---
title: "Poor Folk · Бедные люди"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Бедные люди"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 7 of 10
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-poor-folk/7/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, Poor Folk · Бедные люди, section 7. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-poor-folk/7/"
---

# Poor Folk · Бедные люди

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Бедные люди, Фёдор Достоевский

A poor copying clerk and the young woman across the courtyard write to each other: Dostoevsky’s first novel, in letters, in Russian, English and French.

> English: the epigraph from V. F. Odoevsky, which C. J. Hogarth did not translate, is a Laurentium Cultural Industries project translation (24 October 2026).

## 7. August 11 – September 3 · Августа 11 – Сентября 3

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-poor-folk/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-poor-folk/7/#p-N

### August 11 · Августа 11

[¶1] O Barbara Alexievna, I am undone—we are both of us undone! Both of us are lost beyond recall! Everything is ruined—my reputation, my self-respect, all that I have in the world! And you as much as I. Never shall we retrieve what we have lost. I—I have brought you to this pass, for I have become an outcast, my darling. Everywhere I am laughed at and despised. Even my landlady has taken to abusing me. Today she overwhelmed me with shrill reproaches, and abased me to the level of a hearth-brush. And last night, when I was in Rataziaev’s rooms, one of his friends began to read a scribbled note which I had written to you, and then inadvertently pulled out of my pocket. Oh beloved, what laughter there arose at the recital! How those scoundrels mocked and derided you and myself! I walked up to them and accused Rataziaev of breaking faith. I said that he had played the traitor. But he only replied that I had been the betrayer in the case, by indulging in various amours. “You have kept them very dark though, Mr. Lovelace!” said he—and now I am known everywhere by this name of “Lovelace.” They know EVERYTHING about us, my darling, EVERYTHING—both about you and your affairs and about myself; and when today I was for sending Phaldoni to the bakeshop for something or other, he refused to go, saying that it was not his business. “But you MUST go,” said I. “I will not,” he replied. “You have not paid my mistress what you owe her, so I am not bound to run your errands.” At such an insult from a raw peasant I lost my temper, and called him a fool; to which he retorted in a similar vein. Upon this I thought that he must be drunk, and told him so; whereupon he replied: “WHAT say you that I am? Suppose you yourself go and sober up, for I know that the other day you went to visit a woman, and that you got drunk with her on two grivenniks.” To such a pass have things come! I feel ashamed to be seen alive. I am, as it were, a man proclaimed; I am in a worse plight even than a tramp who has lost his passport. How misfortunes are heaping themselves upon me! I am lost—I am lost for ever!

> Russian: Варвара Алексеевна! голубчик мой, маточка! Пропал я, пропали мы оба, оба вместе, безвозвратно пропали. Моя репутация, амбиция — всё потеряно! Я погиб, и вы погибли, маточка, и вы, вместе со мной, безвозвратно погибли! Это я, я вас в погибель ввел! Меня гонят, маточка, презирают, на смех подымают, а хозяйка просто меня бранить стала; кричала, кричала на меня сегодня, распекала, распекала меня, ниже щепки поставила. А вечером у Ратазяева кто-то из них стал вслух читать одно письмо черновое, которое я вам написал, да выронил невзначай из кармана. Матушка моя, какую они насмешку подняли! Величали, величали нас, хохотали, хохотали, предатели! Я вошел к ним и уличил Ратазяева в вероломстве; сказал ему, что он предатель! А Ратазяев отвечал мне, что я сам предатель, что я конкетами разными занимаюсь; говорит, — вы скрывались от нас, вы, дескать, Ловелас; и теперь все меня Ловеласом зовут, и имени другого нет у меня! Слышите ли, ангельчик мой, слышите ли, — они теперь всё знают, обо всем известны, и об вас, родная моя, знают, и обо всем, что ни есть у вас, обо всем знают! Да чего! и Фальдони туда же, и он заодно с ними; послал я его сегодня в колбасную, так, принести кой-чего; не идет да и только, дело есть, говорит! «Да ведь ты ж обязан», — я говорю. «Да нет же, говорит, не обязан, вы вон моей барыне денег не платите, так я вам и не обязан». Я не вытерпел от него, от необразованного мужика, оскорбления, да и сказал ему дурака; а он мне — «от дурака слышал». Я думаю, что он с пьяных глаз мне такую грубость сказал — да и говорю, ты, дескать, пьян, мужик ты этакой! а он мне: «Вы, что ли, мне поднесли-то? У самих-то есть ли на что опохмелиться; сами у какой-то по гривенничку христарадничаете, — да еще прибавил: — Эх, дескать, а еще барин!» Вот, маточка, вот до чего дошло дело! Жить, Варенька, совестно! точно оглашенный какой-нибудь; хуже, чем беспаспортному бродяге какому-нибудь. Бедствия тяжкие! — погиб я, просто погиб! безвозвратно погиб.

[¶2] M. D.

> Russian: М. Д.

### August 13 · Августа 13

[¶4] MY BELOVED MAKAR ALEXIEVITCH,—It is true that misfortune is following upon misfortune. I myself scarcely know what to do. Yet, no matter how you may be fairing, you must not look for help from me, for only today I burned my left hand with the iron! At one and the same moment I dropped the iron, made a mistake in my work, and burned myself! So now I can no longer work. Also, these three days past, Thedora has been ailing. My anxiety is becoming positively torturous. Nevertheless, I send you thirty kopecks—almost the last coins that I have left to me, much as I should have liked to have helped you more when you are so much in need. I feel vexed to the point of weeping. Goodbye, dear friend of mine. You will bring me much comfort if only you will come and see me today.

> Russian: Любезнейший Макар Алексеевич! Над нами всё беды да беды, я уж и сама не знаю, что делать! Что с вами-то будет теперь, а на меня надежда плохая; я сегодня обожгла себе утюгом левую руку; уронила нечаянно, и ушибла и обожгла, всё вместе. Работать никак нельзя, а Федора уж третий день хворает. Я в мучительном беспокойстве. Посылаю вам тридцать копеек серебром; это почти всё последнее наше, а я, бог видит, как желала бы вам помочь теперь в ваших нуждах. До слез досадно! Прощайте, друг мой! Весьма бы вы утешили меня, если б пришли к нам сегодня.

[¶5] B. D.

> Russian: В. Д.

### August 14 · Августа 14

[¶7] What is the matter with you, Makar Alexievitch? Surely you cannot fear the Lord God as you ought to do? You are not only driving me to distraction but also ruining yourself with this eternal solicitude for your reputation. You are a man of honour, nobility of character, and self-respect, as everyone knows; yet, at any moment, you are ready to die with shame! Surely you should have more consideration for your grey hairs. No, the fear of God has departed from you. Thedora has told you that it is out of my power to render you anymore help. See, therefore, to what a pass you have brought me! Probably you think it is nothing to me that you should behave so badly; probably you do not realise what you have made me suffer. I dare not set foot on the staircase here, for if I do so I am stared at, and pointed at, and spoken about in the most horrible manner. Yes, it is even said of me that I am “united to a drunkard.” What a thing to hear! And whenever you are brought home drunk folk say, “They are carrying in that tchinovnik.” THAT is not the proper way to make me help you. I swear that I MUST leave this place, and go and get work as a cook or a laundress. It is impossible for me to stay here. Long ago I wrote and asked you to come and see me, yet you have not come. Truly my tears and prayers must mean NOTHING to you, Makar Alexievitch! Whence, too, did you get the money for your debauchery? For the love of God be more careful of yourself, or you will be ruined. How shameful, how abominable of you! So the landlady would not admit you last night, and you spent the night on the doorstep? Oh, I know all about it. Yet if only you could have seen my agony when I heard the news!... Come and see me, Makar Alexievitch, and we will once more be happy together. Yes, we will read together, and talk of old times, and Thedora shall tell you of her pilgrimages in former days. For God’s sake beloved, do not ruin both yourself and me. I live for you alone; it is for your sake alone that I am still here. Be your better self once more—the self which still can remain firm in the face of misfortune. Poverty is no crime; always remember that. After all, why should we despair? Our present difficulties will pass away, and God will right us. Only be brave. I send you two grivenniks for the purchase of some tobacco or anything else that you need; but, for the love of heaven, do not spend the money foolishly. Come you and see me soon; come without fail. Perhaps you may be ashamed to meet me, as you were before, but you NEED not feel like that—such shame would be misplaced. Only do bring with you sincere repentance and trust in God, who orders all things for the best.

> Russian: Макар Алексеевич! что это с вами? Бога вы не боитесь, верно! Вы меня просто с ума сведете. Не стыдно ли вам! Вы себя губите, вы подумайте только о своей репутации! Вы человек честный, благородный, амбиционный — ну, как все узнают про вас! Да вы просто со стыда должны будете умереть! Или не жаль вам седых волос ваших? Ну, боитесь ли вы бога! Федора сказала, что уже теперь не будет вам более помогать, да и я тоже вам денег давать не буду. До чего вы меня довели, Макар Алексеевич! Вы думаете, верно, что мне ничего, что вы так дурно ведете себя; вы еще не знаете, что я из-за вас терплю! Мне по нашей лестнице и пройти нельзя: все на меня смотрят, пальцем на меня указывают и такие страшные вещи говорят; да, прямо говорят, что связалась я с пьяницей. Каково это слышать! Когда вас привозят, то на вас все жильцы с презрением указывают: вот, говорят, того чиновника привезли. А мне-то за вас мочи нет как совестно. Клянусь вам, что я перееду отсюда. Пойду куда-нибудь в горничные, в прачки, а здесь не останусь. Я вам писала, чтоб вы зашли ко мне, а вы не зашли. Знать, вам ничего мои слезы и просьбы, Макар Алексеевич! И откуда вы денег достали? Ради создателя, поберегитесь. Ведь пропадете, ни за что пропадете! И стыд-то и срам-то какой! Вас хозяйка и впустить вчера не хотела, вы в сенях ночевали: я всё знаю. Если б вы знали, как мне тяжело было, когда я всё это узнала. Приходите ко мне, вам будет у нас весело: мы будем вместе читать, будем старое вспоминать. Федора о своих богомольных странствиях рассказывать будет. Ради меня, голубчик мой, не губите себя и меня не губите. Ведь я для вас одного и живу, для вас и остаюсь с вами. Так-то вы теперь! Будьте благородным человеком, твердым в несчастиях; помните, что бедность не порок. Да и чего отчаиваться: это всё временное! Даст бог — всё поправится, только вы-то удержитесь теперь. Посылаю вам двугривенный, купите себе табаку или всего, что вам захочется, только, ради бога, на дурное не тратьте. Приходите к нам, непременно приходите. Вам, может быть, как и прежде, стыдно будет, но вы не стыдитесь: это ложный стыд. Только бы вы искреннее раскаяние принесли. Надейтесь на бога. Он всё устроит к лучшему.

[¶8] B. D.

> Russian: В. Д.

### August 19 · Августа 19

[¶10] MY DEAREST BARBARA ALEXIEVNA,-Yes, I AM ashamed to meet you, my darling—I AM ashamed. At the same time, what is there in all this? Why should we not be cheerful again? Why should I mind the soles of my feet coming through my boots? The sole of one’s foot is a mere bagatelle—it will never be anything but just a base, dirty sole. And shoes do not matter, either. The Greek sages used to walk about without them, so why should we coddle ourselves with such things? Yet why, also, should I be insulted and despised because of them? Tell Thedora that she is a rubbishy, tiresome, gabbling old woman, as well as an inexpressibly foolish one. As for my grey hairs, you are quite wrong about them, inasmuch as I am not such an old man as you think. Emelia sends you his greeting. You write that you are in great distress, and have been weeping. Well, I too am in great distress, and have been weeping. Nay, nay. I wish you the best of health and happiness, even as I am well and happy myself, so long as I may remain, my darling,—Your friend,

> Russian: Варвара Алексеевна, маточка! Стыдно мне, ясочка моя, Варвара Алексеевна, совсем застыдился. Впрочем, что ж тут такого, маточка, особенного? Отчего же сердца своего не поразвеселить? Я тогда про подошвы мои и не думаю, потому что подошва вздор и всегда останется простой, подлой, грязной подошвой. Да и сапоги тоже вздор! И мудрецы греческие без сапог хаживали, так чего же нашему-то брату с таким недостойным предметом нянчиться? За что ж обижать, за что ж презирать меня в таком случае? Эх! маточка, маточка, нашли что писать! А Федоре скажите, что она баба вздорная, беспокойная, буйная и вдобавок глупая, невыразимо глупая! Что же касается до седины моей, то и в этом вы ошибаетесь, родная моя, потому что я вовсе не такой старик, как вы думаете. Емеля вам кланяется. Пишете вы, что сокрушались и плакали; а я вам пишу, что я тоже сокрушался и плакал. В заключение желаю вам всякого здоровья и благополучия, а что до меня касается, то я тоже здоров и благополучен и пребываю вашим, ангельчик мой, другом

[¶11] MAKAR DIEVUSHKIN.

> Russian: Макаром Девушкиным.

### August 21 · Августа 21

[¶13] MY DEAR AND KIND BARBARA ALEXIEVNA,—I feel that I am guilty, I feel that I have sinned against you. Yet also I feel, from what you say, that it is no use for me so to feel. Even before I had sinned I felt as I do now; but I gave way to despair, and the more so as recognised my fault. Darling, I am not cruel or hardhearted. To rend your little soul would be the act of a blood-thirsty tiger, whereas I have the heart of a sheep. You yourself know that I am not addicted to bloodthirstiness, and therefore that I cannot really be guilty of the fault in question, seeing that neither my mind nor my heart have participated in it. Nor can I understand wherein the guilt lies. To me it is all a mystery. When you sent me those thirty kopecks, and thereafter those two grivenniks, my heart sank within me as I looked at the poor little money. To think that though you had burned your hand, and would soon be hungry, you could write to me that I was to buy tobacco! What was I to do? Remorselessly to rob you, an orphan, as any brigand might do? I felt greatly depressed, dearest. That is to say, persuaded that I should never do any good with my life, and that I was inferior even to the sole of my own boot, I took it into my head that it was absurd for me to aspire at all—rather, that I ought to account myself a disgrace and an abomination. Once a man has lost his self-respect, and has decided to abjure his better qualities and human dignity, he falls headlong, and cannot choose but do so. It is decreed of fate, and therefore I am not guilty in this respect. That evening I went out merely to get a breath of fresh air, but one thing followed another—the weather was cold, all nature was looking mournful, and I had fallen in with Emelia. This man had spent everything that he possessed, and, at the time I met him, had not for two days tasted a crust of bread. He had tried to raise money by pawning, but what articles he had for the purpose had been refused by the pawnbrokers. It was more from sympathy for a fellow-man than from any liking for the individual that I yielded. That is how the fault arose, dearest. He spoke of you, and I mingled my tears with his. Yes, he is a man of kind, kind heart—a man of deep feeling. I often feel as he did, dearest, and, in addition, I know how beholden to you I am. As soon as ever I got to know you I began both to realise myself and to love you; for until you came into my life I had been a lonely man—I had been, as it were, asleep rather than alive. In former days my rascally colleagues used to tell me that I was unfit even to be seen; in fact, they so disliked me that at length I began to dislike myself, for, being frequently told that I was stupid, I began to believe that I really was so. But the instant that YOU came into my life, you lightened the dark places in it, you lightened both my heart and my soul. Gradually, I gained rest of spirit, until I had come to see that I was no worse than other men, and that, though I had neither style nor brilliancy nor polish, I was still a MAN as regards my thoughts and feelings. But now, alas! pursued and scorned of fate, I have again allowed myself to abjure my own dignity. Oppressed of misfortune, I have lost my courage. Here is my confession to you, dearest. With tears I beseech you not to inquire further into the matter, for my heart is breaking, and life has grown indeed hard and bitter for me—Beloved, I offer you my respect, and remain ever your faithful friend,

> Russian: Милостивая государыня и любезный друг, Варвара Алексеевна! Чувствую, что я виноват, чувствую, что я провинился пред вами, да и, по-моему, выгоды-то из этого нет никакой, маточка, что я всё это чувствую, уж что вы там ни говорите. Я и прежде проступка моего всё это чувствовал, но вот упал же духом, с сознанием вины упал. Маточка моя, я не зол и не жестокосерден; а для того чтобы растерзать сердечко ваше, голубка моя, нужно быть не более, не менее как кровожадным тигром, ну, а у меня сердце овечье. и я, как и вам известно, не имею позыва к кровожадности; следственно, ангельчик мой, я и не совсем виноват в проступке моем, так же как и ни сердце, ни мысли мои не виноваты; а уж так, я и не знаю, что виновато. Уж такое дело темное, маточка! Тридцать копеек серебром мне прислали, а потом прислали двугривенничек; у меня сердце и заныло, глядя на ваши сиротские денежки. Сами ручку свою обожгли, голодать скоро будете, а пишете, чтоб я табаку купил. Ну, как же мне было поступить в таком случае? Или уж так, без зазрения совести, подобно разбойнику, вас, сироточку, начать грабить! Тут-то я и упал духом, маточка, то есть сначала, чувствуя поневоле, что никуда не гожусь и что я сам немногим разве получше подошвы своей, счел неприличным принимать себя за что-нибудь значащее, а напротив, самого себя стал считать чем-то неприличным и в некоторой степени неблагопристойным. Ну, а как потерял к себе самому уважение, как предался отрицанию добрых качеств своих и своего достоинства, так уж тут и всё пропадай, тут уж и падение! Это так уже судьбою определено, и я в этом не виноват. Я сначала вышел немножко поосвежиться. Тут уж всё пришлось одно к одному: и природа была такая слезливая, и погода холодная, и дождь, ну и Емеля тут же случился. Он, Варенька, уже всё заложил что имел, всё у него пошло в свое место, и как я его встретил, так он уже двое суток маковой росинки во рту не видал, так что уж хотел такое закладывать, чего никак и заложить нельзя, затем что и закладов таких не бывает. Ну, что же, Варенька, уступил я более из сострадания к человечеству, чем по собственному влечению. Так вот как грех этот произошел, маточка! Мы уж как вместе с ним плакали! Вас вспоминали. Он предобрый, он очень добрый человек, и весьма чувствительный человек. Я, маточка, сам всё это чувствую; со мной потому и случается-то всё такое, что я очень всё это чувствую. Я знаю, чем я вам, голубчик вы мой, обязан! Узнав вас, я стал, во-первых, и самого себя лучше знать и вас стал любить; а до вас, ангельчик мой, я был одинок и как будто спал, а не жил на свете. Они, злодеи-то мои, говорили, что даже и фигура моя неприличная, и гнушались мною, ну, и я стал гнушаться собою; говорили, что я туп, я и в самом деле думал, что я туп, а как вы мне явились, то вы всю мою жизнь осветили темную, так что и сердце и душа моя осветились, и я обрел душевный покой и узнал, что и я не хуже других; что только так, не блещу ничем, лоску нет, тону нет, но все-таки я человек, что сердцем и мыслями я человек. Ну, а теперь, почувствовав, что я гоним судьбою, что, униженный ею, предался отрицанию собственного своего достоинства, я, удрученный моими бедствиями, и упал духом. И так как вы теперь всё знаете, маточка, то я умоляю вас слезно не любопытствовать более об этой материи, ибо сердце мое разрывается, и горько, тягостно. Свидетельствую, маточка, вам почтение мое и пребываю вашим верным

[¶14] MAKAR DIEVUSHKIN.

> Russian: Макаром Девушкиным.

### September 3 · Сентября 3

[¶16] The reason why I did not finish my last letter, Makar Alexievitch, was that I found it so difficult to write. There are moments when I am glad to be alone—to grieve and repine without any one to share my sorrow: and those moments are beginning to come upon me with ever-increasing frequency. Always in my reminiscences I find something which is inexplicable, yet strongly attractive—so much so that for hours together I remain insensible to my surroundings, oblivious of reality. Indeed, in my present life there is not a single impression that I encounter—pleasant or the reverse—which does not recall to my mind something of a similar nature in the past. More particularly is this the case with regard to my childhood, my golden childhood. Yet such moments always leave me depressed. They render me weak, and exhaust my powers of fancy; with the result that my health, already not good, grows steadily worse.

> Russian: Я не докончила прошлого письма, Макар Алексеевич, потому что мне было тяжело писать. Иногда бывают со мной минуты, когда я рада быть одной, одной грустить, одной тосковать, без раздела, и такие минуты начинают находить на меня всё чаще и чаще. В воспоминаниях моих есть что-то такое необъяснимое для меня, что увлекает меня так безотчетно, так сильно, что я по нескольку часов бываю бесчувственна ко всему меня окружающему и забываю всё, всё настоящее. И нет впечатления в теперешней жизни моей, приятного ль, тяжелого, грустного, которое бы не напоминало мне чего-нибудь подобного же в прошедшем моем, и чаще всего мое детство, мое золотое детство! Но мне становится всегда тяжело после подобных мгновений. Я как-то слабею, моя мечтательность изнуряет меня, а здоровье мое и без того всё хуже и хуже становится.

[¶17] However, this morning it is a fine, fresh, cloudless day, such as we seldom get in autumn. The air has revived me and I greet it with joy. Yet to think that already the fall of the year has come! How I used to love the country in autumn! Then but a child, I was yet a sensitive being who loved autumn evenings better than autumn mornings. I remember how beside our house, at the foot of a hill, there lay a large pond, and how the pond—I can see it even now!—shone with a broad, level surface that was as clear as crystal. On still evenings this pond would be at rest, and not a rustle would disturb the trees which grew on its banks and overhung the motionless expanse of water. How fresh it used to seem, yet how cold! The dew would be falling upon the turf, lights would be beginning to shine forth from the huts on the pond’s margin, and the cattle would be wending their way home. Then quietly I would slip out of the house to look at my beloved pond, and forget myself in contemplation. Here and there a fisherman’s bundle of brushwood would be burning at the water’s edge, and sending its light far and wide over the surface. Above, the sky would be of a cold blue colour, save for a fringe of flame-coloured streaks on the horizon that kept turning ever paler and paler; and when the moon had come out there would be wafted through the limpid air the sounds of a frightened bird fluttering, of a bulrush rubbing against its fellows in the gentle breeze, and of a fish rising with a splash. Over the dark water there would gather a thin, transparent mist; and though, in the distance, night would be looming, and seemingly enveloping the entire horizon, everything closer at hand would be standing out as though shaped with a chisel—banks, boats, little islands, and all. Beside the margin a derelict barrel would be turning over and over in the water; a switch of laburnum, with yellowing leaves, would go meandering through the reeds; and a belated gull would flutter up, dive again into the cold depths, rise once more, and disappear into the mist. How I would watch and listen to these things! How strangely good they all would seem! But I was a mere infant in those days—a mere child.

> Russian: Но сегодня свежее, яркое, блестящее утро, каких мало здесь осенью, оживило меня, и я радостно его встретила. Итак, у нас уже осень! Как я любила осень в деревне! Я еще ребенком была, но и тогда уже много чувствовала. Осенний вечер я любила больше, чем утро. Я помню, в двух шагах от нашего дома, под горой, было озеро. Это озеро, — я как будто вижу его теперь, — это озеро было такое широкое, светлое, чистое, как хрусталь! Бывало, если вечер тих, — озеро покойно; на деревах, что по берегу росли, не шелохнет, вода неподвижна, словно зеркало. Свежо! холодно! Падает роса на траву, в избах на берегу засветятся огоньки, стадо пригонят — тут-то я и ускользну тихонько из дому, чтобы посмотреть на мое озеро, и засмотрюсь, бывало. Какая-нибудь вязанка хворосту горит у рыбаков у самой воды, и свет далеко-далеко по воде льется. Небо такое холодное, синее и по краям разведено всё красными, огненными полосами, и эти полосы всё бледнее и бледнее становятся; выходит месяц; воздух такой звонкий, порхнет ли испуганная пташка, камыш ли зазвенит от легонького ветерка, или рыба всплеснется в воде, — всё, бывало, слышно. По синей воде встает белый пар, тонкий, прозрачный. Даль темнеет; всё как-то тонет в тумане, а вблизи так всё резко обточено, словно резцом обрезано, — лодка, берег, острова; бочка какая-нибудь, брошенная, забытая у самого берега, чуть-чуть колышется на воде, ветка ракитовая с пожелтелыми листьями путается в камыше, — вспорхнет чайка запоздалая, то окунется в холодной воде, то опять вспорхнет и утонет в тумане. Я засматривалась, заслушивалась, — чудно хорошо было мне! А я еще была ребенок, дитя!..

[¶18] Yes, truly I loved autumn-tide—the late autumn when the crops are garnered, and field work is ended, and the evening gatherings in the huts have begun, and everyone is awaiting winter. Then does everything become more mysterious, the sky frowns with clouds, yellow leaves strew the paths at the edge of the naked forest, and the forest itself turns black and blue—more especially at eventide when damp fog is spreading and the trees glimmer in the depths like giants, like formless, weird phantoms. Perhaps one may be out late, and had got separated from one’s companions. Oh horrors! Suddenly one starts and trembles as one seems to see a strange-looking being peering from out of the darkness of a hollow tree, while all the while the wind is moaning and rattling and howling through the forest—moaning with a hungry sound as it strips the leaves from the bare boughs, and whirls them into the air. High over the tree-tops, in a widespread, trailing, noisy crew, there fly, with resounding cries, flocks of birds which seem to darken and overlay the very heavens. Then a strange feeling comes over one, until one seems to hear the voice of some one whispering: “Run, run, little child! Do not be out late, for this place will soon have become dreadful! Run, little child! Run!” And at the words terror will possess one’s soul, and one will rush and rush until one’s breath is spent—until, panting, one has reached home. At home, however, all will look bright and bustling as we children are set to shell peas or poppies, and the damp twigs crackle in the stove, and our mother comes to look fondly at our work, and our old nurse, Iliana, tells us stories of bygone days, or terrible legends concerning wizards and dead men. At the recital we little ones will press closer to one another, yet smile as we do so; when suddenly, everyone becomes silent. Surely somebody has knocked at the door?... But nay, nay; it is only the sound of Frolovna’s spinning-wheel. What shouts of laughter arise! Later one will be unable to sleep for fear of the strange dreams which come to visit one; or, if one falls asleep, one will soon wake again, and, afraid to stir, lie quaking under the coverlet until dawn. And in the morning, one will arise as fresh as a lark and look at the window, and see the fields overlaid with hoarfrost, and fine icicles hanging from the naked branches, and the pond covered over with ice as thin as paper, and a white steam rising from the surface, and birds flying overhead with cheerful cries. Next, as the sun rises, he throws his glittering beams everywhere, and melts the thin, glassy ice until the whole scene has come to look bright and clear and exhilarating; and as the fire begins to crackle again in the stove, we sit down to the tea-urn, while, chilled with the night cold, our black dog, Polkan, will look in at us through the window, and wag his tail with a cheerful air. Presently, a peasant will pass the window in his cart bound for the forest to cut firewood, and the whole party will feel merry and contented together. Abundant grain lies stored in the byres, and great stacks of wheat are glowing comfortably in the morning sunlight. Everyone is quiet and happy, for God has blessed us with a bounteous harvest, and we know that there will be abundance of food for the wintertide. Yes, the peasant may rest assured that his family will not want for aught. Song and dance will arise at night from the village girls, and on festival days everyone will repair to God’s house to thank Him with grateful tears for what He has done.... Ah, a golden time was my time of childhood!...

> Russian: Я так любила осень, — позднюю осень, когда уже уберут хлеба, окончат все работы, когда уже в избах начнутся посиделки, когда уже все ждут зимы. Тогда всё становится мрачнее, небо хмурится облаками, желтые листья стелятся тропами по краям обнаженного леса, а лес синеет, чернеет, — особенно вечером, когда спустится сырой туман и деревья мелькают из тумана, как великаны, как безобразные, страшные привидения. Запоздаешь, бывало, на прогулке, отстанешь от других, идешь одна, спешишь, — жутко! Сама дрожишь как лист; вот, думаешь, того и гляди выглянет кто-нибудь страшный из-за этого дупла; между тем ветер пронесется по лесу, загудит, зашумит, завоет так жалобно, сорвет тучу листьев с чахлых веток, закрутит ими по воздуху, и за ними длинною, широкою, шумною стаей, с диким пронзительным криком, пронесутся птицы, так что небо чернеет и всё застилается ими. Страшно станет, а тут, — точно как будто заслышишь кого-то, — чей-то голос, как будто кто-то шепчет: «Беги, беги, дитя, не опаздывай; страшно здесь будет тотчас, беги, дитя!» — ужас пройдет по сердцу, и бежишь-бежишь так, что дух занимается. Прибежишь, запыхавшись, домой; дома шумно, весело; раздадут нам, всем детям, работу: горох или мак щелушить. Сырые дрова трещат в печи; матушка весело смотрит за нашей веселой работой; старая няня Ульяна рассказывает про старое время или страшные сказки про колдунов и мертвецов. Мы, дети, жмемся подружка к подружке, а улыбка у всех на губах. Вот вдруг замолчим разом... чу! шум! как будто кто-то стучит! Ничего не бывало; это гудит самопрялка у старой Фроловны; сколько смеху бывало! А потом ночью не спим от страха; находят такие страшные сны. Проснешься, бывало, шевельнуться не смеешь и до рассвета дрогнешь под одеялом. Утром встанешь свежа, как цветочек. Посмотришь в окно: морозом прохватило всё поле; тонкий, осенний иней повис на обнаженных сучьях; тонким, как лист, льдом подернулось озеро; встает белый пар по озеру; кричат веселые птицы. Солнце светит кругом яркими лучами, и лучи разбивают, как стекло, тонкий лед. Светло, ярко, весело! В печке опять трещит огонь; подсядем все к самовару, а в окна посматривает продрогшая ночью черная наша собака Полкан и приветливо махает хвостом. Мужичок проедет мимо окон на бодрой лошадке в лес за дровами. Все так довольны, так веселы!.. Ах, какое золотое было детство мое!..

[¶19] Carried away by these memories, I could weep like a child. Everything, everything comes back so clearly to my recollection! The past stands out so vividly before me! Yet in the present everything looks dim and dark! How will it all end?—how? Do you know, I have a feeling, a sort of sure premonition, that I am going to die this coming autumn; for I feel terribly, oh so terribly ill! Often do I think of death, yet feel that I should not like to die here and be laid to rest in the soil of St. Petersburg. Once more I have had to take to my bed, as I did last spring, for I have never really recovered. Indeed I feel so depressed! Thedora has gone out for the day, and I am alone. For a long while past I have been afraid to be left by myself, for I keep fancying that there is someone else in the room, and that that someone is speaking to me. Especially do I fancy this when I have gone off into a reverie, and then suddenly awoken from it, and am feeling bewildered. That is why I have made this letter such a long one; for, when I am writing, the mood passes away. Goodbye. I have neither time nor paper left for more, and must close. Of the money which I saved to buy a new dress and hat, there remains but a single rouble; but, I am glad that you have been able to pay your landlady two roubles, for they will keep her tongue quiet for a time. And you must repair your wardrobe. Goodbye once more. I am so tired! Nor can I think why I am growing so weak—why it is that even the smallest task now wearies me? Even if work should come my way, how am I to do it? That is what worries me above all things.

> Russian: Вот я и расплакалась теперь, как дитя, увлекаясь моими воспоминаниями. Я так живо, так живо всё припомнила, так ярко стало передо мною всё прошедшее, а настоящее так тускло, так темно!.. Чем это кончится, чем это всё кончится? Знаете ли, у меня есть какое-то убеждение, какая-то уверенность, что я умру нынче осенью. Я очень, очень больна. Я часто думаю о том, что умру, но всё бы мне не хотелось так умереть, — в здешней земле лежать. Может быть, я опять слягу в постель, как и тогда, весной, а я еще оправиться не успела. Вот и теперь мне очень тяжело. Федора сегодня ушла куда-то на целый день, и я сижу одна. А с некоторого времени я боюсь оставаться одной; мне всё кажется, что со мной в комнате кто-то бывает другой, что кто-то со мной говорит; особенно когда я об чем-нибудь задумаюсь и вдруг очнусь от задумчивости, так что мне страшно становится. Вот почему я вам такое большое письмо написала; когда я пишу, это проходит. Прощайте: кончаю письмо, потому что и бумаги и времени нет. Из вырученных денег за платья мои да за шляпку остался у меня только рубль серебром. Вы дали хозяйке два рубля серебром; это очень хорошо; она замолчит теперь на время. Поправьте себе как-нибудь платье. Прощайте; я так устала; не понимаю, отчего я становлюсь такая слабая; малейшее занятие меня утомляет. Случится работа — как работать? Вот это-то и убивает меня.

[¶20] B. D.

> Russian: В. Д.