---
title: "Notes from Underground · Записки из подполья"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Записки из подполья"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 14 of 21
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/14/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Notes from Underground · Записки из подполья, section 14. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/14/"
---

# Notes from Underground · Записки из подполья

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Записки из подполья, Фёдор Достоевский

“I am a sick man… I am a spiteful man.” The underground man speaks, in Russian and English.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 14. Part Two · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/14/#p-N

[¶0] I found two of my old schoolfellows with him. They seemed to be discussing an important matter. All of them took scarcely any notice of my entrance, which was strange, for I had not met them for years. Evidently they looked upon me as something on the level of a common fly. I had not been treated like that even at school, though they all hated me. I knew, of course, that they must despise me now for my lack of success in the service, and for my having let myself sink so low, going about badly dressed and so on—which seemed to them a sign of my incapacity and insignificance. But I had not expected such contempt. Simonov was positively surprised at my turning up. Even in old days he had always seemed surprised at my coming. All this disconcerted me: I sat down, feeling rather miserable, and began listening to what they were saying.

> Russian: Я застал у него еще двух моих школьных товарищей. Они толковали, по-видимому, об одном важном деле. На приход мой ни один из них не обратил почти никакого внимания, что было даже странно, потому что я не видался с ними уж годы. Очевидно, меня считали чем-то вроде самой обыкновенной мухи. Так не третировали меня даже в школе, хотя все меня там ненавидели. Я, конечно, понимал, что они должны были презирать меня теперь за неуспех моей служебной карьеры и за то, что я уж очень опустился, ходил в дурном платье и проч., что в их глазах составляло вывеску моей неспособности и мелкого значения. Но я все-таки не ожидал до такой степени презрения. Симонов даже удивился моему приходу. Он и прежде всегда как будто удивлялся моему приходу. Всё это меня озадачило; я сел в некоторой тоске и начал слушать, о чем они толковали.

[¶1] They were engaged in warm and earnest conversation about a farewell dinner which they wanted to arrange for the next day to a comrade of theirs called Zverkov, an officer in the army, who was going away to a distant province. This Zverkov had been all the time at school with me too. I had begun to hate him particularly in the upper forms. In the lower forms he had simply been a pretty, playful boy whom everybody liked. I had hated him, however, even in the lower forms, just because he was a pretty and playful boy. He was always bad at his lessons and got worse and worse as he went on; however, he left with a good certificate, as he had powerful interests. During his last year at school he came in for an estate of two hundred serfs, and as almost all of us were poor he took up a swaggering tone among us. He was vulgar in the extreme, but at the same time he was a good-natured fellow, even in his swaggering. In spite of superficial, fantastic and sham notions of honour and dignity, all but very few of us positively grovelled before Zverkov, and the more so the more he swaggered. And it was not from any interested motive that they grovelled, but simply because he had been favoured by the gifts of nature. Moreover, it was, as it were, an accepted idea among us that Zverkov was a specialist in regard to tact and the social graces. This last fact particularly infuriated me. I hated the abrupt self-confident tone of his voice, his admiration of his own witticisms, which were often frightfully stupid, though he was bold in his language; I hated his handsome, but stupid face (for which I would, however, have gladly exchanged my intelligent one), and the free-and-easy military manners in fashion in the “’forties.” I hated the way in which he used to talk of his future conquests of women (he did not venture to begin his attack upon women until he had the epaulettes of an officer, and was looking forward to them with impatience), and boasted of the duels he would constantly be fighting. I remember how I, invariably so taciturn, suddenly fastened upon Zverkov, when one day talking at a leisure moment with his schoolfellows of his future relations with the fair sex, and growing as sportive as a puppy in the sun, he all at once declared that he would not leave a single village girl on his estate unnoticed, that that was his _droit de seigneur_, and that if the peasants dared to protest he would have them all flogged and double the tax on them, the bearded rascals. Our servile rabble applauded, but I attacked him, not from compassion for the girls and their fathers, but simply because they were applauding such an insect. I got the better of him on that occasion, but though Zverkov was stupid he was lively and impudent, and so laughed it off, and in such a way that my victory was not really complete; the laugh was on his side. He got the better of me on several occasions afterwards, but without malice, jestingly, casually. I remained angrily and contemptuously silent and would not answer him. When we left school he made advances to me; I did not rebuff them, for I was flattered, but we soon parted and quite naturally. Afterwards I heard of his barrack-room success as a lieutenant, and of the fast life he was leading. Then there came other rumours—of his successes in the service. By then he had taken to cutting me in the street, and I suspected that he was afraid of compromising himself by greeting a personage as insignificant as me. I saw him once in the theatre, in the third tier of boxes. By then he was wearing shoulder-straps. He was twisting and twirling about, ingratiating himself with the daughters of an ancient General. In three years he had gone off considerably, though he was still rather handsome and adroit. One could see that by the time he was thirty he would be corpulent. So it was to this Zverkov that my schoolfellows were going to give a dinner on his departure. They had kept up with him for those three years, though privately they did not consider themselves on an equal footing with him, I am convinced of that.

> Russian: Шла речь серьезная и даже горячая о прощальном обеде, который хотели устроить эти господа завтра же, сообща, отъезжавшему далеко в губернию их товарищу Зверкову, служившему офицером. Мосье Зверков был всё время и моим школьным товарищем. Я особенно стал его ненавидеть с высших классов. В низших классах он был только хорошенький, резвый мальчик, которого все любили. Я, впрочем, ненавидел его и в низших классах, и именно за то, что он был хорошенький и резвый мальчик. Учился он всегда постоянно плохо и чем дальше, тем хуже; однако ж вышел из школы удачно, потому что имел покровительство. В последний год его в нашей школе ему досталось наследство, двести душ, а так как у нас все почти были бедные, то он даже перед нами стал фанфаронить. Это был пошляк в высшей степени, но, однако ж, добрый малый, даже и тогда, когда фанфаронил. У нас же, несмотря на наружные, фантастические и фразерские формы чести и гонора, все, кроме очень немногих, даже увивались перед Зверковым, чем более он фанфаронил. И не из выгоды какой-нибудь увивались, а так, из-за того, что он фаворизированный дарами природы человек. Притом же как-то принято было у нас считать Зверкова специалистом по части ловкости и хороших манер. Последнее меня особенно бесило. Я ненавидел резкий, несомневающийся в себе звук его голоса, обожание собственных своих острот, которые у него выходили ужасно глупы, хотя он был и смел на язык; я ненавидел его красивое, но глупенькое лицо (на которое я бы, впрочем, променял с охотою свое _умное)_ и развязно-офицерские приемы сороковых годов. Я ненавидел то, что он рассказывал о своих будущих успехах с женщинами (он не решался начинать с женщинами, не имея еще офицерских эполет, и ждал их с нетерпением) и о том, как он поминутно будет выходить на дуэли. Помню, как я, всегда молчаливый, вдруг сцепился с Зверковым, когда он, толкуя раз в свободное время с товарищами о будущей клубничке и разыгравшись наконец как молодой щенок на солнце, вдруг объявил, что ни одной деревенской девы в своей деревне не оставит без внимания, что это — droit de seigneur, а мужиков, если осмелятся протестовать, всех пересечет и всем им, бородатым канальям, вдвое наложит оброку. Наши хамы аплодировали, я же сцепился и вовсе не из жалости к девам и их отцам, а просто за то, что такой козявке так аплодировали. Я тогда одолел, но Зверков, хоть и глуп был, но был весел и дерзок, а потому отсмеялся и даже так, что я, по правде, не совсем и одолел: смех остался на его стороне. Он потом еще несколько раз одолевал меня, но без злобы, а как-то так, шутя, мимоходом, смеясь. Я злобно и презрительно не отвечал ему. По выпуске он было сделал ко мне шаг; я не очень противился, потому что мне это польстило; но мы скоро и естественно разошлись. Потом я слыхал об его казарменно-поручичьих успехах, о том, как он _кутит._ Потом пошли другие слухи — о том, как он _успевает_ по службе. На улице он мне уже не кланялся, и я подозревал, что он боится компрометировать себя, раскланиваясь с такой незначительной, как я, личностью. Видел я его тоже один раз в театре, в третьем ярусе, уже в аксельбантах. Он увивался и изгибался перед дочками одного древнего генерала. Года в три он очень опустился, хотя был по-прежнему довольно красив и ловок; как-то отек, стал жиреть; видно было, что к тридцати годам он совершенно обрюзгнет. Вот этому-то уезжавшему наконец Зверкову и хотели дать обед наши товарищи. Они постоянно все три года водились с ним, хотя сами, внутренне, не считали себя с ним на равной ноге, я уверен в этом.

[¶2] Of Simonov’s two visitors, one was Ferfitchkin, a Russianised German—a little fellow with the face of a monkey, a blockhead who was always deriding everyone, a very bitter enemy of mine from our days in the lower forms—a vulgar, impudent, swaggering fellow, who affected a most sensitive feeling of personal honour, though, of course, he was a wretched little coward at heart. He was one of those worshippers of Zverkov who made up to the latter from interested motives, and often borrowed money from him. Simonov’s other visitor, Trudolyubov, was a person in no way remarkable—a tall young fellow, in the army, with a cold face, fairly honest, though he worshipped success of every sort, and was only capable of thinking of promotion. He was some sort of distant relation of Zverkov’s, and this, foolish as it seems, gave him a certain importance among us. He always thought me of no consequence whatever; his behaviour to me, though not quite courteous, was tolerable.

> Russian: Из двух гостей Симонова один был Ферфичкин, из русских немцев,— маленький ростом, с обезьяньим лицом, всех пересмеивающий глупец, злейший враг мой еще с низших классов,— подлый, дерзкий, фанфаронишка и игравший в самую щекотливую амбициозность, хотя, разумеется, трусишка в душе. Он был из тех почитателей Зверкова, которые заигрывали с ним из видов и часто занимали у него деньги. Другой гость Симонова, Трудолюбов, была личность незамечательная, военный парень, высокого роста, с холодною физиономией, довольно честный, но преклонявшийся перед всяким успехом и способный рассуждать только об одном производстве. Зверкову он доводился каким-то дальним родственником, и это, глупо сказать, придавало ему между нами некоторое значение. Меня он постоянно считал ни во что; обращался же хоть не совсем вежливо, но сносно.

[¶3] “Well, with seven roubles each,” said Trudolyubov, “twenty-one roubles between the three of us, we ought to be able to get a good dinner. Zverkov, of course, won’t pay.”

> Russian: — Что ж, коль по семи рублей,— заговорил Трудолюбов,— нас трое, двадцать один _рупь,_— можно хорошо пообедать. Зверков, конечно, не платит.

[¶4] “Of course not, since we are inviting him,” Simonov decided.

> Russian: — Уж разумеется, коль мы же его приглашаем,— решил Симонов.

[¶5] “Can you imagine,” Ferfitchkin interrupted hotly and conceitedly, like some insolent flunkey boasting of his master the General’s decorations, “can you imagine that Zverkov will let us pay alone? He will accept from delicacy, but he will order half a dozen bottles of champagne.”

> Russian: — Неужели ж вы думаете,— заносчиво и с пылкостию ввязался Ферфичкин, точно нахал лакей, хвастающий звездами своего генерала барина,— неужели вы думаете, что Зверков нас пустит одних платить? Из деликатности примет, но зато от себя _полдюжины_ выставит.

[¶6] “Do we want half a dozen for the four of us?” observed Trudolyubov, taking notice only of the half dozen.

> Russian: — Ну, куда нам четверым полдюжины,— заметил Трудолюбов, обратив внимание только на полдюжину.

[¶7] “So the three of us, with Zverkov for the fourth, twenty-one roubles, at the Hôtel de Paris at five o’clock tomorrow,” Simonov, who had been asked to make the arrangements, concluded finally.

> Russian: — Так, трое, с Зверковым четверо, двадцать один рубль в Hôtel de Paris, завтра в пять часов,— окончательно заключил Симонов, которого выбрали распорядителем.

[¶8] “How twenty-one roubles?” I asked in some agitation, with a show of being offended; “if you count me it will not be twenty-one, but twenty-eight roubles.”

> Russian: — Как же двадцать один? — сказал я в некотором волнении, даже, по-видимому, обидевшись,— если считать со мной, так будет не двадцать один, а двадцать восемь рублей.

[¶9] It seemed to me that to invite myself so suddenly and unexpectedly would be positively graceful, and that they would all be conquered at once and would look at me with respect.

> Russian: Мне показалось, что вдруг и так неожиданно предложить себя будет даже очень красиво, и они все будут разом побеждены и посмотрят на меня с уважением.

[¶10] “Do you want to join, too?” Simonov observed, with no appearance of pleasure, seeming to avoid looking at me. He knew me through and through.

> Russian: — Разве вы тоже хотите? — с неудовольствием заметил Симонов, как-то избегая глядеть на меня. Он знал меня наизусть.

[¶11] It infuriated me that he knew me so thoroughly.

> Russian: Меня взбесило, что он знает меня наизусть.

[¶12] “Why not? I am an old schoolfellow of his, too, I believe, and I must own I feel hurt that you have left me out,” I said, boiling over again.

> Russian: — Почему же-с? Я ведь, кажется, тоже товарищ, и, признаюсь, мне даже обидно, что меня обошли,— заклокотал было я опять.

[¶13] “And where were we to find you?” Ferfitchkin put in roughly.

> Russian: — А где вас было искать? — грубо ввязался Ферфичкин.

[¶14] “You never were on good terms with Zverkov,” Trudolyubov added, frowning. But I had already clutched at the idea and would not give it up.

> Russian: — Вы всегда были не в ладах с Зверковым,— прибавил Трудолюбов нахмурившись. Но я уж ухватился и не выпускал.

[¶15] “It seems to me that no one has a right to form an opinion upon that,” I retorted in a shaking voice, as though something tremendous had happened. “Perhaps that is just my reason for wishing it now, that I have not always been on good terms with him.”

> Russian: — Мне кажется, об этом никто не вправе судить,— возразил я с дрожью в голосе, точно и бог знает что случилось.— Именно потому-то я, может быть, теперь и хочу, что прежде был не в ладах.

[¶16] “Oh, there’s no making you out ... with these refinements,” Trudolyubov jeered.

> Russian: — Ну, кто вас поймет... возвышенности-то эти... — усмехнулся Трудолюбов.

[¶17] “We’ll put your name down,” Simonov decided, addressing me. “Tomorrow at five-o’clock at the Hôtel de Paris.”

> Russian: — Вас запишут,— решил, обращаясь ко мне, Симонов,— завтра в пять часов, в Hôtel de Paris; не ошибитесь.

[¶18] “What about the money?” Ferfitchkin began in an undertone, indicating me to Simonov, but he broke off, for even Simonov was embarrassed.

> Russian: — Деньги-то! — начал было Ферфичкин вполголоса, кивая на меня Симонову, но осекся, потому что даже Симонов сконфузился.

[¶19] “That will do,” said Trudolyubov, getting up. “If he wants to come so much, let him.”

> Russian: — Довольно,— сказал Трудолюбов, вставая.— Если ему так уж очень захотелось, пусть придет.

[¶20] “But it’s a private thing, between us friends,” Ferfitchkin said crossly, as he, too, picked up his hat. “It’s not an official gathering.” “We do not want at all, perhaps ...”

> Russian: — Да ведь у нас кружок свой, приятельский,— злился Ферфичкин, тоже берясь за шляпу.— Это не официальное собрание. Мы вас, может быть, и совсем не хотим...

[¶21] They went away. Ferfitchkin did not greet me in any way as he went out, Trudolyubov barely nodded. Simonov, with whom I was left _tête-à-tête_, was in a state of vexation and perplexity, and looked at me queerly. He did not sit down and did not ask me to.

> Russian: Они ушли; Ферфичкин, уходя, мне совсем не поклонился, Трудолюбов едва кивнул, не глядя. Симонов, с которым я остался с глазу на глаз, был в каком-то досадливом недоумении и странно посмотрел на меня. Он не садился и меня не приглашал.

[¶22] “H’m ... yes ... tomorrow, then. Will you pay your subscription now? I just ask so as to know,” he muttered in embarrassment.

> Russian: — Гм... да... так завтра. Деньги-то вы отдадите теперь? Я это, чтоб верно знать,— пробормотал он сконфузившись.

[¶23] I flushed crimson, as I did so I remembered that I had owed Simonov fifteen roubles for ages—which I had, indeed, never forgotten, though I had not paid it.

> Russian: Я вспыхнул, но, вспыхивая, вспомнил, что с незапамятных времен должен был Симонову пятнадцать рублей, чего, впрочем, и не забывал никогда, но и не отдавал никогда.

[¶24] “You will understand, Simonov, that I could have no idea when I came here.... I am very much vexed that I have forgotten....”

> Russian: — Согласитесь сами, Симонов, что я не мог знать, входя сюда... и мне очень досадно, что я забыл...

[¶25] “All right, all right, that doesn’t matter. You can pay tomorrow after the dinner. I simply wanted to know.... Please don’t...”

> Russian: — Хорошо, хорошо, всё равно. Расплатитесь завтра за обедом. Я ведь только, чтоб знать... Вы, пожалуйста...

[¶26] He broke off and began pacing the room still more vexed. As he walked he began to stamp with his heels.

> Russian: Он осекся и стал ходить по комнате с еще большей досадой. Шагая, он начал становиться на каблуки и при этом сильнее топать.

[¶27] “Am I keeping you?” I asked, after two minutes of silence.

> Russian: — Я вас не задерживаю ли? — спросил я после двух минутного молчанья.

[¶28] “Oh!” he said, starting, “that is—to be truthful—yes. I have to go and see someone ... not far from here,” he added in an apologetic voice, somewhat abashed.

> Russian: — О нет! — встрепенулся он вдруг,— то есть, по правде,— да. Видите ли, мне еще бы надо зайти... Тут недалеко... — прибавил он каким-то извиняющимся голосом и от части стыдясь.

[¶29] “My goodness, why didn’t you say so?” I cried, seizing my cap, with an astonishingly free-and-easy air, which was the last thing I should have expected of myself.

> Russian: — Ах, боже мой! Что же вы не ска-же-те! — вскрикнул я, схватив фуражку, с удивительно, впрочем, развязным видом, бог знает откуда налетевшим.

[¶30] “It’s close by ... not two paces away,” Simonov repeated, accompanying me to the front door with a fussy air which did not suit him at all. “So five o’clock, punctually, tomorrow,” he called down the stairs after me. He was very glad to get rid of me. I was in a fury.

> Russian: — Это ведь недалеко... Тут два шага... — повторял Симонов, провожая меня до передней с суетливым видом, который ему вовсе не шел.— Так завтра в пять часов ровно! — крикнул он мне на лестницу: очень уж он был доволен, что я ухожу. Я же был в бешенстве.

[¶31] “What possessed me, what possessed me to force myself upon them?” I wondered, grinding my teeth as I strode along the street, “for a scoundrel, a pig like that Zverkov! Of course I had better not go; of course, I must just snap my fingers at them. I am not bound in any way. I’ll send Simonov a note by tomorrow’s post....”

> Russian: — Ведь дернуло же, дернуло же выскочить! — скрежетал я зубами, шагая по улице,— и этакому подлецу, поросенку, Зверкову! Разумеется, не надо ехать; разумеется, наплевать: что я, связан, что ли? Завтра же уведомлю Симонова по городской почте...

[¶32] But what made me furious was that I knew for certain that I should go, that I should make a point of going; and the more tactless, the more unseemly my going would be, the more certainly I would go.

> Russian: Но потому-то я и бесился, что наверно знал, что поеду; что нарочно поеду; и чем бестактнее, чем неприличнее будет мне ехать, тем скорее и поеду.

[¶33] And there was a positive obstacle to my going: I had no money. All I had was nine roubles, I had to give seven of that to my servant, Apollon, for his monthly wages. That was all I paid him—he had to keep himself.

> Russian: И даже препятствие положительное было не ехать: денег не было. Всего-навсего лежало у меня девять рублей. Но из них семь надо было отдать завтра же месячного жалованья Аполлону, моему слуге, который жил у меня за семь рублей на своих харчах.

[¶34] Not to pay him was impossible, considering his character. But I will talk about that fellow, about that plague of mine, another time.

> Russian: Не выдать же было невозможно, судя по характеру Аполлона. Но об этой каналье, об этой язве моей, я когда-нибудь после поговорю.

[¶35] However, I knew I should go and should not pay him his wages.

> Russian: Впрочем, я ведь знал, что все-таки не выдам, а непременно поеду.

[¶36] That night I had the most hideous dreams. No wonder; all the evening I had been oppressed by memories of my miserable days at school, and I could not shake them off. I was sent to the school by distant relations, upon whom I was dependent and of whom I have heard nothing since—they sent me there a forlorn, silent boy, already crushed by their reproaches, already troubled by doubt, and looking with savage distrust at everyone. My schoolfellows met me with spiteful and merciless jibes because I was not like any of them. But I could not endure their taunts; I could not give in to them with the ignoble readiness with which they gave in to one another. I hated them from the first, and shut myself away from everyone in timid, wounded and disproportionate pride. Their coarseness revolted me. They laughed cynically at my face, at my clumsy figure; and yet what stupid faces they had themselves. In our school the boys’ faces seemed in a special way to degenerate and grow stupider. How many fine-looking boys came to us! In a few years they became repulsive. Even at sixteen I wondered at them morosely; even then I was struck by the pettiness of their thoughts, the stupidity of their pursuits, their games, their conversations. They had no understanding of such essential things, they took no interest in such striking, impressive subjects, that I could not help considering them inferior to myself. It was not wounded vanity that drove me to it, and for God’s sake do not thrust upon me your hackneyed remarks, repeated to nausea, that “I was only a dreamer,” while they even then had an understanding of life. They understood nothing, they had no idea of real life, and I swear that that was what made me most indignant with them. On the contrary, the most obvious, striking reality they accepted with fantastic stupidity and even at that time were accustomed to respect success. Everything that was just, but oppressed and looked down upon, they laughed at heartlessly and shamefully. They took rank for intelligence; even at sixteen they were already talking about a snug berth. Of course, a great deal of it was due to their stupidity, to the bad examples with which they had always been surrounded in their childhood and boyhood. They were monstrously depraved. Of course a great deal of that, too, was superficial and an assumption of cynicism; of course there were glimpses of youth and freshness even in their depravity; but even that freshness was not attractive, and showed itself in a certain rakishness. I hated them horribly, though perhaps I was worse than any of them. They repaid me in the same way, and did not conceal their aversion for me. But by then I did not desire their affection: on the contrary, I continually longed for their humiliation. To escape from their derision I purposely began to make all the progress I could with my studies and forced my way to the very top. This impressed them. Moreover, they all began by degrees to grasp that I had already read books none of them could read, and understood things (not forming part of our school curriculum) of which they had not even heard. They took a savage and sarcastic view of it, but were morally impressed, especially as the teachers began to notice me on those grounds. The mockery ceased, but the hostility remained, and cold and strained relations became permanent between us. In the end I could not put up with it: with years a craving for society, for friends, developed in me. I attempted to get on friendly terms with some of my schoolfellows; but somehow or other my intimacy with them was always strained and soon ended of itself. Once, indeed, I did have a friend. But I was already a tyrant at heart; I wanted to exercise unbounded sway over him; I tried to instil into him a contempt for his surroundings; I required of him a disdainful and complete break with those surroundings. I frightened him with my passionate affection; I reduced him to tears, to hysterics. He was a simple and devoted soul; but when he devoted himself to me entirely I began to hate him immediately and repulsed him—as though all I needed him for was to win a victory over him, to subjugate him and nothing else. But I could not subjugate all of them; my friend was not at all like them either, he was, in fact, a rare exception. The first thing I did on leaving school was to give up the special job for which I had been destined so as to break all ties, to curse my past and shake the dust from off my feet.... And goodness knows why, after all that, I should go trudging off to Simonov’s!

> Russian: В эту ночь снились мне безобразнейшие сны. Не мудрено: весь вечер давили меня воспоминания о каторжных годах моей школьной жизни, и я не мог от них отвязаться. Меня сунули в эту школу мои дальние родственники, от которых я зависел и о которых с тех пор не имел никакого понятия,— сунули сиротливого, уже забитого их попреками, уже задумывающегося, молчаливого и дико на всё озиравшегося. Товарищи встретили меня злобными и безжалостными насмешками за то, что я ни на кого из них не был похож. Но я не мог насмешек переносить; я не мог так дешево уживаться, как они уживались друг с другом. Я возненавидел их тотчас и заключился от всех в пугливую, уязвленную и непомерную гордость. Грубость их меня возмущала. Они цинически смеялись над моим лицом, над моей мешковатой фигурой; а между тем какие глупые у них самих были лица! В нашей школе выражения лиц как-то особенно глупели и перерождались. Сколько прекрасных собой детей поступало к нам. Чрез несколько лет на них и глядеть становилось противно. Еще в шестнадцать лет я угрюмо на них дивился; меня уж и тогда изумляли мелочь их мышления, глупость их занятий, игр, разговоров. Они таких необходимых вещей не понимали, такими внушающими, поражающими предметами не интересовались, что поневоле я стал считать их ниже себя. Не оскорбленное тщеславие подбивало меня к тому, и, ради бога, не вылезайте ко мне с приевшимися до тошноты казенными возражениями: «что я только мечтал, а они уж и тогда действительную жизнь понимали». Ничего они не понимали, никакой действительной жизни, и, клянусь, это-то и возмущало меня в них наиболее. Напротив, самую очевидную, режущую глаза действительность они принимали фантастически глупо и уже тогда привыкли поклоняться одному успеху. Всё, что было справедливо, но унижено и забито, над тем они жестокосердно и позорно смеялись. Чин почитали за ум; в шестнадцать лет уже толковали о теплых местечках. Конечно, много тут было от глупости, от дурного примера, беспрерывно окружавшего их детство и отрочество. Развратны они были до уродливости. Разумеется, и тут было больше внешности, больше напускной циничности; разумеется, юность и некоторая свежесть мелькали и в них даже из-за разврата; но непривлекательна была в них даже и свежесть и проявлялась в каком-то ёрничестве. Я ненавидел их ужасно, хотя, пожалуй, был их же хуже. Они мне тем же платили и не скрывали своего ко мне омерзения. Но я уже не желал их любви; напротив, я постоянно жаждал их унижения. Чтоб избавить себя от их насмешек, я нарочно начал как можно лучше учиться и пробился в число самых первых. Это им внушило. К тому же все они начали помаленьку понимать, что я уже читал такие книги, которых они не могли читать, и понимал такие вещи (не входившие в состав нашего специального курса) , о которых они и не слыхивали. Дико и насмешливо смотрели они на это, но нравственно подчинялись, тем более что даже учителя обращали на меня внимание по этому поводу. Насмешки прекратились, но осталась неприязнь, и установились холодные, натянутые отношения. Под конец я сам не выдержал: с летами развивалась потребность в людях, в друзьях. Я попробовал было начать сближаться с иными; но всегда это сближение выходило неестественно и так само собой и оканчивалось. Был у меня раз как-то и друг. Но я уже был деспот в душе; я хотел неограниченно властвовать над его душой; я хотел вселить в него презрение к окружавшей его среде; я потребовал от него высокомерного и окончательного разрыва с этой средой. Я испугал его моей страстной дружбой; я доводил его до слез, до судорог; он был наивная и отдающаяся душа; но когда он отдался мне весь, я тотчас же возненавидел его и оттолкнул от себя,— точно он и нужен был мне только для одержания над ним победы, для одного его подчинения. Но всех я не мог победить; мой друг был тоже ни на одного из них не похож и составлял самое редкое исключение. Первым делом моим по выходе из школы было оставить ту специальную службу, к которой я предназначался, чтобы все нити порвать, проклясть прошлое и прахом его посыпать... И черт знает зачем после того я потащился к этому Симонову!..

[¶37] Early next morning I roused myself and jumped out of bed with excitement, as though it were all about to happen at once. But I believed that some radical change in my life was coming, and would inevitably come that day. Owing to its rarity, perhaps, any external event, however trivial, always made me feel as though some radical change in my life were at hand. I went to the office, however, as usual, but sneaked away home two hours earlier to get ready. The great thing, I thought, is not to be the first to arrive, or they will think I am overjoyed at coming. But there were thousands of such great points to consider, and they all agitated and overwhelmed me. I polished my boots a second time with my own hands; nothing in the world would have induced Apollon to clean them twice a day, as he considered that it was more than his duties required of him. I stole the brushes to clean them from the passage, being careful he should not detect it, for fear of his contempt. Then I minutely examined my clothes and thought that everything looked old, worn and threadbare. I had let myself get too slovenly. My uniform, perhaps, was tidy, but I could not go out to dinner in my uniform. The worst of it was that on the knee of my trousers was a big yellow stain. I had a foreboding that that stain would deprive me of nine-tenths of my personal dignity. I knew, too, that it was very poor to think so. “But this is no time for thinking: now I am in for the real thing,” I thought, and my heart sank. I knew, too, perfectly well even then, that I was monstrously exaggerating the facts. But how could I help it? I could not control myself and was already shaking with fever. With despair I pictured to myself how coldly and disdainfully that “scoundrel” Zverkov would meet me; with what dull-witted, invincible contempt the blockhead Trudolyubov would look at me; with what impudent rudeness the insect Ferfitchkin would snigger at me in order to curry favour with Zverkov; how completely Simonov would take it all in, and how he would despise me for the abjectness of my vanity and lack of spirit—and, worst of all, how paltry, _unliterary_, commonplace it would all be. Of course, the best thing would be not to go at all. But that was most impossible of all: if I feel impelled to do anything, I seem to be pitchforked into it. I should have jeered at myself ever afterwards: “So you funked it, you funked it, you funked the _real thing!_” On the contrary, I passionately longed to show all that “rabble” that I was by no means such a spiritless creature as I seemed to myself. What is more, even in the acutest paroxysm of this cowardly fever, I dreamed of getting the upper hand, of dominating them, carrying them away, making them like me—if only for my “elevation of thought and unmistakable wit.” They would abandon Zverkov, he would sit on one side, silent and ashamed, while I should crush him. Then, perhaps, we would be reconciled and drink to our everlasting friendship; but what was most bitter and humiliating for me was that I knew even then, knew fully and for certain, that I needed nothing of all this really, that I did not really want to crush, to subdue, to attract them, and that I did not care a straw really for the result, even if I did achieve it. Oh, how I prayed for the day to pass quickly! In unutterable anguish I went to the window, opened the movable pane and looked out into the troubled darkness of the thickly falling wet snow. At last my wretched little clock hissed out five. I seized my hat and, trying not to look at Apollon, who had been all day expecting his month’s wages, but in his foolishness was unwilling to be the first to speak about it, I slipped between him and the door and, jumping into a high-class sledge, on which I spent my last half rouble, I drove up in grand style to the Hôtel de Paris.

> Russian: Утром я рано схватился с постели, вскочил с волнением, точно всё это сейчас же и начнет совершаться. Но я верил, что наступает и непременно наступит сегодня же какой-то радикальный перелом в моей жизни. С непривычки, что ли, но мне всю жизнь, при всяком внешнем, хотя бы мельчайшем событии, всё казалось, что вот сейчас и наступит какой-нибудь радикальный перелом в моей жизни. Я, впрочем, отправился в должность по-обыкновенному, но улизнул домой двумя часами раньше, чтоб приготовиться. Главное, думал я, надо приехать не первым, а то подумают, что я уж очень обрадовался. Но таких главных вещей были тысячи, и все они волновали меня до бессилия. Я собственноручно еще раз вычистил мои сапоги; Аполлон ни за что на свете не стал бы чистить их два раза в день, находя, что это не порядок. Чистил же я, украв щетки из передней, чтоб он как-нибудь не заметил и не стал потом презирать меня. Затем я подробно осмотрел мое платье и нашел, что всё старо, потерто, заношено. Слишком я уж обнеряшился. Вицмундир, пожалуй, был исправен, но не в вицмундире же было ехать обедать. А главное, на панталонах, на самой коленке было огромное желтое пятно. Я предчувствовал, что одно уже это пятно отнимет у меня девять десятых собственного достоинства. Знал тоже я, что очень низко так думать. «Но теперь не до думанья; теперь наступает действительность»,— думал я и падал духом. Знал я тоже отлично, тогда же, что все эти факты чудовищно преувеличиваю; но что же было делать: совладать я с собой уж не мог, и меня трясла лихорадка. С отчаянием представлял я себе, как свысока и холодно встретит меня этот «подлец» Зверков; с каким тупым, ничем неотразимым презрением будет смотреть на меня тупица Трудолюбов; как скверно и дерзко будет подхихикивать на мой счет козявка Ферфичкин, чтоб подслужиться Зверкову; как отлично поймет про себя всё это Симонов и как будет презирать меня за низость моего тщеславия и малодушия, и, главное,— как всё это будет мизерно, не _литературно,_ обыденно. Конечно, всего бы лучше совсем не ехать. Но это-то уж было больше всего невозможно: уж когда меня начинало тянуть, так уж я так и втягивался весь, с головой. Я бы всю жизнь дразнил себя потом: «А что, струсил, струсил _действительности,_ струсил!» Напротив, мне страстно хотелось доказать всей «шушере», что я вовсе не такой трус, как я сам себе представляю. Мало того: в самом сильнейшем пароксизме трусливой лихорадки мне мечталось одержать верх, победить, увлечь, заставить их полюбить себя — ну хоть «за возвышенность мыслей и несомненное остроумие». Они бросят Зверкова, он будет сидеть в стороне, молчать и стыдиться, а я раздавлю Зверкова. Потом, пожалуй, помирюсь с ним и выпью на _ты,_ но что всего было злее и обиднее для меня, это, что я тогда же знал, знал вполне и наверно, что ничего мне этого, в сущности, не надо, что, в сущности, я вовсе не желаю их раздавливать, покорять, привлекать и что за весь-то результат, если б только я и достиг его, я сам, первый, гроша бы не дал. О, как я молил бога, чтоб уж прошел поскорее этот день! В невыразимой тоске я подходил к окну, отворял форточку и вглядывался в мутную мглу густо падающего мокрого снега... Наконец на моих дрянных стенных часишках прошипело пять. Я схватил шапку и, стараясь не взглянуть на Аполлона,— который еще с утра всё ждал от меня выдачи жалованья, но по гордости своей не хотел заговорить первый,— скользнул мимо него из дверей и на лихаче, которого нарочно нанял за последний полтинник, подкатил барином к Нôtе1 de Paris.

[¶38] the owner’s right (French).

> Russian: право владельца _(франц.)._