---
title: "Notes from Underground · Записки из подполья"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Constance Garnett"
title_ru: "Записки из подполья"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 17 of 21
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/17/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett, Notes from Underground · Записки из подполья, section 17. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/17/"
---

# Notes from Underground · Записки из подполья

*Fyodor Dostoevsky, tr. Constance Garnett*

Russian: Записки из подполья, Фёдор Достоевский

“I am a sick man… I am a spiteful man.” The underground man speaks, in Russian and English.

> English: Dostoevsky’s own footnotes and glosses that Constance Garnett did not translate are a Laurentium Cultural Industries project translation; footnotes whose Russian and English had been split across two paragraphs are rejoined (24 October 2026).

## 17. Part Two · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-notes-from-underground/17/#p-N

[¶0] ... Somewhere behind a screen a clock began wheezing, as though oppressed by something, as though someone were strangling it. After an unnaturally prolonged wheezing there followed a shrill, nasty, and as it were unexpectedly rapid, chime—as though someone were suddenly jumping forward. It struck two. I woke up, though I had indeed not been asleep but lying half-conscious.

> Russian: ...Где-то за перегородкой, как будто от какого-то сильного давления, как будто кто-то душил их,— захрипели часы. После неестественно долгого хрипенья последовал тоненький, гаденький и как-то неожиданно частый звон,— точно кто-то вдруг вперед выскочил. Пробило два. Я очнулся, хоть и не спал, а только лежал в полузабытьи.

[¶1] It was almost completely dark in the narrow, cramped, low-pitched room, cumbered up with an enormous wardrobe and piles of cardboard boxes and all sorts of frippery and litter. The candle end that had been burning on the table was going out and gave a faint flicker from time to time. In a few minutes there would be complete darkness.

> Russian: В комнате узкой, тесной и низкой, загроможденной огромным платяным шкафом и забросанной картонками, тряпьем и всяческим одежным хламом,— было почти совсем темно. Огарок, светивший на столе в конце комнаты, совсем потухал, изредка чуть-чуть вспыхивая. Через несколько минут должна была наступить совершенная тьма.

[¶2] I was not long in coming to myself; everything came back to my mind at once, without an effort, as though it had been in ambush to pounce upon me again. And, indeed, even while I was unconscious a point seemed continually to remain in my memory unforgotten, and round it my dreams moved drearily. But strange to say, everything that had happened to me in that day seemed to me now, on waking, to be in the far, far away past, as though I had long, long ago lived all that down.

> Russian: Я приходил в себя недолго; всё разом, без усилий, тотчас же мне вспомнилось, как будто так и сторожило меня, чтоб опять накинуться. Да и в самом забытьи все-таки в памяти постоянно оставалась как будто какая-то точка, никак не забывавшаяся, около которой тяжело ходили мои сонные грезы. Но странно было: всё, что случилось со мной в этот день, показалось мне теперь, по пробуждении, уже давным-давно прошедшим, как будто я уже давно-давно выжил из всего этого.

[¶3] My head was full of fumes. Something seemed to be hovering over me, rousing me, exciting me, and making me restless. Misery and spite seemed surging up in me again and seeking an outlet. Suddenly I saw beside me two wide open eyes scrutinising me curiously and persistently. The look in those eyes was coldly detached, sullen, as it were utterly remote; it weighed upon me.

> Russian: В голове был угар. Что-то как будто носилось надо мной и меня задевало, возбуждало и беспокоило. Тоска и желчь снова накипали и искали исхода. Вдруг рядом со мной я увидел два открытые глаза, любопытно и упорно меня рассматривавшие. Взгляд был холодно-безучастный, угрюмый, точно совсем чужой; тяжело от него было.

[¶4] A grim idea came into my brain and passed all over my body, as a horrible sensation, such as one feels when one goes into a damp and mouldy cellar. There was something unnatural in those two eyes, beginning to look at me only now. I recalled, too, that during those two hours I had not said a single word to this creature, and had, in fact, considered it utterly superfluous; in fact, the silence had for some reason gratified me. Now I suddenly realised vividly the hideous idea—revolting as a spider—of vice, which, without love, grossly and shamelessly begins with that in which true love finds its consummation. For a long time we gazed at each other like that, but she did not drop her eyes before mine and her expression did not change, so that at last I felt uncomfortable.

> Russian: Угрюмая мысль зародилась в моем мозгу и прошла по всему телу каким-то скверным ощущением, похожим на то, когда входишь в подполье, сырое и затхлое. Как-то неестественно было, что именно только теперь эти два глаза вздумали меня начать рассматривать. Вспомнилось мне тоже, что в продолжение двух часов я не сказал с этим существом ни одного слова и совершенно не счел этого нужным; даже это мне давеча почему-то нравилось. Теперь же мне вдруг ярко представилась нелепая, отвратительная, как паук, идея разврата, который без любви, грубо и бесстыже, начинает прямо с того, чем настоящая любовь венчается. Мы долго смотрели так друг на друга, но глаз своих она перед моими не опускала и взгляду своего не меняла, так что мне стало наконец отчего-то жутко.

[¶5] “What is your name?” I asked abruptly, to put an end to it.

> Russian: — Как тебя зовут? — спросил я отрывисто, чтоб поскорей кончить.

[¶6] “Liza,” she answered almost in a whisper, but somehow far from graciously, and she turned her eyes away.

> Russian: — Лизой,— ответила она почти шепотом, но как-то совсем неприветливо и отвела глаза.

[¶7] I was silent.

> Russian: Я помолчал.

[¶8] “What weather! The snow ... it’s disgusting!” I said, almost to myself, putting my arm under my head despondently, and gazing at the ceiling.

> Russian: — Сегодня погода... снег... гадко! — проговорил я почти про себя, тоскливо заложив руку за голову и смотря в потолок.

[¶9] She made no answer. This was horrible.

> Russian: Она не отвечала. Безобразно всё это было.

[¶10] “Have you always lived in Petersburg?” I asked a minute later, almost angrily, turning my head slightly towards her.

> Russian: — Ты здешняя? — спросил я через минуту, почти в сердцах, слегка поворотив к ней голову.

[¶11] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶12] “Where do you come from?”

> Russian: — Откуда?

[¶13] “From Riga,” she answered reluctantly.

> Russian: — Из Риги,— проговорила она нехотя.

[¶14] “Are you a German?”

> Russian: — Немка?

[¶15] “No, Russian.”

> Russian: — Русская.

[¶16] “Have you been here long?”

> Russian: — Давно здесь?

[¶17] “Where?”

> Russian: — Где?

[¶18] “In this house?”

> Russian: — В доме.

[¶19] “A fortnight.” She spoke more and more jerkily. The candle went out; I could no longer distinguish her face.

> Russian: — Две недели.— Она говорила всё отрывистее и отрывистее. Свечка совершенно потухла; я не мог уже различать ее лица.

[¶20] “Have you a father and mother?”

> Russian: — Отец и мать есть?

[¶21] “Yes ... no ... I have.”

> Russian: — Да... нет... есть.

[¶22] “Where are they?”

> Russian: — Где они?

[¶23] “There ... in Riga.”

> Russian: — Там... в Риге.

[¶24] “What are they?”

> Russian: — Кто они?

[¶25] “Oh, nothing.”

> Russian: — Так...

[¶26] “Nothing? Why, what class are they?”

> Russian: — Как так? Кто, какого звания?

[¶27] “Tradespeople.”

> Russian: — Мещане.

[¶28] “Have you always lived with them?”

> Russian: — Ты всё с ними жила?

[¶29] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶30] “How old are you?”

> Russian: — Сколько тебе лет?

[¶31] “Twenty.”

> Russian: — Двадцать.

[¶32] “Why did you leave them?”

> Russian: — Зачем же ты от них ушла?

[¶33] “Oh, for no reason.”

> Russian: — Так...

[¶34] That answer meant “Let me alone; I feel sick, sad.” We were silent.

> Russian: Это _так_ означало: отвяжись, тошно. Мы замолчали.

[¶35] God knows why I did not go away. I felt myself more and more sick and dreary. The images of the previous day began of themselves, apart from my will, flitting through my memory in confusion. I suddenly recalled something I had seen that morning when, full of anxious thoughts, I was hurrying to the office.

> Russian: Бог знает почему я не уходил. Мне самому становилось всё тошнее и тоскливее. Образы всего прошедшего дня как-то сами собой, без моей воли, беспорядочно стали проходить в моей памяти. Я вдруг вспомнил одну сцену, которую видел утром на улице, когда озабоченно трусил в должность.

[¶36] “I saw them carrying a coffin out yesterday and they nearly dropped it,” I suddenly said aloud, not that I desired to open the conversation, but as it were by accident.

> Russian: — Сегодня гроб выносили и чуть не уронили,— вдруг проговорил я вслух, совсем и не желая начинать разговора, а так, почти нечаянно.

[¶37] “A coffin?”

> Russian: — Гроб?

[¶38] “Yes, in the Haymarket; they were bringing it up out of a cellar.”

> Russian: — Да, на Сенной; выносили из подвала.

[¶39] “From a cellar?”

> Russian: — Из подвала?

[¶40] “Not from a cellar, but a basement. Oh, you know ... down below ... from a house of ill-fame. It was filthy all round ... Egg-shells, litter ... a stench. It was loathsome.”

> Russian: — Не из подвала, а из подвального этажа... ну знаешь... там внизу... из дурного дома... Грязь такая была кругом... Скорлупа, сор... пахло... мерзко было.

[¶41] Silence.

> Russian: Молчание.

[¶42] “A nasty day to be buried,” I began, simply to avoid being silent.

> Russian: — Скверно сегодня хоронить! — начал я опять, что бы только не молчать.

[¶43] “Nasty, in what way?”

> Russian: — Чем скверно?

[¶44] “The snow, the wet.” (I yawned.)

> Russian: — Снег, мокрять... (Я зевнул).

[¶45] “It makes no difference,” she said suddenly, after a brief silence.

> Russian: — Всё равно,— вдруг сказала она после некоторого молчания.

[¶46] “No, it’s horrid.” (I yawned again). “The gravediggers must have sworn at getting drenched by the snow. And there must have been water in the grave.”

> Russian: — Нет, гадко... (Я опять зевнул). Могильщики, верно, ругались, оттого что снег мочил. А в могиле, верно, была вода.

[¶47] “Why water in the grave?” she asked, with a sort of curiosity, but speaking even more harshly and abruptly than before. I suddenly began to feel provoked.

> Russian: — Отчего в могиле вода? — спросила она с каким-то любопытством, но выговаривая еще грубее и отрывочнее, чем прежде. Меня вдруг что-то начало подзадоривать.

[¶48] “Why, there must have been water at the bottom a foot deep. You can’t dig a dry grave in Volkovo Cemetery.”

> Russian: — Как же, вода, на дне, вершков на шесть. Тут ни одной могилы, на Волковом, сухой не выроешь.

[¶49] “Why?”

> Russian: — Отчего?

[¶50] “Why? Why, the place is waterlogged. It’s a regular marsh. So they bury them in water. I’ve seen it myself ... many times.”

> Russian: — Как отчего? Место водяное такое. Здесь везде болото. Так в воду и кладут. Я видел сам... много раз...

[¶51] (I had never seen it once, indeed I had never been in Volkovo, and had only heard stories of it.)

> Russian: (Ни одного разу я не видал, да и на Волковом никогда не был, а только слышал, как рассказывали).

[¶52] “Do you mean to say, you don’t mind how you die?”

> Russian: — Неужели тебе всё равно, умирать-то?

[¶53] “But why should I die?” she answered, as though defending herself.

> Russian: — Да зачем я помру? — отвечала она, как бы защищаясь.

[¶54] “Why, some day you will die, and you will die just the same as that dead woman. She was ... a girl like you. She died of consumption.”

> Russian: — Когда-нибудь да умрешь же, и так же точно умрешь, как давешняя покойница. Это была... тоже девушка одна... В чахотке померла.

[¶55] “A wench would have died in hospital ...” (She knows all about it already: she said “wench,” not “girl.”)

> Russian: — Девка в больнице бы померла... (Она уж об этом знает, подумал я,— и сказала: девка, а не девушка).

[¶56] “She was in debt to her madam,” I retorted, more and more provoked by the discussion; “and went on earning money for her up to the end, though she was in consumption. Some sledge-drivers standing by were talking about her to some soldiers and telling them so. No doubt they knew her. They were laughing. They were going to meet in a pot-house to drink to her memory.” A great deal of this was my invention. Silence followed, profound silence. She did not stir.

> Russian: — Она хозяйке должна была,— возразил я, всё более и более подзадориваясь спором,— и до самого почти конца ей служила, хоть и в чахотке была. Извозчики кругом говорили с солдатами, рассказывали это. Верно, ее знакомые бывшие. Смеялись. Еще в кабаке ее помянуть собирались. (Я и тут много приврал). Молчание, глубокое молчание. Она даже не шевелилась.

[¶57] “And is it better to die in a hospital?”

> Russian: — А в больнице-то лучше, что ль, помирать?

[¶58] “Isn’t it just the same? Besides, why should I die?” she added irritably.

> Russian: — Не всё ль одно?.. Да с чего мне помирать? — прибавила она раздражительно.

[¶59] “If not now, a little later.”

> Russian: — Не теперь, так потом?

[¶60] “Why a little later?”

> Russian: — Ну и потом...

[¶61] “Why, indeed? Now you are young, pretty, fresh, you fetch a high price. But after another year of this life you will be very different—you will go off.”

> Russian: — Как бы не так! Ты вот теперь молода, хороша, свежа — тебя во столько и ценят. А через год этой жизни ты не то уж будешь, увянешь.

[¶62] “In a year?”

> Russian: — Через год?

[¶63] “Anyway, in a year you will be worth less,” I continued malignantly. “You will go from here to something lower, another house; a year later—to a third, lower and lower, and in seven years you will come to a basement in the Haymarket. That will be if you were lucky. But it would be much worse if you got some disease, consumption, say ... and caught a chill, or something or other. It’s not easy to get over an illness in your way of life. If you catch anything you may not get rid of it. And so you would die.”

> Russian: — Во всяком случае, через год тебе будет меньше цена,— продолжал я с злорадством.— Ты и перейдешь отсюда куда-нибудь ниже, в другой дом. Еще через год — в третий дом, всё ниже и ниже, а лет через семь и дойдешь на Сенной до подвала. Это еще хорошо бы. А вот беда, коль у тебя, кроме того, объявится _какая_ болезнь, ну, там слабость груди... аль сама простудишься, али что-нибудь. В такой жизни болезнь туго проходит. Привяжется, так, пожалуй, и не отвяжется. Вот и помрешь.

[¶64] “Oh, well, then I shall die,” she answered, quite vindictively, and she made a quick movement.

> Russian: — Ну и помру,— ответила она совсем уж злобно и быстро пошевельнулась.

[¶65] “But one is sorry.”

> Russian: — Да ведь жалко.

[¶66] “Sorry for whom?”

> Russian: — Кого?

[¶67] “Sorry for life.” Silence.

> Russian: — Жизни жалко. Молчанье.

[¶68] “Have you been engaged to be married? Eh?” “What’s that to you?”

> Russian: — У тебя был жених? а? — Вам на что?

[¶69] “Oh, I am not cross-examining you. It’s nothing to me. Why are you so cross? Of course you may have had your own troubles. What is it to me? It’s simply that I felt sorry.”

> Russian: — Да я тебя не допытываю. Мне что. Чего ты сердишься? У тебя, конечно, могли быть свои неприятности. Чего мне? А так, жаль.

[¶70] “Sorry for whom?”

> Russian: — Кого?

[¶71] “Sorry for you.”

> Russian: — Тебя жаль.

[¶72] “No need,” she whispered hardly audibly, and again made a faint movement.

> Russian: — Нечего...— шепнула она чуть слышно и опять шевельнулась.

[¶73] That incensed me at once. What! I was so gentle with her, and she....

> Russian: Меня это тотчас же подозлило. Как! я так было кротко с ней, а она...

[¶74] “Why, do you think that you are on the right path?”

> Russian: — Да ты что думаешь? На хорошей ты дороге, а?

[¶75] “I don’t think anything.”

> Russian: — Ничего я не думаю.

[¶76] “That’s what’s wrong, that you don’t think. Realise it while there is still time. There still is time. You are still young, good-looking; you might love, be married, be happy....”

> Russian: — То и худо, что не думаешь. Очнись, пока время есть. А время-то есть. Ты еще молода, собой хороша; могла бы полюбить, замуж пойти, счастливой быть...

[¶77] “Not all married women are happy,” she snapped out in the rude abrupt tone she had used at first.

> Russian: — Не все замужем-то счастливые,— отрезала она прежней грубой скороговоркой.

[¶78] “Not all, of course, but anyway it is much better than the life here. Infinitely better. Besides, with love one can live even without happiness. Even in sorrow life is sweet; life is sweet, however one lives. But here what is there but ... foulness? Phew!”

> Russian: — Не все, конечно,— а все-таки лучше гораздо, чем здесь. Не в пример лучше. А с любовью и без счастья можно прожить. И в горе жизнь хороша, хорошо жить на свете, даже как бы ни жить. А здесь что, кроме... смрада. Фуй!

[¶79] I turned away with disgust; I was no longer reasoning coldly. I began to feel myself what I was saying and warmed to the subject. I was already longing to expound the cherished ideas I had brooded over in my corner. Something suddenly flared up in me. An object had appeared before me.

> Russian: Я повернулся с омерзеньем; я уже не холодно резонерствовал. Я сам начинал чувствовать, что говорю, и горячился. Я уже свои заветные _идейки,_ в углу выжитые, жаждал изложить. Что-то вдруг во мне загорелось, какая-то цель «явилась».

[¶80] “Never mind my being here, I am not an example for you. I am, perhaps, worse than you are. I was drunk when I came here, though,” I hastened, however, to say in self-defence. “Besides, a man is no example for a woman. It’s a different thing. I may degrade and defile myself, but I am not anyone’s slave. I come and go, and that’s an end of it. I shake it off, and I am a different man. But you are a slave from the start. Yes, a slave! You give up everything, your whole freedom. If you want to break your chains afterwards, you won’t be able to; you will be more and more fast in the snares. It is an accursed bondage. I know it. I won’t speak of anything else, maybe you won’t understand, but tell me: no doubt you are in debt to your madam? There, you see,” I added, though she made no answer, but only listened in silence, entirely absorbed, “that’s a bondage for you! You will never buy your freedom. They will see to that. It’s like selling your soul to the devil.... And besides ... perhaps, I too, am just as unlucky—how do you know—and wallow in the mud on purpose, out of misery? You know, men take to drink from grief; well, maybe I am here from grief. Come, tell me, what is there good here? Here you and I ... came together ... just now and did not say one word to one another all the time, and it was only afterwards you began staring at me like a wild creature, and I at you. Is that loving? Is that how one human being should meet another? It’s hideous, that’s what it is!”

> Russian: — Ты не смотри на меня, что я здесь, я тебе не пример. Я, может, еще тебя хуже. Я, впрочем, пьяный сюда зашел,— поспешил я все-таки оправдать себя.— К тому ж мужчина женщине совсем не пример. Дело розное; я хоть и гажу себя и мараю, да зато ничей я не раб; был да пошел, и нет меня. Стряхнул с себя и опять не тот. А взять то, что ты с первого начала — раба. Да, раба! Ты всё отдаешь, всю волю. И порвать потом эти цепи захочешь, да уж нет: всё крепче и крепче тебя будут опутывать. Это уж такая цепь проклятая. Я ее знаю. Уж о другом я и не говорю, ты и не поймешь, пожалуй, а вот скажи-ка: ведь ты, наверно, уж хозяйке должна? Ну, вот видишь! — прибавил я, хотя она мне не ответила, а только молча, всем существом своим слушала; — вот тебе и цепь! Уж никогда не откупишься. Так сделают. Всё равно что черту душу... ...И к тому ж я... может быть, тоже такой же несчастный, почем ты знаешь, и нарочно в грязь лезу, тоже с тоски. Ведь пьют же с горя: ну, а я вот здесь — с горя. Ну скажи, ну что тут хорошего: вот мы с тобой... сошлись... давеча, и слова мы во всё время друг с дружкой не молвили, и ты меня, как дикая, уж потом рассматривать стала; и я тебя также. Разве эдак любят? Разве эдак человек с человеком сходиться должны? Это безобразие одно, вот что!

[¶81] “Yes!” she assented sharply and hurriedly. I was positively astounded by the promptitude of this “Yes.” So the same thought may have been straying through her mind when she was staring at me just before. So she, too, was capable of certain thoughts? “Damn it all, this was interesting, this was a point of likeness!” I thought, almost rubbing my hands. And indeed it’s easy to turn a young soul like that!

> Russian: — Да! — резко и поспешно она мне поддакнула. Меня даже удивила поспешность этого _да._ Значит, и у ней, может быть, та же самая мысль бродила в голове, когда она давеча меня рассматривала? Значит, и она уже способна к некоторым мыслям?.. «Черт возьми, это любопытно, это — _сродни,_— думал я,— чуть не потирая себе руки.— Да и как с молодой такой душой не справиться?..»

[¶82] It was the exercise of my power that attracted me most.

> Russian: Более всего меня игра увлекала.

[¶83] She turned her head nearer to me, and it seemed to me in the darkness that she propped herself on her arm. Perhaps she was scrutinising me. How I regretted that I could not see her eyes. I heard her deep breathing.

> Russian: Она повернула свою голову ближе ко мне и, показалось мне в темноте, подперлась рукой. Может быть, меня рассматривала. Как жалел я, что не мог разглядеть ее глаз. Я слышал ее глубокое дыханье.

[¶84] “Why have you come here?” I asked her, with a note of authority already in my voice.

> Russian: — Зачем ты сюда приехала? — начал я уже с некоторою властью.

[¶85] “Oh, I don’t know.”

> Russian: — Так...

[¶86] “But how nice it would be to be living in your father’s house! It’s warm and free; you have a home of your own.”

> Russian: — А ведь как хорошо в отцовском-то бы доме жить! Тепло, привольно; гнездо свое.

[¶87] “But what if it’s worse than this?”

> Russian: — А коль того хуже?

[¶88] “I must take the right tone,” flashed through my mind. “I may not get far with sentimentality.” But it was only a momentary thought. I swear she really did interest me. Besides, I was exhausted and moody. And cunning so easily goes hand-in-hand with feeling.

> Russian: «В тон надо попасть,— мелькнуло во мне,— сантиментальностью-то, пожалуй, не много возьмешь». Впрочем, это так только мелькнуло. Клянусь, она и в самом деле меня интересовала. К тому же я был как-то расслаблен и настроен. Да и плутовство ведь так легко уживается с чувством.

[¶89] “Who denies it!” I hastened to answer. “Anything may happen. I am convinced that someone has wronged you, and that you are more sinned against than sinning. Of course, I know nothing of your story, but it’s not likely a girl like you has come here of her own inclination....”

> Russian: — Кто говорит! — поспешил я ответить,— всё бывает. Я ведь вот уверен, что тебя кто-нибудь обидел и скорей перед тобой виноваты, чем ты перед _ними._ Я ведь ничего из твоей истории не знаю, но такая девушка, как ты, верно, не с охоты своей сюда попадет...

[¶90] “A girl like me?” she whispered, hardly audibly; but I heard it.

> Russian: — Какая такая я девушка? — прошептала она едва слышно; но я расслышал.

[¶91] Damn it all, I was flattering her. That was horrid. But perhaps it was a good thing.... She was silent.

> Russian: «Черт возьми, да я льщу. Это гадко. А может, и хорошо...» Она молчала.

[¶92] “See, Liza, I will tell you about myself. If I had had a home from childhood, I shouldn’t be what I am now. I often think that. However bad it may be at home, anyway they are your father and mother, and not enemies, strangers. Once a year at least, they’ll show their love of you. Anyway, you know you are at home. I grew up without a home; and perhaps that’s why I’ve turned so ... unfeeling.”

> Russian: — Видишь, Лиза,— я про себя скажу! Была бы у меня семья с детства, не такой бы я был, как теперь. Я об этом часто думаю. Ведь как бы ни было в семье худо — всё отец с матерью, а не враги, не чужие. Хоть в год раз любовь тебе выкажут. Все-таки ты знаешь, что ты у себя. Я вот без семьи вырос; оттого, верно, такой и вышел... бесчувственный.

[¶93] I waited again. “Perhaps she doesn’t understand,” I thought, “and, indeed, it is absurd—it’s moralising.”

> Russian: Я выждал опять. «Пожалуй, и не понимает,— думал я,— да и смешно — мораль».

[¶94] “If I were a father and had a daughter, I believe I should love my daughter more than my sons, really,” I began indirectly, as though talking of something else, to distract her attention. I must confess I blushed.

> Russian: — Если б я был отец и была б у меня своя дочь, я бы, кажется, дочь больше, чем сыновей, любил, право,— начал я сбоку, точно не об том, чтоб развлечь ее. Признаюсь, я краснел.

[¶95] “Why so?” she asked.

> Russian: — Это зачем? — спросила она.

[¶96] Ah! so she was listening!

> Russian: А, стало быть, слушает!

[¶97] “I don’t know, Liza. I knew a father who was a stern, austere man, but used to go down on his knees to his daughter, used to kiss her hands, her feet, he couldn’t make enough of her, really. When she danced at parties he used to stand for five hours at a stretch, gazing at her. He was mad over her: I understand that! She would fall asleep tired at night, and he would wake to kiss her in her sleep and make the sign of the cross over her. He would go about in a dirty old coat, he was stingy to everyone else, but would spend his last penny for her, giving her expensive presents, and it was his greatest delight when she was pleased with what he gave her. Fathers always love their daughters more than the mothers do. Some girls live happily at home! And I believe I should never let my daughters marry.”

> Russian: — Так; не знаю, Лиза. Видишь: я знал одного отца, который был строгий, суровый человек, а перед дочерью на коленках простаивал, руки-ноги ее целовал, налюбоваться не мог, право. Она танцует на вечере, а он стоит пять часов на одном месте, с нее глаз не спускает. Помешался на ней; я это понимаю. Она ночью устанет — заснет, а он проснется и пойдет сонную ее целовать и крестить. Сам в сюртучишке засаленном ходит, для всех скупой, а ей из последнего покупает, подарки дарит богатые, и уж радость ему, коль подарок понравится. Отец всегда дочерей больше любит, чем мать. Весело иной девушке дома жить! А я бы, кажется, свою дочь и замуж не вы давал.

[¶98] “What next?” she said, with a faint smile.

> Russian: — Да как же? — спросила она, чуть-чуть усмехнувшись.

[¶99] “I should be jealous, I really should. To think that she should kiss anyone else! That she should love a stranger more than her father! It’s painful to imagine it. Of course, that’s all nonsense, of course every father would be reasonable at last. But I believe before I should let her marry, I should worry myself to death; I should find fault with all her suitors. But I should end by letting her marry whom she herself loved. The one whom the daughter loves always seems the worst to the father, you know. That is always so. So many family troubles come from that.”

> Russian: — Ревновал бы, ей-богу. Ну, как это другого она станет целовать? чужого больше отца любить? Тяжело это и вообразить. Конечно, всё это вздор; конечно, всякий под конец образумится. Но я б, кажется, прежде чем отдать, уж одной заботой себя замучил: всех бы женихов перебраковал. А кончил бы все-таки тем, что выдал бы за того, кого она сама любит. Ведь тот, кого дочь сама полюбит, всегда всех хуже отцу кажется. Это уж так. Много из-за этого в семьях худа бывает.

[¶100] “Some are glad to sell their daughters, rather than marrying them honourably.”

> Russian: — Другие-то продать рады дочь, не то что честью отдать,— проговорила она вдруг.

[¶101] Ah, so that was it!

> Russian: А! вон оно что!

[¶102] “Such a thing, Liza, happens in those accursed families in which there is neither love nor God,” I retorted warmly, “and where there is no love, there is no sense either. There are such families, it’s true, but I am not speaking of them. You must have seen wickedness in your own family, if you talk like that. Truly, you must have been unlucky. H’m! ... that sort of thing mostly comes about through poverty.”

> Russian: — Это, Лиза, в тех семьях проклятых, где ни бога, ни любви не бывает,— с жаром подхватил я,— а где любви не бывает, там и рассудка не бывает. Такие есть семьи, правда, да я не об них говорю. Ты, видно, в своей семье не видала добра, что так говоришь. Подлинно несчастная ты какая-нибудь. Гм... Больше по бедности всё это бывает.

[¶103] “And is it any better with the gentry? Even among the poor, honest people who live happily?”

> Russian: — А у господ-то лучше, что ль? И по бедности честные люди хорошо живут.

[¶104] “H’m ... yes. Perhaps. Another thing, Liza, man is fond of reckoning up his troubles, but does not count his joys. If he counted them up as he ought, he would see that every lot has enough happiness provided for it. And what if all goes well with the family, if the blessing of God is upon it, if the husband is a good one, loves you, cherishes you, never leaves you! There is happiness in such a family! Even sometimes there is happiness in the midst of sorrow; and indeed sorrow is everywhere. If you marry _you will find out for yourself_. But think of the first years of married life with one you love: what happiness, what happiness there sometimes is in it! And indeed it’s the ordinary thing. In those early days even quarrels with one’s husband end happily. Some women get up quarrels with their husbands just because they love them. Indeed, I knew a woman like that: she seemed to say that because she loved him, she would torment him and make him feel it. You know that you may torment a man on purpose through love. Women are particularly given to that, thinking to themselves ‘I will love him so, I will make so much of him afterwards, that it’s no sin to torment him a little now.’ And all in the house rejoice in the sight of you, and you are happy and gay and peaceful and honourable.... Then there are some women who are jealous. If he went off anywhere—I knew one such woman, she couldn’t restrain herself, but would jump up at night and run off on the sly to find out where he was, whether he was with some other woman. That’s a pity. And the woman knows herself it’s wrong, and her heart fails her and she suffers, but she loves—it’s all through love. And how sweet it is to make up after quarrels, to own herself in the wrong or to forgive him! And they both are so happy all at once—as though they had met anew, been married over again; as though their love had begun afresh. And no one, no one should know what passes between husband and wife if they love one another. And whatever quarrels there may be between them they ought not to call in their own mother to judge between them and tell tales of one another. They are their own judges. Love is a holy mystery and ought to be hidden from all other eyes, whatever happens. That makes it holier and better. They respect one another more, and much is built on respect. And if once there has been love, if they have been married for love, why should love pass away? Surely one can keep it! It is rare that one cannot keep it. And if the husband is kind and straightforward, why should not love last? The first phase of married love will pass, it is true, but then there will come a love that is better still. Then there will be the union of souls, they will have everything in common, there will be no secrets between them. And once they have children, the most difficult times will seem to them happy, so long as there is love and courage. Even toil will be a joy, you may deny yourself bread for your children and even that will be a joy, They will love you for it afterwards; so you are laying by for your future. As the children grow up you feel that you are an example, a support for them; that even after you die your children will always keep your thoughts and feelings, because they have received them from you, they will take on your semblance and likeness. So you see this is a great duty. How can it fail to draw the father and mother nearer? People say it’s a trial to have children. Who says that? It is heavenly happiness! Are you fond of little children, Liza? I am awfully fond of them. You know—a little rosy baby boy at your bosom, and what husband’s heart is not touched, seeing his wife nursing his child! A plump little rosy baby, sprawling and snuggling, chubby little hands and feet, clean tiny little nails, so tiny that it makes one laugh to look at them; eyes that look as if they understand everything. And while it sucks it clutches at your bosom with its little hand, plays. When its father comes up, the child tears itself away from the bosom, flings itself back, looks at its father, laughs, as though it were fearfully funny, and falls to sucking again. Or it will bite its mother’s breast when its little teeth are coming, while it looks sideways at her with its little eyes as though to say, ‘Look, I am biting!’ Is not all that happiness when they are the three together, husband, wife and child? One can forgive a great deal for the sake of such moments. Yes, Liza, one must first learn to live oneself before one blames others!”

> Russian: — Гм... да. Может быть. Опять и то, Лиза: человек только свое горе любит считать, а счастья своего не считает. А счел бы как должно, так и увидел бы, что на всякую долю его запасено. Ну, а что, коли в семье всё удастся, бог благословит, муж выйдет хороший, любит тебя, лелеет тебя, не отходит от тебя! хорошо в той семье! Даже иной раз и с горем пополам хорошо; да и где горя нет? Выйдешь, может, замуж, _сама узнаешь._ Зато взять хоть первое-то время замужем за тем, кого любишь: счастья-то, счастья-то сколько иной раз придет! да и сплошь да рядом. В первое-то время даже и ссоры с мужем хорошо кончаются. Иная сама чем больше любит, тем больше ссоры с мужем заваривает. Право; я знал такую: «Так вот, люблю, дескать, очень и из любви тебя мучаю, а ты чувствуй». Знаешь ли, что из любви нарочно человека можно мучить? Всё больше женщины. А сама про себя думает: «Зато уж так буду потом любить, так заласкаю, что не грех теперь и помучить». И в доме все на вас радуются, и хорошо, и весело, и мирно, и честно... Вот другие тоже ревнивы бывают. Уйдет он куда,— я знал одну,— не стерпит, да в самую ночь и выскочит, да и бежит потихоньку смотреть: не там ли, не в том ли доме, не с той ли? Это уж худо. И сама знает, что худо, и сердце у ней замирает и казнится, да ведь любит; всё от любви. А как хорошо после ссоры помириться, самой перед ним повиниться али простить! И так хорошо обоим, так хорошо вдруг станет,— точно вновь они встретились, вновь повенчались, вновь любовь у них началась. И никто-то, никто-то не должен знать, что между мужем и женой происходит, коль они любят друг друга. И какая бы ни вышла у них ссора,— мать родную, и ту не должны себе в судьи звать и один про другого рассказывать. Сами они себе судьи. Любовь — тайна божия и от всех глаз чужих должна быть закрыта, что бы там ни произошло. Святее от этого, лучше. Друг друга больше уважают, а на уважении много основано. И коль раз уж была любовь, коль по любви венчались, зачем любви проходить! Неужто нельзя ее поддержать? Редко такой случай, что нельзя поддержать. Ну, а как муж человек добрый и честный удастся, так как тут любовь пройдет? Первая брачная любовь пройдет, правда, а там придет любовь еще лучше. Там душой сойдутся, все дела свои сообща положут; тайны друг от друга не будет. А дети пойдут, так тут каждое, хоть и самое трудное время счастьем покажется; только бы любить да быть мужественным. Тут и работа весела, тут и в хлебе себе иной раз отказываешь для детей, и то весело. Ведь они ж тебя будут за это потом любить; себе же, значит, копишь. Дети растут,— чувствуешь, что ты им пример, что ты им поддержка; что и умрешь ты, они всю жизнь чувства и мысли твои будут носить на себе, так как от тебя получили, твой образ и подобие примут. Значит, это великий долг. Как тут не сойтись тесней отцу с матерью? Говорят вот, детей иметь тяжело? Кто это говорит? Это счастье небесное! Любишь ты маленьких детей, Лиза? я ужасно люблю. Знаешь — розовенький такой мальчик, грудь тебе сосет, да у какого мужа сердце повернется на жену, глядя, как она с его ребенком сидит! Ребеночек розовенький, пухленький, раскинется, нежится; ножки-ручки наливные, ноготочки чистенькие, маленькие, такие маленькие, что глядеть смешно, глазки, точно уж он всё понимает. А сосет — грудь тебе ручонкой теребит, играет. Отец подойдет,— оторвется от груди, перегнется весь назад, посмотрит на отца, засмеется,— точно уж и бог знает как смешно,— и опять, опять сосать примется. А то возьмет, да и прикусит матери грудь, коль уж зубки прорезываются, а сам глазенками-то косит на нее: «Видишь, прикусил!» Да разве не всё тут счастье, когда они трое, муж, жена и ребенок, вместе? За эти минуты много можно простить. Нет, Лиза, знать самому сначала нужно жить выучиться, а потом уж других обвинять!

[¶105] “It’s by pictures, pictures like that one must get at you,” I thought to myself, though I did speak with real feeling, and all at once I flushed crimson. “What if she were suddenly to burst out laughing, what should I do then?” That idea drove me to fury. Towards the end of my speech I really was excited, and now my vanity was somehow wounded. The silence continued. I almost nudged her.

> Russian: «Картинками, вот этими-то картинками тебя надо! — подумал я про себя, хотя, ей-богу, с чувством говорил, и вдруг покраснел.— А ну если она вдруг расхохочется, куда я тогда полезу?» — Эта идея меня привела в бешенство. К концу-то речи я действительно разгорячился, и теперь самолюбие как-то страдало. Молчание длилось. Я даже хотел толкнуть ее.

[¶106] “Why are you—” she began and stopped. But I understood: there was a quiver of something different in her voice, not abrupt, harsh and unyielding as before, but something soft and shamefaced, so shamefaced that I suddenly felt ashamed and guilty.

> Russian: — Чтой-то вы...— начала она вдруг и остановилась. Но я уже всё понял: в ее голосе уже что-то другое дрожало, не резкое, не грубое и несдающееся, как недавно, а что-то мягкое и стыдливое, до того стыдливое, что мне самому как-то вдруг перед ней стыдно стало, виновато стало.

[¶107] “What?” I asked, with tender curiosity.

> Russian: — Что? — спросил я с нежным любопытством.

[¶108] “Why, you...”

> Russian: — Да вы...

[¶109] “What?”

> Russian: — Что?

[¶110] “Why, you ... speak somehow like a book,” she said, and again there was a note of irony in her voice.

> Russian: — Что-то вы... точно как по книге,— сказала она, и что-то как будто насмешливое вдруг опять послышалось в ее голосе.

[¶111] That remark sent a pang to my heart. It was not what I was expecting.

> Russian: Больно ущипнуло меня это замечанье. Я не того ожидал.

[¶112] I did not understand that she was hiding her feelings under irony, that this is usually the last refuge of modest and chaste-souled people when the privacy of their soul is coarsely and intrusively invaded, and that their pride makes them refuse to surrender till the last moment and shrink from giving expression to their feelings before you. I ought to have guessed the truth from the timidity with which she had repeatedly approached her sarcasm, only bringing herself to utter it at last with an effort. But I did not guess, and an evil feeling took possession of me.

> Russian: Я и не понял, что она нарочно маскировалась в насмешку, что это обыкновенная последняя уловка стыдливых и целомудренных сердцем людей, которым грубо и навязчиво лезут в душу и которые до последней минуты не сдаются от гордости и боятся перед вами высказать свое чувство. Уже по робости, с которой она приступала, в несколько приемов, к своей насмешке, и наконец только решилась высказать, я бы должен был догадаться. Но я не догадался, и злое чувство обхватило меня.

[¶113] “Wait a bit!” I thought.

> Russian: «Постой же»,— подумал я.