумеется, во прахе и принуждены добровольно признать все мои совершенства, а я всех их прощаю. Я влюбляюсь, будучи знаменитым поэтом и камергером; получаю несметные миллионы и тотчас же жертвую их на род человеческий и тут же исповедываюсь перед всем народом в моих позорах, которые, разумеется, не просто позоры, а заключают в себе чрезвычайно много «прекрасного и высокого», чего-то манфредовского. Все плачут и целуют меня (иначе что же бы они были за болваны), а я иду босой и голодный проповедовать новые идеи и разбиваю ретроградов под Аустерлицем. Затем играется марш, выдается амнистия, папа соглашается выехать из Рима в Бразилию; затем бал для всей Италии на вилле Боргезе, что на берегу озера Комо, так как озеро Комо нарочно переносится для этого случая в Рим; затем сцена в кустах и т. д., и т. д.— будто не знаете? Вы скажете, что пошло и подло выводить всё это теперь на рынок, после стольких упоений и слез, в которых я сам признался. Отчего же подло-с? Неужели вы думаете, что я стыжусь всего этого и что всё это было глупее хотя чего бы то ни было в вашей, господа, жизни? И к тому же поверьте, что у меня кой-что было вовсе недурно составлено... Не всё же происходило на озере Комо. А впрочем, вы правы; действительно, и пошло и подло. А подлее всего то, что я теперь начал перед вами оправдываться. А еще подлее то, что я делаю теперь это замечание. Да довольно, впрочем, а то ведь никогда и не кончишь: всё будет одно другого подлее... [¶2] I could never stand more than three months of dreaming at a time without feeling an irresistible desire to plunge into society. To plunge into society meant to visit my superior at the office, Anton Antonitch Syetotchkin. He was the only permanent acquaintance I have had in my life, and I wonder at the fact myself now. But I only went to see him when that phase came over me, and when my dreams had reached such a point of bliss that it became essential at once to embrace my fellows and all mankind; and for that purpose I needed, at least, one human being, actually existing. I had to call on Anton Antonitch, however, on Tuesday—his at-home day; so I had always to time my passionate desire to embrace humanity so that it might fall on a Tuesday. This Anton Antonitch lived on the fourth storey in a house in Five Corners, in four low-pitched rooms, one smaller than the other, of a particularly frugal and sallow appearance. He had two daughters and their aunt, who used to pour out the tea. Of the daughters one was thirteen and another fourteen, they both had snub noses, and I was awfully shy of them because they were always whispering and giggling together. The master of the house usually sat in his study on a leather couch in front of the table with some grey-headed gentleman, usually a colleague from our office or some other department. I never saw more than two or three visitors there, always the same. They talked about the excise duty; about business in the senate, about salaries, about promotions, about His Excellency, and the best means of pleasing him, and so on. I had the patience to sit like a fool beside these people for four hours at a stretch, listening to them without knowing what to say to them or venturing to say a word. I became stupefied, several times I felt myself perspiring, I was overcome by a sort of paralysis; but this was pleasant and good for me. On returning home I deferred for a time my desire to embrace all mankind. > Russian: Больше трех месяцев я никак не в состоянии был сряду мечтать и начинал ощущать непреодолимую потребность ринуться в общество. Ринуться в общество означало у меня сходить в гости к моему столоначальнику, Антону Антонычу Сеточкину. Это был единственный мой постоянный знакомый во всю мою жизнь, и я даже сам удивляюсь теперь этому обстоятельству. Но и к нему я ходил разве только тогда, когда уж наступала такая полоса, а мечты мои доходили до такого счастия, что надо было непременно и немедленно обняться с людьми и со всем человечеством; а для этого надо было иметь хоть одного человека в наличности, действительно существующего. К Антону Антонычу надо было, впрочем, являться по вторникам (его день), следственно, и подгонять потребность обняться со всем человечеством надо было всегда ко вторнику. Помещался этот Антон Антоныч у Пяти углов, в четвертом этаже и в четырех комнатках, низеньких и мал мала меньше, имевших самый экономический и желтенький вид. Были у него две дочери и их тетка, разливавшая чай. Дочкам — одной было тринадцать, а другой четырнадцать лет, обе были курносенькие, и я их ужасно конфузился, потому что они всё шептались про себя и хихикали. Хозяин сидел обыкновенно в кабинете, на кожаном диване, перед столом, вместе с каким-нибудь седым гостем, чиновником из нашего или даже из постороннего ведомства. Больше двух-трех гостей, и все тех же самых, я никогда там не видывал. Толковали про акциз, про торги в Сенате, о жалованье, о производстве, о его превосходительстве, о средстве нравиться и проч., и проч. Я имел терпение высиживать подле этих людей дураком часа по четыре и их слушать, сам не смея и не умея ни об чем с ними заговорить. Я тупел, по нескольку раз принимался потеть, надо мной носился паралич; но это было хорошо и полезно. Возвратясь домой, я на некоторое время откладывал мое желание обняться со всем человечеством. [¶3] I had however one other acquaintance of a sort, Simonov, who was an old schoolfellow. I had a number of schoolfellows, indeed, in Petersburg, but I did not associate with them and had even given up nodding to them in the street. I believe I had transferred into the department I was in simply to avoid their company and to cut off all connection with my hateful childhood. Curses on that school and all those terrible years of penal servitude! In short, I parted from my schoolfellows as soon as I got out into the world. There were two or three left to whom I nodded in the street. One of them was Simonov, who had in no way been distinguished at school, was of a quiet and equable disposition; but I discovered in him a certain independence of character and even honesty I don’t even suppose that he was particularly stupid. I had at one time spent some rather soulful moments with him, but these had not lasted long and had somehow been suddenly clouded over. He was evidently uncomfortable at these reminiscences, and was, I fancy, always afraid that I might take up the same tone again. I suspected that he had an aversion for me, but still I went on going to see him, not being quite certain of it. > Russian: Был, впрочем, у меня и еще как будто один знакомый, Симонов, бывший мой школьный товарищ. Школьных товарищей у меня было, пожалуй, и много в Петербурге, но я с ними не водился и даже перестал на улице кланяться. Я, может быть, и на службу-то в другое ведомство перешел для того, чтоб не быть вместе с ними и разом отрезать со всем ненавистным моим детством. Проклятие на эту школу, на эти ужасные каторжные годы! Одним словом, с товарищами я тотчас же разошелся, как вышел на волю. Оставались два-три человека, с которыми я еще кланялся, встречаясь. В том числе был и Симонов, который в школе у нас ничем не отличался, был ровен и тих, но в нем я отличил некоторую независимость характера и даже честность. Даже не думаю, что он был очень уж ограничен. У меня с ним бывали когда-то довольно светлые минуты, но недолго продолжались и как-то вдруг задернулись туманом. Он, видимо, тяготился этими воспоминаниями и, кажется, всё боялся, что я впаду в прежний тон. Я подозревал, что я был ему очень противен, но все-таки ходил к нему, не уверенный в том наверно. [¶4] And so on one occasion, unable to endure my solitude and knowing that as it was Thursday Anton Antonitch’s door would be closed, I thought of Simonov. Climbing up to his fourth storey I was thinking that the man disliked me and that it was a mistake to go and see him. But as it always happened that such reflections impelled me, as though purposely, to put myself into a false position, I went in. It was almost a year since I had last seen Simonov. > Russian: Вот однажды, в четверг, не выдержав моего одиночества и зная, что в четверг у Антона Антоныча дверь заперта, я вспомнил о Симонове. Подымаясь к нему в четвертый этаж, я именно думал о том, что этот господин тяготится мною и что напрасно я это иду. Но так как кончалось всегда тем, что подобные соображения, как нарочно, еще более подбивали меня лезть в двусмысленное положение, то я и вошел. Был почти год, как я последний раз перед тем видел Симонова.