---
title: "The Gambler · Игрок"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Игрок"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/"
---

# The Gambler · Игрок

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Игрок, Фёдор Достоевский

Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English.

## Contents

1. [Chapter I](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1.md)
2. [Chapter II](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2.md)
3. [Chapter III](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/3.md)
4. [Chapter IV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/4.md)
5. [Chapter V](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/5.md)
6. [Chapter VI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6.md)
7. [Chapter VII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/7.md)
8. [Chapter VIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/8.md)
9. [Chapter IX](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/9.md)
10. [Chapter X](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/10.md)
11. [Chapter XI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/11.md)
12. [Chapter XII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/12.md)
13. [Chapter XIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13.md)
14. [Chapter XIV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/14.md)
15. [Chapter XV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/15.md)
16. [Chapter XVI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/16.md)
17. [Chapter XVII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17.md)

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/#p-N

[¶0] At length I returned from two weeks leave of absence to find that my patrons had arrived three days ago in Roulettenberg. I received from them a welcome quite different to that which I had expected. The General eyed me coldly, greeted me in rather haughty fashion, and dismissed me to pay my respects to his sister. It was clear that from _somewhere_ money had been acquired. I thought I could even detect a certain shamefacedness in the General’s glance. Maria Philipovna, too, seemed distraught, and conversed with me with an air of detachment. Nevertheless, she took the money which I handed to her, counted it, and listened to what I had to tell. To luncheon there were expected that day a Monsieur Mezentsov, a French lady, and an Englishman; for, whenever money was in hand, a banquet in Muscovite style was always given. Polina Alexandrovna, on seeing me, inquired why I had been so long away. Then, without waiting for an answer, she departed. Evidently this was not mere accident, and I felt that I must throw some light upon matters. It was high time that I did so.

> Russian: Наконец я возвратился из моей двухнедельной отлучки. Наши уже три дня как были в Рулетенбурге. Я думал, что они и бог знает как ждут меня, однако ж ошибся. Генерал смотрел чрезвычайно независимо, поговорил со мной свысока и отослал меня к сестре. Было ясно, что они где-нибудь перехватили денег. Мне показалось даже, что генералу несколько совестно глядеть на меня. Марья Филипповна была в чрезвычайных хлопотах и поговорила со мною слегка; деньги, однако ж, приняла, сосчитала и выслушала весь мой рапорт. К обеду ждали Мезенцова, французика и еще какого-то англичанина: как водится, деньги есть, так тотчас и званый обед, по-московски. Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда-то. Разумеется, она сделала это нарочно. Нам, однако ж, надо объясниться. Много накопилось.

[¶1] I was assigned a small room on the fourth floor of the hotel (for you must know that I belonged to the General’s suite). So far as I could see, the party had already gained some notoriety in the place, which had come to look upon the General as a Russian nobleman of great wealth. Indeed, even before luncheon he charged me, among other things, to get two thousand-franc notes changed for him at the hotel counter, which put us in a position to be thought millionaires at all events for a week! Later, I was about to take Mischa and Nadia for a walk when a summons reached me from the staircase that I must attend the General. He began by deigning to inquire of me where I was going to take the children; and as he did so, I could see that he failed to look me in the eyes. He _wanted_ to do so, but each time was met by me with such a fixed, disrespectful stare that he desisted in confusion. In pompous language, however, which jumbled one sentence into another, and at length grew disconnected, he gave me to understand that I was to lead the children altogether away from the Casino, and out into the park. Finally his anger exploded, and he added sharply:

> Russian: Мне отвели маленькую комнатку, в четвертом этаже отеля. Здесь известно, что я принадлежу _к свите генерала._ По всему видно, что они успели-таки дать себя знать. Генерала считают здесь все богатейшим русским вельможей. Еще до обеда он успел, между другими поручениями, дать мне два тысячефранковых билета разменять. Я разменял их в конторе отеля. Теперь на нас будут смотреть, как на миллионеров, по крайней мере целую неделю. Я хотел было взять Мишу и Надю и пойти с ними гулять, но с лестницы меня позвали к генералу; ему заблагорассудилось осведомиться, куда я их поведу. Этот человек решительно не может смотреть мне прямо в глаза; он бы и очень хотел, но я каждый раз отвечаю ему таким пристальным, то есть непочтительным взглядом, что он как будто конфузится. В весьма напыщенной речи, насаживая одну фразу на другую и наконец совсем запутавшись, он дал мне понять, чтоб я гулял с детьми где-нибудь, подальше от воксала, в парке. Наконец он рассердился совсем и круто прибавил:

[¶2] “I suppose you would like to take them to the Casino to play roulette? Well, excuse my speaking so plainly, but I know how addicted you are to gambling. Though I am not your mentor, nor wish to be, at least I have a right to require that you shall not actually _compromise_ me.”

> Russian: — А то вы, пожалуй, их в воксал, на рулетку, поведете. Вы меня извините, — прибавил он, — но я знаю, вы еще довольно легкомысленны и способны, пожалуй, играть. Во всяком случае, хоть я и не ментор ваш, да и роли такой на себя брать не желаю, но по крайней мере имею право пожелать, чтобы вы, так сказать, меня-то не окомпрометировали...

[¶3] “I have no money for gambling,” I quietly replied.

> Russian: — Да ведь у меня и денег нет, — отвечал я спокойно; — чтобы проиграться, нужно их иметь.

[¶4] “But you will soon be in receipt of some,” retorted the General, reddening a little as he dived into his writing desk and applied himself to a memorandum book. From it he saw that he had 120 roubles of mine in his keeping.

> Russian: — Вы их немедленно получите, — ответил генерал, покраснев немного, порылся у себя в бюро, справился в книжке, и оказалось, что за ним моих денег около ста двадцати рублей.

[¶5] “Let us calculate,” he went on. “We must translate these roubles into thalers. Here—take 100 thalers, as a round sum. The rest will be safe in my hands.”

> Russian: — Как же мы сосчитаемся, — заговорил он, — надо переводить на талеры. Да вот возьмите сто талеров, круглым счетом, — остальное, конечно, не пропадет.

[¶6] In silence I took the money.

> Russian: Я молча взял деньги.

[¶7] “You must not be offended at what I say,” he continued. “You are too touchy about these things. What I have said I have said merely as a warning. To do so is no more than my right.”

> Russian: — Вы, пожалуйста, не обижайтесь моими словами, вы так обидчивы... Если я вам заметил, то я, так сказать, вас предостерег и уж, конечно, имею на то некоторое право...

[¶8] When returning home with the children before luncheon, I met a cavalcade of our party riding to view some ruins. Two splendid carriages, magnificently horsed, with Mlle. Blanche, Maria Philipovna, and Polina Alexandrovna in one of them, and the Frenchman, the Englishman, and the General in attendance on horseback! The passers-by stopped to stare at them, for the effect was splendid—the General could not have improved upon it. I calculated that, with the 4000 francs which I had brought with me, added to what my patrons seemed already to have acquired, the party must be in possession of at least 7000 or 8000 francs—though that would be none too much for Mlle. Blanche, who, with her mother and the Frenchman, was also lodging in our hotel. The latter gentleman was called by the lacqueys “Monsieur le Comte,” and Mlle. Blanche’s mother was dubbed “Madame la Comtesse.” Perhaps in very truth they _were_ “Comte et Comtesse.”

> Russian: Возвращаясь пред обедом с детьми домой, я встретил целую кавалькаду. Наши ездили осматривать какие-то развалины. Две превосходные коляски, великолепные лошади! Mademoiselle Blanche в одной коляске с Марьей Филипповной и Полиной; французик, англичанин и наш генерал верхами. Прохожие останавливались и смотрели; эффект был произведен; только генералу несдобровать. Я рассчитал, что с четырьмя тысячами франков, которые я привез, да прибавив сюда то, что они, очевидно, успели перехватить, у них теперь есть семь или восемь тысяч франков; этого слишком мало для mademoiselle Blanche. Mademoiselle Blanche стоит тоже в нашем отеле, вместе с матерью; где-то тут же и наш французик. Лакеи называют его «monsieur le comte», мать mademoiselle Blanche называется «madame la comtesse»; что ж, может быть, и в самом деле они comte et comtesse.

[¶9] I knew that “Monsieur le Comte” would take no notice of me when we met at dinner, as also that the General would not dream of introducing us, nor of recommending me to the “Comte.” However, the latter had lived awhile in Russia, and knew that the person referred to as an “uchitel” is never looked upon as a bird of fine feather. Of course, strictly speaking, he _knew_ me; but I was an uninvited guest at the luncheon—the General had forgotten to arrange otherwise, or I should have been dispatched to dine at the table d’hôte. Nevertheless, I presented myself in such guise that the General looked at me with a touch of approval; and, though the good Maria Philipovna was for showing me my place, the fact of my having previously met the Englishman, Mr. Astley, saved me, and thenceforward I figured as one of the company.

> Russian: Я так и знал, что monsieur le comte меня не узнает, когда мы соединимся за обедом. Генерал, конечно, и не подумал бы нас знакомить или хоть меня ему отрекомендовать; а monsieur le comte сам бывал в России и знает, как невелика птица — то, что они называют _outchitel._ Он, впрочем, меня очень хорошо знает. Но, признаться, я и к обеду-то явился непрошеным; кажется, генерал позабыл распорядиться, а то бы, наверно, послал меня обедать за table d’hôt’ом. Я явился сам, так что генерал посмотрел на меня с неудовольствием. Добрая Марья Филипповна тотчас же указала мне место; но встреча с мистером Астлеем меня выручила, и я поневоле оказался принадлежащим к их обществу.

[¶10] This strange Englishman I had met first in Prussia, where we had happened to sit _vis-à-vis_ in a railway train in which I was travelling to overtake our party; while, later, I had run across him in France, and again in Switzerland—twice within the space of two weeks! To think, therefore, that I should suddenly encounter him again here, in Roulettenberg! Never in my life had I known a more retiring man, for he was shy to the pitch of imbecility, yet well aware of the fact (for he was no fool). At the same time, he was a gentle, amiable sort of an individual, and, even on our first encounter in Prussia I had contrived to draw him out, and he had told me that he had just been to the North Cape, and was now anxious to visit the fair at Nizhni Novgorod. How he had come to make the General’s acquaintance I do not know, but, apparently, he was much struck with Polina. Also, he was delighted that I should sit next him at table, for he appeared to look upon me as his bosom friend.

> Russian: Этого странного англичанина я встретил сначала в Пруссии, в вагоне, где мы сидели друг против друга, когда я догонял наших; потом я столкнулся с ним, въезжая во Францию, наконец — в Швейцарии; в течение этих двух недель — два раза, и вот теперь я вдруг встретил его уже в Рулетенбурге. Я никогда в жизни не встречал человека более застенчивого; он застенчив до глупости и сам, конечно, знает об этом, потому что он вовсе не глуп. Впрочем, он очень милый и тихий. Я заставил его разговориться при первой встрече в Пруссии. Он объявил мне, что был нынешним летом на Норд-Капе и что весьма хотелось ему быть на Нижегородской ярмарке. Не знаю, как он познакомился с генералом; мне кажется, что он беспредельно влюблен в Полину. Когда она вошла, он вспыхнул, как зарево. Он был очень рад, что за столом я сел с ним рядом, и, кажется, уже считает меня своим закадычным другом.

[¶11] During the meal the Frenchman was in great feather: he was discursive and pompous to every one. In Moscow too, I remembered, he had blown a great many bubbles. Interminably he discoursed on finance and Russian politics, and though, at times, the General made feints to contradict him, he did so humbly, and as though wishing not wholly to lose sight of his own dignity.

> Russian: За столом французик тонировал необыкновенно; он со всеми небрежен и важен. А в Москве, я помню, пускал мыльные пузыри. Он ужасно много говорил о финансах и о русской политике. Генерал иногда осмеливался противоречить, но скромно, единственно настолько, чтобы не уронить окончательно своей важности.

[¶12] For myself, I was in a curious frame of mind. Even before luncheon was half finished I had asked myself the old, eternal question: “_Why_ do I continue to dance attendance upon the General, instead of having left him and his family long ago?” Every now and then I would glance at Polina Alexandrovna, but she paid me no attention; until eventually I became so irritated that I decided to play the boor.

> Russian: Я был в странном настроении духа; разумеется, я еще до половины обеда успел задать себе мой обыкновенный и всегдашний вопрос: зачем я валандаюсь с этим генералом и давным-давно не отхожу от них? Изредка я взглядывал на Полину Александровну; она совершенно не примечала меня. Кончилось тем, что я разозлился и решился грубить.

[¶13] First of all I suddenly, and for no reason whatever, plunged loudly and gratuitously into the general conversation. Above everything I wanted to pick a quarrel with the Frenchman; and, with that end in view I turned to the General, and exclaimed in an overbearing sort of way—indeed, I think that I actually interrupted him—that that summer it had been almost impossible for a Russian to dine anywhere at tables d’hôte. The General bent upon me a glance of astonishment.

> Russian: Началось тем, что я вдруг, ни с того ни с сего, громко и без спросу ввязался в чужой разговор. Мне, главное, хотелось поругаться с французиком. Я оборотился к генералу и вдруг совершенно громко и отчетливо, и, кажется, перебив его, заметил, что нынешним летом русским почти совсем нельзя обедать в отелях за табльдотами. Генерал устремил на меня удивленный взгляд.

[¶14] “If one is a man of self-respect,” I went on, “one risks abuse by so doing, and is forced to put up with insults of every kind. Both at Paris and on the Rhine, and even in Switzerland—there are so many Poles, with their sympathisers, the French, at these tables d’hôte that one cannot get a word in edgeways if one happens only to be a Russian.”

> Russian: — Если вы человек себя уважающий, — пустился я далее, — то непременно напроситесь на ругательства и должны выносить чрезвычайные щелчки. В Париже и на Рейне, даже в Швейцарии, за табльдотами так много полячишек и им сочувствующих французиков, что нет возможности вымолвить слова, если вы только русский.

[¶15] This I said in French. The General eyed me doubtfully, for he did not know whether to be angry or merely to feel surprised that I should so far forget myself.

> Russian: Я проговорил это по-французски. Генерал смотрел на меня в недоумении, не зная, рассердиться ли ему или только удивиться, что я так забылся.

[¶16] “Of course, one always learns _something everywhere_,” said the Frenchman in a careless, contemptuous sort of tone.

> Russian: — Значит, вас кто-нибудь и где-нибудь проучил, — сказал французик небрежно и презрительно.

[¶17] “In Paris, too, I had a dispute with a Pole,” I continued, “and then with a French officer who supported him. After that a section of the Frenchmen present took my part. They did so as soon as I told them the story of how once I threatened to spit into Monsignor’s coffee.”

> Russian: — Я в Париже сначала поругался с одним поляком, — ответил я, — потом с одним французским офицером, который поляка поддерживал. А затем уж часть французов перешла на мою сторону, когда я им рассказал, как я хотел плюнуть в кофе монсиньора.

[¶18] “To spit into it?” the General inquired with grave disapproval in his tone, and a stare, of astonishment, while the Frenchman looked at me unbelievingly.

> Russian: — Плюнуть? — спросил генерал с важным недоумением и даже осматриваясь. Французик оглядывал меня недоверчиво.

[¶19] “Just so,” I replied. “You must know that, on one occasion, when, for two days, I had felt certain that at any moment I might have to depart for Rome on business, I repaired to the Embassy of the Holy See in Paris, to have my passport visaed. There I encountered a sacristan of about fifty, and a man dry and cold of mien. After listening politely, but with great reserve, to my account of myself, this sacristan asked me to wait a little. I was in a great hurry to depart, but of course I sat down, pulled out a copy of _L’Opinion Nationale_, and fell to reading an extraordinary piece of invective against Russia which it happened to contain. As I was thus engaged I heard some one enter an adjoining room and ask for Monsignor; after which I saw the sacristan make a low bow to the visitor, and then another bow as the visitor took his leave. I ventured to remind the good man of my own business also; whereupon, with an expression of, if anything, increased dryness, he again asked me to wait. Soon a third visitor arrived who, like myself, had come on business (he was an Austrian of some sort); and as soon as ever he had stated his errand he was conducted upstairs! This made me very angry. I rose, approached the sacristan, and told him that, since Monsignor was receiving callers, his lordship might just as well finish off my affair as well. Upon this the sacristan shrunk back in astonishment. It simply passed his understanding that any insignificant Russian should dare to compare himself with other visitors of Monsignor’s! In a tone of the utmost effrontery, as though he were delighted to have a chance of insulting me, he looked me up and down, and then said: “Do you suppose that Monsignor is going to put aside his coffee for _you?_” But I only cried the louder: “Let me tell you that I am going to _spit_ into that coffee! Yes, and if you do not get me my passport visaed this very minute, I shall take it to Monsignor myself.”

> Russian: — Точно так-с, — отвечал я. — Так как я целых два дня был убежден, что придется, может быть, отправиться по нашему делу на минутку в Рим, то и пошел в канцелярию посольства святейшего отца в Париже, чтоб визировать паспорт. Там меня встретил аббатик, лет пятидесяти, сухой и с морозом в физиономии, и, выслушав меня вежливо, но чрезвычайно сухо, просил подождать. Я хоть и спешил, но, конечно, сел ждать, вынул «Opinion nationale» и стал читать страшнейшее ругательство против России. Между тем я слышал, как чрез соседнюю комнату кто-то прошел к монсиньору; я видел, как мой аббат раскланивался. Я обратился к нему с прежнею просьбою; он еще суше попросил меня опять подождать. Немного спустя вошел кто-то еще незнакомый, но за делом, — какой-то австриец, его выслушали и тотчас же проводили наверх. Тогда мне стало очень досадно; я встал, подошел к аббату и сказал ему решительно, что так как монсиньор принимает, то может кончить и со мною. Вдруг аббат отшатнулся от меня с необычайным удивлением. Ему просто непонятно стало, каким это образом смеет ничтожный русский равнять себя с гостями монсиньора? Самым нахальным тоном, как бы радуясь, что может меня оскорбить, обмерил он меня с ног до головы и вскричал: «Так неужели ж вы думаете, что монсиньор бросит для вас свой кофе?» Тогда и я закричал, но еще сильнее его: «Так знайте ж, что мне наплевать на кофе вашего монсиньора! Если вы сию же минуту не кончите с моим паспортом, то я пойду к нему самому».

[¶20] “What? While he is engaged with a Cardinal?” screeched the sacristan, again shrinking back in horror. Then, rushing to the door, he spread out his arms as though he would rather die than let me enter.

> Russian: «Как! в то же время, когда у него сидит кардинал!» — закричал аббатик, с ужасом от меня отстраняясь, бросился к дверям и расставил крестом руки, показывая вид, что скорее умрет, чем меня пропустит.

[¶21] Thereupon I declared that I was a heretic and a barbarian—“Je suis hérétique et barbare,” I said, “and that these archbishops and cardinals and monsignors, and the rest of them, meant nothing at all to me. In a word, I showed him that I was not going to give way. He looked at me with an air of infinite resentment. Then he snatched up my passport, and departed with it upstairs. A minute later the passport had been visaed! Here it is now, if you care to see it,”—and I pulled out the document, and exhibited the Roman visa.

> Russian: Тогда я ответил ему, что я еретик и варвар, «que je suis hérétique et barbare», и что мне все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры и проч., и проч. — всё равно. Одним словом, я показал вид, что не отстану. Аббат поглядел на меня с бесконечною злобою, потом вырвал мой паспорт и унес его наверх. Чрез минуту он был уже визирован. Вот-с, не угодно ли посмотреть? — Я вынул паспорт и показал римскую визу.

[¶22] “But—” the General began.

> Russian: — Вы это, однако же, — начал было генерал...

[¶23] “What really saved you was the fact that you proclaimed yourself a heretic and a barbarian,” remarked the Frenchman with a smile. “Cela n’était pas si bête.”

> Russian: — Вас спасло, что вы объявили себя варваром и еретиком, — заметил, усмехаясь, французик. — «Cela n’était pas si bête».

[¶24] “But is _that_ how Russian subjects ought to be treated? Why, when they settle here they dare not utter even a word—they are ready even to deny the fact that they are Russians! At all events, at my hotel in Paris I received far more attention from the company after I had told them about the fracas with the sacristan. A fat Polish nobleman, who had been the most offensive of all who were present at the table d’hôte, at once went upstairs, while some of the Frenchmen were simply disgusted when I told them that two years ago I had encountered a man at whom, in 1812, a French ‘hero’ fired for the mere fun of discharging his musket. That man was then a boy of ten and his family are still residing in Moscow.”

> Russian: — Так неужели смотреть на наших русских? Они сидят здесь — пикнуть не смеют и готовы, пожалуй, отречься от того, что они русские. По крайней мере в Париже в моем отеле со мною стали обращаться гораздо внимательнее, когда я всем рассказал о моей драке с аббатом. Толстый польский пан, самый враждебный ко мне человек за табльдотом, стушевался на второй план. Французы даже перенесли, когда я рассказал, что года два тому назад видел человека, в которого французский егерь в двенадцатом году выстрелил — единственно только для того, чтоб разрядить ружье. Этот человек был тогда еще десятилетним ребенком, и семейство его не успело выехать из Москвы.

[¶25] “Impossible!” the Frenchman spluttered. “No French soldier would fire at a child!”

> Russian: — Этого быть не может, — вскипел французик, — французский солдат не станет стрелять в ребенка!

[¶26] “Nevertheless the incident was as I say,” I replied. “A very respected ex-captain told me the story, and I myself could see the scar left on his cheek.”

> Russian: — Между тем это было, — отвечал я. — Это мне рассказал почтенный отставной капитан, и я сам видел шрам на его щеке от пули.

[¶27] The Frenchman then began chattering volubly, and the General supported him; but I recommended the former to read, for example, extracts from the memoirs of General Perovski, who, in 1812, was a prisoner in the hands of the French. Finally Maria Philipovna said something to interrupt the conversation. The General was furious with me for having started the altercation with the Frenchman. On the other hand, Mr. Astley seemed to take great pleasure in my brush with Monsieur, and, rising from the table, proposed that we should go and have a drink together. The same afternoon, at four o’clock, I went to have my customary talk with Polina Alexandrovna; and, the talk soon extended to a stroll. We entered the Park, and approached the Casino, where Polina seated herself upon a bench near the fountain, and sent Nadia away to a little distance to play with some other children. Mischa also I dispatched to play by the fountain, and in this fashion we—that is to say, Polina and myself—contrived to find ourselves alone.

> Russian: Француз начал говорить много и скоро. Генерал стал было его поддерживать, но я рекомендовал ему прочесть хоть, например, отрывки из «Записок» генерала Перовского, бывшего в двенадцатом году в плену у французов. Наконец, Марья Филипповна о чем-то заговорила, чтоб перебить разговор. Генерал был очень недоволен мною, потому что мы с французом уже почти начали кричать. Но мистеру Астлею мой спор с французом, кажется, очень понравился; вставая из-за стола, он предложил мне выпить с ним. рюмку вина. Вечером, как и следовало, мне удалось с четверть часа поговорить с Полиной Александровной. Разговор наш состоялся на прогулке. Все пошли в парк к воксалу. Полина села на скамейку против фонтана, а Наденьку пустила играть недалеко от себя с детьми. Я тоже отпустил к фонтану Мишу, и мы остались наконец одни.

[¶28] Of course, we began by talking on business matters. Polina seemed furious when I handed her only 700 gülden, for she had thought to receive from Paris, as the proceeds of the pledging of her diamonds, at least 2000 gülden, or even more. “Come what may, I _must_ have money,” she said. “And get it somehow I will—otherwise I shall be ruined.”

> Russian: Сначала начали, разумеется, о делах. Полина просто рассердилась, когда я передал ей всего только семьсот гульденов. Она была уверена, что я ей привезу из Парижа, под залог ее бриллиантов, по крайней мере две тысячи гульденов или даже более. — Мне во что бы ни стало нужны деньги, — сказала она, — и их надо добыть; иначе я просто погибла.

[¶29] I asked her what had happened during my absence.

> Russian: Я стал расспрашивать о том, что сделалось в мое отсутствие.

[¶30] “Nothing; except that two pieces of news have reached us from St. Petersburg. In the first place, my grandmother is very ill, and unlikely to last another couple of days. We had this from Timothy Petrovitch himself, and he is a reliable person. Every moment we are expecting to receive news of the end.”

> Russian: — Больше ничего, что получены из Петербурга два известия: сначала, что бабушке очень плохо, а через два дня, что, кажется, она уже умерла. Это известие от Тимофея Петровича, — прибавила Полина, — а он человек точный. Ждем последнего, окончательного известия.

[¶31] “All of you are on the tiptoe of expectation?” I queried.

> Russian: — Итак, здесь все в ожидании? — спросил я.

[¶32] “Of course—all of us, and every minute of the day. For a year-and-a-half now we have been looking for this.”

> Russian: — Конечно: все и всё; целые полгода на одно это только и надеялись.

[¶33] “Looking for it?” “Yes, looking for it. I am not her blood relation, you know—I am merely the General’s step-daughter. Yet I am certain that the old lady has remembered me in her will.”

> Russian: — И вы надеетесь? — спросил я. — Ведь я ей вовсе не родня, я только генералова падчерица. Но я знаю наверно, что она обо мне вспомнит в завещании.

[¶34] “Yes, I believe that you _will_ come in for a good deal,” I said with some assurance.

> Russian: — Мне кажется, вам очень много достанется, — сказал я утвердительно.

[¶35] “Yes, for she is fond of me. But how come you to think so?”

> Russian: — Да, она меня любила; но почему _вам_ это кажется?

[¶36] I answered this question with another one. “That Marquis of yours,” I said, “—is _he_ also familiar with your family secrets?”

> Russian: — Скажите, — отвечал я вопросом, — наш маркиз, кажется, тоже посвящен во все семейные тайны?

[¶37] “And why are you yourself so interested in them?” was her retort as she eyed me with dry grimness. “Never mind. If I am not mistaken, the General has succeeded in borrowing money of the Marquis.”

> Russian: — А вы сами к чему об этом интересуетесь? — спросила Полина, поглядев на меня сурово и сухо. — Еще бы; если не ошибаюсь, генерал успел уже занять у него денег.

[¶38] “It may be so.”

> Russian: — Вы очень верно угадываете.

[¶39] “Is it likely that the Marquis would have lent the money if he had not known something or other about your grandmother? Did you notice, too, that three times during luncheon, when speaking of her, he called her ‘La Baboulenka’?[1]. What loving, friendly behaviour, to be sure!” [1] Dear little Grandmother.

> Russian: — Ну, так дал ли бы он денег, если бы не знал про бабуленьку? Заметили ли вы, за столом: он раза три, что-то говоря о бабушке, назвал ее бабуленькой: _«la baboulinka»._ Какие короткие и какие дружественные отношения!

[¶40] “Yes, that is true. As soon as ever he learnt that I was likely to inherit something from her he began to pay me his addresses. I thought you ought to know that.”

> Russian: — Да, вы правы. Как только он узнает, что и мне что-нибудь по завещанию досталось, то тотчас же ко мне и посватается. Это, что ли, вам хотелось узнать?

[¶41] “Then he has only just begun his courting? Why, I thought he had been doing so a long while!”

> Russian: — Еще только посватается? Я думал, что он давно сватается.

[¶42] “You _know_ he has not,” retorted Polina angrily. “But where on earth did you pick up this Englishman?” She said this after a pause.

> Russian: — Вы отлично хорошо знаете, что нет! — с сердцем сказала Полина. — Где вы встретили этого англичанина? — прибавила она после минутного молчания.

[¶43] “I _knew_ you would ask about him!” Whereupon I told her of my previous encounters with Astley while travelling.

> Russian: — Я так и знал, что вы о нем сейчас спросите. Я рассказал ей о прежних моих встречах с мистером Астлеем по дороге.

[¶44] “He is very shy,” I said, “and susceptible. Also, he is in love with you.”

> Russian: — Он застенчив и влюбчив и уж, конечно, влюблен в вас?

[¶45] “Yes, he _is_ in love with me,” she replied.

> Russian: — Да, он влюблен в меня, — отвечала Полина.

[¶46] “And he is ten times richer than the Frenchman. In fact, what does the Frenchman possess? To me it seems at least doubtful that he possesses anything at all.”

> Russian: — И уж, конечно, он в десять раз богаче француза. Что, у француза действительно есть что-нибудь? Не подвержено это сомнению?

[¶47] “Oh, no, there is no doubt about it. He does possess some château or other. Last night the General told me that for certain. _Now_ are you satisfied?”

> Russian: — Не подвержено. У него есть какой-то château. Мне еще вчера генерал говорил об этом решительно. Ну что, довольно с вас?

[¶48] “Nevertheless, in your place I should marry the Englishman.”

> Russian: — Я бы, на вашем месте, непременно вышла замуж за англичанина.

[¶49] “And why?” asked Polina.

> Russian: — Почему? — спросила Полина.

[¶50] “Because, though the Frenchman is the handsomer of the two, he is also the baser; whereas the Englishman is not only a man of honour, but ten times the wealthier of the pair.”

> Russian: — Француз красивее, но он подлее; а англичанин, сверх того, что честен, еще в десять раз богаче, — отрезал я.

[¶51] “Yes? But then the Frenchman is a marquis, and the cleverer of the two,” remarked Polina imperturbably.

> Russian: — Да; но зато француз — маркиз и умнее, — ответила она наиспокойнейшим образом.

[¶52] “Is that so?” I repeated.

> Russian: — Да верно ли? — продолжал я по-прежнему.

[¶53] “Yes; absolutely.”

> Russian: — Совершенно так.

[¶54] Polina was not at all pleased at my questions; I could see that she was doing her best to irritate me with the brusquerie of her answers. But I took no notice of this.

> Russian: Полине ужасно не нравились мои вопросы, и я видел, что ей хотелось разозлить меня тоном и дикостию своего ответа; я об этом ей тотчас же сказал.

[¶55] “It amuses me to see you grow angry,” she continued. “However, inasmuch as I allow you to indulge in these questions and conjectures, you ought to pay me something for the privilege.”

> Russian: — Что ж, меня действительно развлекает, как вы беситесь. Уж за одно то, что я позволяю вам делать такие вопросы и догадки, следует вам расплатиться.

[¶56] “I consider that I have a perfect right to put these questions to you,” was my calm retort; “for the reason that I am ready to pay for them, and also care little what becomes of me.”

> Russian: — Я действительно считаю себя вправе делать вам всякие вопросы, — отвечал я спокойно, — именно потому, что готов как угодно за них расплатиться, и свою жизнь считаю теперь ни во что.

[¶57] Polina giggled.

> Russian: Полина захохотала:

[¶58] “Last time you told me—when on the Shlangenberg—that at a word from me you would be ready to jump down a thousand feet into the abyss. Some day I may remind you of that saying, in order to see if you will be as good as your word. Yes, you may depend upon it that I shall do so. I hate you because I have allowed you to go to such lengths, and I also hate you and still more—because you are so necessary to me. For the time being I want you, so I must keep you.”

> Russian: — Вы мне в последний раз, на Шлангенберге, сказали, что готовы по первому моему слову броситься вниз головою, а там, кажется, до тысячи футов. Я когда-нибудь произнесу это слово единственно затем, чтоб посмотреть, как вы будете расплачиваться, и уж будьте уверены, что выдержу характер. Вы мне ненавистны, — именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны. Но покамест вы мне нужны — мне надо вас беречь.

[¶59] Then she made a movement to rise. Her tone had sounded very angry. Indeed, of late her talks with me had invariably ended on a note of temper and irritation—yes, of real temper.

> Russian: Она стала вставать. Она говорила с раздражением. В последнее время она всегда кончала со мною разговор со злобою и раздражением, с настоящею злобою.

[¶60] “May I ask you who is this Mlle. Blanche?” I inquired (since I did not wish Polina to depart without an explanation).

> Russian: — Позвольте вас спросить, что такое mademoiselle Blanche? — спросил я, не желая отпустить ее без объяснения.

[¶61] “You _know_ who she is—just Mlle. Blanche. Nothing further has transpired. Probably she will soon be Madame General—that is to say, if the rumours that Grandmamma is nearing her end should prove true. Mlle. Blanche, with her mother and her cousin, the Marquis, know very well that, as things now stand, we are ruined.”

> Russian: — Вы сами знаете, что такое mademoiselle Blanche. Больше ничего с тех пор не прибавилось. Mademoiselle Blanche, наверно, будет генеральшей, — разумеется, если слух о кончине бабушки подтвердится, потому что и mademoiselle Blanche, и ее матушка, и троюродный cousin маркиз — все очень хорошо знают, что мы разорились.

[¶62] “And is the General at last in love?”

> Russian: — А генерал влюблен окончательно?

[¶63] “That has nothing to do with it. Listen to me. Take these 700 florins, and go and play roulette with them. Win as much for me as you can, for I am badly in need of money.”

> Russian: — Теперь не в этом дело. Слушайте и запомните: возьмите эти семьсот флоринов и ступайте играть, выиграйте мне на рулетке сколько можете больше; мне деньги во что бы ни стало теперь нужны.

[¶64] So saying, she called Nadia back to her side, and entered the Casino, where she joined the rest of our party. For myself, I took, in musing astonishment, the first path to the left. Something had seemed to strike my brain when she told me to go and play roulette. Strangely enough, that something had also seemed to make me hesitate, and to set me analysing my feelings with regard to her. In fact, during the two weeks of my absence I had felt far more at my ease than I did now, on the day of my return; although, while travelling, I had moped like an imbecile, rushed about like a man in a fever, and actually beheld her in my dreams. Indeed, on one occasion (this happened in Switzerland, when I was asleep in the train) I had spoken aloud to her, and set all my fellow-travellers laughing. Again, therefore, I put to myself the question: “Do I, or do I not love her?” and again I could return myself no answer or, rather, for the hundredth time I told myself that I detested her. Yes, I detested her; there were moments (more especially at the close of our talks together) when I would gladly have given half my life to have strangled her! I swear that, had there, at such moments, been a sharp knife ready to my hand, I would have seized that knife with pleasure, and plunged it into her breast. Yet I also swear that if, on the Shlangenberg, she had _really_ said to me, “Leap into that abyss,” I should have leapt into it, and with equal pleasure. Yes, this I knew well. One way or the other, the thing must soon be ended. She, too, knew it in some curious way; the thought that I was fully conscious of her inaccessibility, and of the impossibility of my ever realising my dreams, afforded her, I am certain, the keenest possible pleasure. Otherwise, is it likely that she, the cautious and clever woman that she was, would have indulged in this familiarity and openness with me? Hitherto (I concluded) she had looked upon me in the same light that the old Empress did upon her servant—the Empress who hesitated not to unrobe herself before her slave, since she did not account a slave a man. Yes, often Polina must have taken me for something less than a man!”

> Russian: Сказав это, она кликнула Наденьку и пошла к воксалу, где и присоединилась ко всей нашей компании. Я же свернул на первую попавшуюся дорожку влево, обдумывая и удивляясь. Меня точно в голову ударило после приказания идти на рулетку. Странное дело: мне было о чем раздуматься, а между тем я весь погрузился в анализ ощущений моих чувств к Полине. Право, мне было легче в эти две недели отсутствия, чем теперь, в день возвращения, хотя я, в дороге, и тосковал как сумасшедший, метался как угорелый, и даже во сне поминутно видел ее пред собою. Раз (это было в Швейцарии), заснув в вагоне, я, кажется, заговорил вслух с Полиной, чем рассмешил всех сидевших со мной проезжих. И еще раз теперь я задал себе вопрос: люблю ли я ее? И еще раз не сумел на него ответить, то есть, лучше сказать, я опять, в сотый раз, ответил себе, что я ее ненавижу. Да, она была мне ненавистна. Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением. Я знал это. Так или эдак, но это должно было разрешиться. Всё это она удивительно понимает, и мысль о том, что я вполне верно и отчетливо сознаю всю ее недоступность для меня, всю невозможность исполнения моих фантазий, — эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение; иначе могла ли бы она, осторожная и умная, быть со мною в таких короткостях и откровенностях? Мне кажется, она до сих пор смотрела на меня как та древняя императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека. Да, она много раз считала меня не за человека...

[¶65] Still, she had charged me with a commission—to win what I could at roulette. Yet all the time I could not help wondering _why_ it was so necessary for her to win something, and what new schemes could have sprung to birth in her ever-fertile brain. A host of new and unknown factors seemed to have arisen during the last two weeks. Well, it behoved me to divine them, and to probe them, and that as soon as possible. Yet not now: at the present moment I must repair to the roulette-table.

> Russian: Однако ж у меня было ее поручение — выиграть на рулетке во что бы ни стало. Мне некогда было раздумывать: для чего и как скоро надо выиграть и какие новые соображения родились в этой вечно рассчитывающей голове? К тому же в эти две недели, очевидно, прибавилась бездна новых фактов, об которых я еще не имел понятия. Всё это надо было угадать, во всё проникнуть, и как можно скорее. Но покамест теперь было некогда: надо было отправляться на рулетку.

## 2. Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/#p-N

[¶0] I confess I did not like it. Although I had made up my mind to play, I felt averse to doing so on behalf of some one else. In fact, it almost upset my balance, and I entered the gaming rooms with an angry feeling at my heart. At first glance the scene irritated me. Never at any time have I been able to bear the flunkeyishness which one meets in the Press of the world at large, but more especially in that of Russia, where, almost every evening, journalists write on two subjects in particular—namely, on the splendour and luxury of the casinos to be found in the Rhenish towns, and on the heaps of gold which are daily to be seen lying on their tables. Those journalists are not paid for doing so: they write thus merely out of a spirit of disinterested complaisance. For there is nothing splendid about the establishments in question; and, not only are there no heaps of gold to be seen lying on their tables, but also there is very little money to be seen at all. Of course, during the season, _some_ madman or another may make his appearance—generally an Englishman, or an Asiatic, or a Turk—and (as had happened during the summer of which I write) win or lose a great deal; but, as regards the rest of the crowd, it plays only for petty gülden, and seldom does much wealth figure on the board. When, on the present occasion, I entered the gaming-rooms (for the first time in my life), it was several moments before I could even make up my mind to play. For one thing, the crowd oppressed me. Had I been playing for myself, I think I should have left at once, and never have embarked upon gambling at all, for I could feel my heart beginning to beat, and my heart was anything but cold-blooded. Also, I knew, I had long ago made up my mind, that never should I depart from Roulettenberg until some radical, some final, change had taken place in my fortunes. Thus, it must and would be. However ridiculous it may seem to you that I was expecting to win at roulette, I look upon the generally accepted opinion concerning the folly and the grossness of hoping to win at gambling as a thing even more absurd. For why is gambling a whit worse than any other method of acquiring money? How, for instance, is it worse than trade? True, out of a hundred persons, only one can win; yet what business is that of yours or of mine?

> Russian: Признаюсь, мне это было неприятно; я хоть и решил, что буду играть, но вовсе не располагал начинать для других. Это даже сбивало меня несколько с толку, и в игорные залы я вошел с предосадным чувством. Мне там, с первого взгляда, всё не понравилось. Терпеть я не могу этой лакейщины в фельетонах целого света и преимущественно в наших русских газетах, где почти каждую весну наши фельетонисты рассказывают о двух вещах: во-первых, о необыкновенном великолепии и роскоши игорных зал в рулеточных городах на Рейне, а во-вторых, о грудах золота, которые будто бы лежат на столах. Ведь не платят же им за это; это так просто рассказывается из бескорыстной угодливости. Никакого великолепия нет в этих дрянных залах, а золота не только нет грудами на столах, но и чуть-чуть-то едва ли бывает. Конечно, кой-когда, в продолжение сезона, появится вдруг какой-нибудь чудак, или англичанин, или азиат какой-нибудь, турок, как нынешним летом, и вдруг проиграет или выиграет очень много; остальные же все играют на мелкие гульдены, и средним числом на столе всегда лежит очень мало денег. Как только я вошел в игорную залу (в первый раз в жизни), я некоторое время еще не решался играть. К тому же теснила толпа. Но если б я был и один, то и тогда бы, я думаю, скорее ушел, а не начал играть. Признаюсь, у меня стукало сердце, и я был не хладнокровен; я наверное знал и давно уже решил, что из Рулетенбурга так не выеду; что-нибудь непременно произойдет в моей судьбе радикальное и окончательное. Так надо, и так будет. Как это ни смешно, что я так много жду для себя от рулетки, но мне кажется, еще смешнее рутинное мнение, всеми признанное, что глупо и нелепо ожидать чего-нибудь от игры. И почему игра хуже какого бы то ни было способа добывания денег, например, хоть торговли? Оно правда, что выигрывает из сотни один. Но — какое мне до того дело?

[¶1] At all events, I confined myself at first simply to looking on, and decided to attempt nothing serious. Indeed, I felt that, if I began to do anything at all, I should do it in an absent-minded, haphazard sort of way—of that I felt certain. Also, it behoved me to learn the game itself; since, despite a thousand descriptions of roulette which I had read with ceaseless avidity, I knew nothing of its rules, and had never even seen it played.

> Russian: Во всяком случае, я определил сначала присмотреться и не начинать ничего серьезного в этот вечер. В этот вечер, если б что и случилось, то случилось бы нечаянно и слегка, — и я так и положил. К тому же надо было и самую игру изучить; потому что, несмотря на тысячи описаний рулетки, которые я читал всегда с такою жадностию, я решительно ничего не понимал в ее устройстве до тех пор, пока сам не увидел.

[¶2] In the first place, everything about it seemed to me so foul—so morally mean and foul. Yet I am not speaking of the hungry, restless folk who, by scores nay, even by hundreds—could be seen crowded around the gaming-tables. For in a desire to win quickly and to win much I can see nothing sordid; I have always applauded the opinion of a certain dead and gone, but cocksure, moralist who replied to the excuse that “one may always gamble moderately”, by saying that to do so makes things worse, since, in that case, the profits too will always be moderate. Insignificant profits and sumptuous profits do not stand on the same footing. No, it is all a matter of proportion. What may seem a small sum to a Rothschild may seem a large sum to me, and it is not the fault of stakes or of winnings that everywhere men can be found winning, can be found depriving their fellows of something, just as they do at roulette. As to the question whether stakes and winnings are, in themselves, immoral is another question altogether, and I wish to express no opinion upon it. Yet the very fact that I was full of a strong desire to win caused this gambling for gain, in spite of its attendant squalor, to contain, if you will, something intimate, something sympathetic, to my eyes: for it is always pleasant to see men dispensing with ceremony, and acting naturally, and in an unbuttoned mood.... Yet why should I so deceive myself? I could see that the whole thing was a vain and unreasoning pursuit; and what, at the first glance, seemed to me the ugliest feature in this mob of roulette players was their respect for their occupation—the seriousness, and even the humility, with which they stood around the gaming tables. Moreover, I had always drawn sharp distinctions between a game which is _de mauvais genre_ and a game which is permissible to a decent man. In fact, there are two sorts of gaming—namely, the game of the gentleman and the game of the plebs—the game for gain, and the game of the herd. Herein, as said, I draw sharp distinctions. Yet how essentially base are the distinctions! For instance, a gentleman may stake, say, five or ten louis d’or—seldom more, unless he is a very rich man, when he may stake, say, a thousand francs; but, he must do this simply for the love of the game itself—simply for sport, simply in order to observe the process of winning or of losing, and, above all things, as a man who remains quite uninterested in the possibility of his issuing a winner. If he wins, he will be at liberty, perhaps, to give vent to a laugh, or to pass a remark on the circumstance to a bystander, or to stake again, or to double his stake; but, even this he must do solely out of curiosity, and for the pleasure of watching the play of chances and of calculations, and not because of any vulgar desire to win. In a word, he must look upon the gaming-table, upon roulette, and upon trente et quarante, as mere relaxations which have been arranged solely for his amusement. Of the existence of the lures and gains upon which the bank is founded and maintained he must profess to have not an inkling. Best of all, he ought to imagine his fellow-gamblers and the rest of the mob which stands trembling over a coin to be equally rich and gentlemanly with himself, and playing solely for recreation and pleasure. This complete ignorance of the realities, this innocent view of mankind, is what, in my opinion, constitutes the truly aristocratic. For instance, I have seen even fond mothers so far indulge their guileless, elegant daughters—misses of fifteen or sixteen—as to give them a few gold coins and teach them how to play; and though the young ladies may have won or have lost, they have invariably laughed, and departed as though they were well pleased. In the same way, I saw our General once approach the table in a stolid, important manner. A lacquey darted to offer him a chair, but the General did not even notice him. Slowly he took out his money bags, and slowly extracted 300 francs in gold, which he staked on the black, and won. Yet he did not take up his winnings—he left them there on the table. Again the black turned up, and again he did not gather in what he had won; and when, in the third round, the _red_ turned up he lost, at a stroke, 1200 francs. Yet even then he rose with a smile, and thus preserved his reputation; yet I knew that his money bags must be chafing his heart, as well as that, had the stake been twice or thrice as much again, he would still have restrained himself from venting his disappointment. On the other hand, I saw a Frenchman first win, and then lose, 30,000 francs cheerfully, and without a murmur. Yes; even if a gentleman should lose his whole substance, he must never give way to annoyance. Money must be so subservient to gentility as never to be worth a thought. Of course, the _supremely_ aristocratic thing is to be entirely oblivious of the mire of rabble, with its setting; but sometimes a reverse course may be aristocratic to remark, to scan, and even to gape at, the mob (for preference, through a lorgnette), even as though one were taking the crowd and its squalor for a sort of raree show which had been organised specially for a gentleman’s diversion. Though one may be squeezed by the crowd, one must look as though one were fully assured of being the observer—of having neither part nor lot with the observed. At the same time, to stare fixedly about one is unbecoming; for that, again, is ungentlemanly, seeing that no spectacle is worth an open stare—are no spectacles in the world which merit from a gentleman too pronounced an inspection. However, to me personally the scene _did_ seem to be worth undisguised contemplation—more especially in view of the fact that I had come there not only to look at, but also to number myself sincerely and wholeheartedly with, the mob. As for my secret moral views, I had no room for them amongst my actual, practical opinions. Let that stand as written: I am writing only to relieve my conscience. Yet let me say also this: that from the first I have been consistent in having an intense aversion to any trial of my acts and thoughts by a moral standard. Another standard altogether has directed my life....

> Russian: Во-первых, мне всё показалось так грязно — как-то нравственно скверно и грязно. Я отнюдь не говорю про эти жадные и беспокойные лица, которые десятками, даже сотнями, обступают игорные столы. Я решительно не вижу ничего грязного в желании выиграть поскорее и побольше; мне всегда казалось очень глупою мысль одного отъевшегося и обеспеченного моралиста, который на чье-то оправдание, что «ведь играют по маленькой», — отвечал: тем хуже, потому что мелкая корысть. Точно: мелкая корысть и крупная корысть — не всё равно. Это дело пропорциональное. Что для Ротшильда мелко, то для меня очень богато, а насчет наживы и выигрыша, так люди и не на рулетке, а и везде только и делают, что друг у друга что-нибудь отбивают или выигрывают. Гадки ли вообще нажива и барыш — это другой вопрос. Но здесь я его не решаю. Так как я и сам был в высшей степени одержан желанием выигрыша, то вся эта корысть и вся эта корыстная грязь, если хотите, была мне, при входе в залу, как-то сподручнее, родственнее. Самое милое дело, когда друг друга не церемонятся, а действуют открыто и нараспашку. Да и к чему самого себя обманывать? Самое пустое и нерасчетливое занятие! Особенно некрасиво, на первый взгляд, во всей этой рулеточной сволочи было то уважение к занятию, та серьезность и даже почтительность, с которыми все обступали столы. Вот почему здесь резко различено, какая игра называется mauvais genr’ом и какая позволительна порядочному человеку. Есть две игры, одна — джентльменская, а другая плебейская, корыстная, игра всякой сволочи. Здесь это строго различено и — как это различие, в сущности, подло! Джентльмен, например, может поставить пять или десять луидоров, редко более, впрочем, может поставить и тысячу франков, если очень богат, но собственно для одной игры, для одной только забавы, собственно для того, чтобы посмотреть на процесс выигрыша или проигрыша; но отнюдь не должен интересоваться своим выигрышем. Выиграв, он может, например, вслух засмеяться, сделать кому-нибудь из окружающих свое замечание, даже может поставить еще раз и еще раз удвоить, но единственно только из любопытства, для наблюдения над шансами, для вычислений, а не из плебейского желания выиграть. Одним словом, на все эти игорные столы, рулетки и trénte et quarante он должен смотреть не иначе, как на забаву, устроенную единственно для его удовольствия. Корысти и ловушки, на которых основан и устроен банк, он должен даже и не подозревать. Очень и очень недурно было бы даже, если б ему, например, показалось, что и все эти остальные игроки, вся эта дрянь, дрожащая над гульденом, — совершенно такие же богачи и джентльмены, как и он сам, и играют единственно для одного только развлечения и забавы. Это совершенное незнание действительности и невинный взгляд на людей были бы, конечно, чрезвычайно аристократичными. Я видел, как многие маменьки выдвигали вперед невинных и изящных, пятнадцати— и шестнадцатилетних мисс, своих дочек, и, давши им несколько золотых монет, учили их, как играть. Барышня выигрывала или проигрывала, непременно улыбалась и отходила очень довольная. Наш генерал солидно и важно подошел к столу; лакей бросился было подать ему стул, но он не заметил лакея; очень долго вынимал кошелек, очень долго вынимал из кошелька триста франков золотом, поставил их на черную и выиграл. Он не взял выигрыша и оставил его на столе. Вышла опять черная; он и на этот раз не взял, и когда в третий раз вышла красная, то потерял разом тысячу двести франков. Он отошел с улыбкою и выдержал характер. Я убежден, что кошки у него скребли на сердце, и будь ставка вдвое или втрое больше — он не выдержал бы характера и выказал бы волнение. Впрочем, при мне один француз выиграл и потом проиграл тысяч до тридцати франков весело и без всякого волнения. Настоящий джентльмен, если бы проиграл и всё свое состояние, не должен волноваться. Деньги до того должны быть ниже джентльменства, что почти не стоит об них заботиться. Конечно, весьма аристократично совсем бы не замечать всю эту грязь всей этой сволочи и всей обстановки. Однако же иногда не менее аристократичен и обратный прием, замечать, то есть присматриваться, даже рассматривать, например хоть в лорнет, всю эту сволочь: но не иначе, как принимая всю эту толпу и всю эту грязь за своего рода развлечение, как бы за представление, устроенное для джентльменской забавы. Можно самому тесниться в этой толпе, но смотреть кругом с совершенным убеждением, что собственно вы сами наблюдатель и уж нисколько не принадлежите к ее составу. Впрочем, и очень пристально наблюдать опять-таки не следует: опять уже это будет не по-джентльменски, потому что это во всяком случае зрелище не стоит большого и слишком пристального наблюдения. Да и вообще мало, зрелищ, достойных слишком пристального наблюдения для джентльмена. А между тем мне лично показалось, что всё это и очень стоит весьма пристального наблюдения, особенно для того, кто пришел не для одного наблюдения, а сам искренно и добросовестно причисляет себя ко всей этой сволочи. Что же касается до моих сокровеннейших нравственных убеждений, то в настоящих рассуждениях моих им, конечно, нет места. Пусть уж это будет так; говорю для очистки совести. Но вот что я замечу: что во всё последнее время мне как-то ужасно противно было прикидывать поступки и мысли мои к какой бы то ни было нравственной мерке. Другое управляло мною...

[¶3] As a matter of fact, the mob was playing in exceedingly foul fashion. Indeed, I have an idea that sheer robbery was going on around that gaming-table. The croupiers who sat at the two ends of it had not only to watch the stakes, but also to calculate the game—an immense amount of work for two men! As for the crowd itself—well, it consisted mostly of Frenchmen. Yet I was not then taking notes merely in order to be able to give you a description of roulette, but in order to get my bearings as to my behaviour when I myself should begin to play. For example, I noticed that nothing was more common than for another’s hand to stretch out and grab one’s winnings whenever one had won. Then there would arise a dispute, and frequently an uproar; and it would be a case of “I beg of you to prove, and to produce witnesses to the fact, that the stake is yours.”

> Russian: Сволочь действительно играет очень грязно. Я даже не прочь от мысли, что тут у стола происходит много самого обыкновенного воровства. Круперам, которые сидят по концам стола, смотрят за ставками и рассчитываются, ужасно много работы, Вот еще сволочь-то! это большею частью французы. Впрочем, я здесь наблюдаю и замечаю вовсе не для того, чтобы описывать рулетку; я приноравливаюсь для себя, чтобы знать, как себя вести на будущее время. Я заметил, например, что нет ничего обыкновеннее, когда из-за стола протягивается вдруг чья-нибудь рука и берет себе то, что вы выиграли. Начинается спор, нередко крик, и — прошу покорно доказать, сыскать свидетелей, что ставка ваша!

[¶4] At first the proceedings were pure Greek to me. I could only divine and distinguish that stakes were hazarded on numbers, on “odd” or “even,” and on colours. Polina’s money I decided to risk, that evening, only to the amount of 100 gülden. The thought that I was not going to play for myself quite unnerved me. It was an unpleasant sensation, and I tried hard to banish it. I had a feeling that, once I had begun to play for Polina, I should wreck my own fortunes. Also, I wonder if any one has _ever_ approached a gaming-table without falling an immediate prey to superstition? I began by pulling out fifty gülden, and staking them on “even.” The wheel spun and stopped at 13. I had lost! With a feeling like a sick qualm, as though I would like to make my way out of the crowd and go home, I staked another fifty gülden—this time on the red. The red turned up. Next time I staked the 100 gülden just where they lay—and again the red turned up. Again I staked the whole sum, and again the red turned up. Clutching my 400 gülden, I placed 200 of them on twelve figures, to see what would come of it. The result was that the croupier paid me out three times my total stake! Thus from 100 gülden my store had grown to 800! Upon that such a curious, such an inexplicable, unwonted feeling overcame me that I decided to depart. Always the thought kept recurring to me that if I had been playing for myself alone I should never have had such luck. Once more I staked the whole 800 gülden on the “even.” The wheel stopped at 4. I was paid out another 800 gülden, and, snatching up my pile of 1600, departed in search of Polina Alexandrovna.

> Russian: Сначала вся эта штука была для меня тарабарскою грамотою; я только догадывался и различал кое-как, что ставки бывают на числа, на чет и нечет и на цвета. Из денег Полины Александровны я в этот вечер решился попытать сто гульденов. Мысль, что я приступаю к игре не для себя, как-то сбивала меня с толку. Ощущение было чрезвычайно неприятное, и мне захотелось поскорее развязаться с ним. Мне всё казалось, что, начиная для Полины, я подрываю собственное счастье. Неужели нельзя прикоснуться к игорному столу, чтобы тотчас же не заразиться суеверием? Я начал с того, что вынул пять фридрихсдоров, то есть пятьдесят гульденов, и поставил их на четку. Колесо обернулось, и вышло тринадцать — я проиграл. С каким-то болезненным ощущением, единственно чтобы как-нибудь развязаться и уйти, я поставил еще пять фридрихсдоров на красную. Вышла красная. Я поставил все десять фридрихсдоров — вышла опять красная. Я поставил опять всё за раз, вышла опять красная. Получив сорок фридрихсдоров, я поставил двадцать на двенадцать средних цифр, не зная, что из этого выйдет. Мне заплатили втрое. Таким образом, из десяти фридрихсдоров у меня появилось вдруг восемьдесят. Мне стало до того невыносимо от какого-то необыкновенного и странного ощущения, что я решился уйти. Мне показалось, что я вовсе бы не так играл, если б играл для себя. Я, однако ж, поставил все восемьдесят фридрихсдоров еще раз на четку. На этот раз вышло четыре; мне отсыпали еще восемьдесят фридрихсдоров, и, захватив всю кучу в сто шестьдесят фридрихсдоров, я отправился отыскивать Полину Александровну.

[¶5] I found the whole party walking in the park, and was able to get an interview with her only after supper. This time the Frenchman was absent from the meal, and the General seemed to be in a more expansive vein. Among other things, he thought it necessary to remind me that he would be sorry to see me playing at the gaming-tables. In his opinion, such conduct would greatly compromise him—especially if I were to lose much. “And even if you were to _win_ much I should be compromised,” he added in a meaning sort of way. “Of course I have no _right_ to order your actions, but you yourself will agree that...” As usual, he did not finish his sentence. I answered drily that I had very little money in my possession, and that, consequently, I was hardly in a position to indulge in any conspicuous play, even if I did gamble. At last, when ascending to my own room, I succeeded in handing Polina her winnings, and told her that, next time, I should not play for her.

> Russian: Они все где-то гуляли в парке, и я успел увидеться с нею только за ужином. На этот раз француза не было, и генерал развернулся: между прочим, он почел нужным опять мне заметить, что он бы не желал меня видеть за игорным столом. По его мнению, его очень скомпрометирует, если я как-нибудь слишком проиграюсь; «но если б даже вы и выиграли очень много, то и тогда я буду тоже скомпрометирован, — прибавил он значительно. — Конечно, я не имею права располагать вашими поступками, но согласитесь сами...» Тут он по обыкновению своему не докончил. Я сухо ответил ему, что у меня очень мало денег и что, следовательно, я не могу слишком приметно проиграться, если б даже и стал играть. Придя к себе наверх, я успел передать Полине ее выигрыш и объявил ей, что в другой раз уже не буду играть для нее.

[¶6] “Why not?” she asked excitedly.

> Russian: — Почему же? — спросила она тревожно.

[¶7] “Because I wish to play _for myself_,” I replied with a feigned glance of astonishment. “That is my sole reason.” “Then are you so certain that your roulette-playing will get us out of our difficulties?” she inquired with a quizzical smile. I said very seriously, “Yes,” and then added: “Possibly my certainty about winning may seem to you ridiculous; yet, pray leave me in peace.”

> Russian: — Потому что хочу играть для себя, — отвечал я, рассматривая ее с удивлением, — а это мешает. — Так вы решительно продолжаете быть убеждены, что рулетка ваш единственный исход и спасение? — спросила она насмешливо. Я отвечал опять очень серьезно, что да; что же касается до моей уверенности непременно выиграть, то пускай это будет смешно, я согласен, «но чтоб оставили меня в покое».

[¶8] Nonetheless she insisted that I ought to go halves with her in the day’s winnings, and offered me 800 gülden on condition that henceforth, I gambled only on those terms; but I refused to do so, once and for all—stating, as my reason, that I found myself unable to play on behalf of any one else, “I am not unwilling so to do,” I added, “but in all probability I should lose.”

> Russian: Полина Александровна настаивала, чтоб я непременно разделил с нею сегодняшний выигрыш пополам, и отдавала мне восемьдесят фридрихсдоров, предлагая и впредь продолжать игру на этом условии. Я отказался от половины решительно и окончательно и объявил, что для других не могу играть не потому, чтоб не желал, а потому, что наверное проиграю.

[¶9] “Well, absurd though it be, I place great hopes on your playing of roulette,” she remarked musingly; “wherefore, you ought to play as my partner and on equal shares; wherefore, of course, you will do as I wish.” Then she left me without listening to any further protests on my part.

> Russian: — И, однако ж, я сама, как ни глупо это, почти тоже надеюсь на одну рулетку, — сказала она задумываясь. — А потому вы непременно должны продолжать игру со мною вместе пополам, и — разумеется — будете. — Тут она ушла от меня, не слушая дальнейших моих возражений.

## 3. Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/3/#p-N

[¶0] On the morrow she said not a word to me about gambling. In fact, she purposely avoided me, although her old manner to me had not changed: the same serene coolness was hers on meeting me—a coolness that was mingled even with a spice of contempt and dislike. In short, she was at no pains to conceal her aversion to me. That I could see plainly. Also, she did not trouble to conceal from me the fact that I was necessary to her, and that she was keeping me for some end which she had in view. Consequently there became established between us relations which, to a large extent, were incomprehensible to me, considering her general pride and aloofness. For example, although she knew that I was madly in love with her, she allowed me to speak to her of my passion (though she could not well have showed her contempt for me more than by permitting me, unhindered and unrebuked, to mention to her my love). “You see,” her attitude expressed, “how little I regard your feelings, as well as how little I care for what you say to me, or for what you feel for me.” Likewise, though she spoke as before concerning her affairs, it was never with complete frankness. In her contempt for me there were refinements. Although she knew well that I was aware of a certain circumstance in her life of something which might one day cause her trouble, she would speak to me about her affairs (whenever she had need of me for a given end) as though I were a slave or a passing acquaintance—yet tell them me only in so far as one would need to know them if one were going to be made temporary use of. Had I not known the whole chain of events, or had she not seen how much I was pained and disturbed by her teasing insistency, she would never have thought it worthwhile to soothe me with this frankness—even though, since she not infrequently used me to execute commissions that were not only troublesome, but risky, she ought, in my opinion, to have been frank in _any_ case. But, forsooth, it was not worth her while to trouble about _my_ feelings—about the fact that _I_ was uneasy, and, perhaps, thrice as put about by her cares and misfortunes as she was herself!

> Russian: И, однако ж, вчера целый день она не говорила со мной об игре ни слова. Да и вообще она избегала со мной говорить вчера. Прежняя манера ее со мною не изменилась. Та же совершенная небрежность в обращении при встречах, и даже что-то презрительное и ненавистное. Вообще она не желает скрывать своего ко мне отвращения; я это вижу. Несмотря на это, она не скрывает тоже от меня, что я ей для чего-то нужен и что она для чего-то меня бережет. Между нами установились какие-то странные отношения, во многом для меня непонятные, — взяв в соображение ее гордость и надменность со всеми. Она знает, например, что я люблю ее до безумия, допускает меня даже говорить о моей страсти — и уж, конечно, ничем она не выразила бы мне более своего презрения, как этим позволением говорить ей беспрепятственно и бесцензурно о моей любви. «Значит, дескать, до того считаю ни во что твои чувства, что мне решительно всё равно, об чем бы ты ни говорил со мною и что бы ко мне не чувствовал». Про свои собственные дела она разговаривала со мною много и прежде, но никогда не была вполне откровенна. Мало того, в пренебрежении ее ко мне были, например, вот какие утонченности: она знает, положим, что мне известно какое-нибудь обстоятельство ее жизни или что-нибудь о том, что сильно ее тревожит; она даже сама расскажет мне что-нибудь из ее обстоятельств, если надо употребить меня как-нибудь для своих целей, вроде раба, или на побегушки; но расскажет всегда ровно столько, сколько надо знать человеку, употребляющемуся на побегушки, и если мне еще неизвестна целая связь событий, если она и сама видит, как я мучусь и тревожусь ее же мучениями и тревогами, то никогда не удостоит меня успокоить вполне своей дружеской откровенностию, хотя, употребляя меня нередко по поручениям не только хлопотливым, но даже опасным, она, по моему мнению, обязана быть со мной откровенною. Да и стоит ли заботиться о моих чувствах, о том, что я тоже тревожусь и, может быть, втрое больше забочусь и мучусь ее же заботами и неудачами, чем она сама!

[¶1] For three weeks I had known of her intention to take to roulette. She had even warned me that she would like me to play on her behalf, since it was unbecoming for her to play in person; and, from the tone of her words I had gathered that there was something on her mind besides a mere desire to win money. As if money could matter to _her!_ No, she had some end in view, and there were circumstances at which I could guess, but which I did not know for certain. True, the slavery and abasement in which she held me might have given me (such things often do so) the power to question her with abrupt directness (seeing that, inasmuch as I figured in her eyes as a mere slave and nonentity, she could not very well have taken offence at any rude curiosity); but the fact was that, though she let me question her, she never returned me a single answer, and at times did not so much as notice me. That is how matters stood.

> Russian: Я недели за три еще знал об ее намерении играть на рулетке. Она меня даже предуведомила, что я должен буду играть вместо нее, потому что ей самой играть неприлично. По тону ее слов я тогда же заметил, что у ней какая-то серьезная забота, а не просто желание выиграть деньги. Что ей деньги сами по себе! Тут есть цель, тут какие-то обстоятельства, которые я могу угадывать, но которых я до сих пор не знаю. Разумеется, то унижение и рабство, в которых она меня держит, могли бы мне дать (весьма часто дают) возможность грубо и прямо самому ее расспрашивать. Так как я для нее раб и слишком ничтожен в ее глазах, то нечего ей и обижаться грубым моим любопытством. Но дело в том, что она, позволяя мне делать вопросы, на них не отвечает. Иной раз и вовсе их не замечает. Вот как у нас!

[¶2] Next day there was a good deal of talk about a telegram which, four days ago, had been sent to St. Petersburg, but to which there had come no answer. The General was visibly disturbed and moody, for the matter concerned his mother. The Frenchman, too, was excited, and after dinner the whole party talked long and seriously together—the Frenchman’s tone being extraordinarily presumptuous and offhand to everybody. It almost reminded one of the proverb, “Invite a man to your table, and soon he will place his feet upon it.” Even to Polina he was brusque almost to the point of rudeness. Yet still he seemed glad to join us in our walks in the Casino, or in our rides and drives about the town. I had long been aware of certain circumstances which bound the General to him; I had long been aware that in Russia they had hatched some scheme together although I did not know whether the plot had come to anything, or whether it was still only in the stage of being talked of. Likewise I was aware, in part, of a family secret—namely, that, last year, the Frenchman had bailed the General out of debt, and given him 30,000 roubles wherewith to pay his Treasury dues on retiring from the service. And now, of course, the General was in a vice—although the chief part in the affair was being played by Mlle. Blanche. Yes, of this last I had no doubt.

> Russian: Вчерашний день у нас много говорилось о телеграмме, пущенной еще четыре дня назад в Петербург и на которую не было ответа. Генерал видимо волнуется и задумчив. Дело идет, конечно, о бабушке. Волнуется и француз. Вчера, например, после обеда они долго и серьезно разговаривали. Тон француза со всеми нами необыкновенно высокомерный и небрежный. Тут именно по пословице: посади за стол, и ноги на стол. Он даже с Полиной небрежен до грубости; впрочем, с удовольствием участвует в общих прогулках в воксале или в кавалькадах и поездках за город. Мне известны давно кой-какие из обстоятельств, связавших француза с генералом: в России они затевали вместе завод; я не знаю, лопнул ли их проект, или всё еще об нем у них говорится. Кроме того, мне случайно известна часть семейной тайны: француз действительно выручил прошлого года генерала и дал ему тридцать тысяч для пополнения недостающего в казенной сумме при сдаче должности. И уж разумеется, генерал у него в тисках; но теперь, собственно теперь, главную роль во всем этом играет все-таки mademoiselle Blanche, и я уверен, что и тут не ошибаюсь.

[¶3] But _who_ was this Mlle. Blanche? It was said of her that she was a Frenchwoman of good birth who, living with her mother, possessed a colossal fortune. It was also said that she was some relation to the Marquis, but only a distant one a cousin, or cousin-german, or something of the sort. Likewise I knew that, up to the time of my journey to Paris, she and the Frenchman had been more ceremonious towards our party—they had stood on a much more precise and delicate footing with them; but that now their acquaintanceship—their friendship, their intimacy—had taken on a much more off-hand and rough-and-ready air. Perhaps they thought that our means were too modest for them, and, therefore, unworthy of politeness or reticence. Also, for the last three days I had noticed certain looks which Astley had kept throwing at Mlle. Blanche and her mother; and it had occurred to me that he must have had some previous acquaintance with the pair. I had even surmised that the Frenchman too must have met Mr. Astley before. Astley was a man so shy, reserved, and taciturn in his manner that one might have looked for anything from him. At all events the Frenchman accorded him only the slightest of greetings, and scarcely even looked at him. Certainly he did not seem to be afraid of him; which was intelligible enough. But why did Mlle. Blanche also never look at the Englishman?—particularly since, _à propos_ of something or another, the Marquis had declared the Englishman to be immensely and indubitably rich? Was not that a sufficient reason to make Mlle. Blanche look at the Englishman? Anyway the General seemed extremely uneasy; and, one could well understand what a telegram to announce the death of his mother would mean for him!

> Russian: Кто такая mademoiselle Blanche? Здесь у нас говорят, что она знатная француженка, имеющая с собой свою мать и колоссальное состояние. Известно тоже, что она какая-то родственница нашему маркизу, только очень дальняя, какая-то кузина или троюродная сестра. Говорят, что до моей поездки в Париж француз и mademoiselle Blanche сносились между собой как-то гораздо церемоннее, были как будто на более тонкой и деликатной ноге; теперь же знакомство их, дружба и родственность выглядывают как-то грубее, как-то короче. Может быть, наши дела кажутся им до того уж плохими, что они и не считают нужным слишком с нами церемониться и скрываться. Я еще третьего дня заметил, как мистер Астлей разглядывал mademoiselle Blanche и ее матушку. Мне показалось, что он их знает. Мне показалось даже, что и наш француз встречался прежде с мистером Астлеем. Впрочем, мистер Астлей до того застенчив, стыдлив и молчалив, что на него почти можно понадеяться, — из избы сора не вынесет. По крайней мере француз едва ему кланяется и почти не глядит на него; а — стало быть, не боится. Это еще понятно; но почему mademoiselle Blanche тоже почти не глядит на него? Тем более что маркиз вчера проговорился: он вдруг сказал в общем разговоре, не помню по какому поводу, что мистер Астлей колоссально богат и что он про это знает; тут-то бы и глядеть mademoiselle Blanche на мистера Астлея! Вообще генерал находится в беспокойстве. Понятно, что может значить для него теперь телеграмма о смерти тетки!

[¶4] Although I thought it probable that Polina was avoiding me for a definite reason, I adopted a cold and indifferent air; for I felt pretty certain that it would not be long before she herself approached me. For two days, therefore, I devoted my attention to Mlle. Blanche. The poor General was in despair! To fall in love at fifty-five, and with such vehemence, is indeed a misfortune! And add to that his widowerhood, his children, his ruined property, his debts, and the woman with whom he had fallen in love! Though Mlle. Blanche was extremely good-looking, I may or may not be understood when I say that she had one of those faces which one is afraid of. At all events, I myself have always feared such women. Apparently about twenty-five years of age, she was tall and broad-shouldered, with shoulders that sloped; yet though her neck and bosom were ample in their proportions, her skin was dull yellow in colour, while her hair (which was extremely abundant—sufficient to make two coiffures) was as black as Indian ink. Add to that a pair of black eyes with yellowish whites, a proud glance, gleaming teeth, and lips which were perennially pomaded and redolent of musk. As for her dress, it was invariably rich, effective, and chic, yet in good taste. Lastly, her feet and hands were astonishing, and her voice a deep contralto. Sometimes, when she laughed, she displayed her teeth, but at ordinary times her air was taciturn and haughty—especially in the presence of Polina and Maria Philipovna. Yet she seemed to me almost destitute of education, and even of wits, though cunning and suspicious. This, apparently, was not because her life had been lacking in incident. Perhaps, if all were known, the Marquis was not her kinsman at all, nor her mother, her mother; but there was evidence that, in Berlin, where we had first come across the pair, they had possessed acquaintances of good standing. As for the Marquis himself, I doubt to this day if he was a Marquis—although about the fact that he had formerly belonged to high society (for instance, in Moscow and Germany) there could be no doubt whatever. What he had formerly been in France I had not a notion. All I knew was that he was said to possess a château. During the last two weeks I had looked for much to transpire, but am still ignorant whether at that time anything decisive ever passed between Mademoiselle and the General. Everything seemed to depend upon our means—upon whether the General would be able to flourish sufficient money in her face. If ever the news should arrive that the grandmother was not dead, Mlle. Blanche, I felt sure, would disappear in a twinkling. Indeed, it surprised and amused me to observe what a passion for intrigue I was developing. But how I loathed it all! With what pleasure would I have given everybody and everything the go-by! Only—I could not leave Polina. How, then, could I show contempt for those who surrounded her? Espionage is a base thing, but—what have I to do with that?

> Russian: Мне хоть и показалось наверное, что Полина избегает разговора со мною, как бы с целью, но я и сам принял на себя вид холодный и равнодушный: всё думал, что она нет-нет, да и подойдет ко мне. Зато вчера и сегодня я обратил всё мое внимание преимущественно на mademoiselle Blanche. Бедный генерал, он погиб окончательно! Влюбиться в пятьдесят пять лет, с такою силою страсти, — конечно, несчастие. Прибавьте к тому его вдовство, его детей, совершенно разоренное имение, долги и, наконец, женщину, в которую ему пришлось влюбиться. Mademoiselle Blanche красива собою. Но я не знаю, поймут ли меня, если я выражусь, что у ней одно из тех лиц, которых можно испугаться. По крайней мере я всегда боялся таких женщин. Ей, наверно, лет двадцать пять. Она рослая и широкоплечая, с крутыми плечами; шея и грудь у нее роскошны; цвет кожи смугло-желтый, цвет волос черный, как тушь, и волос ужасно много, достало бы на две куафюры. Глаза черные, белки глаз желтоватые, взгляд нахальный, зубы белейшие, губы всегда напомажены; от нее пахнет мускусом. Одевается она эффектно, богато, с шиком, но с большим вкусом. Ноги и руки удивительные. Голос ее — сиплый контральто. Она иногда расхохочется и при этом покажет все свои зубы, но обыкновенно смотрит молчаливо и нахально — по крайней мере при Полине и при Марье Филипповне. (Странный слух: Марья Филипповна уезжает в Россию). Мне кажется, mademoiselle Blanche безо всякого образования, может быть даже и не умна, но зато подозрительна и хитра. Мне кажется, ее жизнь была-таки не без приключений. Если уж говорить всё, то может быть, что маркиз вовсе ей не родственник, а мать совсем не мать. Но есть сведения, что в Берлине, где мы с ними съехались, она и мать ее имели несколько порядочных знакомств. Что касается до самого маркиза, то хоть я и до сих пор сомневаюсь, что он маркиз, но принадлежность его к порядочному обществу, как у нас, например, в Москве и кое-где и в Германии, кажется, не подвержена сомнению. Не знаю, что он такое во Франции? Говорят, у него есть шато. Я думал, что в эти две недели много воды уйдет, и, однако ж, я всё еще не знаю наверно, сказано ли у mademoiselle Blanche с генералом что-нибудь решительное? Вообще всё зависит теперь от нашего состояния, то есть от того, много ли может генерал показать им денег. Если бы, например, пришло известие, что бабушка не умерла, то я уверен, mademoiselle Blanche тотчас бы исчезла. Удивительно и смешно мне самому, какой я, однако ж, стал сплетник. О, как мне всё это противно! С каким наслаждением я бросил бы всех и всё! Но разве я могу уехать от Полины, разве я могу не шпионить кругом нее? Шпионство, конечно, подло, но — какое мне до этого дело!

[¶5] Mr. Astley, too, I found a curious person. I was only sure that he had fallen in love with Polina. A remarkable and diverting circumstance is the amount which may lie in the mien of a shy and painfully modest man who has been touched with the divine passion—especially when he would rather sink into the earth than betray himself by a single word or look. Though Mr. Astley frequently met us when we were out walking, he would merely take off his hat and pass us by, though I knew he was dying to join us. Even when invited to do so, he would refuse. Again, in places of amusement—in the Casino, at concerts, or near the fountain—he was never far from the spot where we were sitting. In fact, _wherever_ we were in the Park, in the forest, or on the Shlangenberg—one needed but to raise one’s eyes and glance around to catch sight of at least a _portion_ of Mr. Astley’s frame sticking out—whether on an adjacent path or behind a bush. Yet never did he lose any chance of speaking to myself; and, one morning when we had met, and exchanged a couple of words, he burst out in his usual abrupt way, without saying “Good-morning.”

> Russian: Любопытен мне тоже был вчера и сегодня мистер Астлей. Да, я убежден, что он влюблен в Полину! Любопытно и смешно, сколько иногда может выразить взгляд стыдливого и болезненно-целомудренного человека, тронутого любовью, и именно в то время, когда человек уж, конечно, рад бы скорее сквозь землю провалиться, чем что-нибудь высказать или выразить, словом или взглядом. Мистер Астлей весьма часто встречается с нами на прогулках. Он снимает шляпу и проходит мимо, умирая, разумеется, от желания к нам присоединиться. Если же его приглашают, то он тотчас отказывается. На местах отдыха, в воксале, на музыке или пред фонтаном он уже непременно останавливается где-нибудь недалеко от нашей скамейки, и где бы мы ни были: в парке ли, в лесу ли, или на Шлангенберге, — стоит только вскинуть глазами, посмотреть кругом, и непременно где-нибудь, или на ближайшей тропинке, или из-за куста, покажется уголок мистера Астлея. Мне кажется, он ищет случая со мной говорить особенно. Сегодня утром мы встретились и перекинули два слова. Он говорит иной раз как-то чрезвычайно отрывисто. Еще не сказав «здравствуйте», он начал с того, что проговорил:

[¶6] “That Mlle. Blanche,” he said. “Well, I have seen a good many women like her.”

> Russian: — А, mademoiselle Blanche!.. Я много видел таких женщин, как mademoiselle Blanche!

[¶7] After that he was silent as he looked me meaningly in the face. What he meant I did not know, but to my glance of inquiry he returned only a dry nod, and a reiterated “It is so.” Presently, however, he resumed:

> Russian: Он замолчал, знаменательно смотря на меня. Что он этим хотел сказать, не знаю, потому что на вопрос мой: что это значит? — он с хитрой улыбкой кивнул головою и прибавил:

[¶8] “Does Mlle. Polina like flowers?”

> Russian: — Уж это так. Mademoiselle Pauline очень любит цветы?

[¶9] “I really cannot say,” was my reply.

> Russian: — Не знаю, совсем не знаю, — отвечал я.

[¶10] “What? You cannot say?” he cried in great astonishment.

> Russian: — Как! Вы и этого не знаете! — вскричал он с величайшим изумлением.

[¶11] “No; I have never noticed whether she does so or not,” I repeated with a smile.

> Russian: — Не знаю, совсем не заметил, — повторил я смеясь.

[¶12] “Hm! Then I have an idea in my mind,” he concluded. Lastly, with a nod, he walked away with a pleased expression on his face. The conversation had been carried on in execrable French.

> Russian: — Гм, это дает мне одну особую мысль. — Тут он кивнул головою и прошел далее. Он, впрочем, имел довольный вид. Говорим мы с ним на сквернейшем французском языке.

## 4. Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/4/#p-N

[¶0] Today has been a day of folly, stupidity, and ineptness. The time is now eleven o’clock in the evening, and I am sitting in my room and thinking. It all began, this morning, with my being forced to go and play roulette for Polina Alexandrovna. When she handed me over her store of six hundred gülden I exacted two conditions—namely, that I should not go halves with her in her winnings, if any (that is to say, I should not take anything for myself), and that she should explain to me, that same evening, why it was so necessary for her to win, and how much was the sum which she needed. For, I could not suppose that she was doing all this merely for the sake of money. Yet clearly she _did_ need some money, and that as soon as possible, and for a special purpose. Well, she promised to explain matters, and I departed. There was a tremendous crowd in the gaming-rooms. What an arrogant, greedy crowd it was! I pressed forward towards the middle of the room until I had secured a seat at a croupier’s elbow. Then I began to play in timid fashion, venturing only twenty or thirty gülden at a time. Meanwhile, I observed and took notes. It seemed to me that calculation was superfluous, and by no means possessed of the importance which certain other players attached to it, even though they sat with ruled papers in their hands, whereon they set down the coups, calculated the chances, reckoned, staked, and—lost exactly as we more simple mortals did who played without any reckoning at all. However, I deduced from the scene one conclusion which seemed to me reliable—namely, that in the flow of fortuitous chances there is, if not a system, at all events a sort of order. This, of course, is a very strange thing. For instance, after a dozen middle figures there would always occur a dozen or so outer ones. Suppose the ball stopped twice at a dozen outer figures; it would then pass to a dozen of the first ones, and then, again, to a dozen of the middle ciphers, and fall upon them three or four times, and then revert to a dozen outers; whence, after another couple of rounds, the ball would again pass to the first figures, strike upon them once, and then return thrice to the middle series—continuing thus for an hour and a half, or two hours. One, three, two: one, three, two. It was all very curious. Again, for the whole of a day or a morning the red would alternate with the black, but almost without any order, and from moment to moment, so that scarcely two consecutive rounds would end upon either the one or the other. Yet, next day, or, perhaps, the next evening, the red alone would turn up, and attain a run of over two score, and continue so for quite a length of time—say, for a whole day. Of these circumstances the majority were pointed out to me by Mr. Astley, who stood by the gaming-table the whole morning, yet never once staked in person. For myself, I lost all that I had on me, and with great speed. To begin with, I staked two hundred gülden on “even,” and won. Then I staked the same amount again, and won: and so on some two or three times. At one moment I must have had in my hands—gathered there within a space of five minutes—about 4000 gülden. That, of course, was the proper moment for me to have departed, but there arose in me a strange sensation as of a challenge to Fate—as of a wish to deal her a blow on the cheek, and to put out my tongue at her. Accordingly I set down the largest stake allowed by the rules—namely, 4000 gülden—and lost. Fired by this mishap, I pulled out all the money left to me, staked it all on the same venture, and—again lost! Then I rose from the table, feeling as though I were stupefied. What had happened to me I did not know; but, before luncheon I told Polina of my losses—until which time I walked about the Park.

> Russian: Сегодня был день смешной, безобразный, нелепый. Теперь одиннадцать часов ночи. Я сижу в своей каморке и припоминаю. Началось с того, что утром принужден-таки был идти на рулетку, чтоб играть для Полины Александровны. Я взял все ее сто шестьдесят фридрихсдоров, но под двумя условиями: первое — что я не хочу играть в половине, то есть если выиграю, то ничего не возьму себе, второе — что вечером Полина разъяснит мне, для чего именно ей так нужно выиграть и сколько именно денег. Я все-таки никак не могу предположить, чтобы это было просто для денег. Тут, видимо, деньги необходимы, и как можно скорее, для какой-то особенной цели. Она обещалась разъяснить, и я отправился. В игорных залах толпа была ужасная. Как нахальны они и как все они жадны! Я протеснился к середине и стал возле самого крупера; затем стал робко пробовать игру, ставя по две и по три монеты. Между тем я наблюдал и замечал; мне показалось, что собственно расчет довольно мало значит и вовсе не имеет той важности, которую ему придают многие игроки. Они сидят с разграфленными бумажками, замечают удары, считают, выводят шансы, рассчитывают, наконец ставят и — проигрывают точно так же, как и мы, простые смертные, играющие без расчету. Но зато я вывел одно заключение, которое, кажется, верно: действительно, в течении случайных шансов бывает хоть и не система, но как будто какой-то порядок, что, конечно, очень странно. Например, бывает, что после двенадцати средних цифр наступают двенадцать последних; два раза, положим, удар ложится на эти двенадцать последних и переходит на двенадцать первых. Упав на двенадцать первых, переходит опять на двенадцать средних, ударяет сряду три, четыре раза по средним и опять переходит на двенадцать последних, где, опять после двух раз, переходит к первым, на первых опять бьет один раз и опять переходит на три удара средних, и таким образом продолжается в течение полутора или двух часов. Один, три и два, один, три и два. Это очень забавно. Иной день или иное утро идет, например, так, что красная сменяется черною и обратно почти без всякого порядка, поминутно, так что больше двух-трех ударов сряду на красную или на черную не ложится. На другой же день или на другой вечер бывает сряду одна красная; доходит, например, больше чем до двадцати двух раз сряду и так идет непременно в продолжение некоторого времени, например в продолжение целого дня. Мне много в этом объяснил мистер Астлей, который целое утро простоял у игорных столов, но сам не поставил ни разу. Что же касается до меня, то я весь проигрался до тла и очень скоро. Я прямо сразу поставил на четку двадцать фридрихсдоров и выиграл, поставил пять и опять выиграл и таким образом еще раза два или три. Я думаю, у меня сошлось в руках около четырехсот фридрихсдоров в какие-нибудь пять минут. Тут бы мне и отойти, но во мне родилось какое-то странное ощущение, какой-то вызов судьбе, какое-то желание дать ей щелчок, выставить ей язык. Я поставил самую большую позволенную ставку, в четыре тысячи гульденов, и проиграл. Затем, разгорячившись, вынул всё, что у меня оставалось, поставил на ту же ставку и проиграл опять, после чего отошел от стола, как оглушенный. Я даже не понимал, что это со мною было, и объявил о моем проигрыше Полине Александровне только пред самым обедом. До того времени я всё шатался в парке.

[¶1] At luncheon I was as excited as I had been at the meal three days ago. Mlle. Blanche and the Frenchman were lunching with us, and it appeared that the former had been to the Casino that morning, and had seen my exploits there. So now she showed me more attention when talking to me; while, for his part, the Frenchman approached me, and asked outright if it had been my own money that I had lost. He appeared to be suspicious as to something being on foot between Polina and myself, but I merely fired up, and replied that the money had been all my own.

> Russian: За обедом я был опять в возбужденном состоянии, так же как и три дня тому назад. Француз и mademoiselle Blanche опять обедали с нами. Оказалось, что mademoiselle Blanche была утром в игорных залах и видела мои подвиги. В этот раз она заговорила со мною как-то внимательнее. Француз пошел прямее и просто спросил меня, неужели я проиграл свои собственные деньги? Мне кажется, он подозревает Полину. Одним словом, тут что-то есть. Я тотчас же солгал и сказал, что свои.

[¶2] At this the General seemed extremely surprised, and asked me whence I had procured it; whereupon I replied that, though I had begun only with 100 gülden, six or seven rounds had increased my capital to 5000 or 6000 gülden, and that subsequently I had lost the whole in two rounds.

> Russian: Генерал был чрезвычайно удивлен: откуда я взял такие деньги? Я объяснил, что начал с десяти фридрихсдоров, что шесть или семь ударов сряду, надвое, довели меня до пяти или до шести тысяч гульденов и что потом я всё спустил с двух ударов.

[¶3] All this, of course, was plausible enough. During my recital I glanced at Polina, but nothing was to be discerned on her face. However, she had allowed me to fire up without correcting me, and from that I concluded that it was my _cue_ to fire up, and to conceal the fact that I had been playing on her behalf. “At all events,” I thought to myself, “she, in her turn, has promised to give me an explanation to-night, and to reveal to me something or another.”

> Russian: Всё это, конечно, было вероятно. Объясняя это, я посмотрел на Полину, но ничего не мог разобрать в ее лице. Однако ж она мне дала солгать и не поправила меня; из этого я заключил, что мне и надо было солгать и скрыть, что я играл за нее. Во всяком случае, думал я про себя, она обязана мне объяснением и давеча обещала мне кое-что открыть.

[¶4] Although the General appeared to be taking stock of me, he said nothing. Yet I could see uneasiness and annoyance in his face. Perhaps his straitened circumstances made it hard for him to have to hear of piles of gold passing through the hands of an irresponsible fool like myself within the space of a quarter of an hour. Now, I have an idea that, last night, he and the Frenchman had a sharp encounter with one another. At all events they closeted themselves together, and then had a long and vehement discussion; after which the Frenchman departed in what appeared to be a passion, but returned, early this morning, to renew the combat. On hearing of my losses, however, he only remarked with a sharp, and even a malicious, air that “a man ought to go more carefully.” Next, for some reason or another, he added that, “though a great many Russians go in for gambling, they are no good at the game.”

> Russian: Я думал, что генерал сделает мне какое-нибудь замечание, но он промолчал; зато я заметил в лице его волнение и беспокойство. Может быть, при крутых его обстоятельствах ему просто тяжело было выслушать, что такая почтительная груда золота пришла и ушла в четверть часа у такого нерасчетливого дурака, как я. Я подозреваю, что у него вчера вечером вышла с французом какая-то жаркая контра. Они долго и с жаром говорили о чем-то, запершись. Француз ушел как будто чем-то раздраженный, а сегодня рано утром опять приходил к генералу — и, вероятно, чтоб продолжать вчерашний разговор. Выслушав о моем проигрыше, француз едко и даже злобно заметил мне, что надо было быть благоразумнее. Не знаю, для чего он прибавил, что хоть русских и много играет, но, по его мнению, русские даже и играть не способны.

[¶5] “_I_ think that roulette was devised specially for Russians,” I retorted; and when the Frenchman smiled contemptuously at my reply I further remarked that I was sure I was right; also that, speaking of Russians in the capacity of gamblers, I had far more blame for them than praise—of that he could be quite sure.

> Russian: — А по моему мнению, рулетка только и создана для русских, — сказал я, и когда француз на мой отзыв презрительно усмехнулся, я заметил ему, что, уж конечно, правда на моей стороне, потому что, говоря о русских как об игроках, я гораздо более ругаю их, чем хвалю, и что мне, стало быть, можно верить.

[¶6] “Upon what do you base your opinion?” he inquired.

> Russian: — На чем же вы основываете ваше мнение? — спросил француз.

[¶7] “Upon the fact that to the virtues and merits of the civilised Westerner there has become historically added—though this is not his chief point—a capacity for acquiring capital; whereas, not only is the Russian incapable of acquiring capital, but also he exhausts it wantonly and of sheer folly. None the less we Russians often need money; wherefore, we are glad of, and greatly devoted to, a method of acquisition like roulette—whereby, in a couple of hours, one may grow rich without doing any work. This method, I repeat, has a great attraction for us, but since we play in wanton fashion, and without taking any trouble, we almost invariably lose.”

> Russian: — На том, что в катехизис добродетелей и достоинств цивилизованного западного человека вошла исторически и чуть ли не в виде главного пункта способность приобретения капиталов. А русский не только не способен приобретать капиталы, но даже и расточает их как-то зря и безобразно. Тем не менее нам, русским, деньги тоже нужны, — прибавил я, — следовательно, мы очень рады и очень падки на такие способы, как например рулетки, где можно разбогатеть вдруг, в два часа, не трудясь. Это нас очень прельщает; а так как мы и играем зря, без труда, то и проигрываемся!

[¶8] “To a certain extent that is true,” assented the Frenchman with a self-satisfied air.

> Russian: — Это отчасти справедливо, — заметил самодовольно француз.

[¶9] “Oh no, it is not true,” put in the General sternly. “And you,” he added to me, “you ought to be ashamed of yourself for traducing your own country!”

> Russian: — Нет, это несправедливо, и вам стыдно так отзываться о своем отечестве, — строго и внушительно заметил генерал.

[¶10] “I beg pardon,” I said. “Yet it would be difficult to say which is the worst of the two—Russian ineptitude or the German method of growing rich through honest toil.”

> Russian: — Помилуйте, — отвечал я ему, — ведь, право, неизвестно еще, что гаже: русское ли безобразие или немецкий способ накопления честным трудом?

[¶11] “What an extraordinary idea,” cried the General.

> Russian: — Какая безобразная мысль! — воскликнул генерал.

[¶12] “And what a _Russian_ idea!” added the Frenchman. I smiled, for I was rather glad to have a quarrel with them.

> Russian: — Какая русская мысль! — воскликнул француз; Я смеялся, мне ужасно хотелось их раззадорить.

[¶13] “I would rather live a wandering life in tents,” I cried, “than bow the knee to a German idol!”

> Russian: — А я лучше захочу всю жизнь прокочевать в киргизской палатке, — вскричал я, — чем поклоняться немецкому идолу.

[¶14] “To _what_ idol?” exclaimed the General, now seriously angry.

> Russian: — Какому идолу? — вскричал генерал, уже начиная серьезно сердиться.

[¶15] “To the German method of heaping up riches. I have not been here very long, but I can tell you that what I have seen and verified makes my Tartar blood boil. Good Lord! I wish for no virtues of that kind. Yesterday I went for a walk of about ten versts; and, everywhere I found that things were even as we read of them in good German picture-books—that every house has its ‘Vater,’ who is horribly beneficent and extraordinarily honourable. So honourable is he that it is dreadful to have anything to do with him; and I cannot bear people of that sort. Each such ‘Vater’ has his family, and in the evenings they read improving books aloud. Over their roof-trees there murmur elms and chestnuts; the sun has sunk to his rest; a stork is roosting on the gable; and all is beautifully poetic and touching. Do not be angry, General. Let me tell you something that is even more touching than that. I can remember how, of an evening, my own father, now dead, used to sit under the lime trees in his little garden, and to read books aloud to myself and my mother. Yes, I know how things ought to be done. Yet every German family is bound to slavery and to submission to its ‘Vater.’ They work like oxen, and amass wealth like Jews. Suppose the ‘Vater’ has put by a certain number of gülden which he hands over to his eldest son, in order that the said son may acquire a trade or a small plot of land. Well, one result is to deprive the daughter of a dowry, and so leave her among the unwedded. For the same reason, the parents will have to sell the younger son into bondage or the ranks of the army, in order that he may earn more towards the family capital. Yes, such things ARE done, for I have been making inquiries on the subject. It is all done out of sheer rectitude—out of a rectitude which is magnified to the point of the younger son believing that he has been _rightly_ sold, and that it is simply idyllic for the victim to rejoice when he is made over into pledge. What more have I to tell? Well, this—that matters bear just as hardly upon the eldest son. Perhaps he has his Gretchen to whom his heart is bound; but he cannot marry her, for the reason that he has not yet amassed sufficient gülden. So, the pair wait on in a mood of sincere and virtuous expectation, and smilingly deposit themselves in pawn the while. Gretchen’s cheeks grow sunken, and she begins to wither; until at last, after some twenty years, their substance has multiplied, and sufficient gülden have been honourably and virtuously accumulated. Then the ‘Vater’ blesses his forty-year-old heir and the thirty-five-year-old Gretchen with the sunken bosom and the scarlet nose; after which he bursts, into tears, reads the pair a lesson on morality, and dies. In turn the eldest son becomes a virtuous ‘Vater,’ and the old story begins again. In fifty or sixty years’ time the grandson of the original ‘Vater’ will have amassed a considerable sum; and that sum he will hand over to, his son, and the latter to _his_ son, and so on for several generations; until at length there will issue a Baron Rothschild, or a ‘Hoppe and Company,’ or the devil knows what! Is it not a beautiful spectacle—the spectacle of a century or two of inherited labour, patience, intellect, rectitude, character, perseverance, and calculation, with a stork sitting on the roof above it all? What is more; they think there can never be anything better than this; wherefore, from _their_ point of view they begin to judge the rest of the world, and to censure all who are at fault—that is to say, who are not exactly like themselves. Yes, there you have it in a nutshell. For my own part, I would rather grow fat after the Russian manner, or squander my whole substance at roulette. I have no wish to be ‘Hoppe and Company’ at the end of five generations. I want the money for _myself_, for in no way do I look upon my personality as necessary to, or meet to be given over to, capital. I may be wrong, but there you have it. Those are _my_ views.”

> Russian: — Немецкому способу накопления богатств. Я здесь недолго, но, однако ж, все-таки, что я здесь успел подметить и проверить, возмущает мою татарскую породу. Ей-богу, не хочу таких добродетелей! Я здесь успел уже вчера обойти верст на десять кругом. Ну, точь-в-точь то же самое, как в нравоучительных немецких книжечках с картинками: есть здесь везде у них в каждом доме свой фатер, ужасно добродетельный и необыкновенно честный. Уж такой честный, что подойти к нему страшно. Терпеть не могу честных люден, к которым подходить страшно. У каждого эдакого фатера есть семья, и по вечерам все они вслух поучительные книги читают. Над домиком шумят вязы и каштаны. Закат солнца, на крыше аист, и всё необыкновенно поэтическое и трогательное... Уж вы не сердитесь, генерал, позвольте мне рассказать потрогательнее. Я сам помню, как мой отец, покойник, тоже под липками, в палисаднике, по вечерам вслух читал мне и матери подобные книжки... Я ведь сам могу судить об этом как следует. Ну, так всякая эдакая здешняя семья в полнейшем рабстве и повиновении у фатера. Все работают, как волы, и все копят деньги, как жиды. Положим, фатер скопил уже столько-то гульденов и рассчитывает на старшего сына, чтобы ему ремесло аль землишку передать; для этого дочери приданого не дают, и она остается в девках. Для этого же младшего сына продают в кабалу аль в солдаты и деньги приобщают к домашнему капиталу. Право, это здесь делается; я расспрашивал. Всё это делается не иначе, как от честности, от усиленной честности, до того, что и младший проданный сын верует, что его не иначе, как от честности, продали, — а уж это идеал, когда сама жертва радуется, что ее на заклание ведут. Что же дальше? Дальше то, что и старшему тоже не легче: есть там у него такая Амальхен, с которою он сердцем соединился, — но жениться нельзя, потому что гульденов еще столько не накоплено. Тоже ждут благонравно и искренно и с улыбкой на заклание идут. У Амальхен уж щеки ввалились, сохнет. Наконец, лет через двадцать, благосостояние умножилось; гульдены честно и добродетельно скоплены. Фатер благословляет сорокалетнего старшего и тридцатипятилетнюю Амальхен, с иссохшей грудью и красным носом... При этом плачет, мораль читает и умирает. Старший превращается сам в добродетельного фатера, и начинается опять та же история. Лет эдак чрез пятьдесят или чрез семьдесят внук первого фатера действительно уже осуществляет значительный капитал и передает своему сыну, тот своему, тот своему, и поколений через пять или шесть выходит сам барон Ротшильд или Гоппе и Комп., или там черт знает кто. Ну-с, как же не величественное зрелище: столетний или двухсотлетний преемственный труд, терпение, ум, честность, характер, твердость, расчет, аист на крыше! Чего же вам еще, ведь уж выше этого нет ничего, и с этой точки они сами начинают весь мир судить и виновных, то есть чуть-чуть на них не похожих, тотчас же казнить. Ну-с, так вот в чем дело: я уж лучше хочу дебоширить по-русски или разживаться на рулетке. Не хочу я быть Гоппе и Комп. чрез пять поколений. Мне деньги нужны для меня самого, а я не считаю всего себя чем-то необходимым и придаточным к капиталу. Я знаю, что я ужасно наврал, но пусть так оно и будет. Таковы мои убеждения.

[¶16] “How far you may be right in what you have said I do not know,” remarked the General moodily; “but I _do_ know that you are becoming an insufferable _farçeur_ whenever you are given the least chance.”

> Russian: — Не знаю, много ли правды в том, что вы говорили, — задумчиво заметил генерал, — но знаю наверное, что вы нестерпимо начинаете форсить, чуть лишь вам капельку позволят забыться...

[¶17] As usual, he left his sentence unfinished. Indeed, whenever he embarked upon anything that in the least exceeded the limits of daily small-talk, he left unfinished what he was saying. The Frenchman had listened to me contemptuously, with a slight protruding of his eyes; but, he could not have understood very much of my harangue. As for Polina, she had looked on with serene indifference. She seemed to have heard neither my voice nor any other during the progress of the meal.

> Russian: По обыкновению своему, он не договорил. Если наш генерал начинал о чем-нибудь говорить, хотя капельку позначительнее обыкновенного обыденного разговора, то никогда не договаривал. Француз небрежно слушал, немного выпучив глаза. Он почти ничего не понял из того, что я говорил. Полина смотрела с каким-то высокомерным равнодушием. Казалось, она не только меня, но и ничего не слыхала из сказанного в этот раз за столом.

## 5. Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/5/#p-N

[¶0] Yes, she had been extraordinarily meditative. Yet, on leaving the table, she immediately ordered me to accompany her for a walk. We took the children with us, and set out for the fountain in the Park.

> Russian: Она была в необыкновенной задумчивости, но тотчас по выходе из-за стола велела мне сопровождать себя на прогулку. Мы взяли детей и отправились в парк к фонтану.

[¶1] I was in such an irritated frame of mind that in rude and abrupt fashion I blurted out a question as to “why our Marquis de Griers had ceased to accompany her for strolls, or to speak to her for days together.”

> Russian: Так как я был в особенно возбужденном состоянии, то и брякнул глупо и грубо вопрос: почему наш маркиз Де-Грие, французик, не только не сопровождает ее теперь, когда она выходит куда-нибудь, но даже и не говорит с нею по целым дням?

[¶2] “Because he is a brute,” she replied in rather a curious way. It was the first time that I had heard her speak so of De Griers: consequently, I was momentarily awed into silence by this expression of resentment.

> Russian: — Потому что он подлец, — странно ответила она мне. Я никогда еще не слышал от нее такого отзыва о Де-Грие и замолчал, побоявшись понять эту раздражительность.

[¶3] “Have you noticed, too, that today he is by no means on good terms with the General?” I went on. “Yes—and I suppose you want to know why,” she replied with dry captiousness. “You are aware, are you not, that the General is mortgaged to the Marquis, with all his property? Consequently, if the General’s mother does not die, the Frenchman will become the absolute possessor of everything which he now holds only in pledge.”

> Russian: — А заметили ли вы, что он сегодня не в ладах с генералом? — Вам хочется знать, в чем дело, — сухо и раздражительно отвечала она. — Вы знаете, что генерал весь у него в закладе, всё имение — его, и если бабушка не умрет, то француз немедленно войдет во владение всем, что у него в закладе.

[¶4] “Then it is really the case that everything is mortgaged? I have heard rumours to that effect, but was unaware how far they might be true.” “Yes, they _are_ true. What then?”

> Russian: — А, так это действительно правда, что всё в закладе? Я слышал, но не знал, что решительно всё. — А то как же?

[¶5] “Why, it will be a case of ‘Farewell, Mlle. Blanche,’” I remarked; “for in such an event she would never become Madame General. Do you know, I believe the old man is so much in love with her that he will shoot himself if she should throw him over. At his age it is a dangerous thing to fall in love.”

> Russian: — И при этом прощай mademoiselle Blanche, — заметил я. — Не будет она тогда генеральшей! Знаете ли что: мне кажется, генерал так влюбился, что, пожалуй, застрелится, если mademoiselle Blanche его бросит. В его лета так влюбляться опасно.

[¶6] “Yes, something, I believe, _will_ happen to him,” assented Polina thoughtfully.

> Russian: — Мне самой кажется, что с ним что-нибудь будет, — задумчиво заметила Полина Александровна.

[¶7] “And what a fine thing it all is!” I continued. “Could anything be more abominable than the way in which she has agreed to marry for money alone? Not one of the decencies has been observed; the whole affair has taken place without the least ceremony. And as for the grandmother, what could be more comical, yet more dastardly, than the sending of telegram after telegram to know if she is dead? What do you think of it, Polina Alexandrovna?”

> Russian: — И как это великолепно, — вскричал я, — грубее нельзя показать, что она согласилась выйти только за деньги. Тут даже приличий не соблюдалось, совсем без церемонии происходило. Чудо! А насчет бабушки, что комичнее и грязнее, как посылать телеграмму за телеграммою и спрашивать: умерла ли, умерла ли? А? как вам это нравится, Полина Александровна?

[¶8] “Yes, it is very horrible,” she interrupted with a shudder. “Consequently, I am the more surprised that _you_ should be so cheerful. What are _you_ so pleased about? About the fact that you have gone and lost my money?”

> Russian: — Это всё вздор, — сказала она с отвращением, перебивая меня. — Я, напротив того, удивляюсь, что вы в таком развеселом расположении духа. Чему вы рады? Неужели тому, что мои деньги проиграли?

[¶9] “What? The money that you gave me to lose? I told you I should never win for other people—least of all for you. I obeyed you simply because you ordered me to; but you must not blame me for the result. I warned you that no good would ever come of it. You seem much depressed at having lost your money. Why do you need it so greatly?”

> Russian: — Зачем вы давали их мне проигрывать? Я вам сказал, что не могу играть для других, тем более для вас. Я послушаюсь, что бы вы мне ни приказали; но результат не от меня зависит. Я ведь предупредил, что ничего не выйдет. Скажите, вы очень убиты, что потеряли столько денег? Для чего вам столько?

[¶10] “Why do _you_ ask me these questions?”

> Russian: — К чему эти вопросы?

[¶11] “Because you promised to explain matters to me. Listen. I am certain that, as soon as ever I ‘begin to play for myself’ (and I still have 120 gülden left), I shall win. You can then take of me what you require.”

> Russian: — Но ведь вы сами обещали мне объяснить... Слушайте: я совершенно убежден, что когда начну играть для себя (а у меня есть двенадцать фридрихсдоров), то я выиграю. Тогда сколько вам надо, берите у меня.

[¶12] She made a contemptuous grimace.

> Russian: Она сделала презрительную мину.

[¶13] “You must not be angry with me,” I continued, “for making such a proposal. I am so conscious of being only a nonentity in your eyes that you need not mind accepting money from me. A gift from me could not possibly offend you. Moreover, it was I who lost your gülden.” She glanced at me, but, seeing that I was in an irritable, sarcastic mood, changed the subject.

> Russian: — Вы не сердитесь на меня, — продолжал я, — за такое предложение. Я до того проникнут сознанием того, что я нуль пред вами, то есть в ваших глазах, что вам можно даже принять от меня и деньги. Подарком от меня вам нельзя обижаться. Притом же я проиграл ваши. Она быстро поглядела на меня и, заметив, что я говорю раздражительно и саркастически, опять перебила разговор:

[¶14] “My affairs cannot possibly interest you,” she said. “Still, if you _do_ wish to know, I am in debt. I borrowed some money, and must pay it back again. I have a curious, senseless idea that I am bound to win at the gaming-tables. Why I think so I cannot tell, but I do think so, and with some assurance. Perhaps it is because of that assurance that I now find myself without any other resource.”

> Russian: — Вам нет ничего интересного в моих обстоятельствах, Если хотите знать, я просто должна. Деньги взяты мною взаймы, и я хотела бы их отдать. У меня была безумная и странная мысль, что я непременно выиграю, здесь, на игорном столе. Почему была эта мысль у меня — не понимаю, но я в нее верила. Кто знает, может быть, потому и верила, что у меня никакого другого шанса при выборе не оставалось.

[¶15] “Or perhaps it is because it is so _necessary_ for you to win. It is like a drowning man catching at a straw. You yourself will agree that, unless he were drowning he would not mistake a straw for the trunk of a tree.”

> Russian: — Или потому, что уж слишком _надо_ было выиграть. Это точь-в-точь, как утопающий, который хватается за соломинку. Согласитесь сами, что если б он не утопал, то он не считал бы соломинку за древесный сук.

[¶16] Polina looked surprised.

> Russian: Полина удивилась.

[¶17] “What?” she said. “Do not you also hope something from it? Did you not tell me again and again, two weeks ago, that you were certain of winning at roulette if you played here? And did you not ask me not to consider you a fool for doing so? Were you joking? You cannot have been, for I remember that you spoke with a gravity which forbade the idea of your jesting.”

> Russian: — Как же, — спросила она, — вы сами-то на то же самое надеетесь? Две недели назад вы сами мне говорили однажды, много и долго, о том, что вы вполне уверены в выигрыше здесь на рулетке, и убеждали меня, чтоб я не смотрела на вас как на безумного; или вы тогда шутили? Но я помню, вы говорили так серьезно, что никак нельзя было принять за шутку.

[¶18] “True,” I replied gloomily. “I always felt certain that I should win. Indeed, what you say makes me ask myself—Why have my absurd, senseless losses of today raised a doubt in my mind? Yet I am _still_ positive that, so soon as ever I begin to play for myself, I shall infallibly win.”

> Russian: — Это правда, — отвечал я задумчиво, — я до сих пор уверен вполне, что выиграю. Я даже вам признаюсь, что вы меня теперь навели на вопрос: почему именно мой сегодняшний, бестолковый и безобразный проигрыш не оставил во мне никакого сомнения? Я все-таки вполне уверен, что чуть только я начну играть для себя, то выиграю непременно.

[¶19] “And why are you so certain?”

> Russian: — Почему же вы так наверно убеждены?

[¶20] “To tell the truth, I do not know. I only know that I _must_ win—that it is the one resource I have left. Yes, why do I feel so assured on the point?”

> Russian: — Если хотите — не знаю. Я знаю только, что мне _надо_ выиграть, что это тоже единственный мой исход. Ну вот потому, может быть, мне и кажется, что я непременно должен выиграть.

[¶21] “Perhaps because one cannot help winning if one is fanatically certain of doing so.”

> Russian: — Стало быть, вам тоже слишком _надо,_ если вы фанатически уверены?

[¶22] “Yet I dare wager that you do not think me capable of serious feeling in the matter?”

> Russian: — Бьюсь об заклад, что вы сомневаетесь, что я в состоянии ощущать серьезную надобность?

[¶23] “I do not care whether you are so or not,” answered Polina with calm indifference. “Well, since you ask me, I _do_ doubt your ability to take anything seriously. You are capable of worrying, but not deeply. You are too ill-regulated and unsettled a person for that. But why do you want money? Not a single one of the reasons which you have given can be looked upon as serious.”

> Russian: — Это мне всё равно, — тихо и равнодушно ответила Полина. — Если хотите — _да,_ я сомневаюсь, чтоб вас мучило что-нибудь серьезно. Вы можете мучиться, но не серьезно. Вы человек беспорядочный и неустановившийся. Для чего вам деньги? Во всех резонах, которые вы мне тогда представили, я ничего не нашла серьезного.

[¶24] “By the way,” I interrupted, “you say you want to pay off a debt. It must be a large one. Is it to the Frenchman?”

> Russian: — Кстати, — перебил я, — вы говорили, что вам долг нужно отдать. Хорош, значит, долг! Не французу ли?

[¶25] “What do you mean by asking all these questions? You are very clever today. Surely you are not drunk?”

> Russian: — Что за вопросы? Вы сегодня особенно резки. Уж не пьяны ли?

[¶26] “You know that you and I stand on no ceremony, and that sometimes I put to you very plain questions. I repeat that I am your slave—and slaves cannot be shamed or offended.”

> Russian: — Вы знаете, что я всё себе позволяю говорить, и спрашиваю иногда очень откровенно. Повторяю, я ваш раб, а рабов не стыдятся, и раб оскорбить не может.

[¶27] “You talk like a child. It is always possible to comport oneself with dignity. If one has a quarrel it ought to elevate rather than to degrade one.” “A maxim straight from the copybook! Suppose I _cannot_ comport myself with dignity. By that I mean that, though I am a man of self-respect, I am unable to carry off a situation properly. Do you know the reason? It is because we Russians are too richly and multifariously gifted to be able at once to find the proper mode of expression. It is all a question of mode. Most of us are so bounteously endowed with intellect as to require also a spice of genius to choose the right form of behaviour. And genius is lacking in us for the reason that so little genius at all exists. It belongs only to the French—though a few other Europeans have elaborated their forms so well as to be able to figure with extreme dignity, and yet be wholly undignified persons. That is why, with us, the mode is so all-important. The Frenchman may receive an insult—a real, a venomous insult: yet, he will not so much as frown. But a tweaking of the nose he cannot bear, for the reason that such an act is an infringement of the accepted, of the time-hallowed order of decorum. That is why our good ladies are so fond of Frenchmen—the Frenchman’s manners, they say, are perfect! But in my opinion there is no such thing as a Frenchman’s manners. The Frenchman is only a bird—the _coq gaulois_. At the same time, as I am not a woman, I do not properly understand the question. Cocks may be excellent birds. If I am wrong you must stop me. You ought to stop and correct me more often when I am speaking to you, for I am too apt to say everything that is in my head. “You see, I have lost my manners. I agree that I have none, nor yet any dignity. I will tell you why. I set no store upon such things. Everything in me has undergone a cheek. You know the reason. I have not a single human thought in my head. For a long while I have been ignorant of what is going on in the world—here or in Russia. I have been to Dresden, yet am completely in the dark as to what Dresden is like. You know the cause of my obsession. I have no hope now, and am a mere cipher in your eyes; wherefore, I tell you outright that wherever I go I see only you—all the rest is a matter of indifference. “Why or how I have come to love you I do not know. It may be that you are not altogether fair to look upon. Do you know, I am ignorant even as to what your face is like. In all probability, too, your heart is not comely, and it is possible that your mind is wholly ignoble.”

> Russian: — Всё это вздор! И терпеть я не могу этой вашей «рабской» теории. — Заметьте себе, что я не потому говорю про мое рабство, чтоб желал быть вашим рабом, а просто — говорю, как о факте, совсем не от меня зависящем. — Говорите прямо, зачем вам деньги? — А вам зачем это знать? — Как хотите, — ответила она и гордо повела головой. — Рабской теории не терпите, а рабства требуете: «Отвечать и не рассуждать!» Хорошо, пусть так. Зачем деньги, вы спрашиваете? Как зачем? Деньги — всё! — Понимаю, но не впадать же в такое сумасшествие, их желая! Вы ведь тоже доходите до исступления, до фатализма. Тут есть что-нибудь, какая-то особая цель. Говорите без извилин, я так хочу. Она как будто начинала сердиться, и мне ужасно понравилось, что она так с сердцем допрашивала. — Разумеется, есть цель, — сказал я, — но я не сумею объяснить — какая. Больше ничего, что с деньгами я стану и для вас другим человеком, а не рабом. — Как? как вы этого достигнете? — Как достигну? как, вы даже не понимаете, как могу я достигнуть, чтоб вы взглянули на меня иначе, как на раба! Ну вот этого-то я и не хочу, таких удивлений и недоумений. — Вы говорили, что вам это рабство наслаждение. Я так и сама думала. — Вы так думали, — вскричал я с каким-то странным наслаждением. — Ах, как эдакая наивность от вас хороша! Ну да, да, мне от вас рабство — наслаждение. Есть, есть наслаждение в последней степени приниженности и ничтожества! — продолжал я бредить. — Черт знает, может быть, оно есть и в кнуте, когда кнут ложится на спину и рвет в клочки мясо... Но я хочу, может быть, попытать и других наслаждений. Мне давеча генерал при вас за столом наставление читал за семьсот рублей в год, которых я, может быть, еще и не получу от него. Меня маркиз Де-Грие, поднявши брови, рассматривает и в то же время не замечает. А я, с своей стороны, может быть, желаю страстно взять маркиза Де-Грие при вас за нос? — Речи молокососа. При всяком положении можно поставить себя с достоинством. Если тут борьба, то она еще возвысит, а не унизит. — Прямо из прописи! Вы только предположите, что я, может быть, не умею поставить себя с достоинством. То есть я, пожалуй, и достойный человек, а поставить себя с достоинством не умею. Вы понимаете, что так может быть? Да все русские таковы, и знаете почему: потому что русские слишком богато и многосторонне одарены, чтоб скоро приискать себе приличную форму. Тут дело в форме. Большею частью мы, русские, так богато одарены, что для приличной формы нам нужна гениальность. Ну, а гениальности-то всего чаще и не бывает, потому что она и вообще редко бывает. Это только у французов и, пожалуй, у некоторых других европейцев так хорошо определилась форма, что можно глядеть с чрезвычайным достоинством и быть самым недостойным человеком. Оттого так много форма у них и значит. Француз перенесет оскорбление, настоящее, сердечное оскорбление и не поморщится, но щелчка в нос ни за что не перенесет, потому что это есть нарушение принятой и увековеченной формы приличий. Оттого-то так и падки наши барышни до французов, что форма у них хороша. По-моему, впрочем, никакой формы и нет, а один только петух, le coq gaulois. Впрочем, этого я понимать не могу, я не женщина. Может быть, петухи и хороши. Да и вообще я заврался, а вы меня не останавливаете. Останавливайте меня чаще; когда я с вами говорю, мне хочется высказать всё, всё, всё. Я теряю всякую форму. Я даже согласен, что я не только формы, но и достоинств никаких не имею. Объявляю вам об этом. Даже не забочусь ни о каких достоинствах. Теперь всё во мне остановилось. Вы сами знаете отчего. У меня ни одной человеческой мысли нет в голове. Я давно уж не знаю, что на свете делается, ни в России, ни здесь. Я вот Дрезден проехал и не помню, какой такой Дрезден. Вы сами знаете, что меня поглотило. Так как я не имею никакой надежды и в глазах ваших нуль, то и говорю прямо: я только вас везде вижу, а остальное мне всё равно. За что и как я вас люблю — не знаю. Знаете ли, что, может быть, вы вовсе не хороши? Представьте себе, я даже не знаю, хороши ли вы или нет, даже лицом? Сердце, наверное, у вас нехорошее; ум неблагородный; это очень может быть.

[¶28] “And because you do not believe in my nobility of soul you think to purchase me with money?” she said.

> Russian: — Может быть, вы потому и рассчитываете закупить меня деньгами, — сказала она, — что не верите в мое благородство?

[¶29] “_When_ have I thought to do so?” was my reply.

> Russian: — Когда я рассчитывал купить вас деньгами? — вскричал я.

[¶30] “You are losing the thread of the argument. If you do not wish to purchase me, at all events you wish to purchase my respect.”

> Russian: — Вы зарапортовались и потеряли вашу нитку. Если не меня купить, то мое уважение вы думаете купить деньгами.

[¶31] “Not at all. I have told you that I find it difficult to explain myself. You are hard upon me. Do not be angry at my chattering. You know why you ought not to be angry with me—that I am simply an imbecile. However, I do not mind if you _are_ angry. Sitting in my room, I need but to think of you, to imagine to myself the rustle of your dress, and at once I fall almost to biting my hands. Why should you be angry with me? Because I call myself your slave? Revel, I pray you, in my slavery—revel in it. Do you know that sometimes I could kill you?—not because I do not love you, or am jealous of you, but, because I feel as though I could simply devour you... You are laughing!” “No, I am not,” she retorted. “But I order you, nevertheless, to be silent.”

> Russian: — Ну нет, это не совсем так. Я вам сказал, что мне трудно объясняться. Вы подавляете меня. Не сердитесь на мою болтовню. Вы понимаете, почему на меня нельзя сердиться: я просто сумасшедший. А, впрочем, мне всё равно, хоть и сердитесь. Мне у себя наверху, в каморке, стоит вспомнить и вообразить только шум вашего платья, и я руки себе искусать готов. И за что вы на меня сердитесь? За то, что я называю себя рабом? Пользуйтесь, пользуйтесь моим рабством, пользуйтесь! Знаете ли вы, что я когда-нибудь вас убью? Не потому убью, что разлюблю иль приревную, а — так, просто убью, потому что меня иногда тянет вас съесть. Вы смеетесь... — Совсем не смеюсь, — сказала она с гневом. — Я приказываю вам молчать.

[¶32] She stopped, well nigh breathless with anger. God knows, she may not have been a beautiful woman, yet I loved to see her come to a halt like this, and was therefore, the more fond of arousing her temper. Perhaps she divined this, and for that very reason gave way to rage. I said as much to her.

> Russian: Она остановилась, едва переводя дух от гнева. Ей-богу, я не знаю, хороша ли она была собой, но я всегда любил смотреть, когда она так предо мною останавливалась, а потому и любил часто вызывать ее гнев. Может быть, она заметила это и нарочно сердилась. Я ей это высказал.

[¶33] “What rubbish!” she cried with a shudder.

> Russian: — Какая грязь! — воскликнула она с отвращением.

[¶34] “I do not care,” I continued. “Also, do you know that it is not safe for us to take walks together? Often I have a feeling that I should like to strike you, to disfigure you, to strangle you. Are you certain that it will never come to that? You are driving me to frenzy. Am I afraid of a scandal, or of your anger? Why should I fear your anger? I love without hope, and know that hereafter I shall love you a thousand times more. If ever I should kill you I should have to kill myself too. But I shall put off doing so as long as possible, for I wish to continue enjoying the unbearable pain which your coldness gives me. Do you know a very strange thing? It is that, with every day, my love for you increases—though that would seem to be almost an impossibility. Why should I not become a fatalist? Remember how, on the third day that we ascended the Shlangenberg, I was moved to whisper in your ear: ‘Say but the word, and I will leap into the abyss.’ Had you said it, I should have leapt. Do you not believe me?”

> Russian: — Мне всё равно, — продолжал я. — Знаете ли еще, что нам вдвоем ходить опасно: меня много раз непреодолимо тянуло прибить вас, изуродовать, задушить. И что вы думаете, до этого не дойдет? Вы доведете меня до горячки. Уж не скандала ли я побоюсь? Гнева вашего? Да что мне ваш гнев? Я люблю без надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас. Если я вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так — я себя как можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую боль без вас ощутить. Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днем люблю _больше,_ а ведь это почти невозможно. И после этого мне не быть фаталистом? Помните, третьего дня, на Шлангенберге, я прошептал вам, вызванный вами: скажите слово, и я соскочу в эту бездну. Если б вы сказали это слово, я бы тогда соскочил. Неужели вы не верите, что я бы соскочил?

[¶35] “What stupid rubbish!” she cried.

> Russian: — Какая глупая болтовня! — вскричала она.

[¶36] “I care not whether it be wise or stupid,” I cried in return. “I only know that in your presence I must speak, speak, speak. Therefore, I am speaking. I lose all conceit when I am with you, and everything ceases to matter.”

> Russian: — Мне никакого дела нет до того, глупа ли она иль умна, — вскричал я. — Я знаю, что при вас мне надо говорить, говорить, говорить — и я говорю. Я всё самолюбие при вас теряю, и мне всё равно.

[¶37] “Why should I have wanted you to leap from the Shlangenberg?” she said drily, and (I think) with wilful offensiveness. “_That_ would have been of no use to me.”

> Russian: — К чему мне заставлять вас прыгать с Шлангенберга? — сказала она сухо и как-то особенно обидно. — Это совершенно для меня бесполезно.

[¶38] “Splendid!” I shouted. “I know well that you must have used the words ‘of no use’ in order to crush me. _I_ can see through you. ‘Of no use,’ did you say? Why, to give pleasure is _always_ of use; and, as for barbarous, unlimited power—even if it be only over a fly—why, it is a kind of luxury. Man is a despot by nature, and loves to torture. You, in particular, love to do so.”

> Russian: — Великолепно! — вскричал я, — вы нарочно сказали это великолепное «бесполезно», чтоб меня придавить. Я вас насквозь вижу. Бесполезно, говорите вы? Но ведь удовольствие всегда полезно, а дикая, беспредельная власть — хоть над мухой — ведь это тоже своего рода наслаждение. Человек — деспот от природы и любит быть мучителем. Вы ужасно любите.

[¶39] I remember that at this moment she looked at me in a peculiar way. The fact is that my face must have been expressing all the maze of senseless, gross sensations which were seething within me. To this day I can remember, word for word, the conversation as I have written it down. My eyes were suffused with blood, and the foam had caked itself on my lips. Also, on my honour I swear that, had she bidden me cast myself from the summit of the Shlangenberg, I should have done it. Yes, had she bidden me in jest, or only in contempt and with a spit in my face, I should have cast myself down. “Oh no! Why so? I believe you,” she said, but in such a manner—in the manner of which, at times, she was a mistress—and with such a note of disdain and viperish arrogance in her tone, that God knows I could have killed her. Yes, at that moment she stood in peril. I had not lied to her about that.

> Russian: Помню, она рассматривала меня с каким-то особенно пристальным вниманием. Должно быть, лицо мое выражало тогда все мои бестолковые и нелепые ощущения. Я припоминаю теперь, что и действительно у нас почти слово в слово так шел тогда разговор, как я здесь описал. Глаза мои налились кровью. На окраинах губ запеклась пена. А что касается Шлангенберга, то клянусь честью, даже и теперь: если б она тогда приказала мне броситься вниз, я бы бросился! Если б для шутки одной сказала, если б с презрением, с плевком на меня сказала, — я бы и тогда соскочил! — Нет, почему ж, я вам верю, — произнесла она, но так, как она только умеет иногда выговорить, с таким презрением и ехидством, с таким высокомерием, что, ей-богу, я мог убить ее в эту минуту. Она рисковала. Про это я тоже не солгал, говоря ей.

[¶40] “Surely you are not a coward?” suddenly she asked me.

> Russian: — Вы не трус? — спросила она меня вдруг.

[¶41] “I do not know,” I replied. “Perhaps I am, but I do not know. I have long given up thinking about such things.”

> Russian: — Не знаю, может быть, и трус. Не знаю... я об этом давно не думал.

[¶42] “If I said to you, ‘Kill that man,’ would you kill him?”

> Russian: — Если б я сказала вам: убейте этого человека, вы бы убили его?

[¶43] “Whom?”

> Russian: — Кого?

[¶44] “Whomsoever I wish?”

> Russian: — Кого я захочу.

[¶45] “The Frenchman?”

> Russian: — Француза?

[¶46] “Do not ask me questions; return me answers. I repeat, whomsoever I wish? I desire to see if you were speaking seriously just now.” She awaited my reply with such gravity and impatience that I found the situation unpleasant.

> Russian: — Не спрашивайте, а отвечайте, — кого я укажу. Я хочу знать, серьезно ли вы сейчас говорили? — Она так серьезно и нетерпеливо ждала ответа, что мне как-то странно стало.

[¶47] “Do _you_, rather, tell me,” I said, “what is going on here? Why do you seem half-afraid of me? I can see for myself what is wrong. You are the step-daughter of a ruined and insensate man who is smitten with love for this devil of a Blanche. And there is this Frenchman, too, with his mysterious influence over you. Yet, you actually ask me such a question! If you do not tell me how things stand, I shall have to put in my oar and do something. Are you ashamed to be frank with me? Are you shy of me?”

> Russian: — Да скажете ли вы мне, наконец, что такое здесь происходит! — вскричал я. — Что вы, боитесь, что ли, меня? Я сам вижу все здешние беспорядки. Вы падчерица разорившегося и сумасшедшего человека, зараженного страстью к этому дьяволу — Blanche; потом тут— этот француз, с своим таинственным влиянием на вас и — вот теперь вы мне так серьезно задаете... такой вопрос. По крайней мере чтоб я знал; иначе я здесь помешаюсь и что-нибудь сделаю. Или вы стыдитесь удостоить меня, откровенности? Да разве вам можно стыдиться меня?

[¶48] “I am not going to talk to you on that subject. I have asked you a question, and am waiting for an answer.”

> Russian: — Я с вами вовсе не о том говорю. Я вас спросила и жду ответа.

[¶49] “Well, then—I will kill whomsoever you wish,” I said. “But are you _really_ going to bid me do such deeds?”

> Russian: — Разумеется, убью, — вскричал я, — кого вы мне только прикажете, но разве вы можете... разве вы это прикажете?

[¶50] “Why should you think that I am going to let you off? I shall bid you do it, or else renounce me. Could you ever do the latter? No, you know that you couldn’t. You would first kill whom I had bidden you, and then kill _me_ for having dared to send you away!”

> Russian: — А что вы думаете, вас пожалею? Прикажу, а сама в стороне останусь. Перенесете вы это? Да нет, где вам! Вы, пожалуй, и убьете по приказу, а потом и меня придете убить за то, что я смела вас посылать.

[¶51] Something seemed to strike upon my brain as I heard these words. Of course, at the time I took them half in jest and half as a challenge; yet, she had spoken them with great seriousness. I felt thunderstruck that she should so express herself, that she should assert such a right over me, that she should assume such authority and say outright: “Either you kill whom I bid you, or I will have nothing more to do with you.” Indeed, in what she had said there was something so cynical and unveiled as to pass all bounds. For how could she ever regard me as the same after the killing was done? This was more than slavery and abasement; it was sufficient to bring a man back to his right senses. Yet, despite the outrageous improbability of our conversation, my heart shook within me.

> Russian: Мне как бы что-то в голову ударило при этих словах. Конечно, я и тогда считал ее вопрос наполовину за шутку, за вызов; но все-таки она слишком серьезно проговорила. Я все-таки был поражен, что она так высказалась, что она удерживает такое право надо мной, что она соглашается на такую власть надо мною и так прямо говорит: «Иди на погибель, а я в стороне останусь». В этих словах было что-то такое циническое и откровенное, что, по-моему, было уж слишком много. Так, стало быть, как же смотрит она на меня после этого? Это уж перешло за черту рабства и ничтожества. После такого взгляда человека возносят до себя. И как ни нелеп, как ни невероятен был весь наш разговор, но сердце у меня дрогнуло.

[¶52] Suddenly, she burst out laughing. We were seated on a bench near the spot where the children were playing—just opposite the point in the alley-way before the Casino where the carriages drew up in order to set down their occupants.

> Russian: Вдруг она захохотала. Мы сидели тогда на скамье, пред игравшими детьми, против самого того места, где останавливались экипажи и высаживали публику в аллею, пред воксалом.

[¶53] “Do you see that fat Baroness?” she cried. “It is the Baroness Burmergelm. She arrived three days ago. Just look at her husband—that tall, wizened Prussian there, with the stick in his hand. Do you remember how he stared at us the other day? Well, go to the Baroness, take off your hat to her, and say something in French.”

> Russian: — Видите вы эту толстую баронессу? — вскричала она. — Это баронесса Вурмергельм. Она только три дня как приехала. Видите ее мужа: длинный, сухой пруссак, с палкой в руке. Помните, как он третьего дня нас оглядывал? Ступайте сейчас, подойдите к баронессе, снимите шляпу и скажите ей что-нибудь по-французски.

[¶54] “Why?”

> Russian: — Зачем?

[¶55] “Because you have sworn that you would leap from the Shlangenberg for my sake, and that you would kill any one whom I might bid you kill. Well, instead of such murders and tragedies, I wish only for a good laugh. Go without answering me, and let me see the Baron give you a sound thrashing with his stick.”

> Russian: — Вы клялись, что соскочили бы с Шлангенберга; вы клянетесь, что вы готовы убить, если я прикажу. Вместо всех этих убийств и трагедий я хочу только посмеяться. Ступайте без отговорок. Я хочу посмотреть, как барон вас прибьет палкой.

[¶56] “Then you throw me out a challenge?—you think that I will not do it?”

> Russian: — Вы вызываете меня; вы думаете, что я не сделаю?

[¶57] “Yes, I do challenge you. Go, for such is my will.”

> Russian: — Да, вызываю, ступайте, я так хочу!

[¶58] “Then I _will_ go, however mad be your fancy. Only, look here: shall you not be doing the General a great disservice, as well as, through him, a great disservice to yourself? It is not about myself I am worrying—it is about you and the General. Why, for a mere fancy, should I go and insult a woman?”

> Russian: — Извольте, иду, хоть это и дикая фантазия. Только вот что: чтобы не было неприятности генералу, а от него вам? Ей-богу, я не о себе хлопочу, а об вас, ну — и об генерале. И что за фантазия идти оскорблять женщину?

[¶59] “Ah! Then I can see that you are only a trifler,” she said contemptuously. “Your eyes are swimming with blood—but only because you have drunk a little too much at luncheon. Do I not know that what I have asked you to do is foolish and wrong, and that the General will be angry about it? But I want to have a good laugh, all the same. I want that, and nothing else. Why should you insult a woman, indeed? Well, you will be given a sound thrashing for so doing.”

> Russian: — Нет, вы только болтун, как я вижу, — сказала она презрительно. — У вас только глаза кровью налились давеча, — впрочем, может быть, оттого, что вы вина много выпили за обедом. Да разве я не понимаю сама, что это и глупо, и пошло, и что генерал рассердится? Я просто смеяться хочу. Ну, хочу да и только! И зачем вам оскорблять женщину? Скорее вас прибьют палкой.

[¶60] I turned away, and went silently to do her bidding. Of course the thing was folly, but I could not get out of it. I remember that, as I approached the Baroness, I felt as excited as a schoolboy. I was in a frenzy, as though I were drunk.

> Russian: Я повернулся и молча пошел исполнять ее поручение. Конечно, это было глупо, и, конечно, я не сумел вывернуться, но когда я стал подходить к баронессе, помню, меня самого как будто что-то подзадорило, именно школьничество подзадорило. Да и раздражен я был ужасно, точно пьян.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/#p-N

[¶0] Two days have passed since that day of lunacy. What a noise and a fuss and a chattering and an uproar there was! And what a welter of unseemliness and disorder and stupidity and bad manners! And _I_ the cause of it all! Yet part of the scene was also ridiculous—at all events to myself it was so. I am not quite sure what was the matter with me—whether I was merely stupefied or whether I purposely broke loose and ran amok. At times my mind seems all confused; while at other times I seem almost to be back in my childhood, at the school desk, and to have done the deed simply out of mischief.

> Russian: Вот уже два дня прошло после того глупого дня. И сколько крику, шуму, толку, стуку! И какая всё это беспорядица, неурядица, глупость и пошлость, и я всему причиною. А впрочем, иногда бывает смешно — мне по крайней мере. Я не умею себе дать отчета, что со мной сделалось, в исступленном ли я состоянии нахожусь, в самом деле, или просто с дороги соскочил и безобразничаю, пока не свяжут. Порой мне кажется, что у меня ум мешается. А порой кажется, что я еще не далеко от детства, от школьной скамейки, и просто грубо школьничаю.

[¶1] It all came of Polina—yes, of Polina. But for her, there might never have been a fracas. Or perhaps I did the deed in a fit of despair (though it may be foolish of me to think so)? What there is so attractive about her I cannot think. Yet there _is_ something attractive about her—something passing fair, it would seem. Others besides myself she has driven to distraction. She is tall and straight, and very slim. Her body looks as though it could be tied into a knot, or bent double, like a cord. The imprint of her foot is long and narrow. It is, a maddening imprint—yes, simply a maddening one! And her hair has a reddish tint about it, and her eyes are like cat’s eyes—though able also to glance with proud, disdainful mien. On the evening of my first arrival, four months ago, I remember that she was sitting and holding an animated conversation with De Griers in the salon. And the way in which she looked at him was such that later, when I retired to my own room upstairs, I kept fancying that she had smitten him in the face—that she had smitten him right on the cheek, so peculiar had been her look as she stood confronting him. Ever since that evening I have loved her.

> Russian: Это Полина, это всё Полина! Может быть, не было бы и школьничества, если бы не она. Кто знает, может быть, я это всё с отчаяния (как ни глупо, впрочем, так рассуждать). И не понимаю, не понимаю, что в ней хорошего! Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша. Ведь она и других с ума сводит. Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в узел завязать или перегнуть надвое. Следок ноги у ней узенький и длинный — мучительный. Именно мучительный. Волосы с рыжим оттенком. Глаза — настоящие кошачьи, но как она гордо и высокомерно умеет ими смотреть. Месяца четыре тому назад, когда я только что поступил, она, раз вечером, в зале с Де-Грие долго и горячо разговаривала. И так на него смотрела... что потом я, когда к себе пришел ложиться спать, вообразил, что она дала ему пощечину, — только что дала, стоит перед ним и на него смотрит... Вот с этого-то вечера я ее и полюбил.

[¶2] But to my tale.

> Russian: Впрочем, к делу.

[¶3] I stepped from the path into the carriage-way, and took my stand in the middle of it. There I awaited the Baron and the Baroness. When they were but a few paces distant from me I took off my hat, and bowed.

> Russian: Я спустился по дорожке в аллею, стал посредине аллеи и выжидал баронессу и барона. В пяти шагах расстояния я снял шляпу и поклонился.

[¶4] I remember that the Baroness was clad in a voluminous silk dress, pale grey in colour, and adorned with flounces and a crinoline and train. Also, she was short and inordinately stout, while her gross, flabby chin completely concealed her neck. Her face was purple, and the little eyes in it had an impudent, malicious expression. Yet she walked as though she were conferring a favour upon everybody by so doing. As for the Baron, he was tall, wizened, bony-faced after the German fashion, spectacled, and, apparently, about forty-five years of age. Also, he had legs which seemed to begin almost at his chest—or, rather, at his chin! Yet, for all his air of peacock-like conceit, his clothes sagged a little, and his face wore a sheepish air which might have passed for profundity.

> Russian: Помню, баронесса была в шелковом необъятной окружности платье, светло-серого цвета, с оборками, в кринолине и с хвостом. Она мала собой и толстоты необычайной, с ужасно толстым и отвислым подбородком, так что совсем не видно шеи. Лицо багровое. Глаза маленькие, злые и наглые. Идет — точно всех чести удостоивает. Барон сух, высок. Лицо, по немецкому обыкновению, кривое и в тысяче мелких морщинок; в очках; сорока пяти лет. Ноги у него начинаются чуть ли не с самой груди; это, значит, порода. Горд, как павлин. Мешковат немного. Что-то баранье в выражении лица, по-своему заменяющее глубокомыслие.

[¶5] These details I noted within a space of a few seconds.

> Russian: Всё это мелькнуло мне в глаза в три секунды.

[¶6] At first my bow and the fact that I had my hat in my hand barely caught their attention. The Baron only scowled a little, and the Baroness swept straight on. “Madame la Baronne,” said I, loudly and distinctly—embroidering each word, as it were—“j’ai l’honneur d’être votre esclave.”

> Russian: Мой поклон и моя шляпа в руках сначала едва-едва остановили их внимание. Только барон слегка насупил брови. Баронесса так и плыла прямо на меня. — Madame la baronne, — проговорил я отчетливо вслух, отчеканивая каждое слово, — j’ai l’honneur d’être votre esclave.

[¶7] Then I bowed again, put on my hat, and walked past the Baron with a rude smile on my face.

> Russian: Затем поклонился, надел шляпу и прошел мимо барона, вежливо обращая к нему лицо и улыбаясь.

[¶8] Polina had ordered me merely to take off my hat: the bow and the general effrontery were of my own invention. God knows what instigated me to perpetrate the outrage! In my frenzy I felt as though I were walking on air.

> Russian: Шляпу снять велела мне она, но поклонился и сошкольничал я уж сам от себя. Черт знает, что меня подтолкнуло? Я точно с горы летел.

[¶9] “Hein!” ejaculated—or, rather, growled—the Baron as he turned towards me in angry surprise.

> Russian: — Гейн!— крикнул, или лучше сказать, крякнул барон, оборачиваясь ко мне с сердитым удивлением.

[¶10] I too turned round, and stood waiting in pseudo-courteous expectation. Yet still I wore on my face an impudent smile as I gazed at him. He seemed to hesitate, and his brows contracted to their utmost limits. Every moment his visage was growing darker. The Baroness also turned in my direction, and gazed at me in wrathful perplexity, while some of the passers-by also began to stare at us, and others of them halted outright.

> Russian: Я обернулся и остановился в почтительном ожидании, продолжая на него смотреть и улыбаться. Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus ultra. Лицо его всё более и более омрачалось. Баронесса тоже повернулась в мою сторону и тоже посмотрела в гневном недоумении. Из прохожих стали засматриваться. Иные даже приостанавливались.

[¶11] “Hein!” the Baron vociferated again, with a redoubled growl and a note of growing wrath in his voice.

> Russian: — Гейн! — крякнул опять барон с удвоенным кряк-том и с удвоенным гневом.

[¶12] “Ja wohl!” I replied, still looking him in the eyes.

> Russian: — Jawohl, — протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

[¶13] “Sind Sie rasend?” he exclaimed, brandishing his stick, and, apparently, beginning to feel nervous. Perhaps it was my costume which intimidated him, for I was well and fashionably dressed, after the manner of a man who belongs to indisputably good society.

> Russian: — Sind Sie rasend? — крикнул он, махнув своей палкой и, кажется, немного начиная трусить. Его, может быть, смущал мой костюм. Я был очень прилично, даже щегольски одет, как человек, вполне принадлежащий к самой порядочной публике.

[¶14] “Ja wo-o-ohl!” cried I again with all my might with a longdrawn rolling of the “ohl” sound after the fashion of the Berliners (who constantly use the phrase “Ja wohl!” in conversation, and more or less prolong the syllable “ohl” according as they desire to express different shades of meaning or of mood).

> Russian: — Jawo-o-ohl! — крикнул я вдруг изо всей силы, протянув _о,_ как протягивают берлинцы, поминутно употребляющие в разговоре фразу «jawohl» и при этом протягивающие букву _о_более или менее, для выражения различных оттенков мыслей и ощущений.

[¶15] At this the Baron and the Baroness faced sharply about, and almost fled in their alarm. Some of the bystanders gave vent to excited exclamations, and others remained staring at me in astonishment. But I do not remember the details very well.

> Russian: Барон и баронесса быстро повернулись и почти побежали от меня в испуге. Из публики иные заговорили, другие смотрели на меня в недоумении. Впрочем, не помню хорошо.

[¶16] Wheeling quietly about, I returned in the direction of Polina Alexandrovna. But, when I had got within a hundred paces of her seat, I saw her rise and set out with the children towards the hotel.

> Russian: Я оборотился и пошел обыкновенным шагом к Полине Александровне. Но еще не доходя шагов сотни до ее скамейки, я увидел, что она встала и отправилась с детьми к отелю.

[¶17] At the portico I caught up to her.

> Russian: Я настиг ее у крыльца.

[¶18] “I have perpetrated the—the piece of idiocy,” I said as I came level with her.

> Russian: — Исполнил... дурачество, — сказал я, поравнявшись с нею.

[¶19] “Have you? Then you can take the consequences,” she replied without so much as looking at me. Then she moved towards the staircase.

> Russian: — Ну, так что ж? Теперь и разделывайтесь, — ответила она, даже и не взглянув на меня, и пошла по лестнице.

[¶20] I spent the rest of the evening walking in the park. Thence I passed into the forest, and walked on until I found myself in a neighbouring principality. At a wayside restaurant I partook of an omelette and some wine, and was charged for the idyllic repast a thaler and a half.

> Russian: Весь этот вечер я проходил в парке. Чрез парк и потом чрез лес я прошел даже в другое княжество. В одной избушке ел яичницу и пил вино: за эту идиллию с меня содрали целых полтора талера.

[¶21] Not until eleven o’clock did I return home—to find a summons awaiting me from the General.

> Russian: Только в одиннадцать часов я воротился домой. Тотчас же за мною прислали от генерала.

[¶22] Our party occupied two suites in the hotel; each of which contained two rooms. The first (the larger suite) comprised a salon and a smoking-room, with, adjoining the latter, the General’s study. It was here that he was awaiting me as he stood posed in a majestic attitude beside his writing-table. Lolling on a divan close by was De Griers.

> Russian: Наши в отеле занимают два номера; у них четыре комнаты. Первая, большая, — салон, с роялем. Рядом с нею тоже большая комната — кабинет генерала. Здесь ждал он меня, стоя среди кабинета в чрезвычайно величественном положении. Де-Грие сидел, развалясь на диване.

[¶23] “My good sir,” the General began, “may I ask you what this is that you have gone and done?”

> Russian: — Милостивый государь, позвольте спросить, что вы наделали? — начал генерал, обращаясь ко мне.

[¶24] “I should be glad,” I replied, “if we could come straight to the point. Probably you are referring to my encounter of today with a German?”

> Russian: — Я бы желал, генерал, чтобы вы приступили прямо к делу, — сказал я. — Вы, вероятно, хотите говорить о моей встрече сегодня с одним немцем?

[¶25] “With a German? Why, the German was the Baron Burmergelm—a most important personage! I hear that you have been rude both to him and to the Baroness?”

> Russian: — С одним немцем?! Этот немец — барон Вурмергельм и важное лицо-с! Вы наделали ему и баронессе грубостей.

[¶26] “No, I have not.”

> Russian: — Никаких.

[¶27] “But I understand that you simply terrified them, my good sir?” shouted the General.

> Russian: — Вы испугали их, милостивый государь, — крикнул генерал.

[¶28] “Not in the least,” I replied. “You must know that when I was in Berlin I frequently used to hear the Berliners repeat, and repellently prolong, a certain phrase—namely, ‘Ja wohl!’; and, happening to meet this couple in the carriage-drive, I found, for some reason or another, that this phrase suddenly recurred to my memory, and exercised a rousing effect upon my spirits. Moreover, on the three previous occasions that I have met the Baroness she has walked towards me as though I were a worm which could easily be crushed with the foot. Not unnaturally, I too possess a measure of self-respect; wherefore, on _this_ occasion I took off my hat, and said politely (yes, I assure you it was said politely): ‘Madame, j’ai l’honneur d’être votre esclave.’ Then the Baron turned round, and said ‘Hein!’; whereupon I felt moved to ejaculate in answer ‘Ja wohl!’ Twice I shouted it at him—the first time in an ordinary tone, and the second time with the greatest prolonging of the words of which I was capable. That is all.”

> Russian: — Да совсем же нет. Мне еще в Берлине запало в ухо беспрерывно повторяемое ко всякому слову «jawohl», которое они так отвратительно протягивают. Когда я встретился с ним в аллее, мне вдруг это «jawohl», не знаю почему, вскочило на память, ну и подействовало на меня раздражительно... Да к тому же баронесса вот уж три раза, встречаясь со мною, имеет обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был червяк, которого можно ногою давить. Согласитесь, я тоже могу иметь свое самолюбие. Я снял шляпу и вежливо (уверяю вас, что вежливо) сказал: «Madame, j’ai l’honneur d’être votre esclave». Когда барон обернулся и закричал «гейн!» — меня вдруг так и подтолкнуло тоже закричать: «Jawohl!» Я и крикнул два раза: первый раз обыкновенно, а второй — протянув изо всей силы. Вот и всё.

[¶29] I must confess that this puerile explanation gave me great pleasure. I felt a strong desire to overlay the incident with an even added measure of grossness; so, the further I proceeded, the more did the gusto of my proceeding increase.

> Russian: Признаюсь, я ужасно был рад этому в высшей степени мальчишескому объяснению. Мне удивительно хотелось размазывать всю эту историю как можно нелепее. И чем далее, тем я более во вкус входил.

[¶30] “You are only making fun of me!” vociferated the General as, turning to the Frenchman, he declared that my bringing about of the incident had been gratuitous. De Griers smiled contemptuously, and shrugged his shoulders.

> Russian: — Вы смеетесь, что ли, надо мною, — крикнул генерал. Он обернулся к французу и по-французски изложил ему, что я решительно напрашиваюсь на историю. Де-Грие презрительно усмехнулся и пожал плечами.

[¶31] “Do not think _that_,” I put in. “It was not so at all. I grant you that my behaviour was bad—I fully confess that it was so, and make no secret of the fact. I would even go so far as to grant you that my behaviour might well be called stupid and indecent tomfoolery; but, _more_ than that it was not. Also, let me tell you that I am very sorry for my conduct. Yet there is one circumstance which, in my eyes, almost absolves me from regret in the matter. Of late—that is to say, for the last two or three weeks—I have been feeling not at all well. That is to say, I have been in a sick, nervous, irritable, fanciful condition, so that I have periodically lost control over myself. For instance, on more than one occasion I have tried to pick a quarrel even with Monsieur le Marquise here; and, under the circumstances, he had no choice but to answer me. In short, I have recently been showing signs of ill-health. Whether the Baroness Burmergelm will take this circumstance into consideration when I come to beg her pardon (for I _do_ intend to make her amends) I do not know; but I doubt if she will, and the less so since, so far as I know, the circumstance is one which, of late, has begun to be abused in the legal world, in that advocates in criminal cases have taken to justifying their clients on the ground that, at the moment of the crime, they (the clients) were unconscious of what they were doing—that, in short, they were out of health. ‘My client committed the murder—that is true; but he has no recollection of having committed it.’ And doctors actually support these advocates by affirming that there really is such a malady—that there really _can_ arise temporary delusions which make a man remember nothing of a given deed, or only a half or a quarter of it! But the Baron and Baroness are members of an older generation, as well as Prussian Junkers and landowners. To them such a process in the medico-judicial world will be unknown, and therefore, they are the more unlikely to accept any such explanation. What is _your_ opinion about it, General?”

> Russian: — О, не имейте этой мысли, ничуть не бывало! — вскричал я генералу, — мой поступок, конечно, нехорош, я в высшей степени откровенно вам сознаюсь в этом. Мой поступок можно назвать даже глупым и неприличным школьничеством, но — не более. И знаете, генерал, я в высшей степени раскаиваюсь. Но тут есть одно обстоятельство, которое в моих глазах почти избавляет меня даже и от раскаяния. В последнее время, эдак недели две, даже три, я чувствую себя нехорошо: больным, нервным, раздражительным, фантастическим и, в иных случаях, теряю совсем над собою волю. Право, мне иногда ужасно хотелось несколько раз вдруг обратиться к маркизу Де-Грие и... А впрочем, нечего договаривать; может, ему будет обидно. Одним словом, это признаки болезни. Не знаю, примет ли баронесса Вурмергельм во внимание это обстоятельство, когда я буду просить у нее извинения (потому что я намерен просить у нее извинения)? Я полагаю, не примет, тем более что, сколько известно мне, этим обстоятельством начали в последнее время злоупотреблять в юридическом мире: адвокаты при уголовных процессах стали весьма часто оправдывать своих клиентов, преступников, тем, что они в момент преступления ничего не помнили и что это будто бы такая болезнь. «Прибил, дескать, и ничего не помнит», И представьте себе, генерал, медицина им поддакивает — действительно подтверждает, что бывает такая болезнь, такое временное помешательство, когда человек почти ничего не помнит, или полупомнит, или четверть помнит. Но барон и баронесса — люди поколения старого, притом прусские юнкеры и помещики. Им, должно быть, этот прогресс в юридически-медицинском мире еще неизвестен, а потому они и не примут моих объяснений. Как вы думаете, генерал?

[¶32] “Enough, sir!” he thundered with barely restrained fury. “Enough, I say! Once and for all I must endeavour to rid myself of you and your impertinence. To justify yourself in the eyes of the Baron and Baroness will be impossible. Any intercourse with you, even though it be confined to a begging of their pardons, they would look upon as a degradation. I may tell you that, on learning that you formed part of my household, the Baron approached me in the Casino, and demanded of me additional satisfaction. Do you understand, then, what it is that you have entailed upon me—upon _me_, my good sir? You have entailed upon me the fact of my being forced to sue humbly to the Baron, and to give him my word of honour that this very day you shall cease to belong to my establishment!”

> Russian: — Довольно, сударь! — резко и с сдержанным негодованием произнес генерал, — довольно! Я постараюсь раз навсегда избавить себя от вашего школьничества. Извиняться перед баронессою и бароном вы не будете. Всякие сношения с вами, даже хотя бы они состояли единственно в вашей просьбе о прощении, будут для них слишком унизительны. Барон, узнав, что вы принадлежите к моему дому, объяснялся уж со мною в воксале и, признаюсь вам, еще немного, и он потребовал бы у меня удовлетворения. Понимаете ли вы, чему подвергали вы меня, — меня, милостивый государь? Я, я принужден был просить у барона извинения и дал ему слово, что немедленно, сегодня же, вы не будете принадлежать к моему дому...

[¶33] “Excuse me, General,” I interrupted, “but did he make an express point of it that I should ‘cease to belong to your establishment,’ as you call it?”

> Russian: — Позвольте, позвольте, генерал, так это он сам непременно потребовал, чтоб я не принадлежал к вашему дому, как вы изволите выражаться?

[¶34] “No; I, of my own initiative, thought that I ought to afford him that satisfaction; and, with it he was satisfied. So we must part, good sir. It is my duty to hand over to you forty gülden, three florins, as per the accompanying statement. Here is the money, and here the account, which you are at liberty to verify. Farewell. From henceforth we are strangers. From you I have never had anything but trouble and unpleasantness. I am about to call the landlord, and explain to him that from tomorrow onwards I shall no longer be responsible for your hotel expenses. Also I have the honour to remain your obedient servant.”

> Russian: — Нет; но я сам почел себя обязанным дать ему это удовлетворение, и, разумеется, барон остался доволен, Мы расстаемся, милостивый государь. Вам следует дополучить с меня эти четыре фридрихсдора и три флорина на здешний расчет. Вот деньги, а вот и бумажка с расчетом; можете это проверить. Прощайте. С этих пор мы чужие. Кроме хлопот и неприятностей, я не видал от вас ничего. Я позову сейчас кельнера и объявлю ему, что с завтрашнего дня не отвечаю за ваши расходы в отеле. Честь имею пребыть вашим слугою.

[¶35] I took the money and the account (which was indicted in pencil), and, bowing low to the General, said to him very gravely:

> Russian: Я взял деньги, бумажку, на которой был карандашом написан расчет, поклонился генералу и весьма серьезно сказал ему:

[¶36] “The matter cannot end here. I regret very much that you should have been put to unpleasantness at the Baron’s hands; but, the fault (pardon me) is your own. How came you to answer for me to the Baron? And what did you mean by saying that I formed part of your household? I am merely your family tutor—not a son of yours, nor yet your ward, nor a person of any kind for whose acts you need be responsible. I am a judicially competent person, a man of twenty-five years of age, a university graduate, a gentleman, and, until I met yourself, a complete stranger to you. Only my boundless respect for your merits restrains me from demanding satisfaction at your hands, as well as a further explanation as to the reasons which have led you to take it upon yourself to answer for my conduct.”

> Russian: — Генерал, дело так окончиться не может. Мне очень жаль, что вы подвергались неприятностям от барона, но — извините меня— виною этому вы сами. Каким образом взяли вы на себя отвечать за меня барону? Что значит выражение, что я принадлежу к вашему дому? Я просто учитель в вашем доме, и только. Я не сын родной, не под опекой у вас, и за поступки мои вы не можете отвечать. Я сам — лицо юридически компетентное. Мне двадцать пять лет, я кандидат университета, я дворянин, я вам совершенно чужой. Только одно мое безграничное уважение к вашим достоинствам останавливает меня потребовать от вас теперь же удовлетворения и дальнейшего отчета в том, что вы взяли на себя право за меня отвечать.

[¶37] So struck was he with my words that, spreading out his hands, he turned to the Frenchman, and interpreted to him that I had challenged himself (the General) to a duel. The Frenchman laughed aloud.

> Russian: Генерал был до того поражен, что руки расставил, потом вдруг оборотился к французу и торопливо передал ему, что я чуть не вызвал его сейчас на дуэль. Француз громко захохотал.

[¶38] “Nor do I intend to let the Baron off,” I continued calmly, but with not a little discomfiture at De Griers’ merriment. “And since you, General, have today been so good as to listen to the Baron’s complaints, and to enter into his concerns—since you have made yourself a participator in the affair—I have the honour to inform you that, tomorrow morning at the latest, I shall, in my own name, demand of the said Baron a formal explanation as to the reasons which have led him to disregard the fact that the matter lies between him and myself alone, and to put a slight upon me by referring it to another person, as though I were unworthy to answer for my own conduct.”

> Russian: — Но барону я спустить не намерен, — продолжал я с полным хладнокровием, нимало не смущаясь смехом мсье Де-Грие, — и так как вы, генерал, согласившись сегодня выслушать жалобы барона и войдя в его интерес, поставили сами себя как бы участником во всем этом деле, то я честь имею вам доложить, что не позже как завтра поутру потребую у барона, от своего имени, формального объяснения причин, по которым он, имея дело со мною, обратился мимо меня к другому лицу, точно я не мог или был недостоин отвечать ему сам за себя.

[¶39] Then there happened what I had foreseen. The General on hearing of this further intended outrage, showed the white feather.

> Russian: Что я предчувствовал, то и случилось. Генерал, услышав эту новую глупость, струсил ужасно.

[¶40] “What?” he cried. “Do you intend to go on with this damned nonsense? Do you not realise the harm that it is doing me? I beg of you not to laugh at me, sir—not to laugh at me, for we have police authorities here who, out of respect for my rank, and for that of the Baron... In short, sir, I swear to you that I will have you arrested, and marched out of the place, to prevent any further brawling on your part. Do you understand what I say?” He was almost breathless with anger, as well as in a terrible fright.

> Russian: — Как, неужели вы намерены еще продолжать это проклятое дело! — вскричал он, — но что ж со мной-то вы делаете, о господи! Не смейте, не смейте, милостивый государь, или, клянусь вам!.. здесь есть тоже начальство, и я... я... одним словом, по моему чину... и барон тоже... одним словом, вас заарестуют и вышлют отсюда с полицией, чтоб вы не буянили! Понимаете это-с! — И хоть ему захватило дух от гнева, но все-таки он трусил ужасно.

[¶41] “General,” I replied with that calmness which he never could abide, “one cannot arrest a man for brawling until he has brawled. I have not so much as begun my explanations to the Baron, and you are altogether ignorant as to the form and time which my intended procedure is likely to assume. I wish but to disabuse the Baron of what is, to me, a shameful supposition—namely, that I am under the guardianship of a person who is qualified to exercise control over my free will. It is vain for you to disturb and alarm yourself.”

> Russian: — Генерал, — отвечал я с нестерпимым для него спокойствием, — заарестовать нельзя за буйство прежде совершения буйства. Я еще не начинал моих объяснений с бароном, а вам еще совершенно неизвестно, в каком виде и на каких основаниях я намерен приступить к этому делу. Я желаю только разъяснить обидное для меня предположение, что я нахожусь под опекой у лица, будто бы имеющего власть над моей свободной волею. Напрасно вы так себя тревожите и беспокоите.

[¶42] “For God’s sake, Alexis Ivanovitch, do put an end to this senseless scheme of yours!” he muttered, but with a sudden change from a truculent tone to one of entreaty as he caught me by the hand. “Do you know what is likely to come of it? Merely further unpleasantness. You will agree with me, I am sure, that at present I ought to move with especial care—yes, with very especial care. You cannot be fully aware of how I am situated. When we leave this place I shall be ready to receive you back into my household; but, for the time being I— Well, I cannot tell you all my reasons.” With that he wound up in a despairing voice: “O Alexis Ivanovitch, Alexis Ivanovitch!”

> Russian: — Ради бога, ради бога, Алексей Иванович, оставьте это бессмысленное намерение! — бормотал генерал, вдруг изменяя свой разгневанный тон на умоляющий и даже схватив меня за руки. — Ну, представьте, что из этого выйдет? опять неприятность! Согласитесь сами, я должен здесь держать себя особенным образом, особенно теперь!.. особенно теперь!.. О, вы не знаете, не знаете всех моих обстоятельств!.. Когда мы отсюда поедем, я готов опять принять вас к себе. Я теперь только так, ну, одним словом, — ведь вы понимаете же причины! — вскричал он отчаянно, — Алексей Иванович, Алексей Иванович!..

[¶43] I moved towards the door—begging him to be calm, and promising that everything should be done decently and in order; whereafter I departed.

> Russian: Ретируясь к дверям, я еще раз усиленно просил его не беспокоиться, обещал, что всё обойдется хорошо и прилично, и поспешил выйти.

[¶44] Russians, when abroad, are over-apt to play the poltroon, to watch all their words, and to wonder what people are thinking of their conduct, or whether such and such a thing is _comme il faut_. In short, they are over-apt to cosset themselves, and to lay claim to great importance. Always they prefer the form of behaviour which has once and for all become accepted and established. This they will follow slavishly whether in hotels, on promenades, at meetings, or when on a journey. But the General had avowed to me that, over and above such considerations as these, there were circumstances which compelled him to “move with especial care at present”, and that the fact had actually made him poor-spirited and a coward—it had made him altogether change his tone towards me. This fact I took into my calculations, and duly noted it, for, of course, he _might_ apply to the authorities tomorrow, and it behoved me to go carefully.

> Russian: Иногда русские за границей бывают слишком трусливы и ужасно боятся того, что скажут и как на них поглядят, и будет ли прилично вот то-то и то-то? — одним словом, держат себя точно в корсете, особенно претендующие на значение. Самое любое для них — какая-нибудь предвзятая, раз установленная форма, которой они рабски следуют — в отелях, на гуляньях, в собраниях, в дороге... Но генерал проговорился, что у него, сверх того, были какие-то особые обстоятельства, что ему надо как-то «особенно держаться». Оттого-то он так вдруг малодушно и струсил и переменил со мной тон. Я это принял к сведению и заметил. И конечно, он мог сдуру обратиться завтра к каким-нибудь властям, так что мне надо было в самом деле быть осторожным.

[¶45] Yet it was not the General but Polina that I wanted to anger. She had treated me with such cruelty, and had got me into such a hole, that I felt a longing to force her to beseech me to stop. Of course, my tomfoolery might compromise her; yet certain other feelings and desires had begun to form themselves in my brain. If I was never to rank in her eyes as anything but a nonentity, it would not greatly matter if I figured as a draggle-tailed cockerel, and the Baron were to give me a good thrashing; but, the fact was that I desired to have the laugh of them all, and to come out myself unscathed. Let people see what they _would_ see. Let Polina, for once, have a good fright, and be forced to whistle me to heel again. But, however much she might whistle, she should see that I was at least no draggle-tailed cockerel!

> Russian: Мне, впрочем, вовсе не хотелось сердить собственно генерала; но мне захотелось теперь посердить Полину. Полина обошлась со мною так жестоко и сама толкнула меня на такую глупую дорогу, что мне очень хотелось довести ее до того, чтобы она сама попросила меня остановиться. Мое школьничество могло, наконец, и ее компрометировать. Кроме того, во мне сформировались кой-какие другие ощущения и желания; если я, например, исчезаю пред нею самовольно в ничто, то это вовсе ведь не значит, что пред людьми я мокрая курица и уж, конечно, не барону «бить меня палкой». Мне захотелось над всеми ними насмеяться, а самому выйти молодцом. Пусть посмотрят. Небось! она испугается скандала и кликнет меня опять. А и не кликнет, так все-таки увидит, что я не мокрая курица...

[¶46] I have just received a surprising piece of news. I have just met our chambermaid on the stairs, and been informed by her that Maria Philipovna departed today, by the night train, to stay with a cousin at Carlsbad. What can that mean? The maid declares that Madame packed her trunks early in the day. Yet how is it that no one else seems to have been aware of the circumstance? Or is it that _I_ have been the only person to be unaware of it? Also, the maid has just told me that, three days ago, Maria Philipovna had some high words with the General. I understand, then! Probably the words were concerning Mlle. Blanche. Certainly something decisive is approaching.

> Russian: (Удивительное известие: сейчас только услышал от нашей няни, которую встретил на лестнице, что Марья Филипповна отправилась сегодня, одна-одинешенька, в Карлсбад, с вечерним поездом, к двоюродной сестре. Это что за известие? Няня говорит, что она давно собиралась; но как же этого никто не знал? Впрочем, может, я только не знал. Няня проговорилась мне, что Марья Филипповна с генералом еще третьего дня крупно поговорила. Понимаю-с. Это, наверное, — mademoiselle Blanche. Да, у нас наступает что-то решительное).

## 7. Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/7/#p-N

[¶0] In the morning I sent for the maître d’hôtel, and explained to him that, in future, my bill was to be rendered to me personally. As a matter of fact, my expenses had never been so large as to alarm me, nor to lead me to quit the hotel; while, moreover, I still had 160 gülden left to me, and—in them—yes, in them, perhaps, riches awaited me. It was a curious fact, that, though I had not yet won anything at play, I nevertheless acted, thought, and felt as though I were sure, before long, to become wealthy—since I could not imagine myself otherwise.

> Russian: Наутро я позвал кельнера и объявил, чтобы счет мне писали особенно. Номер мой был не так еще дорог, чтоб очень пугаться и совсем выехать из отеля. У меня было шестнадцать фридрихсдоров, а там... там, может быть, богатство! Странное дело, я еще не выиграл, но поступаю, чувствую и мыслю, как богач, и не могу представлять себя иначе.

[¶1] Next, I bethought me, despite the earliness of the hour, of going to see Mr. Astley, who was staying at the Hôtel de l’Angleterre (a hostelry at no great distance from our own). But suddenly De Griers entered my room. This had never before happened, for of late that gentleman and I had stood on the most strained and distant of terms—he attempting no concealment of his contempt for me (he even made an express point of showing it), and I having no reason to desire his company. In short, I detested him. Consequently, his entry at the present moment the more astounded me. At once I divined that something out of the way was on the carpet.

> Russian: Я располагал, несмотря на ранний час, тотчас же отправиться к мистеру Астлею в отель d’Angletterre, очень недалеко от нас, как вдруг вошел ко мне Де-Грие. Этого никогда еще не случалось, да, сверх того, с этим господином во всё последнее время мы были в самых чуждых и в самых натянутых отношениях. Он явно не скрывал своего ко мне пренебрежения, даже старался не скрывать; а я — я имел свои собственные причины его не жаловать. Одним словом, я его ненавидел. Приход его меня очень удивил. Я тотчас же смекнул, что тут что-нибудь особенное заварилось.

[¶2] He entered with marked affability, and began by complimenting me on my room. Then, perceiving that I had my hat in my hands, he inquired whither I was going so early; and, no sooner did he hear that I was bound for Mr. Astley’s than he stopped, looked grave, and seemed plunged in thought.

> Russian: Вошел он очень любезно и сказал мне комплимент насчет моей комнаты. Видя, что я со шляпой в руках, он осведомился, неужели я так рано выхожу гулять. Когда же услышал, что я иду к мистеру Астлею по делу, подумал, сообразил, и лицо его приняло чрезвычайно озабоченный вид.

[¶3] He was a true Frenchman insofar as that, though he could be lively and engaging when it suited him, he became insufferably dull and wearisome as soon as ever the need for being lively and engaging had passed. Seldom is a Frenchman _naturally_ civil: he is civil only as though to order and of set purpose. Also, if he thinks it incumbent upon him to be fanciful, original, and out of the way, his fancy always assumes a foolish, unnatural vein, for the reason that it is compounded of trite, hackneyed forms. In short, the natural Frenchman is a conglomeration of commonplace, petty, everyday positiveness, so that he is the most tedious person in the world. Indeed, I believe that none but greenhorns and excessively Russian people feel an attraction towards the French; for, to any man of sensibility, such a compendium of outworn forms—a compendium which is built up of drawing-room manners, expansiveness, and gaiety—becomes at once over-noticeable and unbearable. “I have come to see you on business,” De Griers began in a very off-hand, yet polite, tone; “nor will I seek to conceal from you the fact that I have come in the capacity of an emissary, of an intermediary, from the General. Having small knowledge of the Russian tongue, I lost most of what was said last night; but, the General has now explained matters, and I must confess that—”

> Russian: Де-Грие был, как все французы, то есть веселый и любезный, когда это надо и выгодно, и нестерпимо скучный, когда быть веселым и любезным переставала необходимость. Француз редко натурально любезен; он любезен всегда как бы по приказу, из расчета. Если, например, видит необходимость быть фантастичным, оригинальным, по-необыденнее, то фантазия его, самая глупая и неестественная, слагается из заранее принятых и давно уже опошлившихся форм. Натуральный же француз состоит из самой мещанской, мелкой, обыденной положительности, — одним словом, скучнейшее существо в мире. По-моему, только новички и особенно русские барышни прельщаются французами. Всякому же порядочному существу тотчас же заметна и нестерпима эта казенщина раз установившихся форм салонной любезности, развязности и веселости. — Я к вам по делу, — начал он чрезвычайно независимо, хотя, впрочем, вежливо, — и не скрою, что к вам послом или, лучше сказать, посредником от генерала. Очень плохо зная русский язык, я ничего почти вчера не понял; но генерал мне подробно объяснил, и признаюсь...

[¶4] “See here, Monsieur de Griers,” I interrupted. “I understand that you have undertaken to act in this affair as an intermediary. Of course I am only ‘un utchitel,’ a tutor, and have never claimed to be an intimate of this household, nor to stand on at all familiar terms with it. Consequently, I do not know the whole of its circumstances. Yet pray explain to me this: have you yourself become one of its members, seeing that you are beginning to take such a part in everything, and are now present as an intermediary?” The Frenchman seemed not over-pleased at my question. It was one which was too outspoken for his taste—and he had no mind to be frank with me.

> Russian: — Но послушайте, monsieur Де-Грие, — перебил я его, — вы вот и в этом деле взялись быть посредником. Я, конечно, «un outchitel» и никогда не претендовал на честь быть близким другом этого дома или на какие-нибудь особенно интимные отношения, а потому и не знаю всех обстоятельств; но разъясните мне: неужели вы уж теперь совсем принадлежите к членам этого семейства? Потому что вы, наконец, во всем берете такое участие, непременно, сейчас же во всем посредником... Вопрос мой ему не понравился. Для него он был слишком прозрачен, а проговариваться он не хотел.

[¶5] “I am connected with the General,” he said drily, “partly through business affairs, and partly through special circumstances. My principal has sent me merely to ask you to forego your intentions of last evening. What you contemplate is, I have no doubt, very clever; yet he has charged me to represent to you that you have not the slightest chance of succeeding in your end, since not only will the Baron refuse to receive you, but also he (the Baron) has at his disposal every possible means for obviating further unpleasantness from you. Surely you can see that yourself? What, then, would be the good of going on with it all? On the other hand, the General promises that at the first favourable opportunity he will receive you back into his household, and, in the meantime, will credit you with your salary—with ‘vos appointements.’ Surely that will suit you, will it not?”

> Russian: — Меня связывают с генералом отчасти дела, отчасти _некоторые особенные_ обстоятельства, — сказал он сухо. — Генерал прислал меня просить вас оставить ваши вчерашние намерения. Всё, что вы выдумали, конечно, очень остроумно; но он именно просил меня представить вам, что вам совершенно не удастся; мало того — вас барон не примет, и, наконец, во всяком случае он ведь имеет все средства избавиться от дальнейших неприятностей с вашей стороны. Согласитесь сами. К чему же, скажите, продолжать? Генерал же вам обещает, наверное, принять вас опять в свой дом, при первых удобных обстоятельствах, а до того времени зачесть ваше жалованье, vos appointements. Ведь это довольно выгодно, не правда ли?

[¶6] Very quietly I replied that he (the Frenchman) was labouring under a delusion; that perhaps, after all, I should not be expelled from the Baron’s presence, but, on the contrary, be listened to; finally, that I should be glad if Monsieur de Griers would confess that he was now visiting me merely in order to see how far I intended to go in the affair.

> Russian: Я возразил ему весьма спокойно, что он несколько ошибается; что, может быть, меня от барона и не прогонят, а, напротив, выслушают, и попросил его признаться, что, вероятно, он затем и пришел, чтоб выпытать: как именно я примусь за всё это дело?

[¶7] “Good heavens!” cried de Griers. “Seeing that the General takes such an interest in the matter, is there anything very unnatural in his desiring also to know your plans?”

> Russian: — О боже, если генерал так заинтересован, то, разумеется, ему приятно будет узнать, что и как вы будете делать? Это так естественно!

[¶8] Again I began my explanations, but the Frenchman only fidgeted and rolled his head about as he listened with an expression of manifest and unconcealed irony on his face. In short, he adopted a supercilious attitude. For my own part, I endeavoured to pretend that I took the affair very seriously. I declared that, since the Baron had gone and complained of me to the General, as though I were a mere servant of the General’s, he had, in the first place, lost me my post, and, in the second place, treated me like a person to whom, as to one not qualified to answer for himself, it was not even worth while to speak. Naturally, I said, I felt insulted at this. Yet, comprehending as I did, differences of years, of social status, and so forth (here I could scarcely help smiling), I was not anxious to bring about further scenes by going personally to demand or to request satisfaction of the Baron. All that I felt was that I had a right to go in person and beg the Baron’s and the Baroness’s pardon—the more so since, of late, I had been feeling unwell and unstrung, and had been in a fanciful condition. And so forth, and so forth. Yet (I continued) the Baron’s offensive behaviour to me of yesterday (that is to say, the fact of his referring the matter to the General) as well as his insistence that the General should deprive me of my post, had placed me in such a position that I could not well express my regret to him (the Baron) and to his good lady, for the reason that in all probability both he and the Baroness, with the world at large, would imagine that I was doing so merely because I hoped, by my action, to recover my post. Hence, I found myself forced to request the Baron to express to me _his own_ regrets, as well as to express them in the most unqualified manner—to say, in fact, that he had never had any wish to insult me. After the Baron had done _that_, I should, for my part, at once feel free to express to him, whole-heartedly and without reserve, my own regrets. “In short,” I declared in conclusion, “my one desire is that the Baron may make it possible for me to adopt the latter course.”

> Russian: Я принялся объяснять, а он начал слушать, развалясь, несколько склонив ко мне набок голову, с явным, нескрываемым ироническим оттенком в лице. Вообще он держал себя чрезвычайно свысока. Я старался всеми силами притвориться, что смотрю на дело с самой серьезной точки зрения. Я объяснил, что так как барон обратился к генералу с жалобою на меня, точно на генеральскую слугу, то, во-первых, лишил меня этим места, а во-вторых, третировал меня как лицо, которое не в состоянии за себя ответить и с которым не стоит и говорить. Конечно, я чувствую себя справедливо обиженным; однако, понимая разницу лет, положения в обществе и прочее, и прочее (я едва удерживался от смеха в этом месте), не хочу брать на себя еще нового легкомыслия, то есть прямо потребовать от барона или даже только предложить ему об удовлетворении. Тем не менее я считаю себя совершенно вправе предложить ему, и особенно баронессе, мои извинения, тем более что действительно в последнее время я чувствую себя нездоровым, расстроенным и, так сказать, фантастическим и прочее, и прочее. Однако ж сам барон вчерашним обидным для меня обращением к генералу и настоянием, чтобы генерал лишил меня места, поставил меня в такое положение, что теперь я уже не могу представить ему и баронессе мои извинения, потому что и он, и баронесса, и весь свет, наверно, подумают, что я пришел с извинениями со страха, чтоб получить назад свое место. Из всего этого следует, что я нахожусь теперь вынужденным просить барона, чтобы он первоначально извинился предо мною сам, в самых умеренных выражениях, — например, сказал бы, что он вовсе не желал меня обидеть. И когда барон это выскажет, тогда я уже, с развязанными руками, чистосердечно и искренно принесу ему и мои извинения. Одним словом, заключил я, я прошу только, чтобы барон развязал мне руки.

[¶9] “Oh fie! What refinements and subtleties!” exclaimed De Griers. “Besides, what have you to express regret for? Confess, Monsieur, Monsieur—pardon me, but I have forgotten your name—confess, I say, that all this is merely a plan to annoy the General? Or perhaps, you have some other and special end in view? Eh?” “In return you must pardon _me_, mon cher Marquis, and tell me what _you_ have to do with it.”

> Russian: — Фи, какая щепетильность и какие утонченности! И чего вам извиняться? Ну согласитесь, monsieur... monsieur... что вы затеваете всё это нарочно, чтобы досадить генералу... а может быть, имеете какие-нибудь особые цели... mon cher monsieur, pardon, j’ai oublié votre nom, monsieur Alexis?.. n’est ce pas? — Но позвольте, mon cher marquis, да вам что за дело?

[¶10] “The General—”

> Russian: — Mais le général...

[¶11] “But what of the General? Last night he said that, for some reason or another, it behoved him to ‘move with especial care at present;’ wherefore, he was feeling nervous. But I did not understand the reference.” “Yes, there _do_ exist special reasons for his doing so,” assented De Griers in a conciliatory tone, yet with rising anger. “You are acquainted with Mlle. de Cominges, are you not?”

> Russian: — А генералу что? Он вчера что-то говорил, что держать себя на какой-то ноге должен... и так тревожился... но я ничего не понял. — Тут есть, — тут именно существует особое обстоятельство, — подхватил Де-Грие просящим тоном, в котором всё более и более слышалась досада. — Вы знаете mademoiselle de Cominges?

[¶12] “Mlle. Blanche, you mean?”

> Russian: — То есть mademoiselle Blanche?

[¶13] “Yes, Mlle. Blanche de Cominges. Doubtless you know also that the General is in love with this young lady, and may even be about to marry her before he leaves here? Imagine, therefore, what any scene or scandal would entail upon him!”

> Russian: — Ну да, mademoiselle Blanche de Cominges... et madame sa mère... согласитесь сами, генерал... одним словом, генерал влюблен и даже... даже, может быть, здесь совершится брак. И представьте при этом разные скандалы, истории...

[¶14] “I cannot see that the marriage scheme need, be affected by scenes or scandals.”

> Russian: — Я не вижу тут ни скандалов, ни историй, касающихся брака.

[¶15] “Mais le Baron est si irascible—un caractère prussien, vous savez! Enfin il fera une querelle d’Allemand.”

> Russian: — Но le baron est si irascible, un caractère prussien, vous savez, enfin il fera une querelle d’Allemand.

[¶16] “I do not care,” I replied, “seeing that I no longer belong to his household” (of set purpose I was trying to talk as senselessly as possible). “But is it quite settled that Mlle. is to marry the General? What are they waiting for? Why should they conceal such a matter—at all events from ourselves, the General’s own party?”

> Russian: — Так мне же, а не вам, потому что я уже не принадлежу к дому... (Я нарочно старался быть как можно бестолковее). Но позвольте, так это решено, что mademoiselle Blanche выходит за генерала? Чего же ждут? Я хочу сказать — что скрывать об этом, по крайней мере от нас, от домашних?

[¶17] “I cannot tell you. The marriage is not yet a settled affair, for they are awaiting news from Russia. The General has business transactions to arrange.”

> Russian: — Я вам не могу... впрочем, это еще не совсем... однако... вы знаете, ждут из России известия; генералу надо устроить дела...

[¶18] “Ah! Connected, doubtless, with madame his mother?”

> Russian: — А, а! la baboulinka!

[¶19] De Griers shot at me a glance of hatred.

> Russian: Де-Грие с ненавистью посмотрел на меня.

[¶20] “To cut things short,” he interrupted, “I have complete confidence in your native politeness, as well as in your tact and good sense. I feel sure that you will do what I suggest, even if it is only for the sake of this family which has received you as a kinsman into its bosom and has always loved and respected you.”

> Russian: — Одним словом, — перебил он, — я вполне надеюсь на вашу врожденную любезность, на ваш ум, на такт... вы, конечно, сделаете это для того семейства, в котором вы были приняты как родной, были любимы, уважаемы...

[¶21] “Be so good as to observe,” I remarked, “that the same family has just _expelled_ me from its bosom. All that you are saying you are saying but for show; but, when people have just said to you, ‘Of course we do not wish to turn you out, yet, for the sake of appearance’s, you must _permit_ yourself to be turned out,’ nothing can matter very much.” “Very well, then,” he said, in a sterner and more arrogant tone. “Seeing that my solicitations have had no effect upon you, it is my duty to mention that other measures will be taken. There exist here police, you must remember, and this very day they shall send you packing. Que diable! To think of a blanc bec like yourself challenging a person like the Baron to a duel! Do you suppose that you will be _allowed_ to do such things? Just try doing them, and see if any one will be afraid of you! The reason why I have asked you to desist is that I can see that your conduct is causing the General annoyance. Do you believe that the Baron could not tell his lacquey simply to put you out of doors?”

> Russian: — Помилуйте, я был выгнан! Вы вот утверждаете теперь, что это для виду; но согласитесь, если вам скажут: «Я, конечно, не хочу тебя выдрать за уши, но для виду позволь себя выдрать за уши...» Так ведь это почти всё равно? — Если так, если никакие просьбы не имеют на вас влияния, — начал он строго и заносчиво, — то позвольте вас уверить, что будут приняты меры. Тут есть начальство, вас вышлют сегодня же, — que diable! in blan-bec comme vous хочет вызвать на дуэль такое лицо, как барон! И вы думаете, что вас оставят в покое? И поверьте, вас никто здесь не боится! Если я просил, то более от себя, потому что вы беспокоили генерала. И неужели, неужели вы думаете, что барон не велит вас просто выгнать лакею?

[¶22] “Nevertheless I should not GO out of doors,” I retorted with absolute calm. “You are labouring under a delusion, Monsieur de Griers. The thing will be done in far better trim than you imagine. I was just about to start for Mr. Astley’s, to ask him to be my intermediary—in other words, my second. He has a strong liking for me, and I do not think that he will refuse. He will go and see the Baron on MY behalf, and the Baron will certainly not decline to receive him. Although I am only a tutor—a kind of subaltern, Mr. Astley is known to all men as the nephew of a real English lord, the Lord Piebroch, as well as a lord in his own right. Yes, you may be pretty sure that the Baron will be civil to Mr. Astley, and listen to him. Or, should he decline to do so, Mr. Astley will take the refusal as a personal affront to himself (for you know how persistent the English are?) and thereupon introduce to the Baron a friend of his own (and he has many friends in a good position). That being so, picture to yourself the issue of the affair—an affair which will not quite end as you think it will.”

> Russian: — Да ведь я не сам пойду, — отвечал я с чрезвычайным спокойствием, — вы ошибаетесь, monsieur Де-Грие, всё это обойдется гораздо приличнее, чем вы думаете. Я вот сейчас же отправлюсь к мистеру Астлею и попрошу его быть моим посредником, одним словом, быть моим second. Этот человек меня —любит и, наверное, не откажет. Он пойдет к барону, и барон его примет. Если сам я un outchitel и кажусь чем-то subalterne, ну и, наконец, без защиты, то мистер Астлей — племянник лорда, настоящего лорда, это известно всем, лорда Пиброка, и лорд этот здесь. Поверьте, что барон будет вежлив с мистером Астлеем и выслушает его. А если не выслушает, то мистер Астлей почтет это себе за личную обиду (вы знаете, как англичане настойчивы) и пошлет к барону от себя приятеля, а у него приятели хорошие. Разочтите теперь, что выйдет, может быть, и не так, как вы полагаете.

[¶23] This caused the Frenchman to bethink him of playing the coward. “Really things may be as this fellow says,” he evidently thought. “Really he _might_ be able to engineer another scene.”

> Russian: Француз решительно струсил; действительно, всё это было очень похоже на правду, а стало быть, выходило, что я и в самом деле был в силах затеять историю.

[¶24] “Once more I beg of you to let the matter drop,” he continued in a tone that was now entirely conciliatory. “One would think that it actually _pleased_ you to have scenes! Indeed, it is a brawl rather than genuine satisfaction that you are seeking. I have said that the affair may prove to be diverting, and even clever, and that possibly you may attain something by it; yet none the less I tell you” (he said this only because he saw me rise and reach for my hat) “that I have come hither also to hand you these few words from a certain person. Read them, please, for I must take her back an answer.”

> Russian: — Но прошу же вас, — начал он совершенно умоляющим голосом, — оставьте всё это! Вам точно приятно, что выйдет история! Вам не удовлетворения надобно, а истории! Я сказал, что всё это выйдет забавно и даже остроумно, чего, может быть, вы и добиваетесь, но, одним словом, — заключил он, видя, что я встал и беру шляпу, — я пришел вам передать эти два слова от одной особы, прочтите, — мне поручено ждать ответа.

[¶25] So saying, he took from his pocket a small, compact, wafer-sealed note, and handed it to me. In Polina’s handwriting I read:

> Russian: Сказав это, он вынул из кармана и подал мне маленькую, сложенную и запечатанную облаткою записочку. Рукою Полины было написано:

[¶26] “I hear that you are thinking of going on with this affair. You have lost your temper now, and are beginning to play the fool! Certain circumstances, however, I may explain to you later. Pray cease from your folly, and put a check upon yourself. For folly it all is. I have need of you, and, moreover, you have promised to obey me. Remember the Shlangenberg. I ask you to be obedient. If necessary, I shall even _bid_ you be obedient.—Your own

> Russian: «Мне показалось, что вы намерены продолжать эту историю. Вы рассердились и начинаете школьничать. Но тут есть особые обстоятельства, и я вам их потом, может быть, объясню; а вы, пожалуйста, перестаньте и уймитесь. Какие всё это глупости! Вы мне нужны и сами обещались слушаться. Вспомните Шлангенберг. Прошу вас быть послушным и, если надо, приказываю. Ваша П.

[¶27] POLINA. “_P.S._—If so be that you still bear a grudge against me for what happened last night, pray forgive me.”

> Russian: P. S. Если на меня за вчерашнее сердитесь, то простите меня».

[¶28] Everything, to my eyes, seemed to change as I read these words. My lips grew pale, and I began to tremble. Meanwhile, the cursed Frenchman was eyeing me discreetly and askance, as though he wished to avoid witnessing my confusion. It would have been better if he had laughed outright.

> Russian: У меня как бы всё перевернулось в глазах, когда я прочел эти строчки. Губы у меня побелели, и я стал дрожать. Проклятый француз смотрел с усиленно скромным видом и отводя от меня глаза, как бы для того, чтобы не видеть моего смущения. Лучше бы он захохотал надо мною.

[¶29] “Very well,” I said, “you can tell Mlle. not to disturb herself. But,” I added sharply, “I would also ask you why you have been so long in handing me this note? Instead of chattering about trifles, you ought to have delivered me the missive at once—if you have really come commissioned as you say.”

> Russian: — Хорошо, — ответил я, — скажите, чтобы mademoiselle была спокойна. Позвольте же, однако, вас спросить, — прибавил я резко, — почему вы так долго не передавали мне эту записку? Вместо того чтобы болтать о пустяках, мне кажется, вы должны были начать с этого... если вы именно и пришли с этим поручением.

[¶30] “Well, pardon some natural haste on my part, for the situation is so strange. I wished first to gain some personal knowledge of your intentions; and, moreover, I did not know the contents of the note, and thought that it could be given you at any time.” “I understand,” I replied. “So you were ordered to hand me the note only in the last resort, and if you could not otherwise appease me? Is it not so? Speak out, Monsieur de Griers.”

> Russian: — О, я хотел... вообще всё это так странно, что вы извините мое натуральное нетерпение. Мне хотелось поскорее узнать самому лично, от вас самих, ваши намерения. Я, впрочем, не знаю, что в этой записке, и думал, что всегда успею передать. — Понимаю, вам просто-запросто велено передать это только в крайнем случае, а если уладите на словах, то и не передавать. Так ли? Говорите прямо, monsieur Де-Грие!

[¶31] “Perhaps,” said he, assuming a look of great forbearance, but gazing at me in a meaning way.

> Russian: — Peut-être, — сказал он, принимая вид какой-то особенной сдержанности и смотря на меня каким-то особенным взглядом.

[¶32] I reached for my hat; whereupon he nodded, and went out. Yet on his lips I fancied that I could see a mocking smile. How could it have been otherwise?

> Russian: Я взял шляпу; он кивнул головой и вышел. Мне показалось, что на губах его насмешливая улыбка. Да и как могло быть иначе?

[¶33] “You and I are to have a reckoning later, Master Frenchman,” I muttered as I descended the stairs. “Yes, we will measure our strength together.” Yet my thoughts were all in confusion, for again something seemed to have struck me dizzy. Presently the air revived me a little, and, a couple of minutes later, my brain had sufficiently cleared to enable two ideas in particular to stand out in it. Firstly, I asked myself, which of the absurd, boyish, and extravagant threats which I had uttered at random last night had made everybody so alarmed? Secondly, what was the influence which this Frenchman appeared to exercise over Polina? He had but to give the word, and at once she did as he desired—at once she wrote me a note to beg of me to forbear! Of course, the relations between the pair had, from the first, been a riddle to me—they had been so ever since I had first made their acquaintance. But of late I had remarked in her a strong aversion for, even a contempt for—him, while, for his part, he had scarcely even looked at her, but had behaved towards her always in the most churlish fashion. Yes, I had noted that. Also, Polina herself had mentioned to me her dislike for him, and delivered herself of some remarkable confessions on the subject. Hence, he must have got her into his power somehow—somehow he must be holding her as in a vice.

> Russian: — Мы с тобой еще сочтемся, французишка, померимся! — бормотал я, сходя с лестницы. Я еще ничего не мог сообразить, точно что мне в голову ударило. Воздух несколько освежил меня. Минуты через две, чуть-чуть только я стал ясно соображать, мне ярко представились две мысли: _первая —_ что из таких пустяков, из нескольких школьнических, невероятных угроз мальчишки, высказанных вчера на лету, поднялась такая _всеобщая_ тревога! и _вторая_ мысль — каково же, однако, влияние этого француза на Полину? Одно его слово — и она делает всё, что ему нужно, пишет записку и _лаже просит_ меня. Конечно, их отношения и всегда для меня были загадкою с самого начала, с тех пор как я их знать начал; однако ж в эти последние дни я заметил в ней решительное отвращение и даже презрение к нему, а он даже и не смотрел на нее, даже просто бывал с ней невежлив. Я это заметил. Полина сама мне говорила об отвращении; у ней уже прорывались чрезвычайно значительные признания... Значит, он просто владеет ею, она у него в каких-то цепях...

## 8. Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/8/#p-N

[¶0] All at once, on the Promenade, as it was called—that is to say, in the Chestnut Avenue—I came face to face with my Englishman.

> Russian: На променаде, как здесь называют, то есть в каштановой аллее, я встретил моего англичанина.

[¶1] “I was just coming to see you,” he said; “and you appear to be out on a similar errand. So you have parted with your employers?”

> Russian: — О, о! — начал он, завидя меня, — я к вам, а вы ко мне. Так вы уж расстались с вашими?

[¶2] “How do you know that?” I asked in astonishment. “Is _every one_ aware of the fact?”

> Russian: — Скажите, во-первых, почему всё это вы знаете, — спросил я в удивлении, — неужели всё это всем известно?

[¶3] “By no means. Not every one would consider such a fact to be of moment. Indeed, I have never heard any one speak of it.”

> Russian: — О нет, все неизвестно; да и не стоит, чтоб было известно. Никто не говорит.

[¶4] “Then how come you to know it?”

> Russian: — Так почему вы это знаете?

[¶5] “Because I have had occasion to do so. Whither are you bound? I like you, and was therefore coming to pay you a visit.”

> Russian: — Я знаю, то есть имел случай узнать. Теперь куда вы отсюда уедете? Я люблю вас и потому к вам пришел.

[¶6] “What a splendid fellow you are, Mr. Astley!” I cried, though still wondering how he had come by his knowledge. “And since I have not yet had my coffee, and you have, in all probability, scarcely tasted yours, let us adjourn to the Casino Café, where we can sit and smoke and have a talk.”

> Russian: — Славный вы человек, мистер Астлей, — сказал я (меня, впрочем, ужасно поразило: откуда он знает?), — и так как я еще не пил кофе, да и вы, вероятно, его плохо пили, то пойдемте к воксалу в кафе, там сядем, закурим, и я вам всё расскажу, и... вы тоже мне расскажете.

[¶7] The café in question was only a hundred paces away; so, when coffee had been brought, we seated ourselves, and I lit a cigarette. Astley was no smoker, but, taking a seat by my side, he prepared himself to listen.

> Russian: Кафе был во ста шагах. Нам принесли кофе, мы уселись, я закурил папиросу, мистер Астлей ничего не закурил и, уставившись на меня, приготовился слушать.

[¶8] “I do not intend to go away,” was my first remark. “I intend, on the contrary, to remain here.” “That I never doubted,” he answered good-humouredly.

> Russian: — Я никуда не еду, я здесь остаюсь, — начал я. — И я был уверен, что вы останетесь, — одобрительно произнес мистер Астлей.

[¶9] It is a curious fact that, on my way to see him, I had never even thought of telling him of my love for Polina. In fact, I had purposely meant to avoid any mention of the subject. Nor, during our stay in the place, had I ever made aught but the scantiest reference to it. You see, not only was Astley a man of great reserve, but also from the first I had perceived that Polina had made a great impression upon him, although he never spoke of her. But now, strangely enough, he had no sooner seated himself and bent his steely gaze upon me, than, for some reason or another, I felt moved to tell him everything—to speak to him of my love in all its phases. For an hour and a half did I discourse on the subject, and found it a pleasure to do so, even though this was the first occasion on which I had referred to the matter. Indeed, when, at certain moments, I perceived that my more ardent passages confused him, I purposely increased my ardour of narration. Yet one thing I regret: and that is that I made references to the Frenchman which were a little over-personal.

> Russian: Идя к мистеру Астлею, я вовсе не имел намерения и даже нарочно не хотел рассказывать ему что-нибудь о моей любви к Полине. Во все эти дни я не сказал с ним об этом почти ни одного слова. К тому же он был очень застенчив. Я с первого раза заметил, что Полина произвела на него чрезвычайное впечатление, но он никогда не упоминал ее имени. Но странно, вдруг, теперь, только что он уселся и уставился на меня своим пристальным оловянным взглядом, во мне, неизвестно почему, явилась охота рассказать ему всё, то есть всю мою любовь и со всеми ее оттенками. Я рассказывал целые полчаса, и мне было это чрезвычайно приятно, в первый раз я об этом рассказывал! Заметив же, что в некоторых, особенно пылких местах, он смущается, я нарочно усиливал пылкость моего рассказа. В одном раскаиваюсь: я, может быть, сказал кое-что лишнее про француза...

[¶10] Mr. Astley sat without moving as he listened to me. Not a word nor a sound of any kind did he utter as he stared into my eyes. Suddenly, however, on my mentioning the Frenchman, he interrupted me, and inquired sternly whether I did right to speak of an extraneous matter (he had always been a strange man in his mode of propounding questions).

> Russian: Мистер Астлей слушал, сидя против меня, неподвижно, не издавая ни слова, ни звука и глядя мне в глаза; но когда я заговорил про француза, он вдруг осадил меня и строго спросил: имею ли я право упоминать об этом постороннем обстоятельстве? Мистер Астлей всегда очень странно задавал вопросы.

[¶11] “No, I fear not,” I replied.

> Russian: — Вы правы: боюсь, что нет, — ответил я.

[¶12] “And concerning this Marquis and Mlle. Polina you know nothing beyond surmise?”

> Russian: — Об этом маркизе и о мисс Полине вы ничего не можете сказать точного, кроме одних предположений?

[¶13] Again I was surprised that such a categorical question should come from such a reserved individual.

> Russian: Я опять удивился такому категорическому вопросу от такого застенчивого человека, как мистер Астлей.

[¶14] “No, I know nothing _for certain_ about them” was my reply. “No—nothing.”

> Russian: — Нет, точного ничего, — ответил я, — конечно, ничего.

[¶15] “Then you have done very wrong to speak of them to me, or even to imagine things about them.”

> Russian: — Если так, то вы сделали дурное дело не только тем, что заговорили об этом со мною, но даже и тем, что про себя это подумали.

[¶16] “Quite so, quite so,” I interrupted in some astonishment. “I admit that. Yet that is not the question.” Whereupon I related to him in detail the incident of two days ago. I spoke of Polina’s outburst, of my encounter with the Baron, of my dismissal, of the General’s extraordinary pusillanimity, and of the call which De Griers had that morning paid me. In conclusion, I showed Astley the note which I had lately received.

> Russian: — Хорошо, хорошо! Сознаюсь; но теперь не в том дело, — перебил я, про себя удивляясь. Тут я ему рассказал всю вчерашнюю историю во всех подробностях, выходку Полины, мое приключение с бароном, мою отставку, необыкновенную трусость генерала и, наконец, в подробности изложил сегодняшнее посещение Де-Грие, со всеми оттенками; в заключение показал ему записку.

[¶17] “What do you make of it?” I asked. “When I met you I was just coming to ask you your opinion. For myself, I could have killed this Frenchman, and am not sure that I shall not do so even yet.”

> Russian: — Что вы из этого выводите? — спросил я. — Я именно пришел узнать ваши мысли. Что же до меня касается, то я, кажется, убил бы этого французишку и, может быть, это сделаю.

[¶18] “I feel the same about it,” said Mr. Astley. “As for Mlle. Polina—well, you yourself know that, if necessity drives, one enters into relation with people whom one simply detests. Even between this couple there may be something which, though unknown to you, depends upon extraneous circumstances. For, my own part, I think that you may reassure yourself—or at all events partially. And as for Mlle. Polina’s proceedings of two days ago, they were, of course, strange; not because she can have meant to get rid of you, or to earn for you a thrashing from the Baron’s cudgel (which for some curious reason, he did not use, although he had it ready in his hands), but because such proceedings on the part of such—well, of such a refined lady as Mlle. Polina are, to say the least of it, unbecoming. But she cannot have guessed that you would carry out her absurd wish to the letter?”

> Russian: — И я, — сказал мистер Астлей. — Что же касается до мисс Полины, то... вы знаете, мы вступаем в сношения даже с людьми нам ненавистными, если нас вызывает к тому необходимость. Тут могут быть сношения вам неизвестные, зависящие от обстоятельств посторонних. Я думаю, что вы можете успокоиться — отчасти, разумеется. Что же касается до вчерашнего поступка ее, то он, конечно, странен, — не потому, что она пожелала от вас отвязаться и послала вас под дубину барона (которую, я не понимаю почему, он не употребил, имея в руках), а потому, что такая выходка для такой... для такой превосходной мисс — неприлична. Разумеется, она не могла предугадать, что вы буквально исполните ее насмешливое желание...

[¶19] “Do you know what?” suddenly I cried as I fixed Mr. Astley with my gaze. “I believe that you have already heard the story from some one—very possibly from Mlle. Polina herself?”

> Russian: — Знаете ли что? — вскричал я вдруг, пристально всматриваясь в мистера Астлея, — мне сдается, что вы уже о всем об этом слышали, знаете от кого? — от самой мисс Полины!

[¶20] In return he gave me an astonished stare.

> Russian: Мистер Астлей посмотрел на меня с удивлением.

[¶21] “Your eyes look very fiery,” he said with a return of his former calm, “and in them I can read suspicion. Now, you have no right whatever to be suspicious. It is not a right which I can for a moment recognise, and I absolutely refuse to answer your questions.”

> Russian: — У вас глаза сверкают, и я читаю в них подозрение, — проговорил он, тотчас же возвратив себе прежнее спокойствие, — но вы не имеете ни малейших прав обнаруживать ваши подозрения. Я не могу признать этого права и вполне отказываюсь отвечать на ваш вопрос.

[¶22] “Enough! You need say no more,” I cried with a strange emotion at my heart, yet not altogether understanding what had aroused that emotion in my breast. Indeed, when, where, and how could Polina have chosen Astley to be one of her confidants? Of late I had come rather to overlook him in this connection, even though Polina had always been a riddle to me—so much so that now, when I had just permitted myself to tell my friend of my infatuation in all its aspects, I had found myself struck, during the very telling, with the fact that in my relations with her I could specify nothing that was explicit, nothing that was positive. On the contrary, my relations had been purely fantastic, strange, and unreal; they had been unlike anything else that I could think of.

> Russian: — Ну, довольно! И не надо! — закричал я, странно волнуясь и не понимая, почему вскочило это мне в мысль! И когда, где, каким образом мистер Астлей мог бы быть выбран Полиною в поверенные? В последнее время, впрочем, я отчасти упустил из виду мистера Астлея, а Полина и всегда была для меня загадкой, — до того загадкой, что, например, теперь, пустившись рассказывать всю историю моей любви мистеру Астлею, я вдруг, во время самого рассказа, был поражен тем, что почти ничего не мог сказать об моих отношениях с нею точного и положительного. Напротив того, всё было фантастическое, странное, неосновательное и даже ни на что не похожее.

[¶23] “Very well, very well,” I replied with a warmth equal to Astley’s own. “Then I stand confounded, and have no further opinions to offer. But you are a good fellow, and I am glad to know what you think about it all, even though I do not need your advice.”

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо; я сбит с толку и теперь еще многого не могу сообразить, — отвечал я, точно запыхавшись. — Впрочем, вы хороший человек. Теперь другое дело, и я прошу вашего — не совета, а мнения.

[¶24] Then, after a pause, I resumed:

> Russian: Я помолчал и начал:

[¶25] “For instance, what reason should you assign for the General taking fright in this way? Why should my stupid clowning have led the world to elevate it into a serious incident? Even De Griers has found it necessary to put in his oar (and he only interferes on the most important occasions), and to visit me, and to address to me the most earnest supplications. Yes, _he_, De Griers, has actually been playing the suppliant to _me!_ And, mark you, although he came to me as early as nine o’clock, he had ready-prepared in his hand Mlle. Polina’s note. When, I would ask, was that note written? Mlle. Polina must have been aroused from sleep for the express purpose of writing it. At all events the circumstance shows that she is an absolute slave to the Frenchman, since she actually begs my pardon in the note—actually begs my pardon! Yet what is her personal concern in the matter? Why is she interested in it at all? Why, too, is the whole party so afraid of this precious Baron? And what sort of a business do you call it for the General to be going to marry Mlle. Blanche de Cominges? He told me last night that, because of the circumstance, he must ‘move with especial care at present.’ What is your opinion of it all? Your look convinces me that you know more about it than I do.” Mr. Astley smiled and nodded.

> Russian: — Как вы думаете, почему так струсил генерал? почему из моего глупейшего шалопайничества они все вывели такую историю? Такую историю, что даже сам Де-Грие нашел необходимым вмешаться (а он вмешивается только в самых важных случаях), посетил меня (каково!), просил, умолял меня — он, Де-Грие, меня! Наконец, заметьте себе, он пришел в девять часов, в конце девятого, и уж записка мисс Полины была в его руках. Когда же, спрашивается, она была написана? Может быть, мисс Полину разбудили для этого! Кроме того, что из этого я вижу, что мисс Полина его раба (потому что даже у меня просит прощения!); кроме этого, ей-то что во всем этом, ей лично? Она для чего так интересуется? Чего они испугались какого-то барона? И что ж такое, что генерал женится на mademoiselle Blanche de Cominges? Они говорят, что им как-то _особенно_ держать себя вследствие этого обстоятельства надо, — но ведь это уж слишком особенно, согласитесь сами! Как вы думаете? Я по глазам вашим убежден, что вы и тут более меня знаете! Мистер Астлей усмехнулся и кивнул головой.

[¶26] “Yes, I think I _do_ know more about it than you do,” he assented. “The affair centres around this Mlle. Blanche. Of that I feel certain.” “And what of Mlle. Blanche?” I cried impatiently (for in me there had dawned a sudden hope that this would enable me to discover something about Polina). “Well, my belief is that at the present moment Mlle. Blanche has, in very truth, a special reason for wishing to avoid any trouble with the Baron and the Baroness. It might lead not only to some unpleasantness, but even to a scandal.”

> Russian: — Действительно, я, кажется, и в этом гораздо больше вашего знаю, — сказал он. — Тут всё дело касается одной mademoiselle Blanche, и я уверен, что это совершенная истина. — Ну что ж mademoiselle Blanche? — вскричал я с нетерпением (у меня вдруг явилась надежда, что теперь что-нибудь откроется о mademoiselle Полине). — Мне кажется, что mademoiselle Blanche имеет в настоящую минуту особый интерес всячески избегать встречи с бароном и баронессой, — тем более встречи неприятной, еще хуже — скандальной.

[¶27] “Oh, oh!” “Also I may tell you that Mlle. Blanche has been in Roulettenberg before, for she was staying here three seasons ago. I myself was in the place at the time, and in those days Mlle. Blanche was not known as Mlle. de Cominges, nor was her mother, the Widow de Cominges, even in existence. In any case no one ever mentioned the latter. De Griers, too, had not materialised, and I am convinced that not only do the parties stand in no relation to one another, but also they have not long enjoyed one another’s acquaintance. Likewise, the _Marquisate_ de Griers is of recent creation. Of that I have reason to be sure, owing to a certain circumstance. Even the name De Griers itself may be taken to be a new invention, seeing that I have a friend who once met the said ‘Marquis’ under a different name altogether.”

> Russian: — Ну! Ну! — Mademoiselle Blanche третьего года, во время сезона уже была здесь, в Рулетенбурге. И я тоже здесь находился. Mademoiselle Blanche тогда не называлась mademoiselle de Cominges, равномерно и мать ее madame veuve Cominges тогда не существовала. По крайней мере о ней не было и помину. Де-Грие — Де-Грие тоже не было. Я питаю глубокое убеждение, что они не только не родня между собой, но даже и знакомы весьма недавно. Маркизом Де-Грие стал тоже весьма недавно — я в этом уверен по одному обстоятельству. Даже можно предположить, что он и Де-Грие стал называться недавно. Я знаю здесь одного человека, встречавшего его и под другим именем.

[¶28] “Yet he possesses a good circle of friends?”

> Russian: — Но ведь он имеет действительно солидный круг знакомства?

[¶29] “Possibly. Mlle. Blanche also may possess that. Yet it is not three years since she received from the local police, at the instance of the Baroness, an invitation to leave the town. And she left it.”

> Russian: — О, это может быть. Даже mademoiselle Blanche его может иметь. Но третьего года mademoiselle Blanche, по жалобе этой самой баронессы, получила приглашение от здешней полиции покинуть город и покинула его.

[¶30] “But why?”

> Russian: — Как так?

[¶31] “Well, I must tell you that she first appeared here in company with an Italian—a prince of some sort, a man who bore an historic name (Barberini or something of the kind). The fellow was simply a mass of rings and diamonds—real diamonds, too—and the couple used to drive out in a marvellous carriage. At first Mlle. Blanche played ‘trente et quarante’ with fair success, but, later, her luck took a marked change for the worse. I distinctly remember that in a single evening she lost an enormous sum. But worse was to ensue, for one fine morning her prince disappeared—horses, carriage, and all. Also, the hotel bill which he left unpaid was enormous. Upon this Mlle. Zelma (the name which she assumed after figuring as Madame Barberini) was in despair. She shrieked and howled all over the hotel, and even tore her clothes in her frenzy. In the hotel there was staying also a Polish count (you must know that ALL travelling Poles are counts!), and the spectacle of Mlle. Zelma tearing her clothes and, catlike, scratching her face with her beautiful, scented nails produced upon him a strong impression. So the pair had a talk together, and, by luncheon time, she was consoled. Indeed, that evening the couple entered the Casino arm-in-arm—Mlle. Zelma laughing loudly, according to her custom, and showing even more expansiveness in her manners than she had before shown. For instance, she thrust her way into the file of women roulette-players in the exact fashion of those ladies who, to clear a space for themselves at the tables, push their fellow-players roughly aside. Doubtless you have noticed them?”

> Russian: — Она появилась тогда здесь сперва с одним итальянцем, каким-то князем, с историческим именем что-то вроде _Барберини_ или что-то похожее. Человек весь в перстнях и бриллиантах, и даже не фальшивых. Они ездили в удивительном экипаже. Mademoiselle Blanche играла в trente et quarante сначала хорошо, потом ей стало сильно изменять счастие; так я припоминаю. Я помню, в один вечер она проиграла чрезвычайную сумму. Но всего хуже, что un beau matin ее князь исчез неизвестно куда; исчезли и лошади, и экипаж — всё исчезло. Долг в отеле ужасный. Mademoiselle Зельма (вместо Барберини она вдруг обратилась в mademoiselle Зельму) была в последней степени отчаяния. Она выла и визжала на весь отель и разорвала в бешенстве свое платье. Тут же в отеле стоял один польский граф (все путешествующие поляки — графы), и mademoiselle Зельма, разрывавшая свои платья и царапавшая, как кошка, свое лицо своими прекрасными, вымытыми в духах руками, произвела на него некоторое впечатление. Они переговорили, и к обеду она утешилась. Вечером он появился с ней под руку в воксале. Mademoiselle Зельма смеялась, по своему обыкновению, весьма громко, и в манерах ее оказалось несколько более развязности. Она поступила прямо в тот разряд играющих на рулетке дам, которые, подходя к столу, изо всей силы отталкивают плечом игрока, чтобы очистить себе место. Это особенный здесь шик у этих дам. Вы их, конечно, заметили?

[¶32] “Yes, certainly.”

> Russian: — О, да.

[¶33] “Well, they are not worth noticing. To the annoyance of the decent public they are allowed to remain here—at all events such of them as daily change 4000 franc notes at the tables (though, as soon as ever these women cease to do so, they receive an invitation to depart). However, Mlle. Zelma continued to change notes of this kind, but her play grew more and more unsuccessful, despite the fact that such ladies’ luck is frequently good, for they have a surprising amount of cash at their disposal. Suddenly, the Count too disappeared, even as the Prince had done, and that same evening Mlle. Zelma was forced to appear in the Casino alone. On this occasion no one offered her a greeting. Two days later she had come to the end of her resources; whereupon, after staking and losing her last louis d’or she chanced to look around her, and saw standing by her side the Baron Burmergelm, who had been eyeing her with fixed disapproval. To his distaste, however, Mlle. paid no attention, but, turning to him with her well-known smile, requested him to stake, on her behalf, ten louis on the red. Later that evening a complaint from the Baroness led the authorities to request Mlle. not to re-enter the Casino. If you feel in any way surprised that I should know these petty and unedifying details, the reason is that I had them from a relative of mine who, later that evening, drove Mlle. Zelma in his carriage from Roulettenberg to Spa. Now, mark you, Mlle. wants to become Madame General, in order that, in future, she may be spared the receipt of such invitations from Casino authorities as she received three years ago. At present she is not playing; but that is only because, according to the signs, she is lending money to other players. Yes, that is a much more paying game. I even suspect that the unfortunate General is himself in her debt, as well as, perhaps, also De Griers. Or, it may be that the latter has entered into a partnership with her. Consequently you yourself will see that, until the marriage shall have been consummated, Mlle. would scarcely like to have the attention of the Baron and the Baroness drawn to herself. In short, to any one in her position, a scandal would be most detrimental. You form a member of the ménage of these people; wherefore, any act of yours might cause such a scandal—and the more so since daily she appears in public arm in arm with the General or with Mlle. Polina. _Now_ do you understand?”

> Russian: — Не стоит и замечать. К досаде порядочной публики, они здесь не переводятся, по крайней мере те из них, которые меняют каждый день у стола тысячефранковые билеты. Впрочем, как только они перестают менять билеты, их тотчас просят удалиться. Mademoiselle Зельма еще продолжала менять билеты, но игра ее шла еще несчастливее. Заметьте себе, что эти дамы весьма часто играют счастливо; у них удивительное владение собою. Впрочем, история моя кончена. Однажды, точно так же как и князь, исчез и граф. Mademoiselle Зельма явилась вечером играть уже одна; на этот раз никто не явился предложить ей руку. В два дня она проигралась окончательно. Поставив последний луидор и проиграв его, она осмотрелась кругом и увидела подле себя барона Вурмергельма, который очень внимательно и с глубоким негодованием ее рассматривал. Но mademoiselle Зельма не разглядела негодования и, обратившись к барону с известной улыбкой, попросила поставить за нее на красную десять луидоров. Вследствие этого, по жалобе баронессы, она к вечеру получила приглашение не показываться более в воксале. Если вы удивляетесь, что мне известны все эти мелкие и совершенно неприличные подробности, то это потому, что слышал я их окончательно от мистера Фидера, одного моего родственника, который в тот же вечер увез в своей коляске mademoiselle Зельму из Рулетенбурга в Спа. Теперь поймите: mademoiselle Blanche хочет быть генеральшей, вероятно для того, чтобы впредь не получать таких приглашений, как третьего года от полиции воксала. Теперь она уже не играет; но это потому, что теперь у ней по всем признакам есть капитал, который она ссужает здешним игрокам на проценты. Это гораздо расчетливее. Я даже подозреваю, что ей должен и несчастный генерал. Может быть, должен и Де-Грие. Может быть, Де-Грие с ней в компании. Согласитесь сами, что, по крайней мере до свадьбы, она бы не желала почему-либо обратить на себя внимание баронессы и барона. Одним словом, в ее положении ей всего менее выгоден скандал. Вы же связаны с их домом, и ваши поступки могли возбудить скандал, тем более что она каждодневно является в публике под руку с генералом или с мисс Полиною. Теперь понимаете?

[¶34] “No, I do not!” I shouted as I banged my fist down upon the table—banged it with such violence that a frightened waiter came running towards us. “Tell me, Mr. Astley, why, if you knew this history all along, and, consequently, always knew who this Mlle. Blanche is, you never warned either myself or the General, nor, most of all, Mlle. Polina” (who is accustomed to appear in the Casino—in public everywhere with Mlle. Blanche). “How could you do it?”

> Russian: — Нет, не понимаю! — вскричал я, изо всей силы стукнув по столу так, что garçon прибежал в испуге. — Скажите, мистер Астлей, — повторил я в исступлении, — если вы уже знали всю эту историю, а следственно знаете наизусть, что такое mademoiselle Blanche de Cominges, то каким образом не предупредили вы хоть меня, самого генерала, наконец, а главное, мисс Полину, которая показывалась здесь в воксале, в публике, с mademoiselle Blanche под руку? Разве это возможно?

[¶35] “It would have done no good to warn you,” he replied quietly, “for the reason that you could have effected nothing. Against what was I to warn you? As likely as not, the General knows more about Mlle. Blanche even than I do; yet the unhappy man still walks about with her and Mlle. Polina. Only yesterday I saw this Frenchwoman riding, splendidly mounted, with De Griers, while the General was careering in their wake on a roan horse. He had said, that morning, that his legs were hurting him, yet his riding-seat was easy enough. As he passed I looked at him, and the thought occurred to me that he was a man lost for ever. However, it is no affair of mine, for I have only recently had the happiness to make Mlle. Polina’s acquaintance. Also”—he added this as an afterthought—“I have already told you that I do not recognise your right to ask me certain questions, however sincere be my liking for you.” “Enough,” I said, rising. “To me it is as clear as day that Mlle. Polina knows all about this Mlle. Blanche, but cannot bring herself to part with her Frenchman; wherefore, she consents also to be seen in public with Mlle. Blanche. You may be sure that nothing else would ever have induced her either to walk about with this Frenchwoman or to send me a note not to touch the Baron. Yes, it is _there_ that the influence lies before which everything in the world must bow! Yet she herself it was who launched me at the Baron! The devil take it, but I was left no choice in the matter.”

> Russian: — Вас предупреждать мне было нечего, потому что вы ничего не могли сделать, — спокойно отвечал мистер Астлей. — А впрочем, и о чем предупреждать? Генерал, может быть, знает о mademoiselle Blanche еще более, чем я, и все-таки прогуливается с нею и с мисс Полиной. Генерал — несчастный человек. Я видел вчера, как mademoiselle Blanche скакала на прекрасной лошади с monsieur Де-Грие и с этим маленьким русским князем, а генерал скакал за ними на рыжей лошади. Он утром говорил, что у него болят ноги, но посадка его была хороша. И вот в это-то мгновение мне вдруг пришло на мысль, что это совершенно погибший человек. К тому же всё это не мое дело, и я только недавно имел честь узнать мисс Полину. А впрочем (спохватился вдруг мистер Астлей), я уже сказал вам, что не могу признать ваши права на некоторые вопросы, несмотря на то, что искренно вас люблю... — Довольно, — сказал я, вставая, — теперь мне ясно, как день, что и мисс Полине всё известно о mademoiselle Blanche, но что она не может расстаться со своим французом, а потому и решается гулять с mademoiselle Blanche. Поверьте, что никакие другие влияния не заставили бы ее гулять с mademoiselle Blanche и умолять меня в записке не трогать барона. Тут именно должно быть это влияние, пред которым всё склоняется! И, однако, ведь она же меня и напустила на барона! Черт возьми, тут ничего не разберешь!

[¶36] “You forget, in the first place, that this Mlle. de Cominges is the General’s inamorata, and, in the second place, that Mlle. Polina, the General’s step-daughter, has a younger brother and sister who, though they are the General’s own children, are completely neglected by this madman, and robbed as well.”

> Russian: — Вы забываете, во-первых, что эта mademoiselle de Cominges — невеста генерала, а во-вторых, что у мисс Полины, падчерицы генерала, есть маленький брат и маленькая сестра, родные дети генерала, уж совершенно брошенные этим сумасшедшим человеком, а кажется, и ограбленные.

[¶37] “Yes, yes; that is so. For me to go and desert the children now would mean their total abandonment; whereas, if I remain, I should be able to defend their interests, and, perhaps, to save a moiety of their property. Yes, yes; that is quite true. And yet, and yet—Oh, I can well understand why they are all so interested in the General’s mother!”

> Russian: — Да, да! это так! уйти от детей — значит уж совершенно их бросить, остаться — значит защитить их интересы, а может быть, и спасти клочки имения. Да, да, всё это правда! Но все-таки, все-таки! О, я понимаю, почему все они так теперь интересуются бабуленькой!

[¶38] “In whom?” asked Mr. Astley.

> Russian: — О ком? — спросил мистер Астлей.

[¶39] “In the old woman of Moscow who declines to die, yet concerning whom they are for ever expecting telegrams to notify the fact of her death.”

> Russian: — О той старой ведьме в Москве, которая не умирает и о которой ждут телеграммы, что она умрет.

[¶40] “Ah, then of course their interests centre around her. It is a question of succession. Let that but be settled, and the General will marry, Mlle. Polina will be set free, and De Griers—”

> Russian: — Ну да, конечно, весь интерес в ней соединился. Всё дело в наследстве! Объявится наследство, и генерал женится; мисс Полина будет тоже развязана, а Де-Грие...

[¶41] “Yes, and De Griers?”

> Russian: — Ну, а Де-Грие?

[¶42] “Will be repaid his money, which is what he is now waiting for.”

> Russian: — А Де-Грие будут заплачены деньги; он того только здесь и ждет.

[¶43] “What? You think that he is waiting for _that?_”

> Russian: — Только! вы думаете, только этого и ждет?

[¶44] “I know of nothing else,” asserted Mr. Astley doggedly.

> Russian: — Более я ничего не знаю, — упорно замолчал мистер Астлей.

[¶45] “But, I do, I do!” I shouted in my fury. “He is waiting also for the old woman’s will, for the reason that it awards Mlle. Polina a dowry. As soon as ever the money is received, she will throw herself upon the Frenchman’s neck. All women are like that. Even the proudest of them become abject slaves where marriage is concerned. What Polina is good for is to fall head over ears in love. That is _my_ opinion. Look at her—especially when she is sitting alone, and plunged in thought. All this was pre-ordained and foretold, and is accursed. Polina could perpetrate any mad act. She—she—But who called me by name?” I broke off. “Who is shouting for me? I heard some one calling in Russian, ‘Alexis Ivanovitch!’ It was a woman’s voice. Listen!”

> Russian: — А я знаю, я знаю! — повторил я в ярости, — он тоже ждет наследства, потому что Полина получит приданое, а получив деньги, тотчас кинется ему на шею. Все женщины таковы! И самые гордые из них — самыми-то пошлыми рабами и выходят! Полина способна только страстно любить и больше ничего! Вот мое мнение о ней! Поглядите на нее, особенно когда она сидит одна, задумавшись:. это — что-то предназначенное, приговоренное, проклятое! Она способна на все ужасы жизни и страсти... она... она... но кто это зовет меня? — воскликнул я вдруг. — Кто кричит? Я слышал, закричали по-русски: «Алексей Иванович!» Женский голос, слышите, слышите!

[¶46] At the moment, we were approaching my hotel. We had left the café long ago, without even noticing that we had done so.

> Russian: В это время мы подходили к нашему отелю. Мы давно уже, почти не замечая того, оставили кафе.

[¶47] “Yes, I _did_ hear a woman’s voice calling, but whose I do not know. The someone was calling you in Russian. Ah! NOW I can see whence the cries come. They come from that lady there—the one who is sitting on the settee, the one who has just been escorted to the verandah by a crowd of lacqueys. Behind her see that pile of luggage! She must have arrived by train.”

> Russian: — Я слышал женские крики, но не знаю, кого зовут; это по-русски; теперь я вижу, откуда крики, — указывал мистер Астлей, — это кричит та женщина, которая сидит в большом кресле и которую внесли сейчас на крыльцо столько лакеев. Сзади несут чемоданы, значит, только что приехал поезд.

[¶48] “But why should she be calling _me?_ Hear her calling again! See! She is beckoning to us!”

> Russian: — Но почему она зовет меня? Она опять кричит; смотрите, она нам машет.

[¶49] “Yes, so she is,” assented Mr. Astley. “Alexis Ivanovitch, Alexis Ivanovitch! Good heavens, what a stupid fellow!” came in a despairing wail from the verandah.

> Russian: — Я вижу, что она машет, — сказал мистер Астлей. — Алексей Иванович! Алексей Иванович! Ах, господи, что это за олух! — раздавались отчаянные крики с крыльца отеля.

[¶50] We had almost reached the portico, and I was just setting foot upon the space before it, when my hands fell to my sides in limp astonishment, and my feet glued themselves to the pavement!

> Russian: Мы почти побежали к подъезду. Я вступил на площадку и... руки мои опустились от изумления, а ноги так и приросли к камню.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/9/#p-N

[¶0] For on the topmost tier of the hotel verandah, after being carried up the steps in an armchair amid a bevy of footmen, maid-servants, and other menials of the hotel, headed by the landlord (that functionary had actually run out to meet a visitor who arrived with so much stir and din, attended by her own retinue, and accompanied by so great a pile of trunks and portmanteaux)—on the topmost tier of the verandah, I say, there was sitting—_the grandmother!_ Yes, it was _she_—rich, and imposing, and seventy-five years of age—Antonida Vassilievna Tarassevitcha, landowner and _grande dame_ of Moscow—the “La Baboulenka” who had caused so many telegrams to be sent off and received—who had been dying, yet not dying—who had, in her own person, descended upon us even as snow might fall from the clouds! Though unable to walk, she had arrived borne aloft in an armchair (her mode of conveyance for the last five years), as brisk, aggressive, self-satisfied, bolt-upright, loudly imperious, and generally abusive as ever. In fact, she looked exactly as she had on the only two occasions when I had seen her since my appointment to the General’s household. Naturally enough, I stood petrified with astonishment. She had sighted me a hundred paces off! Even while she was being carried along in her chair she had recognised me, and called me by name and surname (which, as usual, after hearing once, she had remembered ever afterwards). “And this is the woman whom they had thought to see in her grave after making her will!” I thought to myself. “Yet she will outlive us, and every one else in the hotel. Good Lord! what is going to become of us now? What on earth is to happen to the General? She will turn the place upside down!”

> Russian: На верхней площадке широкого крыльца отеля, внесенная по ступеням в креслах и окруженная слугами, служанками и многочисленною подобострастною челядью отеля, в присутствии самого обер-кельнера, вышедшего встретить высокую посетительницу, приехавшую с таким треском и шумом, с собственною прислугою и с столькими баулами и чемоданами, восседала — _бабушка!_ Да, это была она сама, грозная и богатая, семидесятипятилетняя Антонида Васильевна Тарасевичева, помещица и московская барыня, la baboulinka, о которой пускались и получались телеграммы, умиравшая и не умершая и которая вдруг сама, собственнолично, явилась к нам как снег на голову. Она явилась, хотя и без ног, носимая, как и всегда, во все последние пять лет, в креслах, но, по обыкновению своему, бойкая, задорная, самодовольная, прямо сидящая, громко и повелительно кричащая, всех бранящая, — ну точь-в-точь такая, как я имел честь видеть ее раза два, с того времени как определился в генеральский дом учителем. Естественно, что я стоял пред нею истуканом от удивления. Она же разглядела меня своим рысьим взглядом еще за сто шагов, когда ее вносили в креслах, узнала и кликнула меня по имени и отчеству, что тоже, по обыкновению своему, раз навсегда запомнила. «И эдакую-то ждали видеть в гробу, схороненную и оставившую наследство, — пролетело у меня в мыслях, — да она всех нас и весь отель переживет! Но, боже, что ж это будет теперь с нашими, что будет теперь с генералом! Она весь отель теперь перевернет на сторону!»

[¶1] “My good sir,” the old woman continued in a stentorian voice, “what are you standing _there_ for, with your eyes almost falling out of your head? Cannot you come and say how-do-you-do? Are you too proud to shake hands? Or do you not recognise me? Here, Potapitch!” she cried to an old servant who, dressed in a frock coat and white waistcoat, had a bald, red head (he was the chamberlain who always accompanied her on her journeys). “Just think! Alexis Ivanovitch does not recognise me! They have buried me for good and all! Yes, and after sending hosts of telegrams to know if I were dead or not! Yes, yes, I have heard the whole story. I am very much alive, though, as you may see.”

> Russian: — Ну что ж ты, батюшка, стал предо мною, глаза выпучил! — продолжала кричать на меня бабушка, — поклониться-поздороваться не умеешь, что ли? Аль загордился, не хочешь? Аль, может, не узнал? Слышишь, Потапыч, — обратилась она к седому старичку, во фраке, в белом галстуке и с розовой лысиной, своему дворецкому, сопровождавшему ее в вояже, — слышишь, не узнаёт! Схоронили! Телеграмму за телеграммою посылали: умерла али не умерла? Ведь я всё знаю! А я, вот видишь, и живехонька.

[¶2] “Pardon me, Antonida Vassilievna,” I replied good humouredly as I recovered my presence of mind. “_I_ have no reason to wish you ill. I am merely rather astonished to see you. Why should I not be so, seeing how unexpected—”

> Russian: — Помилуйте, Антонида Васильевна, с чего мне-то вам худого желать? — весело отвечал я очнувшись, — я только был удивлен... Да и как же не подивиться, так неожиданно...

[¶3] “_Why_ should you be astonished? I just got into my chair, and came. Things are quiet enough in the train, for there is no one there to chatter. Have you been out for a walk?”

> Russian: — А что тебе удивительного? Села да поехала. В вагоне покойно, толчков нет. Ты гулять ходил, что ли?

[¶4] “Yes. I have just been to the Casino.” “Oh? Well, it is quite nice here,” she went on as she looked about her. “The place seems comfortable, and all the trees are out. I like it very well. Are your people at home? Is the General, for instance, indoors?”

> Russian: — Да, прошелся к воксалу. — Здесь хорошо, — сказала бабушка, озираясь, — тепло и деревья богатые. Это я люблю! Наши дома? Генерал?

[¶5] “Yes; and probably all of them.”

> Russian: — О! дома, в этот час, наверно, все дома.

[¶6] “Do they observe the convenances, and keep up appearances? Such things always give one tone. I have heard that they are keeping a carriage, even as Russian gentlefolks ought to do. When abroad, our Russian people always cut a dash. Is Prascovia here too?” “Yes. Polina Alexandrovna is here.”

> Russian: — А у них и здесь часы заведены и все церемонии? Тону задают. Экипаж, я слышала, держат, les seigneurs russes! Просвистались, так и за границу! И Прасковья с ним? — И Полина Александровна тоже.

[¶7] “And the Frenchwoman? However, I will go and look for them myself. Tell me the nearest way to their rooms. Do _you_ like being here?”

> Russian: — И французишка? Ну да сама всех увижу. Алексей Иванович, показывай дорогу, прямо к нему. Тебе-то здесь хорошо ли?

[¶8] “Yes, I thank you, Antonida Vassilievna.”

> Russian: — Так себе, Антонида Васильевна.

[¶9] “And you, Potapitch, you go and tell that fool of a landlord to reserve me a suitable suite of rooms. They must be handsomely decorated, and not too high up. Have my luggage taken up to them. But what are you tumbling over yourselves for? Why are you all tearing about? What scullions these fellows are!—Who is that with you?” she added to myself.

> Russian: — А ты, Потапыч, скажи этому олуху, кельнеру, чтоб мне удобную квартиру отвели, хорошую, не высоко, туда и вещи сейчас перенеси. Да чего всем-то соваться меня нести? Чего они лезут? Экие рабы! Это кто с тобой? — обратилась она опять ко мне.

[¶10] “A Mr. Astley,” I replied.

> Russian: — Это мистер Астлей, — отвечал я.

[¶11] “And who is Mr. Astley?”

> Russian: — Какой такой мистер Астлей?

[¶12] “A fellow-traveller, and my very good friend, as well as an acquaintance of the General’s.”

> Russian: — Путешественник, мой добрый знакомый; знаком и с генералом.

[¶13] “Oh, an Englishman? Then that is why he stared at me without even opening his lips. However, I like Englishmen. Now, take me upstairs, direct to their rooms. Where are they lodging?”

> Russian: — Англичанин. То-то он уставился на меня и зубов не разжимает. Я, впрочем, люблю англичан. Ну, тащите наверх, прямо к ним на квартиру; где они там?

[¶14] Madame was lifted up in her chair by the lacqueys, and I preceded her up the grand staircase. Our progress was exceedingly effective, for everyone whom we met stopped to stare at the cortège. It happened that the hotel had the reputation of being the best, the most expensive, and the most aristocratic in all the spa, and at every turn on the staircase or in the corridors we encountered fine ladies and important-looking Englishmen—more than one of whom hastened downstairs to inquire of the awestruck landlord who the newcomer was. To all such questions he returned the same answer—namely, that the old lady was an influential foreigner, a Russian, a Countess, and a _grande dame_, and that she had taken the suite which, during the previous week, had been tenanted by the Grande Duchesse de N. Meanwhile the cause of the sensation—the Grandmother—was being borne aloft in her armchair. Every person whom she met she scanned with an inquisitive eye, after first of all interrogating me about him or her at the top of her voice. She was stout of figure, and, though she could not leave her chair, one felt, the moment that one first looked at her, that she was also tall of stature. Her back was as straight as a board, and never did she lean back in her seat. Also, her large grey head, with its keen, rugged features, remained always erect as she glanced about her in an imperious, challenging sort of way, with looks and gestures that clearly were unstudied. Though she had reached her seventy-sixth year, her face was still fresh, and her teeth had not decayed. Lastly, she was dressed in a black silk gown and white mobcap.

> Russian: Бабушку понесли; я шел впереди по широкой лестнице отеля. Шествие наше было очень эффектное. Все, кто попадались, — останавливались и смотрели во все глаза. Наш отель считался самым лучшим, самым дорогим и самым аристократическим на водах. На лестнице и в коридорах всегда встречаются великолепные дамы и важные англичане. Многие осведомлялись внизу у обер-кельнера, который, с своей стороны, был глубоко поражен. Он, конечно, отвечал всем спрашивавшим, что это важная иностранка, une russe, une comtesse, grande dame и что она займет то самое помещение, которое за неделю тому назад занимала la grande duchesse de N. Повелительная и властительная наружность бабушки, возносимой в креслах, была причиною главного эффекта. При встрече со всяким новым лицом она тотчас обмеривала его любопытным взглядом и о всех громко меня расспрашивала. Бабушка была из крупной породы, и хотя и не вставала с кресел, но предчувствовалось, глядя на нее, что она весьма высокого роста. Спина ее держалась прямо, как доска, и не опиралась на кресло. Седая, большая ее голова, с крупными и резкими чертами лица, держалась вверх; глядела она как-то даже заносчиво и с вызовом; и видно было, что взгляд и жесты ее совершенно натуральны. Несмотря на семьдесят пять лет, лицо ее было довольно свежо и даже зубы не совсем пострадали. Одета она была в черном шелковом платье и в белом чепчике.

[¶15] “She interests me tremendously,” whispered Mr. Astley as, still smoking, he walked by my side. Meanwhile I was reflecting that probably the old lady knew all about the telegrams, and even about De Griers, though little or nothing about Mlle. Blanche. I said as much to Mr. Astley. But what a frail creature is man! No sooner was my first surprise abated than I found myself rejoicing in the shock which we were about to administer to the General. So much did the thought inspire me that I marched ahead in the gayest of fashions.

> Russian: — Она чрезвычайно интересует меня, — шепнул мне, подымаясь рядом со мною, мистер Астлей. «О телеграммах она знает, — подумал я, — Де-Грие ей тоже известен, но mademoiselle Blanche еще, кажется, мало известна». Я тотчас же сообщил об этом мистеру Астлею. Грешный человек! только что прошло мое первое удивление, я ужасно обрадовался громовому удару, который мы произведем сейчас у генерала. Меня точно что подзадоривало, и я шел впереди чрезвычайно весело.

[¶16] Our party was lodging on the third floor. Without knocking at the door, or in any way announcing our presence, I threw open the portals, and the Grandmother was borne through them in triumph. As though of set purpose, the whole party chanced at that moment to be assembled in the General’s study. The time was eleven o’clock, and it seemed that an outing of some sort (at which a portion of the party were to drive in carriages, and others to ride on horseback, accompanied by one or two extraneous acquaintances) was being planned. The General was present, and also Polina, the children, the latter’s nurses, De Griers, Mlle. Blanche (attired in a riding-habit), her mother, the young Prince, and a learned German whom I beheld for the first time. Into the midst of this assembly the lacqueys conveyed Madame in her chair, and set her down within three paces of the General! Good heavens! Never shall I forget the spectacle which ensued! Just before our entry, the General had been holding forth to the company, with De Griers in support of him. I may also mention that, for the last two or three days, Mlle. Blanche and De Griers had been making a great deal of the young Prince, under the very nose of the poor General. In short, the company, though decorous and conventional, was in a gay, familiar mood. But no sooner did the Grandmother appear than the General stopped dead in the middle of a word, and, with jaw dropping, stared hard at the old lady—his eyes almost starting out of his head, and his expression as spellbound as though he had just seen a basilisk. In return, the Grandmother stared at him silently and without moving—though with a look of mingled challenge, triumph, and ridicule in her eyes. For ten seconds did the pair remain thus eyeing one another, amid the profound silence of the company; and even De Griers sat petrified—an extraordinary look of uneasiness dawning on his face. As for Mlle. Blanche, she too stared wildly at the Grandmother, with eyebrows raised and her lips parted—while the Prince and the German savant contemplated the tableau in profound amazement. Only Polina looked anything but perplexed or surprised. Presently, however, she too turned as white as a sheet, and then reddened to her temples. Truly the Grandmother’s arrival seemed to be a catastrophe for everybody! For my own part, I stood looking from the Grandmother to the company, and back again, while Mr. Astley, as usual, remained in the background, and gazed calmly and decorously at the scene.

> Russian: Наши квартировали в третьем этаже; я не докладывал и даже не постучал в дверь, а просто растворил ее настежь, и бабушку внесли с триумфом. Все они были, как нарочно, в сборе, в кабинете генерала. Было двенадцать часов, и, кажется, проектировалась какая-то поездка, — одни сбирались в колясках, другие верхами, всей компанией; кроме того, были еще приглашенные из знакомых. Кроме генерала, Полины с детьми, их нянюшки, находились в кабинете: Де-Грие, mademoiselle Blanche, опять в амазонке, ее мать madame veuve Cominges, маленький князь и еще какой-то ученый путешественник, немец, которого я видел у них еще в первый раз. Кресла с бабушкой прямо опустили посредине кабинета, в трех шагах от генерала. Боже, никогда не забуду этого впечатления! Пред нашим входом генерал что-то рассказывал, а Де-Грие его поправлял. Надо заметить, что mademoiselle Blanche и Де-Грие вот уже два-три дня почему-то очень ухаживали за маленьким князем — à la barbe du pauvre général, и компания хоть, может быть, и искусственно, но была настроена на самый веселый и радушно-семейный тон. При виде бабушки генерал вдруг остолбенел, разинул рот и остановился на полслове. Он смотрел на нее, выпучив глаза, как будто околдованный взглядом василиска. Бабушка смотрела на него тоже молча, неподвижно, — но что это был за торжествующий, вызывающий и насмешливый взгляд! Они просмотрели так друг на друга секунд десять битых, при глубоком молчании всех окружающих. Де-Грие сначала оцепенел, но скоро необыкновенное беспокойство замелькало в его лице. Mademoiselle Blanche подняла брови, раскрыла рот и дико разглядывала бабушку. Князь и ученый в глубоком недоумении созерцали всю эту картину. Во взгляде Полины выразилось чрезвычайное удивление и недоумение, но вдруг она побледнела, как платок; чрез минуту кровь быстро ударила ей в лицо и залила ей щеки. Да, это была катастрофа для всех! Я только и делал, что переводил мои взгляды от бабушки на всех окружающих и обратно. Мистер Астлей стоял в стороне, по своему обыкновению, спокойно и чинно.

[¶17] “Well, here I am—and instead of a telegram, too!” the Grandmother at last ejaculated, to dissipate the silence. “What? You were not expecting me?”

> Russian: — Ну, вот и я! Вместо телеграммы-то! — разразилась наконец бабушка, прерывая молчание. — Что, не ожидали?

[¶18] “Antonida Vassilievna! O my dearest mother! But how on earth did you, did you—?” The mutterings of the unhappy General died away. I verily believe that if the Grandmother had held her tongue a few seconds longer she would have had a stroke.

> Russian: — Антонида Васильевна... тетушка... но каким же образом... — пробормотал несчастный генерал. Если бы бабушка не заговорила еще несколько секунд, то, может быть, с ним был бы удар.

[¶19] “How on earth did I _what?_” she exclaimed. “Why, I just got into the train and came here. What else is the railway meant for? But you thought that I had turned up my toes and left my property to the lot of you. Oh, I know _all_ about the telegrams which you have been dispatching. They must have cost you a pretty sum, I should think, for telegrams are not sent from abroad for nothing. Well, I picked up my heels, and came here. Who is this Frenchman? Monsieur de Griers, I suppose?”

> Russian: — Как каким образом? Села да поехала. А железная-то дорога на что? А вы все думали: я уж ноги протянула и вам наследство оставила? Я ведь знаю, как ты отсюда телеграммы-то посылал. Денег-то что за них переплатил, я думаю. Отсюда не дешево. А я ноги на плечи, да и сюда. Это тот француз? Monsieur Де-Грие, кажется?

[¶20] “Oui, madame,” assented De Griers. “Et, croyez, je suis si enchanté! Votre santé—c’est un miracle vous voir ici. Une surprise charmante!”

> Russian: — Oui, madame, — подхватил Де-Грие, — et croyez, je suis si enchanté... votre santé... c’est un miracle... vous voir ici, une surprise charmante...

[¶21] “Just so. ‘Charmante!’ I happen to know you as a mountebank, and therefore trust you no more than _this_.” She indicated her little finger. “And who is _that?_” she went on, turning towards Mlle. Blanche. Evidently the Frenchwoman looked so becoming in her riding-habit, with her whip in her hand, that she had made an impression upon the old lady. “Who is that woman there?”

> Russian: — То-то charmante; знаю я тебя, фигляр ты эдакой, да я-то тебе вот на столечко не верю! — и она указала ему свой мизинец. — Это кто такая, — обратилась она, указывая на mademoiselle Blanche. Эффектная француженка, в амазонке, с хлыстом в руке, видимо, ее поразила. — Здешняя, что ли?

[¶22] “Mlle. de Cominges,” I said. “And this is her mother, Madame de Cominges. They also are staying in the hotel.”

> Russian: — Это mademoiselle Blanche de Cominges, а вот и маменька ее madame de Cominges; они квартируют в здешнем отеле, — доложил я.

[¶23] “Is the daughter married?” asked the old lady, without the least semblance of ceremony. “No,” I replied as respectfully as possible, but under my breath.

> Russian: — Замужем дочь-то? — не церемонясь, расспрашивала бабушка. — Mademoiselle de Cominges девица, — отвечал я как можно почтительнее и нарочно вполголоса.

[¶24] “Is she good company?”

> Russian: — Веселая?

[¶25] I failed to understand the question.

> Russian: Я было не понял вопроса.

[¶26] “I mean, is she or is she not a bore? Can she speak Russian? When this De Griers was in Moscow he soon learnt to make himself understood.”

> Russian: — Не скучно с нею? По-русски понимает? Вот Де-Грие у нас в Москве намастачился по-нашему-то, с пятого на десятое.

[¶27] I explained to the old lady that Mlle. Blanche had never visited Russia.

> Russian: Я объяснил ей, что mademoiselle de Cominges никогда не была в России.

[¶28] “Bonjour, then,” said Madame, with sudden brusquerie.

> Russian: — Bonjour! — сказала бабушка, вдруг резко обращаясь к mademoiselle Blanche.

[¶29] “Bonjour, madame,” replied Mlle. Blanche with an elegant, ceremonious bow as, under cover of an unwonted modesty, she endeavoured to express, both in face and figure, her extreme surprise at such strange behaviour on the part of the Grandmother.

> Russian: — Bonjour, madame, — церемонно и изящно присела mademoiselle Blanche, поспешив, под покровом необыкновенной скромности и вежливости, выказать всем выражением лица и фигуры чрезвычайное удивление к такому странному вопросу и обращению.

[¶30] “How the woman sticks out her eyes at me! How she mows and minces!” was the Grandmother’s comment. Then she turned suddenly to the General, and continued: “I have taken up my abode here, so am going to be your next-door neighbour. Are you glad to hear that, or are you not?” “My dear mother, believe me when I say that I am sincerely delighted,” returned the General, who had now, to a certain extent, recovered his senses; and inasmuch as, when occasion arose, he could speak with fluency, gravity, and a certain effect, he set himself to be expansive in his remarks, and went on: “We have been so dismayed and upset by the news of your indisposition! We had received such hopeless telegrams about you! Then suddenly—”

> Russian: — О, глаза опустила, манерничает и церемонничает; сейчас видна птица; актриса какая-нибудь. Я здесь в отеле внизу остановилась, — обратилась она вдруг к генералу, — соседка тебе буду; рад или не рад? — О тетушка! Поверьте искренним чувствам... моего удовольствия, — подхватил генерал. Он уже отчасти опомнился, а так как при случае он умел говорить удачно, важно и с претензиею на некоторый эффект, то принялся распространяться и теперь. — Мы были так встревожены и поражены известиями о вашем нездоровье... Мы получали такие безнадежные телеграммы, и вдруг...

[¶31] “Fibs, fibs!” interrupted the Grandmother.

> Russian: — Ну, врешь, врешь! — перебила тотчас бабушка.

[¶32] “How on earth, too, did you come to decide upon the journey?” continued the General, with raised voice as he hurried to overlook the old lady’s last remark. “Surely, at your age, and in your present state of health, the thing is so unexpected that our surprise is at least intelligible. However, I am glad to see you (as indeed, are we all”—he said this with a dignified, yet conciliatory, smile), “and will use my best endeavours to render your stay here as pleasant as possible.”

> Russian: — Но каким образом, — тоже поскорей перебил и возвысил голос генерал, постаравшись не заметить этого «врешь», — каким образом вы, однако, решились на такую поездку? Согласитесь сами, что в ваших летах и при вашем здоровье... по крайней мере всё это так неожиданно, что понятно наше удивление. Но я так рад... и мы все (он начал умильно и восторженно улыбаться) постараемся изо всех сил сделать вам здешний сезон наиприятнейшим препровождением...

[¶33] “Enough! All this is empty chatter. You are talking the usual nonsense. I shall know quite well how to spend my time. How did I come to undertake the journey, you ask? Well, is there anything so very surprising about it? It was done quite simply. What is every one going into ecstasies about?—How do you do, Prascovia? What are _you_ doing here?”

> Russian: — Ну, довольно; болтовня пустая; нагородил по обыкновению; я и сама сумею прожить. Впрочем, и от вас не прочь; зла не помню. Каким образом, ты спрашиваешь. Да что тут удивительного? Самым простейшим образом. И чего они все удивляются. Здравствуй, Прасковья. Ты здесь что делаешь?

[¶34] “And how are _you_, Grandmother?” replied Polina, as she approached the old lady. “Were you long on the journey?”

> Russian: — Здравствуйте, бабушка, — сказала Полина, приближаясь к ней, — давно ли в дороге?

[¶35] “The most sensible question that I have yet been asked! Well, you shall hear for yourself how it all happened. I lay and lay, and was doctored and doctored, until at last I drove the physicians from me, and called in an apothecary from Nicolai who had cured an old woman of a malady similar to my own—cured her merely with a little hayseed. Well, he did me a great deal of good, for on the third day I broke into a sweat, and was able to leave my bed. Then my German doctors held another consultation, put on their spectacles, and told me that if I would go abroad, and take a course of the waters, the indisposition would finally pass away. ‘Why should it not?’ I thought to myself. So I had got things ready, and on the following day, a Friday, set out for here. I occupied a special compartment in the train, and where ever I had to change I found at the station bearers who were ready to carry me for a few coppers. You have nice quarters here,” she went on as she glanced around the room. “But where on earth did you get the money for them, my good sir? I thought that everything of yours had been mortgaged? This Frenchman alone must be your creditor for a good deal. Oh, I know all about it, all about it.”

> Russian: — Ну, вот эта умнее всех спросила, а то: ах да ах! Вот видишь ты: лежала-лежала, лечили-лечили, я докторов прогнала и позвала пономаря от Николы. Он от такой же болезни сенной трухой одну бабу вылечил. Ну, и мне помог; на третий день вся вспотела и поднялась. Потом опять собрались мои немцы, надели очки и стали рядить: «Если бы теперь, говорят, за границу на воды и курс взять, так совсем бы завалы прошли». А почему же нет, думаю? Дурь-Зажигины разахались: «Куда вам, говорят, доехать!». Ну, вот-те на! В один день собралась и на прошлой неделе в пятницу взяла девушку, да Потапыча, да Федора лакея, да этого Федора из Берлина и прогнала, потому: вижу, совсем его не надо, и одна-одинешенька доехала бы... Вагон беру особенный, а носильщики на всех станциях есть, за двугривенный куда хочешь донесут. Ишь вы квартиру нанимаете какую! — заключила она осматриваясь. — Из каких это ты денег, батюшка? Ведь всё у тебя в залоге. Одному этому французишке что должен деньжищ-то! Я ведь всё знаю, всё знаю!

[¶36] “I-I am surprised at you, my dearest mother,” said the General in some confusion. “I-I am greatly surprised. But I do not need any extraneous control of my finances. Moreover, my expenses do not exceed my income, and we—”

> Russian: — Я, тетушка... — начал генерал, весь сконфузившись, — я удивляюсь, тетушка... я, кажется, могу и без чьего-либо контроля... притом же мои расходы не превышают моих средств, и мы здесь...

[¶37] “They do not exceed it? Fie! Why, you are robbing your children of their last kopeck—you, their guardian!”

> Russian: — У тебя-то не превышают? сказал! У детей-то, должно быть, последнее уж заграбил, опекун!

[¶38] “After this,” said the General, completely taken aback, “—after what you have just said, I do not know whether—”

> Russian: — После этого, после таких слов... — начал генерал в негодовании, — я уже и не знаю...

[¶39] “You do not know _what?_ By heavens, are you _never_ going to drop that roulette of yours? Are you going to whistle all your property away?”

> Russian: — То-то не знаешь! небось здесь от рулетки не отходишь? Весь просвистался?

[¶40] This made such an impression upon the General that he almost choked with fury.

> Russian: Генерал был так поражен, что чуть не захлебнулся от прилива взволнованных чувств своих.

[¶41] “Roulette, indeed? _I_ play roulette? Really, in view of my position—Recollect what you are saying, my dearest mother. You must still be unwell.” “Rubbish, rubbish!” she retorted. “The truth is that you _cannot_ be got away from that roulette. You are simply telling lies. This very day I mean to go and see for myself what roulette is like. Prascovia, tell me what there is to be seen here; and do you, Alexis Ivanovitch, show me everything; and do you, Potapitch, make me a list of excursions. What _is_ there to be seen?” again she inquired of Polina.

> Russian: — На рулетке! Я? При моем значении... Я? Опомнитесь, тетушка, вы еще, должно быть, нездоровы... — Ну, врешь, врешь; небось оттащить не могут; всё врешь! Я вот посмотрю, что это за рулетка такая, сегодня же. Ты, Прасковья, мне расскажи, где что здесь осматривают, да вот и Алексей Иванович покажет, а ты, Потапыч, записывай все места, куда ехать. Что здесь осматривают? — обратилась вдруг она опять к Полине.

[¶42] “There is a ruined castle, and the Shlangenberg.”

> Russian: — Здесь есть близко развалины замка, потом Шлангенберг.

[¶43] “The Shlangenberg? What is it? A forest?”

> Russian: — Что это Шлангенберг? Роща, что ли? — Нет, не роща, это гора; там пуант... — Какой такой пуант?

[¶44] “No, a mountain on the summit of which there is a place fenced off. From it you can get a most beautiful view.”

> Russian: — Самая высшая точка на горе, огороженное место. Оттуда вид бесподобный.

[¶45] “Could a chair be carried up that mountain of yours?” “Doubtless we could find bearers for the purpose,” I interposed.

> Russian: — Это на гору-то кресла тащить? Встащат аль нет? — О, носильщиков сыскать можно, — отвечал я.

[¶46] At this moment Theodosia, the nursemaid, approached the old lady with the General’s children.

> Russian: В это время подошла здороваться к бабушке Федосья, нянюшка, и подвела генеральских детей.

[¶47] “No, I _don’t_ want to see them,” said the Grandmother. “I hate kissing children, for their noses are always wet. How are you getting on, Theodosia?”

> Russian: — Ну, нечего лобызаться! Не люблю целоваться с детьми: все дети сопливые. Ну, ты как здесь, Федосья?

[¶48] “I am very well, thank you, Madame,” replied the nursemaid. “And how is your ladyship? We have been feeling so anxious about you!”

> Russian: — Здесь очинно, очинно хорошо, матушка Антонида Васильевна, — ответила Федосья. — Как вам-то было, матушка? Уж мы так про вас изболезновались.

[¶49] “Yes, I know, you simple soul—But who are those other guests?” the old lady continued, turning again to Polina. “For instance, who is that old rascal in the spectacles?”

> Russian: — Знаю, ты-то простая душа. Это что у вас, всё гости, что ли? — обратилась она опять к Полине. — Это кто плюгавенький-то, в очках?

[¶50] “Prince Nilski, Grandmamma,” whispered Polina.

> Russian: — Князь Нильский, бабушка, — прошептала ей Полина.

[¶51] “Oh, a Russian? Why, I had no idea that he could understand me! Surely he did not hear what I said? As for Mr. Astley, I have seen him already, and I see that he is here again. How do you do?” she added to the gentleman in question. Mr. Astley bowed in silence.

> Russian: — А русский? А я думала, не поймет! Не слыхал, может быть! Мистера Астлея я уже видела. Да вот он опять, — увидала его бабушка, — здравствуйте! — обратилась она вдруг к нему. Мистер Астлей молча ей поклонился.

[¶52] “Have you _nothing_ to say to me?” the old lady went on. “Say something, for goodness’ sake! Translate to him, Polina.” Polina did so.

> Russian: — Ну, что вы мне скажете хорошего? Скажите что-нибудь! Переведи ему это, Полина. Полина перевела.

[¶53] “I have only to say,” replied Mr. Astley gravely, but also with alacrity, “that I am indeed glad to see you in such good health.” This was interpreted to the Grandmother, and she seemed much gratified.

> Russian: — То, что я гляжу на вас с большим удовольствием и радуюсь, что вы в добром здоровье, — серьезно, но с чрезвычайною готовностью ответил мистер Астлей. Бабушке перевели, и ей, видимо, это понравилось.

[¶54] “How well English people know how to answer one!” she remarked. “That is why I like them so much better than French. Come here,” she added to Mr. Astley. “I will try not to bore you too much. Polina, translate to him that I am staying in rooms on a lower floor. Yes, on a lower floor,” she repeated to Astley, pointing downwards with her finger.

> Russian: — Как англичане всегда хорошо отвечают, — заметила она. — Я почему-то всегда любила англичан, сравнения нет с французишками! Заходите ко мне, — обратилась она опять к мистеру Астлею. — Постараюсь вас не очень обеспокоить. Переведи это ему, да скажи ему, что я здесь внизу, здесь внизу, — слышите, внизу, внизу, — повторяла она мистеру Астлею, указывая пальцем вниз.

[¶55] Astley looked pleased at receiving the invitation.

> Russian: Мистер Астлей был чрезвычайно доволен приглашением.

[¶56] Next, the old lady scanned Polina, from head to foot with minute attention.

> Russian: Бабушка внимательным и довольным взглядом оглядела с ног до головы Полину.

[¶57] “I could almost have liked you, Prascovia,” suddenly she remarked, “for you are a nice girl—the best of the lot. You have some character about you. I too have character. Turn round. Surely that is not false hair that you are wearing?”

> Russian: — Я бы тебя, Прасковья, любила, — вдруг сказала она, — девка ты славная, лучше их всех, да характеришко у тебя — ух! Ну да и у меня характер; повернись-ка; это у тебя не накладка в волосах-то?

[¶58] “No, Grandmamma. It is my own.”

> Russian: — Нет, бабушка, свои.

[¶59] “Well, well. I do not like the stupid fashions of today. You are very good looking. I should have fallen in love with you if I had been a man. Why do you not get married? It is time now that I was going. I want to walk, yet I always have to ride. Are you still in a bad temper?” she added to the General.

> Russian: — То-то, не люблю теперешней глупой моды. Хороша ты очень. Я бы в тебя влюбилась, если б была кавалером. Чего замуж-то не выходишь? Но, однако, пора мне. И погулять хочется, а то всё вагон да вагон... Ну что ты, всё еще сердишься? — обратилась она к генералу.

[¶60] “No, indeed,” rejoined the now mollified General. “I quite understand that at your time of life—”

> Russian: — Помилуйте, тетушка, полноте! — спохватился обрадованный генерал, — я понимаю, в ваши лета...

[¶61] “Cette vieille est tombée en enfance,” De Griers whispered to me.

> Russian: — Cette vieille est tombée en enfance, _—_шепнул мне Де-Грие.

[¶62] “But I want to look round a little,” the old lady added to the General. Will you lend me Alexis Ivanovitch for the purpose? “As much as you like. But I myself—yes, and Polina and Monsieur de Griers too—we all of us hope to have the pleasure of escorting you.”

> Russian: — Я вот всё хочу здесь рассмотреть. Ты мне Алексея Ивановича-то уступишь? — продолжала бабушка генералу. — О, сколько угодно, но я и сам... и Полина и monsieur Де-Грие... мы все, все сочтем за удовольствие вас сопутствовать...

[¶63] “Mais, madame, cela sera un plaisir,” De Griers commented with a bewitching smile.

> Russian: — Mais, madame, cela sera un plaisir, — подвернулся Де-Грие с обворожительной улыбкой.

[¶64] “‘Plaisir’ indeed! Why, I look upon you as a perfect fool, monsieur.” Then she remarked to the General: “I am not going to let you have any of my money. I must be off to my rooms now, to see what they are like. Afterwards we will look round a little. Lift me up.”

> Russian: — То-то, plaisir. Смешон ты мне, батюшка. Денег-то я тебе, впрочем, не дам, — прибавила она вдруг генералу. — Ну, теперь в мой номер: осмотреть надо, а потом и отправимся по всем местам. Ну, подымайте.

[¶65] Again the Grandmother was borne aloft and carried down the staircase amid a perfect bevy of followers—the General walking as though he had been hit over the head with a cudgel, and De Griers seeming to be plunged in thought. Endeavouring to be left behind, Mlle. Blanche next thought better of it, and followed the rest, with the Prince in her wake. Only the German savant and Madame de Cominges did not leave the General’s apartments.

> Russian: Бабушку опять подняли, и все отправились гурьбой, вслед за креслами, вниз по лестнице. Генерал шел, как будто ошеломленный ударом дубины по голове. Де-Грие что-то соображал. Mademoiselle Blanche хотела было остаться, но почему-то рассудила тоже пойти со всеми. За нею тотчас же отправился и князь, и наверху, в квартире генерала, остались только немец и madame veuve Cominges.

## 10. Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/10/#p-N

[¶0] At spas—and, probably, all over Europe—hotel landlords and managers are guided in their allotment of rooms to visitors, not so much by the wishes and requirements of those visitors, as by their personal estimate of the same. It may also be said that these landlords and managers seldom make a mistake. To the Grandmother, however, our landlord, for some reason or another, allotted such a sumptuous suite that he fairly overreached himself; for he assigned her a suite consisting of four magnificently appointed rooms, with bathroom, servants’ quarters, a separate room for her maid, and so on. In fact, during the previous week the suite had been occupied by no less a personage than a Grand Duchess: which circumstance was duly explained to the new occupant, as an excuse for raising the price of these apartments. The Grandmother had herself carried—or, rather, wheeled—through each room in turn, in order that she might subject the whole to a close and attentive scrutiny; while the landlord—an elderly, bald-headed man—walked respectfully by her side.

> Russian: На водах — да, кажется, и во всей Европе — управляющие отелями и обер-кельнеры при отведении квартир посетителям руководствуются не столько требованиями и желаниями их, сколько собственным личным своим на них взглядом; и, надо заметить, редко ошибаются. Но бабушке, уж неизвестно почему, отвели такое богатое помещение, что даже пересолили: четыре великолепно убранные комнаты, с ванной, помещениями для прислуги, особой комнатой для камеристки и прочее, и прочее. Действительно, в этих комнатах неделю тому назад останавливалась какая-то grande duchesse, о чем, конечно, тотчас же и объявлялось новым посетителям, для придания еще большей цены квартире. Бабушку пронесли, или лучше сказать, прокатили по всем комнатам, и она внимательно и строго оглядывала их. Обер-кельнер, уже пожилой человек, с плешивой головой, почтительно сопровождал ее при этом первом осмотре.

[¶1] What every one took the Grandmother to be I do not know, but it appeared, at least, that she was accounted a person not only of great importance, but also, and still more, of great wealth; and without delay they entered her in the hotel register as “Madame la générale, Princesse de Tarassevitcheva,” although she had never been a princess in her life. Her retinue, her reserved compartment in the train, her pile of unnecessary trunks, portmanteaux, and strong-boxes, all helped to increase her prestige; while her wheeled chair, her sharp tone and voice, her eccentric questions (put with an air of the most overbearing and unbridled imperiousness), her whole figure—upright, rugged, and commanding as it was—completed the general awe in which she was held. As she inspected her new abode she ordered her chair to be stopped at intervals in order that, with finger extended towards some article of furniture, she might ply the respectfully smiling, yet secretly apprehensive, landlord with unexpected questions. She addressed them to him in French, although her pronunciation of the language was so bad that sometimes I had to translate them. For the most part, the landlord’s answers were unsatisfactory, and failed to please her; nor were the questions themselves of a practical nature, but related, generally, to God knows what. For instance, on one occasion she halted before a picture which, a poor copy of a well-known original, had a mythological subject.

> Russian: Не знаю, за кого они все приняли бабушку, но, кажется, за чрезвычайно важную и, главное, богатейшую особу. В книгу внесли тотчас: «Madame la générale princesse de Tarassevitcheva», хотя бабушка никогда не была княгиней. Своя прислуга, особое помещение в вагоне, бездна ненужных баулов, чемоданов и даже сундуков, прибывших с бабушкой, вероятно, послужили началом престижа; а кресла, резкий тон и голос бабушки, ее эксцентрические вопросы, делаемые с самым не стесняющимся и не терпящим никаких возражений видом, одним словом, вся фигура бабушки — прямая, резкая, повелительная, — довершали всеобщее к ней благоговение. При осмотре бабушка вдруг иногда приказывала останавливать кресла, указывала на какую-нибудь вещь в меблировке и обращалась с неожиданными вопросами к почтительно улыбавшемуся, но уже начинавшему трусить обер-кельнеру. Бабушка предлагала вопросы на французском языке, на котором говорила, впрочем, довольно плохо, так что я обыкновенно переводил. Ответы обер-кельнера большею частию ей не нравились и казались неудовлетворительными. Да и она-то спрашивала всё как будто не об деле, а бог знает о чем. Вдруг, например, остановилась пред картиною — довольно слабой копией с какого-то известного оригинала с мифологическим сюжетом.

[¶2] “Of whom is this a portrait?” she inquired.

> Russian: — Чей портрет?

[¶3] The landlord explained that it was probably that of a countess.

> Russian: Обер-кельнер объявил, что, вероятно, какой-нибудь графини.

[¶4] “But how know you that?” the old lady retorted. “You live here, yet you cannot say for certain! And why is the picture there at all? And why do its eyes look so crooked?”

> Russian: — Как же ты не знаешь? Здесь живешь, а не знаешь. Почему он здесь? Зачем глаза косые?

[¶5] To all these questions the landlord could return no satisfactory reply, despite his floundering endeavours.

> Russian: На все эти вопросы обер-кельнер удовлетворительно отвечать не мог и даже потерялся.

[¶6] “The blockhead!” exclaimed the Grandmother in Russian. Then she proceeded on her way—only to repeat the same story in front of a Saxon statuette which she had sighted from afar, and had commanded, for some reason or another, to be brought to her. Finally, she inquired of the landlord what was the value of the carpet in her bedroom, as well as where the said carpet had been manufactured; but, the landlord could do no more than promise to make inquiries. “What donkeys these people are!” she commented. Next, she turned her attention to the bed.

> Russian: — Вот болван-то! — отозвалась бабушка по-русски. Ее понесли далее. Та же история повторилась с одной саксонской статуэткой, которую бабушка долго рассматривала и потом велела вынесть, неизвестно за что. Наконец пристала к обер-кельнеру: что стоили ковры в спальне и где их ткут? Обер-кельнер обещал справиться. — Вот ослы-то! — ворчала бабушка и обратила всё свое внимание на кровать.

[¶7] “What a huge counterpane!” she exclaimed. “Turn it back, please.” The lacqueys did so. “Further yet, further yet,” the old lady cried. “Turn it _right_ back. Also, take off those pillows and bolsters, and lift up the feather bed.” The bed was opened for her inspection.

> Russian: — Эдакий пышный балдахин! Разверните его. s Постель развернули. — Еще, еще, всё разверните. Снимите подушки, наволочки, подымите перину. Всё перевернули. Бабушка осмотрела внимательно.

[¶8] “Mercifully it contains no bugs,” she remarked. “Pull off the whole thing, and then put on my own pillows and sheets. The place is too luxurious for an old woman like myself. It is too large for any one person. Alexis Ivanovitch, come and see me whenever you are not teaching your pupils.”

> Russian: — Хорошо, что у них клопов нет. Всё белье долой! Постлать мое белье и мои подушки. Однако всё это слишком пышно, куда мне, старухе, такую квартиру: одной скучно. Алексей Иванович, ты бывай ко мне чаще, когда детей перестанешь учить.

[¶9] “After tomorrow I shall no longer be in the General’s service,” I replied, “but merely living in the hotel on my own account.”

> Russian: — Я со вчерашнего дня не служу более у генерала, — ответил я, — и живу в отеле совершенно сам по себе.

[¶10] “Why so?”

> Russian: — Это почему так?

[¶11] “Because, the other day, there arrived from Berlin a German and his wife—persons of some importance; and, it chanced that, when taking a walk, I spoke to them in German without having properly compassed the Berlin accent.”

> Russian: — На днях приехал сюда один знатный немецкий барон с баронессой, супругой, из Берлина. Я вчера, на гулянье, заговорил с ним по-немецки, не придерживаясь берлинского произношения.

[¶12] “Indeed?”

> Russian: — Ну, так что же?

[¶13] “Yes: and this action on my part the Baron held to be an insult, and complained about it to the General, who yesterday dismissed me from his employ.”

> Russian: — Он счел это дерзостью и пожаловался генералу, а генерал вчера же уволил меня в отставку.

[¶14] “But I suppose you must have threatened that precious Baron, or something of the kind? However, even if you did so, it was a matter of no moment.”

> Russian: — Да что ж ты обругал, что ли, его, барона-то? (Хоть бы и обругал, так ничего!)

[¶15] “No, I did not. The Baron was the aggressor by raising his stick at me.”

> Russian: — О нет. Напротив, барон на меня палку поднял.

[¶16] Upon that the Grandmother turned sharply to the General. “What? You permitted yourself to treat your tutor thus, you nincompoop, and to dismiss him from his post? You are a blockhead—an utter blockhead! I can see that clearly.”

> Russian: — И ты, слюняй, позволил так обращаться с своим учителем, — обратилась она вдруг к генералу, — да еще его с места прогнал! Колпаки вы, — все колпаки, как я вижу.

[¶17] “Do not alarm yourself, my dear mother,” the General replied with a lofty air—an air in which there was also a tinge of familiarity. “I am quite capable of managing my own affairs. Moreover, Alexis Ivanovitch has not given you a true account of the matter.”

> Russian: — Не беспокойтесь, тетушка, — отвечал генерал с некоторым высокомерно-фамильярным оттенком, — я сам умею вести мои дела. К тому же Алексей Иванович не совсем вам верно передал.

[¶18] “What did you do next?” The old lady inquired of me.

> Russian: — А ты так и снес? — обратилась она ко мне.

[¶19] “I wanted to challenge the Baron to a duel,” I replied as modestly as possible; “but the General protested against my doing so.”

> Russian: — Я хотел было на дуэль вызвать барона, — отвечал я как можно скромнее и спокойнее, — да генерал воспротивился.

[¶20] “And _why_ did you so protest?” she inquired of the General. Then she turned to the landlord, and questioned him as to whether _he_ would not have fought a duel, if challenged. “For,” she added, “I can see no difference between you and the Baron; nor can I bear that German visage of yours.” Upon this the landlord bowed and departed, though he could not have understood the Grandmother’s compliment.

> Russian: — Это зачем ты воспротивился? — опять обратилась бабушка к генералу. (А ты, батюшка, ступай, придешь, когда позовут, — обратилась она тоже и к обер-кельнеру, — нечего разиня-то рот стоять. Терпеть не могу эту харю нюрнбергскую!) — Тот откланялся и вышел, конечно, не поняв комплимента бабушки.

[¶21] “Pardon me, Madame,” the General continued with a sneer, “but are duels really feasible?”

> Russian: — Помилуйте, тетушка, разве дуэли возможны? — отвечал с усмешкой генерал.

[¶22] “Why not? All men are crowing cocks, and that is why they quarrel. _You_, though, I perceive, are a blockhead—a man who does not even know how to carry his breeding. Lift me up. Potapitch, see to it that you always have _two_ bearers ready. Go and arrange for their hire. But we shall not require more than two, for I shall need only to be carried upstairs. On the level or in the street I can be _wheeled_ along. Go and tell them that, and pay them in advance, so that they may show me some respect. You too, Potapitch, are always to come with me, and _you_, Alexis Ivanovitch, are to point out to me this Baron as we go along, in order that I may get a squint at the precious ‘Von.’ And where is that roulette played?”

> Russian: — А почему невозможны? Мужчины все петухи; вот бы и дрались. Колпаки вы все, как я вижу, не умеете отечества своего поддержать. Ну, подымите! Потапыч, распорядись, чтоб всегда были готовы два носильщика, найми и уговорись. Больше двух не надо. Носить приходится только по лестницам, а по гладкому, по улице — катить, так и расскажи; да заплати еще им вперед, почтительнее будут. Ты же сам будь всегда при мне, а ты, Алексей Иванович, мне этого барона покажи на гулянье: какой такой фон-барон, хоть бы поглядеть на него. Ну, где же эта рулетка?

[¶23] I explained to her that the game was carried on in the salons of the Casino; whereupon there ensued a string of questions as to whether there were many such salons, whether many people played in them, whether those people played a whole day at a time, and whether the game was managed according to fixed rules. At length, I thought it best to say that the most advisable course would be for her to go and see it for herself, since a mere description of it would be a difficult matter.

> Russian: Я объяснил, что рулетки расположены в воксале, в залах. Затем последовали вопросы: много ли их? много ль играют? целый ли день играют? как устроены? Я отвечал, наконец, что всего лучше осмотреть это собственными глазами, а что так описывать довольно трудно.

[¶24] “Then take me straight there,” she said, “and do you walk on in front of me, Alexis Ivanovitch.”

> Russian: — Ну, так и нести прямо туда! Иди вперед, Алексей Иванович!

[¶25] “What, mother? Before you have so much as rested from your journey?” the General inquired with some solicitude. Also, for some reason which I could not divine, he seemed to be growing nervous; and, indeed, the whole party was evincing signs of confusion, and exchanging glances with one another. Probably they were thinking that it would be a ticklish—even an embarrassing—business to accompany the Grandmother to the Casino, where, very likely, she would perpetrate further eccentricities, and in public too! Yet on their own initiative they had offered to escort her!

> Russian: — Как, неужели, тетушка, вы даже и не отдохнете с дороги? — заботливо спросил генерал. Он немного как бы засуетился, да и все они как-то замешались и стали переглядываться. Вероятно, им было несколько щекотливо, даже стыдно сопровождать бабушку прямо в воксал, где она, разумеется, могла наделать каких-нибудь эксцентричностей, но уже публично; между тем все они сами вызвались сопровождать ее.

[¶26] “Why should I rest?” she retorted. “I am not tired, for I have been sitting still these past five days. Let us see what your medicinal springs and waters are like, and where they are situated. What, too, about that, that—what did you call it, Prascovia?—oh, about that mountain top?”

> Russian: — А чего мне отдыхать? Не устала; и без того пять дней сидела. А потом осмотрим, какие тут ключи и воды целебные и где они. А потом... как этот, — ты сказала, Прасковья, — пуант, что ли?

[¶27] “Yes, we are going to see it, Grandmamma.”

> Russian: — Пуант, бабушка.

[¶28] “Very well. Is there anything else for me to see here?” “Yes! Quite a number of things,” Polina forced herself to say. “Martha, _you_ must come with me as well,” went on the old lady to her maid.

> Russian: — Ну пуант, так пуант. А еще что здесь есть? — Тут много предметов, бабушка, — затруднилась было Полина. — Ну, сама не знаешь! Марфа, ты тоже со мной пойдешь, — сказала она своей камеристке.

[¶29] “No, no, mother!” ejaculated the General. “Really she cannot come. They would not admit even Potapitch to the Casino.”

> Russian: — Но зачем же ей-то, тетушка? — захлопотал вдруг генерал, — и, наконец, это нельзя; и Потапыча вряд ли в самый воксал пустят.

[¶30] “Rubbish! Because she is my servant, is that a reason for turning her out? Why, she is only a human being like the rest of us; and as she has been travelling for a week she might like to look about her. With whom else could she go out but myself? She would never dare to show her nose in the street alone.”

> Russian: — Ну, вздор! Что она слуга, так и бросить ее! Тоже ведь живой человек; вот уж неделю по дорогам рыщем, тоже и ей посмотреть хочется. С кем же ей, кроме меня? Одна-то и нос на улицу показать не посмеет.

[¶31] “But, mother—”

> Russian: — Но, бабушка...

[¶32] “Are you ashamed to be seen with me? Stop at home, then, and you will be asked no questions. A pretty General _you_ are, to be sure! I am a general’s widow myself. But, after all, why should I drag the whole party with me? I will go and see the sights with only Alexis Ivanovitch as my escort.”

> Russian: — Да тебе стыдно, что ли, со мной? Так оставайся дома, не спрашивают. Ишь, какой генерал; я и сама генеральша. Да и чего вас такой хвост за мной, в самом деле, потащится? Я и с Алексеем Ивановичем всё осмотрю...

[¶33] De Griers strongly insisted that _every one_ ought to accompany her. Indeed, he launched out into a perfect shower of charming phrases concerning the pleasure of acting as her cicerone, and so forth. Every one was touched with his words.

> Russian: Но Де-Грие решительно настоял, чтобы всем сопутствовать, и пустился в самые любезные фразы насчет удовольствия ее сопровождать и прочее. Все тронулись.

[¶34] “Mais elle est tombée en enfance,” he added aside to the General. “Seule, elle fera des bêtises.” More than this I could not overhear, but he seemed to have got some plan in his mind, or even to be feeling a slight return of his hopes.

> Russian: — Elle est tombée en enfance, — повторял Де-Грие генералу, — seule elle fera des bêtises... Далее я не расслышал, но у него, очевидно, были какие-то намерения, а может быть, даже возвратились и надежды.

[¶35] The distance to the Casino was about half a verst, and our route led us through the Chestnut Avenue until we reached the square directly fronting the building. The General, I could see, was a trifle reassured by the fact that, though our progress was distinctly eccentric in its nature, it was, at least, correct and orderly. As a matter of fact, the spectacle of a person who is unable to walk is not anything to excite surprise at a spa. Yet it was clear that the General had a great fear of the Casino itself: for why should a person who had lost the use of her limbs—more especially an old woman—be going to rooms which were set apart only for roulette? On either side of the wheeled chair walked Polina and Mlle. Blanche—the latter smiling, modestly jesting, and, in short, making herself so agreeable to the Grandmother that in the end the old lady relented towards her. On the other side of the chair Polina had to answer an endless flow of petty questions—such as “Who was it passed just now?” “Who is that coming along?” “Is the town a large one?” “Are the public gardens extensive?” “What sort of trees are those?” “What is the name of those hills?” “Do I see eagles flying yonder?” “What is that absurd-looking building?” and so forth. Meanwhile Astley whispered to me, as he walked by my side, that he looked for much to happen that morning. Behind the old lady’s chair marched Potapitch and Martha—Potapitch in his frockcoat and white waistcoat, with a cloak over all, and the forty-year-old and rosy, but slightly grey-headed, Martha in a mobcap, cotton dress, and squeaking shoes. Frequently the old lady would twist herself round to converse with these servants. As for De Griers, he spoke as though he had made up his mind to do something (though it is also possible that he spoke in this manner merely in order to hearten the General, with whom he appeared to have held a conference). But, alas, the Grandmother had uttered the fatal words, “I am not going to give you any of my money;” and though De Griers might regard these words lightly, the General knew his mother better. Also, I noticed that De Griers and Mlle. Blanche were still exchanging looks; while of the Prince and the German savant I lost sight at the end of the Avenue, where they had turned back and left us.

> Russian: До воксала было с полверсты. Путь наш шел по каштановой аллее, до сквера, обойдя который вступали прямо в воксал. Генерал несколько успокоился, потому что шествие наше хотя и было довольно эксцентрично, но тем не менее было чинно и прилично. Да и ничего удивительного не было в том факте, что на водах явился больной и расслабленный человек, без ног. Но, очевидно, генерал боялся воксала: зачем больной человек, без ног, да еще старушка, пойдет на рулетку? Полина и mademoiselle Blanche шли обе по сторонам, рядом с катившимся креслом. Mademoiselle Blanche смеялась, была скромно весела и даже весьма любезно заигрывала иногда с бабушкой, так что та ее наконец похвалила. Полина, с другой стороны, обязана была отвечать на поминутные и бесчисленные вопросы бабушки, вроде того: кто это прошел? какая это проехала? велик ли город? велик ли сад? это какие деревья? это какие горы? летают ли тут орлы? какая это смешная крыша? Мистер Астлей шел рядом со мной и шепнул мне, что многого ожидает в это утро. Потапыч и Марфа шли сзади, сейчас за креслами, — Потапыч в своем фраке, в белом галстухе, но в картузе, а Марфа — сорокалетняя, румяная, но начинавшая уже седеть девушка — в чепчике, в ситцевом платье и в скрипучих козловых башмаках. Бабушка весьма часто к ним оборачивалась и с ними заговаривала. Де-Грие и генерал немного отстали и говорили о чем-то с величайшим жаром. Генерал был очень уныл; Де-Грие говорил с видом решительным. Может быть, он генерала ободрял; очевидно, что-то советовал. Но бабушка уже произнесла давеча роковую фразу: «Денег я тебе не дам». Может быть, для Де-Грие это известие казалось невероятным, но генерал знал свою тетушку. Я заметил, что Де-Грие и mademoiselle Blanche продолжали перемигиваться. Князя и немца-путешественника я разглядел в самом конце аллеи: они отстали и куда-то ушли от нас.

[¶36] Into the Casino we marched in triumph. At once, both in the person of the commissionaire and in the persons of the footmen, there sprang to life the same reverence as had arisen in the lacqueys of the hotel. Yet it was not without some curiosity that they eyed us. Without loss of time, the Grandmother gave orders that she should be wheeled through every room in the establishment; of which apartments she praised a few, while to others she remained indifferent. Concerning everything, however, she asked questions. Finally we reached the gaming-salons, where a lacquey who was, acting as guard over the doors, flung them open as though he were a man possessed.

> Russian: В воксал мы прибыли с триумфом. В швейцаре и в лакеях обнаружилась та же почтительность, как и в прислуге отеля. Смотрели они, однако, с любопытством. Бабушка сначала велела обнести себя по всем залам; иное похвалила, к другому осталась совершенно равнодушна; обо всем расспрашивала. Наконец дошли и до игорных зал. Лакей, стоявший у запертых дверей часовым, как бы пораженный, вдруг отворил двери настежь.

[¶37] The Grandmother’s entry into the roulette-salon produced a profound impression upon the public. Around the tables, and at the further end of the room where the trente-et-quarante table was set out, there may have been gathered from 150 to 200 gamblers, ranged in several rows. Those who had succeeded in pushing their way to the tables were standing with their feet firmly planted, in order to avoid having to give up their places until they should have finished their game (since merely to stand looking on—thus occupying a gambler’s place for nothing—was not permitted). True, chairs were provided around the tables, but few players made use of them—more especially if there was a large attendance of the general public; since to stand allowed of a closer approach; and, therefore, of greater facilities for calculation and staking. Behind the foremost row were herded a second and a third row of people awaiting their turn; but sometimes their impatience led these people to stretch a hand through the first row, in order to deposit their stakes. Even third-row individuals would dart forward to stake; whence seldom did more than five or ten minutes pass without a scene over disputed money arising at one or another end of the table. On the other hand, the police of the Casino were an able body of men; and though to escape the crush was an impossibility, however much one might wish it, the eight croupiers apportioned to each table kept an eye upon the stakes, performed the necessary reckoning, and decided disputes as they arose. In the last resort they always called in the Casino police, and the disputes would immediately come to an end. Policemen were stationed about the Casino in ordinary costume, and mingled with the spectators so as to make it impossible to recognise them. In particular they kept a lookout for pickpockets and swindlers, who simply swanned in the roulette salons, and reaped a rich harvest. Indeed, in every direction money was being filched from pockets or purses—though, of course, if the attempt miscarried, a great uproar ensued. One had only to approach a roulette table, begin to play, and then openly grab some one else’s winnings, for a din to be raised, and the thief to start vociferating that the stake was _his;_ and, if the coup had been carried out with sufficient skill, and the witnesses wavered at all in their testimony, the thief would as likely as not succeed in getting away with the money, provided that the sum was not a large one—not large enough to have attracted the attention of the croupiers or some fellow-player. Moreover, if it were a stake of insignificant size, its true owner would sometimes decline to continue the dispute, rather than become involved in a scandal. Conversely, if the thief was detected, he was ignominiously expelled the building.

> Russian: Появление бабушки у рулетки произвело глубокое впечатление на публику. За игорными рулеточными столами и на другом конце залы, где помещался стол с trente et quarante, толпилось, может быть, полтораста или двести игроков, в несколько рядов. Те, которые успевали протесниться к самому столу, по обыкновению, стояли крепко и не упускали своих мест до тех пор, пока не проигрывались; ибо так стоять простыми зрителями и даром занимать игорное место не позволено. Хотя кругом стола и уставлены стулья, но немногие из игроков садятся, особенно при большом стечении публики, потому что стоя можно установиться теснее и, следовательно, выгадать место, да и ловчее ставить. Второй и третий ряды теснились за первыми, ожидая и наблюдая свою очередь; но в нетерпении просовывали иногда чрез первый ряд руку, чтоб поставить свои куши. Даже из третьего ряда изловчались таким образом просовывать ставки; от этого не проходило десяти и даже пяти минут, чтоб на каком-нибудь конце стола не началась «история» за спорные ставки. Полиция воксала, впрочем, довольно хороша. Тесноты, конечно, избежать нельзя; напротив, наплыву публики рады, потому что это выгодно; но восемь круперов, сидящих кругом стола, смотрят во все глаза за ставками, они же и рассчитываются, а при возникающих спорах они же их и разрешают. В крайних же случаях зовут полицию, и дело кончается в минуту. Полицейские помещаются тут же в зале, в партикулярных платьях, между зрителями, так что их и узнать нельзя. Они особенно смотрят за воришками и промышленниками, которых на рулетках особенно много, по необыкновенному удобству промысла. В самом деле, везде в других местах воровать приходится из карманов и из-под замков, а это, в случае неудачи, очень хлопотливо оканчивается. Тут же, просто-запросто, стоит только к рулетке подойти, начать играть и вдруг, явно и гласно, взять чужой выигрыш и положить в свой карман; если же затеется спор, то мошенник вслух и громко настаивает, что ставка — его собственная. Если дело сделано ловко и свидетели колеблются, то вор очень часто успевает оттягать деньги себе, разумеется если сумма не очень значительная. В последнем случае она, наверное, бывает замечена круперами или кем-нибудь из других игроков еще прежде. Но если сумма не так значительна, то настоящий хозяин даже иногда просто отказывается продолжать спор, совестясь скандала, и отходит. Но если успевают вора изобличить, то тотчас же выводят со скандалом.

[¶38] Upon all this the Grandmother gazed with open-eyed curiosity; and, on some thieves happening to be turned out of the place, she was delighted. Trente-et-quarante interested her but little; she preferred roulette, with its ever-revolving wheel. At length she expressed a wish to view the game closer; whereupon in some mysterious manner, the lacqueys and other officious agents (especially one or two ruined Poles of the kind who keep offering their services to successful gamblers and foreigners in general) at once found and cleared a space for the old lady among the crush, at the very centre of one of the tables, and next to the chief croupier; after which they wheeled her chair thither. Upon this a number of visitors who were not playing, but only looking on (particularly some Englishmen with their families), pressed closer forward towards the table, in order to watch the old lady from among the ranks of the gamblers. Many a lorgnette I saw turned in her direction, and the croupiers’ hopes rose high that such an eccentric player was about to provide them with something out of the common. An old lady of seventy-five years who, though unable to walk, desired to play was not an everyday phenomenon. I too pressed forward towards the table, and ranged myself by the Grandmother’s side; while Martha and Potapitch remained somewhere in the background among the crowd, and the General, Polina, and De Griers, with Mlle. Blanche, also remained hidden among the spectators.

> Russian: На всё это бабушка смотрела издали, с диким любопытством. Ей очень понравилось, что воришек выводят. Trente et quarante мало возбудило ее любопытство; ей больше понравилась рулетка и что катается шарик. Она пожелала, наконец, разглядеть игру поближе. Не понимаю, как это случилось, но лакеи и некоторые другие суетящиеся агенты (преимущественно проигравшиеся полячки, навязывающие свои услуги счастливым игрокам и всем иностранцам) тотчас нашли и очистили бабушке место, несмотря на всю эту тесноту, у самой средины стола, подле главного крупера, и подкатили туда ее кресло. Множество посетителей, не играющих, но со стороны наблюдающих игру (преимущественно англичане с их семействами), тотчас же затеснились к столу, чтобы из-за игроков поглядеть на бабушку. Множество лорнетов обратилось в ее сторону. У круперов родились надежды: такой эксцентрический игрок действительно как будто обещал что-нибудь необыкновенное. Семидесятилетняя женщина без ног и желающая играть — конечно, был случай не обыденный. Я протеснился тоже к столу и устроился подле бабушки. Потапыч и Марфа остались где-то далеко в стороне, между народом. Генерал, Полина, Де-Грие и mademoiselle Blanche тоже поместились в стороне, между зрителями.

[¶39] At first the old lady did no more than watch the gamblers, and ply me, in a half-whisper, with sharp-broken questions as to who was so-and-so. Especially did her favour light upon a very young man who was plunging heavily, and had won (so it was whispered) as much as 40,000 francs, which were lying before him on the table in a heap of gold and bank-notes. His eyes kept flashing, and his hands shaking; yet all the while he staked without any sort of calculation—just what came to his hand, as he kept winning and winning, and raking and raking in his gains. Around him lacqueys fussed—placing chairs just behind where he was standing—and clearing the spectators from his vicinity, so that he should have more room, and not be crowded—the whole done, of course, in expectation of a generous largesse. From time to time other gamblers would hand him part of their winnings—being glad to let him stake for them as much as his hand could grasp; while beside him stood a Pole in a state of violent, but respectful, agitation, who, also in expectation of a generous largesse, kept whispering to him at intervals (probably telling him what to stake, and advising and directing his play). Yet never once did the player throw him a glance as he staked and staked, and raked in his winnings. Evidently, the player in question was dead to all besides.

> Russian: Бабушка сначала стала осматривать игроков. Она задавала мне резкие, отрывистые вопросы полушепотом: кто это такой? это кто такая? Ей особенно понравился в конце стола один очень молодой человек, игравший в очень большую игру, ставивший тысячами и наигравший, как шептали кругом, уже тысяч до сорока франков, лежавших перед ним в куче, золотом и в банковых билетах. Он был бледен; у него сверкали глаза и тряслись руки; он ставил уже без всякого расчета, сколько рука захватит, а между тем всё выигрывал да выигрывал, всё загребал да загребал. Лакеи суетились кругом него, подставляли ему сзади кресла, очищали вокруг него место, чтоб ему было просторнее, чтоб его не теснили, — всё это в ожидании богатой благодарности. Иные игроки с выигрыша дают им иногда не считая, а так, с радости, тоже сколько рука из кармана захватит. Подле молодого человека уже устроился один полячок, суетившийся изо всех сил, и почтительно, но беспрерывно что-то шептал ему, вероятно, указывая, как ставить, советуя и направляя игру, — разумеется, тоже ожидая впоследствии подачки. Но игрок почти и не смотрел на него, ставил зря и всё загребал. Он, видимо, терялся.

[¶40] For a few minutes the Grandmother watched him.

> Russian: Бабушка наблюдала его несколько минут.

[¶41] “Go and tell him,” suddenly she exclaimed with a nudge at my elbow, “—go and tell him to stop, and to take his money with him, and go home. Presently he will be losing—yes, losing everything that he has now won.” She seemed almost breathless with excitement. “Where is Potapitch?” she continued. “Send Potapitch to speak to him. No, _you_ must tell him, _you_ must tell him,”—here she nudged me again—“for I have not the least notion where Potapitch is. Sortez, sortez,” she shouted to the young man, until I leant over in her direction and whispered in her ear that no shouting was allowed, nor even loud speaking, since to do so disturbed the calculations of the players, and might lead to our being ejected. “How provoking!” she retorted. “Then the young man is done for! I suppose he _wishes_ to be ruined. Yet I could not bear to see him have to return it all. What a fool the fellow is!” and the old lady turned sharply away.

> Russian: — Скажи ему, — вдруг засуетилась бабушка, толкая меня, — скажи ему, чтоб бросил, чтоб брал поскорее деньги и уходил. Проиграет, сейчас всё проиграет! — захлопотала она, чуть не задыхаясь от волнения. — Где Потапыч? Послать к нему Потапыча! Да скажи же, скажи же, — толкала она меня, — да где же, в самом деле, Потапыч! Sortez, sortez! _—_начала было она сама кричать молодому человеку. — Я нагнулся к ней и решительно прошептал, что здесь так кричать нельзя и даже разговаривать чуть-чуть громко не позволено, потому что это мешает счету, и что нас сейчас прогонят. — Экая досада! Пропал человек, значит сам хочет... смотреть на него не могу, всю ворочает. Экой олух! — и бабушка поскорей оборотилась в другую сторону.

[¶42] On the left, among the players at the other half of the table, a young lady was playing, with, beside her, a dwarf. Who the dwarf may have been—whether a relative or a person whom she took with her to act as a foil—I do not know; but I had noticed her there on previous occasions, since, everyday, she entered the Casino at one o’clock precisely, and departed at two—thus playing for exactly one hour. Being well-known to the attendants, she always had a seat provided for her; and, taking some gold and a few thousand-franc notes out of her pocket—would begin quietly, coldly, and after much calculation, to stake, and mark down the figures in pencil on a paper, as though striving to work out a system according to which, at given moments, the odds might group themselves. Always she staked large coins, and either lost or won one, two, or three thousand francs a day, but not more; after which she would depart. The Grandmother took a long look at her.

> Russian: Там, налево, на другой половине стола, между игроками, заметна была одна молодая дама и подле нее какой-то карлик. Кто был этот карлик — не знаю: родственник ли ее, или так она брала его для эффекта. Эту барыню я замечал и прежде; она являлась к игорному столу каждый день, в час пополудни, и уходила ровно в два; каждый день играла по одному часу. Ее уже знали и тотчас же подставляли ей кресла. Она вынимала из кармана несколько золота, несколько тысячефранковых билетов и начинала ставить тихо, хладнокровно, с расчетом, отмечая на бумажке карандашом цифры и стараясь отыскать систему, по которой в данный момент группировались шансы. Ставила она значительными кушами. Выигрывала каждый день одну, две, много три тысячи франков — не более и, выиграв, тотчас же уходила. Бабушка долго ее рассматривала.

[¶43] “_That_ woman is not losing,” she said. “To whom does she belong? Do you know her? Who is she?”

> Russian: — Ну, эта не проиграет! эта вот не проиграет! Из каких? Не знаешь? Кто такая?

[¶44] “She is, I believe, a Frenchwoman,” I replied.

> Russian: — Француженка, должно быть, из эдаких, — шепнул я.

[¶45] “Ah! A bird of passage, evidently. Besides, I can see that she has her shoes polished. Now, explain to me the meaning of each round in the game, and the way in which one ought to stake.”

> Russian: — А, видна птица по полету. Видно, что ноготок востер. Растолкуй ты мне теперь, что каждый поворот значит и как надо ставить?

[¶46] Upon this I set myself to explain the meaning of all the combinations—of “rouge et noir,” of “pair et impair,” of “manque et passe,” with, lastly, the different values in the system of numbers. The Grandmother listened attentively, took notes, put questions in various forms, and laid the whole thing to heart. Indeed, since an example of each system of stakes kept constantly occurring, a great deal of information could be assimilated with ease and celerity. The Grandmother was vastly pleased.

> Russian: Я по возможности растолковал бабушке, что значат эти многочисленные комбинации ставок, rouge et noir, pair et impair, manque et passe и, наконец, разные оттенки в системе чисел. Бабушка слушала внимательно, запоминала, переспрашивала и заучивала. На каждую систему ставок можно было тотчас же привести и пример, так что многое заучивалось и запоминалось очень легко и скоро. Бабушка осталась весьма довольна.

[¶47] “But what is zero?” she inquired. “Just now I heard the flaxen-haired croupier call out ‘zero!’ And why does he keep raking in all the money that is on the table? To think that he should grab the whole pile for himself! What does zero mean?”

> Russian: — А что такое zéro? Вот этот крупер, курчавый, главный-то, крикнул сейчас zéro? И почему он всё загреб, что ни было на столе? Эдакую кучу, всё себя взял? Это что такое?

[¶48] “Zero is what the bank takes for itself. If the wheel stops at that figure, everything lying on the table becomes the absolute property of the bank. Also, whenever the wheel has begun to turn, the bank ceases to pay out anything.”

> Russian: — А zéro, бабушка, выгода банка. Если шарик упадет на zéro, то всё, что ни поставлено на столе, принадлежит банку без расчета. Правда, дается еще удар на розыгрыш, но зато банк ничего не платит.

[¶49] “Then I should receive nothing if I were staking?”

> Russian: — Вот-те на! а я ничего не получаю?

[¶50] “No; unless by any chance you had _purposely_ staked on zero; in which case you would receive thirty-five times the value of your stake.”

> Russian: — Нет, бабушка, если вы пред этим ставили на zéro, то когда выйдет zéro, вам платят в тридцать пять раз больше.

[¶51] “Why thirty-five times, when zero so often turns up? And if so, why do not more of these fools stake upon it?”

> Russian: — Как, в тридцать пять раз, и часто выходит? Что ж они, дураки, не ставят?

[¶52] “Because the number of chances against its occurrence is thirty-six.”

> Russian: — Тридцать шесть шансов против, бабушка.

[¶53] “Rubbish! Potapitch, Potapitch! Come here, and I will give you some money.” The old lady took out of her pocket a tightly-clasped purse, and extracted from its depths a ten-gülden piece. “Go at once, and stake that upon zero.”

> Russian: — Вот вздор! Потапыч! Потапыч! Постой, и со мной есть деньги — вот! Она вынула из кармана туго набитый, кошелек и взяла из него фридрихсдор. — На, поставь сейчас на zéro.

[¶54] “But, Madame, zero has only this moment turned up,” I remonstrated; “wherefore, it may not do so again for ever so long. Wait a little, and you may then have a better chance.”

> Russian: — Бабушка, zéro только что вышел, — сказал я, — стало быть, теперь долго не выйдет. Вы много проставите; подождите хоть немного.

[¶55] “Rubbish! Stake, please.”

> Russian: — Ну, врешь, ставь!

[¶56] “Pardon me, but zero might not turn up again until, say, tonight, even though you had staked thousands upon it. It often happens so.”

> Russian: — Извольте, но он до вечера, может быть, не выйдет, вы до тысячи проставите, это случалось.

[¶57] “Rubbish, rubbish! Who fears the wolf should never enter the forest. What? We have lost? Then stake again.”

> Russian: — Ну, вздор, вздор! Волка бояться — в лес не ходить. Что? проиграл? Ставь еще!

[¶58] A second ten-gülden piece did we lose, and then I put down a third. The Grandmother could scarcely remain seated in her chair, so intent was she upon the little ball as it leapt through the notches of the ever-revolving wheel. However, the third ten-gülden piece followed the first two. Upon this the Grandmother went perfectly crazy. She could no longer sit still, and actually struck the table with her fist when the croupier cried out, “Trente-six,” instead of the desiderated zero.

> Russian: Проиграли и второй фридрихсдор; поставили третий. Бабушка едва сидела на месте, она так и впилась горящими глазами в прыгающий по зазубринам вертящегося колеса шарик. Проиграли и третий. Бабушка из себя выходила, на месте ей не сиделось, даже кулаком стукнула по столу, когда крупер провозгласил «trente six» вместо ожидаемого zéro.

[¶59] “To listen to him!” fumed the old lady. “When will that accursed zero ever turn up? I cannot breathe until I see it. I believe that that infernal croupier is _purposely_ keeping it from turning up. Alexis Ivanovitch, stake TWO golden pieces this time. The moment we cease to stake, that cursed zero will come turning up, and we shall get nothing.”

> Russian: — Эк ведь его! — сердилась бабушка, — да скоро ли этот зеришка проклятый выйдет? Жива не хочу быть, а уж досижу до zéro! Это этот проклятый курчавый круперишка делает, у него никогда не выходит! Алексей Иванович, ставь два золотых за раз! Это столько проставишь, что и выйдет zéro, так ничего не возьмешь.

[¶60] “My good Madame—”

> Russian: — Бабушка!

[¶61] “Stake, stake! It is not _your_ money.”

> Russian: — Ставь, ставь! Не твои.

[¶62] Accordingly I staked two ten-gülden pieces. The ball went hopping round the wheel until it began to settle through the notches. Meanwhile the Grandmother sat as though petrified, with my hand convulsively clutched in hers.

> Russian: Я поставил два фридрихсдора. Шарик долго летал по колесу, наконец стал прыгать по зазубринам. Бабушка замерла и стиснула мою руку, и вдруг — хлоп!

[¶63] “Zero!” called the croupier.

> Russian: — Zéro, — провозгласил крупер.

[¶64] “There! You see, you see!” cried the old lady, as she turned and faced me, wreathed in smiles. “I told you so! It was the Lord God himself who suggested to me to stake those two coins. Now, how much ought I to receive? Why do they not pay it out to me? Potapitch! Martha! Where are they? What has become of our party? Potapitch, Potapitch!”

> Russian: — Видишь, видишь! — быстро обернулась ко мне бабушка, вся сияющая и довольная. — Я ведь сказала, сказала тебе! И надоумил меня сам господь поставить два золотых. Ну, сколько же я теперь получу? Что ж не выдают? Потапыч, Марфа, где же они? Наши все куда же ушли? Потапыч, Потапыч!

[¶65] “Presently, Madame,” I whispered. “Potapitch is outside, and they would decline to admit him to these rooms. See! You are being paid out your money. Pray take it.” The croupiers were making up a heavy packet of coins, sealed in blue paper, and containing fifty ten gülden pieces, together with an unsealed packet containing another twenty. I handed the whole to the old lady in a money-shovel.

> Russian: — Бабушка, после, — шептал я, — Потапыч у дверей, его сюда не пустят. Смотрите, бабушка, вам деньги выдают, получайте! Бабушке выкинули запечатанный в синей бумажке тяжеловесный сверток с пятидесятью фридрихсдорами и отсчитали не запечатанных еще двадцать фридрихсдоров. Всё это я пригреб к бабушке лопаткой.

[¶66] “Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus,” proclaimed the croupier as once more he invited the company to stake, and prepared to turn the wheel.

> Russian: — Faites le jeu, messieurs! Faites le jeu, messieurs! Rien ne va plus? — возглашал крупер, приглашая ставить и готовясь вертеть рулетку.

[¶67] “We shall be too late! He is going to spin again! Stake, stake!” The Grandmother was in a perfect fever. “Do not hang back! Be quick!” She seemed almost beside herself, and nudged me as hard as she could.

> Russian: — Господи! опоздали! сейчас завертят! Ставь, ставь! — захлопотала бабушка, — да не мешкай, скорее, — выходила она из себя, толкая меня изо всех сил.

[¶68] “Upon what shall I stake, Madame?”

> Russian: — Да куда ставить-то, бабушка?

[¶69] “Upon zero, upon zero! Again upon zero! Stake as much as ever you can. How much have we got? Seventy ten-gülden pieces? We shall not miss them, so stake twenty pieces at a time.”

> Russian: — На zéro, на zéro! опять на zéro! Ставь как можно больше! Сколько у нас всего? Семьдесят фридрихсдоров? Нечего их жалеть, ставь по двадцати фридрихсдоров разом.

[¶70] “Think a moment, Madame. Sometimes zero does not turn up for two hundred rounds in succession. I assure you that you may lose all your capital.”

> Russian: — Опомнитесь, бабушка! Он иногда по двести раз не выходит! Уверяю вас, вы весь капитал проставите.

[¶71] “You are wrong—utterly wrong. Stake, I tell you! What a chattering tongue you have! I know perfectly well what I am doing.” The old lady was shaking with excitement.

> Russian: — Ну, врешь, врешь! ставь! Вот язык-то звенит! Знаю, что делаю, — даже затряслась в исступлении бабушка.

[¶72] “But the rules do not allow of more than 120 gülden being staked upon zero at a time.”

> Russian: — По уставу разом более двенадцати фридрихсдоров на zéro ставить не позволено, бабушка, — ну вот я поставил.

[¶73] “How ‘do not allow’? Surely you are wrong? Monsieur, monsieur—” here she nudged the croupier who was sitting on her left, and preparing to spin—“combien zero? Douze? Douze?”

> Russian: — Как не позволено? Да ты не врешь ли! Мусье! мусье! — затолкала она крупера, сидевшего тут же подле нее слева и приготовившегося вертеть, — combien zéro? douze? douze?

[¶74] I hastened to translate.

> Russian: Я поскорее растолковал вопрос по-французски.

[¶75] “Oui, Madame,” was the croupier’s polite reply. “No single stake must exceed four thousand florins. That is the regulation.”

> Russian: — Oui, madame, — вежливо подтвердил крупер, — равно как всякая единичная ставка не должна превышать разом четырех тысяч флоринов, по уставу, — прибавил он в пояснение.

[¶76] “Then there is nothing else for it. We must risk in gülden.” “Le jeu est fait!” the croupier called. The wheel revolved, and stopped at thirty. We had lost!

> Russian: — Ну, нечего делать, ставь двенадцать. — Le jeu est fait! — крикнул крупер. Колесо завертелось, и вышло тринадцать. Проиграли!

[¶77] “Again, again, again! Stake again!” shouted the old lady. Without attempting to oppose her further, but merely shrugging my shoulders, I placed twelve more ten-gülden pieces upon the table. The wheel whirled around and around, with the Grandmother simply quaking as she watched its revolutions. “Does she again think that zero is going to be the winning coup?” thought I, as I stared at her in astonishment. Yet an absolute assurance of winning was shining on her face; she looked perfectly convinced that zero was about to be called again. At length the ball dropped off into one of the notches.

> Russian: — Еще! еще! еще! ставь еще! — кричала бабушка. Я уже не противоречил и, пожимая плечами, поставил еще двенадцать фридрихсдоров. Колесо вертелось долго. Бабушка просто дрожала, следя за колесом. «Да неужто она и в самом деле думает опять zéro выиграть?» — подумал я, смотря на нее с удивлением. Решительное убеждение в выигрыше сияло на лице ее, непременное ожидание, что вот-вот сейчас крикнут: zéro! Шарик вскочил в клетку.

[¶78] “Zero!” cried the croupier.

> Russian: — Zéro! — крикнул крупер.

[¶79] “Ah!!!” screamed the old lady as she turned to me in a whirl of triumph.

> Russian: — Что!!! — с неистовым торжеством обратилась ко мне бабушка.

[¶80] I myself was at heart a gambler. At that moment I became acutely conscious both of that fact and of the fact that my hands and knees were shaking, and that the blood was beating in my brain. Of course this was a rare occasion—an occasion on which zero had turned up no less than three times within a dozen rounds; yet in such an event there was nothing so very surprising, seeing that, only three days ago, I myself had been a witness to zero turning up _three times in succession_, so that one of the players who was recording the coups on paper was moved to remark that for several days past zero had never turned up at all!

> Russian: Я сам был игрок; я почувствовал это в ту самую минуту. У меня руки-ноги дрожали, в голову ударило. Конечно, это был редкий случай, что на каких-нибудь десяти ударах три раза выскочил zéro; но особенно удивительного тут не было ничего. Я сам был свидетелем, как третьего дня вышло три zéro _сряду_ и при этом один из игроков, ревностно отмечавший на бумажке удары, громко заметил, что не далее, как вчера, этот же самый zéro упал в целые сутки один раз.

[¶81] With the Grandmother, as with any one who has won a very large sum, the management settled up with great attention and respect, since she was fortunate to have to receive no less than 4200 gülden. Of these gülden the odd 200 were paid her in gold, and the remainder in bank notes.

> Russian: С бабушкой, как с выигравшей самый значительный выигрыш, особенно внимательно и почтительно рассчитались. Ей приходилось получить ровно четыреста двадцать фридрихсдоров, то есть четыре тысячи флоринов и двадцать фридрихсдоров. Двадцать фридрихсдоров ей выдали золотом, а четыре тысячи — банковыми билетами.

[¶82] This time the old lady did not call for Potapitch; for that she was too preoccupied. Though not outwardly shaken by the event (indeed, she seemed perfectly calm), she was trembling inwardly from head to foot. At length, completely absorbed in the game, she burst out:

> Russian: Но этот раз бабушка не звала Потапыча; она была занята не тем. Она даже не толкалась и не дрожала снаружи. Она, если можно так выразиться, дрожала изнутри. Вся на чем-то сосредоточилась, так и прицелилась:

[¶83] “Alexis Ivanovitch, did not the croupier just say that 4000 florins were the most that could be staked at any one time? Well, take these 4000, and stake them upon the red.”

> Russian: — Алексей Иванович! он сказал, зараз можно только четыре тысячи флоринов поставить? На, бери, ставь эти все четыре на красную, — решила бабушка.

[¶84] To oppose her was useless. Once more the wheel revolved.

> Russian: Было бесполезно отговаривать. Колесо завертелось.

[¶85] “Rouge!” proclaimed the croupier. Again 4000 florins—in all 8000!

> Russian: — Rouge! — провозгласил крупер. Опять выигрыш в четыре тысячи флоринов, всего, стало быть, восемь.

[¶86] “Give me them,” commanded the Grandmother, “and stake the other 4000 upon the red again.” I did so.

> Russian: — Четыре сюда мне давай, а четыре ставь опять на красную, — командовала бабушка. Я поставил опять четыре тысячи.

[¶87] “Rouge!” proclaimed the croupier.

> Russian: — Rouge! — провозгласил снова крупер.

[¶88] “Twelve thousand!” cried the old lady. “Hand me the whole lot. Put the gold into this purse here, and count the bank notes. Enough! Let us go home. Wheel my chair away.”

> Russian: — Итого двенадцать! Давай их все сюда. Золото ссыпай сюда, в кошелек, а билеты спрячь. — Довольно! Домой! Откатите кресла!

## 11. Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/11/#p-N

[¶0] The chair, with the old lady beaming in it, was wheeled away towards the doors at the further end of the salon, while our party hastened to crowd around her, and to offer her their congratulations. In fact, eccentric as was her conduct, it was also overshadowed by her triumph; with the result that the General no longer feared to be publicly compromised by being seen with such a strange woman, but, smiling in a condescending, cheerfully familiar way, as though he were soothing a child, he offered his greetings to the old lady. At the same time, both he and the rest of the spectators were visibly impressed. Everywhere people kept pointing to the Grandmother, and talking about her. Many people even walked beside her chair, in order to view her the better while, at a little distance, Astley was carrying on a conversation on the subject with two English acquaintances of his. De Griers was simply overflowing with smiles and compliments, and a number of fine ladies were staring at the Grandmother as though she had been something curious.

> Russian: Кресла откатили к дверям, на другой конец залы. Бабушка сияла. Все наши стеснились тотчас же кругом нее с поздравлениями. Как ни эксцентрично было поведение бабушки, но ее триумф покрывал многое, и генерал уже не боялся скомпрометировать себя в публике родственными отношениями с такой странной женщиной. С снисходительною и фамильярно-веселою улыбкою, как бы теша ребенка, поздравил он бабушку. Впрочем, он был видимо поражен, равно как и все зрители. Кругом говорили и указывали на бабушку. Многие проходили мимо нее, чтобы ближе ее рассмотреть. Мистер Астлей толковал о ней в стороне с двумя своими знакомыми англичанами. Несколько величавых зрительниц, дам, с величавым недоумением рассматривали ее как какое-то чудо. Де-Грие так и рассыпался в поздравлениях и улыбках.

[¶1] “Quelle victoire!” exclaimed De Griers.

> Russian: — Quelle victoire! _—_говорил он.

[¶2] “Mais, Madame, c’était du feu!” added Mlle. Blanche with an elusive smile.

> Russian: — Mais, madame, c’était du feu! — прибавила с заигрывающей улыбкой mademoiselle Blanche.

[¶3] “Yes, I have won twelve thousand florins,” replied the old lady. “And then there is all this gold. With it the total ought to come to nearly thirteen thousand. How much is that in Russian money? Six thousand roubles, I think?”

> Russian: — Да-с, вот взяла да и выиграла двенадцать тысяч флоринов! Какое двенадцать, а золото-то? G золотом почти что тринадцать выйдет. Это сколько по-нашему? Тысяч шесть, что ли, будет?

[¶4] However, I calculated that the sum would exceed seven thousand roubles—or, at the present rate of exchange, even eight thousand.

> Russian: Я доложил, что и за семь перевалило, а по теперешнему курсу, пожалуй, и до восьми дойдет.

[¶5] “Eight thousand roubles! What a splendid thing! And to think of you simpletons sitting there and doing nothing! Potapitch! Martha! See what I have won!”

> Russian: — Шутка, восемь тысяч! А вы-то сидите здесь, колпаки, ничего не делаете! Потапыч, Марфа, видели?

[¶6] “How _did_ you do it, Madame?” Martha exclaimed ecstatically. “Eight thousand roubles!”

> Russian: — Матушка, да как это вы? Восемь тысяч рублей, — восклицала, извиваясь, Марфа.

[¶7] “And I am going to give you fifty gülden apiece. There they are.” Potapitch and Martha rushed towards her to kiss her hand.

> Russian: — Нате, вот вам от меня по пяти золотых, вот! Потапыч и Марфа бросились целовать ручки.

[¶8] “And to each bearer also I will give a ten-gülden piece. Let them have it out of the gold, Alexis Ivanovitch. But why is this footman bowing to me, and that other man as well? Are they congratulating me? Well, let them have ten gülden apiece.”

> Russian: — И носильщикам дать по фридрихсдору. Дай им по золотому, Алексей Иванович. Что это лакей кланяется, и другой тоже? Поздравляют? Дай им тоже по фридрихсдору.

[¶9] “Madame la princesse—Un pauvre expatrié—Malheur continuel—Les princes russes sont si généreux!” said a man who for some time past had been hanging around the old lady’s chair—a personage who, dressed in a shabby frockcoat and coloured waistcoat, kept taking off his cap, and smiling pathetically.

> Russian: — Madame la princesse... un pauvre expatrié... malheur continuel... les princes russes sont si généreux, — увивалась около кресел одна личность в истасканном сюртуке, пестром жилете, в усах, держа картуз на отлете и с подобострастною улыбкой...

[¶10] “Give him ten gülden,” said the Grandmother. “No, give him twenty. Now, enough of that, or I shall never get done with you all. Take a moment’s rest, and then carry me away. Prascovia, I mean to buy a new dress for you tomorrow. Yes, and for you too, Mlle. Blanche. Please translate, Prascovia.”

> Russian: — Дай ему тоже фридрихсдор. Нет, дай два; ну, довольно, а то конца с ними не будет. Подымите, везите! Прасковья, — обратилась она к Полине Александровне, — я тебе завтра на платье куплю, и той куплю mademoiselle... как ее, mademoiselle Blanche, что ли, ей тоже на платье куплю. Переведи ей, Прасковья!

[¶11] “Merci, Madame,” replied Mlle. Blanche gratefully as she twisted her face into the mocking smile which usually she kept only for the benefit of De Griers and the General. The latter looked confused, and seemed greatly relieved when we reached the Avenue.

> Russian: — Merci, madame, — умильно присела mademoiselle Blanche, искривив рот в насмешливую улыбку, которою обменялась с Де-Грие и генералом. Генерал отчасти конфузился и ужасно был рад, когда мы добрались до аллеи.

[¶12] “How surprised Theodosia too will be!” went on the Grandmother (thinking of the General’s nursemaid). “She, like yourselves, shall have the price of a new gown. Here, Alexis Ivanovitch! Give that beggar something” (a crooked-backed ragamuffin had approached to stare at us).

> Russian: — Федосья, Федосья-то, думаю, как удивится теперь, — говорила бабушка, вспоминая о знакомой генеральской нянюшке. — И ей нужно на платье подарить. Эй, Алексей Иванович, Алексей Иванович, подай этому нищему! По дороге проходил какой-то оборванец, с скрюченною спиной, и глядел на нас.

[¶13] “But perhaps he is _not_ a beggar—only a rascal,” I replied. “Never mind, never mind. Give him a gülden.”

> Russian: — Да это, может быть, и не нищий, а какой-нибудь прощелыга, бабушка. — Дай! дай! дай ему гульден!

[¶14] I approached the beggar in question, and handed him the coin. Looking at me in great astonishment, he silently accepted the gülden, while from his person there proceeded a strong smell of liquor.

> Russian: Я подошел и подал. Он посмотрел на меня с диким недоумением, однако молча взял гульден. От него пахло вином.

[¶15] “Have you never tried your luck, Alexis Ivanovitch?”

> Russian: — А ты, Алексей Иванович, не пробовал еще счастия?

[¶16] “No, Madame.”

> Russian: — Нет, бабушка.

[¶17] “Yet just now I could see that you were burning to do so?”

> Russian: — А у самого глаза горели, я видела.

[¶18] “I _do_ mean to try my luck presently.”

> Russian: — Я еще попробую, бабушка, непременно, потом.

[¶19] “Then stake everything upon zero. You have seen how it ought to be done? How much capital do you possess?”

> Russian: — И прямо ставь на zéro! Вот увидишь! Сколько у тебя капиталу?

[¶20] “Two hundred gülden, Madame.”

> Russian: — Всего только двадцать фридрихсдоров, бабушка.

[¶21] “Not very much. See here; I will lend you five hundred if you wish. Take this purse of mine.” With that she added sharply to the General: “But _you_ need not expect to receive any.”

> Russian: — Немного. Пятьдесят фридрихсдоров я тебе дам взаймы, если хочешь. Вот этот самый сверток и бери, а ты, батюшка, все-таки не жди, тебе не дам! — вдруг обратилась она к генералу.

[¶22] This seemed to upset him, but he said nothing, and De Griers contented himself by scowling. “Que diable!” he whispered to the General. “C’est une terrible vieille.” “Look! Another beggar, another beggar!” exclaimed the grandmother. “Alexis Ivanovitch, go and give him a gülden.”

> Russian: Того точно перевернуло, но он промолчал. Де-Грие нахмурился. — Que diable, c’est une terrible vieille! — прошептал он сквозь зубы генералу. — Нищий, нищий, опять нищий! — закричала бабушка. — Алексей Иванович, дай и этому гульден.

[¶23] As she spoke I saw approaching us a grey-headed old man with a wooden leg—a man who was dressed in a blue frockcoat and carrying a staff. He looked like an old soldier. As soon as I tendered him the coin he fell back a step or two, and eyed me threateningly.

> Russian: На этот раз повстречался седой старик, с деревянной ногой, в каком-то синем длиннополом сюртуке и с длинною тростью в руках. Он похож был на старого солдата. Но когда я протянул ему гульден, он сделал шаг назад и грозно осмотрел меня.

[¶24] “Was ist der Teufel!” he cried, and appended thereto a round dozen of oaths.

> Russian: — Was ist’s der Teufel! — крикнул он, прибавив к этому еще с десяток ругательств.

[¶25] “The man is a perfect fool!” exclaimed the Grandmother, waving her hand. “Move on now, for I am simply famished. When we have lunched we will return to that place.”

> Russian: — Ну дурак! — крикнула бабушка, махнув рукою. — Везите дальше! Проголодалась! Теперь сейчас обедать, потом немного поваляюсь и опять туда.

[¶26] “What?” cried I. “You are going to play _again?_”

> Russian: — Вы опять хотите играть, бабушка? — крикнул я.

[¶27] “What else do you suppose?” she retorted. “Are you going only to sit here, and grow sour, and let me look at you?”

> Russian: — Как бы ты думал? Что вы-то здесь сидите да киснете, так и мне на вас смотреть?

[¶28] “Madame,” said De Griers confidentially, “les chances peuvent tourner. Une seule mauvaise chance, et vous perdrez tout—surtout avec votre jeu. C’était terrible!”

> Russian: — Mais, madame, — приблизился Де-Грие, — les chances peuvent tourner, une seule mauvaise chance et vous perdrez tout... surtout avec votre jeu... c’était terrible!

[¶29] “Oui; vous perdrez absolument,” put in Mlle. Blanche.

> Russian: — Vous perdrez absolument, — защебетала mademoiselle Blanche.

[¶30] “What has that got to do with _you?_” retorted the old lady. “It is not _your_ money that I am going to lose; it is my own. And where is that Mr. Astley of yours?” she added to myself.

> Russian: — Да вам-то всем какое дело? Не ваши проиграю — свои! А где этот мистер Астлей? — спросила она меня.

[¶31] “He stayed behind in the Casino.”

> Russian: — В воксале остался, бабушка.

[¶32] “What a pity! He is such a nice sort of man!”

> Russian: — Жаль; вот этот так хороший человек.

[¶33] Arriving home, and meeting the landlord on the staircase, the Grandmother called him to her side, and boasted to him of her winnings—thereafter doing the same to Theodosia, and conferring upon her thirty gülden; after which she bid her serve luncheon. The meal over, Theodosia and Martha broke into a joint flood of ecstasy.

> Russian: Прибыв домой, бабушка еще на лестнице, встретив обер-кельнера, подозвала его и похвасталась своим выигрышем; затем позвала Федосью, подарила ей три фридрихсдора и велела подавать обедать. Федосья и Марфа так и рассыпались пред нею за обедом.

[¶34] “I was watching you all the time, Madame,” quavered Martha, “and I asked Potapitch what mistress was trying to do. And, my word! the heaps and _heaps_ of money that were lying upon the table! Never in my life have I seen so much money. And there were gentlefolk around it, and other gentlefolk sitting down. So, I asked Potapitch where all these gentry had come from; for, thought I, maybe the Holy Mother of God will help our mistress among them. Yes, I prayed for you, Madame, and my heart died within me, so that I kept trembling and trembling. The Lord be with her, I thought to myself; and in answer to my prayer He has now sent you what He has done! Even yet I tremble—I tremble to think of it all.”

> Russian: — Смотрю я на вас, матушка, — трещала Марфа, — и говорю Потапычу, что это наша матушка хочет делать. А на столе денег-то, денег-то, батюшки! всю-то жизнь столько денег не видывала, а всё кругом господа, всё одни господа сидят. И откуда, говорю, Потапыч, это всё такие здесь господа? Думаю, помоги ей сама мати-божия. Молюсь я за вас, матушка, а сердце вот так и замирает, так и замирает, дрожу, вся дрожу. Дай ей, господи, думаю, а тут вот вам господь и послал. До сих пор, матушка, так и дрожу, так вот вся и дрожу.

[¶35] “Alexis Ivanovitch,” said the old lady, “after luncheon,—that is to say, about four o’clock—get ready to go out with me again. But in the meanwhile, good-bye. Do not forget to call a doctor, for I must take the waters. Now go and get rested a little.”

> Russian: — Алексей Иванович, после обеда, часа в четыре, готовься, пойдем. А теперь покамест прощай, да докторишку мне какого-нибудь позвать не забудь, тоже и воды пить надо. А то и позабудешь, пожалуй!

[¶36] I left the Grandmother’s presence in a state of bewilderment. Vainly I endeavoured to imagine what would become of our party, or what turn the affair would next take. I could perceive that none of the party had yet recovered their presence of mind—least of all the General. The factor of the Grandmother’s appearance in place of the hourly expected telegram to announce her death (with, of course, resultant legacies) had so upset the whole scheme of intentions and projects that it was with a decided feeling of apprehension and growing paralysis that the conspirators viewed any future performances of the old lady at roulette. Yet this second factor was not quite so important as the first, since, though the Grandmother had twice declared that she did not intend to give the General any money, that declaration was not a complete ground for the abandonment of hope. Certainly De Griers, who, with the General, was up to the neck in the affair, had not wholly lost courage; and I felt sure that Mlle. Blanche also—Mlle. Blanche who was not only as deeply involved as the other two, but also expectant of becoming Madame General and an important legatee—would not lightly surrender the position, but would use her every resource of coquetry upon the old lady, in order to afford a contrast to the impetuous Polina, who was difficult to understand, and lacked the art of pleasing. Yet now, when the Grandmother had just performed an astonishing feat at roulette; now, when the old lady’s personality had been so clearly and typically revealed as that of a rugged, arrogant woman who was “tombée en enfance”; now, when everything appeared to be lost,—why, now the Grandmother was as merry as a child which plays with thistle-down. “Good Lord!” I thought with, may God forgive me, a most malicious smile, “every ten-gülden piece which the Grandmother staked must have raised a blister on the General’s heart, and maddened De Griers, and driven Mlle. de Cominges almost to frenzy with the sight of this spoon dangling before her lips.” Another factor is the circumstance that even when, overjoyed at winning, the Grandmother was distributing alms right and left, and taking every one to be a beggar, she again snapped out to the General that he was not going to be allowed any of her money—which meant that the old lady had quite made up her mind on the point, and was sure of it. Yes, danger loomed ahead.

> Russian: Я вышел от бабушки как одурманенный. Я старался себе представить, что теперь будет со всеми нашими и какой оборот примут дела? Я видел ясно, что они (генерал преимущественно) еще не успели прийти в себя, даже и от первого впечатления. Факт появления бабушки вместо ожидаемой с часу на час телеграммы об ее смерти (а стало быть, и о наследстве) до того раздробил всю систему их намерений и принятых решений, что они с решительным недоумением и с каким-то нашедшим на всех столбняком относились к дальнейшим подвигам бабушки на рулетке. Вы проиграете непременно _(франц.)._ 658 А между тем этот второй факт был чуть ли не важнее первого, потому что хоть бабушка и повторила два раза, что денег генералу не даст, но ведь кто знает, — все-таки не должно было еще терять надежды. Не терял же ее Де-Грие, замешанный во все дела генерала. Я уверен, что и mademoiselle Blanche, тоже весьма замешанная (еще бы: генеральша и значительное наследство!), не потеряла бы надежды и употребила бы все обольщения кокетства над бабушкой — в контраст с неподатливою и неумеющею приласкаться гордячкой Полиной. Но теперь, теперь, когда бабушка совершила такие подвиги на рулетке, теперь, когда личность бабушки отпечаталась пред ними так ясно и типически (строптивая, властолюбивая старуха et tombée en enfance), теперь, пожалуй, и всё погибло: ведь она, как ребенок, рада, что дорвалась, и, как водится, проиграется в пух. «Боже! — подумал я (и прости меня, господи, с самым злорадным смехом), — боже, да ведь каждый фридрихсдор, поставленный бабушкою давеча, ложился болячкою на сердце генерала, бесил Де-Грие и доводил до исступления mademoiselle de Cominges, у которой мимо рта проносили ложку. Вот и еще факт: даже с выигрыша, с радости, когда бабушка раздавала всем деньги и каждого прохожего принимала за нищего, даже и тут у ней вырвалось к генералу: „А тебе-то все-таки не дам!“ Это значит: села на этой мысли, уперлась, слово такое себе дала; — опасно! опасно!»

[¶37] All these thoughts passed through my mind during the few moments that, having left the old lady’s rooms, I was ascending to my own room on the top storey. What most struck me was the fact that, though I had divined the chief, the stoutest, threads which united the various actors in the drama, I had, until now, been ignorant of the methods and secrets of the game. For Polina had never been completely open with me. Although, on occasions, it had happened that involuntarily, as it were, she had revealed to me something of her heart, I had noticed that in most cases—in fact, nearly always—she had either laughed away these revelations, or grown confused, or purposely imparted to them a false guise. Yes, she must have concealed a great deal from me. But, I had a presentiment that now the end of this strained and mysterious situation was approaching. Another stroke, and all would be finished and exposed. Of my own fortunes, interested though I was in the affair, I took no account. I was in the strange position of possessing but two hundred gülden, of being at a loose end, of lacking both a post, the means of subsistence, a shred of hope, and any plans for the future, yet of caring nothing for these things. Had not my mind been so full of Polina, I should have given myself up to the comical piquancy of the impending denouement, and laughed my fill at it. But the thought of Polina was torture to me. That her fate was settled I already had an inkling; yet _that_ was not the thought which was giving me so much uneasiness. What I really wished for was to penetrate her secrets. I wanted her to come to me and say, “I love you,” and, if she would not so come, or if to hope that she would ever do so was an unthinkable absurdity—why, then there was nothing else for me to want. Even now I do not know what I am wanting. I feel like a man who has lost his way. I yearn but to be in her presence, and within the circle of her light and splendour—to be there now, and forever, and for the whole of my life. More I do not know. How can I ever bring myself to leave her?

> Russian: Все эти соображения ходили в моей голове в то время, как я поднимался от бабушки по парадной лестнице, в самый верхний этаж, в свою каморку. Всё это занимало меня сильно; хотя, конечно, я и прежде мог предугадывать главные толстейшие нити, связывавшие предо мною актеров, но все-таки окончательно не знал всех средств и тайн этой игры. Полина никогда не была со мною вполне доверчива. Хоть и случалось, правда, что она открывала мне подчас, как бы невольно, свое сердце, но я заметил, что часто, да почти и всегда, после этих открытий или в смех обратит всё сказанное, или запутает и с намерением придаст всему ложный вид. О! она многое скрывала! Во всяком случае, я предчувствовал, что подходит финал всего этого таинственного и напряженного состояния. Еще один удар — и всё будет кончено и обнаружено. О своей участи, тоже во всем этом заинтересованный, я почти не заботился. Странное у меня настроение: в кармане всего двадцать фридрихсдоров; я далеко на чужой стороне, без места и без средств к существованию, без надежды, без расчетов и — не забочусь об этом! Если бы не дума о Полине, то я просто весь отдался бы одному комическому интересу предстоящей развязки и хохотал бы во всё горло. Но Полина смущает меня; участь ее решается, это я предчувствовал, но, каюсь, совсем не участь ее меня беспокоит. Мне хочется проникнуть в ее тайны; мне хотелось бы, чтобы она пришла ко мне и сказала: «Ведь я люблю тебя», а если нет, если это безумство немыслимо, то тогда... ну, да чего пожелать? Разве я знаю, чего желаю? Я сам как потерянный; мне только бы быть при ней, в ее ореоле, в ее сиянии, навечно, всегда, всю жизнь. Дальше я ничего не знаю! И разве я могу уйти от нее?

[¶38] On reaching the third storey of the hotel I experienced a shock. I was just passing the General’s suite when something caused me to look round. Out of a door about twenty paces away there was coming Polina! She hesitated for a moment on seeing me, and then beckoned me to her.

> Russian: В третьем этаже, в их коридоре, меня что-то как толкнуло. Я обернулся и, в двадцати шагах или более, увидел выходящую из двери Полину. Она точно выжидала и высматривала меня и тотчас же к себе поманила.

[¶39] “Polina Alexandrovna!”

> Russian: — Полина Александровна...

[¶40] “Hush! Not so loud.”

> Russian: — Тише! — предупредила она.

[¶41] “Something startled me just now,” I whispered, “and I looked round, and saw you. Some electrical influence seems to emanate from your form.”

> Russian: — Представьте себе, — зашептал я, — меня сейчас точно что толкнуло в бок; оглядываюсь — вы! Точно электричество исходит из вас какое-то!

[¶42] “Take this letter,” she went on with a frown (probably she had not even heard my words, she was so preoccupied), “and hand it personally to Mr. Astley. Go as quickly as ever you can, please. No answer will be required. He himself—” She did not finish her sentence.

> Russian: Возьмите это письмо, — заботливо и нахмуренно произнесла Полина, наверное не расслышав того, что я сказал, — и передайте лично мистеру Астлею сейчас. Поскорее, прошу вас. Ответа не надо. Он сам... Она не договорила.

[¶43] “To Mr. Astley?” I asked, in some astonishment. But she had vanished again. Aha! So the two were carrying on a correspondence! However, I set off to search for Astley—first at his hotel, and then at the Casino, where I went the round of the salons in vain. At length, vexed, and almost in despair, I was on my way home when I ran across him among a troop of English ladies and gentlemen who had been out for a ride. Beckoning to him to stop, I handed him the letter. We had barely time even to look at one another, but I suspected that it was of set purpose that he restarted his horse so quickly.

> Russian: — Мистеру Астлею? — переспросил я в удивлении. Но Полина уже скрылась в дверь. — Ага, так у них переписка! — я, разумеется, побежал тотчас же отыскивать мистера Астлея, сперва в его отеле, где его не застал, потом в воксале, где обегал все залы, и наконец, в досаде, чуть не в отчаянии, возвращаясь домой, встретил его случайно, в кавалькаде каких-то англичан и англичанок, верхом. Я поманил его, остановил и передал ему письмо. Мы не успели и переглянуться. Но я подозреваю, что мистер Астлей нарочно поскорее пустил лошадь.

[¶44] Was jealousy, then, gnawing at me? At all events, I felt exceedingly depressed, despite the fact that I had no desire to ascertain what the correspondence was about. To think that _he_ should be her confidant! “My friend, mine own familiar friend!” passed through my mind. Yet _was_ there any love in the matter? “Of course not,” reason whispered to me. But reason goes for little on such occasions. I felt that the matter must be cleared up, for it was becoming unpleasantly complex.

> Russian: Мучила ли меня ревность? Но я был в самом разбитом состоянии духа. Я и удостовериться не хотел, о чем они переписываются. Итак, он ее поверенный! «Друг-то друг, — думал я, — и это ясно (и когда он успел сделаться), но есть ли тут любовь?» «Конечно, нет», — шептал мне рассудок. Но ведь одного рассудка в эдаких случаях мало. Во всяком случае предстояло и это разъяснить. Дело неприятно усложнялось.

[¶45] I had scarcely set foot in the hotel when the commissionaire and the landlord (the latter issuing from his room for the purpose) alike informed me that I was being searched for high and low—that three separate messages to ascertain my whereabouts had come down from the General. When I entered his study I was feeling anything but kindly disposed. I found there the General himself, De Griers, and Mlle. Blanche, but not Mlle.’s mother, who was a person whom her reputed daughter used only for show purposes, since in all matters of business the daughter fended for herself, and it is unlikely that the mother knew anything about them.

> Russian: Не успел я войти в отель, как швейцар и вышедший из своей комнаты обер-кельнер сообщили мне, что меня требуют, ищут, три раза посылали наведываться: где я? — просят как можно скорее в номер к генералу. Я был в самом скверном расположении духа. У генерала в кабинете я нашел, кроме самого генерала, Де-Грие и mademoiselle Blanche, одну, без матери. Мать была решительно подставная особа, употреблявшаяся только для парада; но когда доходило до настоящего _дела,_ то mademoiselle Blanche орудовала одна. Да и вряд ли та что-нибудь знала про дела своей названной дочки.

[¶46] Some very heated discussion was in progress, and meanwhile the door of the study was open—an unprecedented circumstance. As I approached the portals I could hear loud voices raised, for mingled with the pert, venomous accents of De Griers were Mlle. Blanche’s excited, impudently abusive tongue and the General’s plaintive wail as, apparently, he sought to justify himself in something. But on my appearance every one stopped speaking, and tried to put a better face upon matters. De Griers smoothed his hair, and twisted his angry face into a smile—into the mean, studiedly polite French smile which I so detested; while the downcast, perplexed General assumed an air of dignity—though only in a mechanical way. On the other hand, Mlle. Blanche did not trouble to conceal the wrath that was sparkling in her countenance, but bent her gaze upon me with an air of impatient expectancy. I may remark that hitherto she had treated me with absolute superciliousness, and, so far from answering my salutations, had always ignored them.

> Russian: Они втроем о чем-то горячо совещались, и даже дверь кабинета была заперта, чего никогда не бывало. Подходя к дверям, я расслышал громкие голоса — дерзкий и язвительный разговор Де-Грие, нахально-ругательный и бешеный крик Blanche и жалкий голос генерала, очевидно в чем-то оправдывавшегося. При появлении моем все они как бы поприудержались и подправились. Де-Грие поправил волосы и из сердитого лица сделал улыбающееся, — тою скверною, официально-учтивою, французскою улыбкою, которую я так ненавижу. Убитый и потерявшийся генерал приосанился, но как-то машинально. Одна только mademoiselle Blanche почти не изменила своей сверкающей гневом физиономии и только замолкла, устремив на меня взор с нетерпеливым ожиданием. Замечу, что она до невероятности небрежно доселе со мною обходилась, даже не отвечала на мои поклоны, — просто не примечала меня.

[¶47] “Alexis Ivanovitch,” began the General in a tone of affectionate upbraiding, “may I say to you that I find it strange, exceedingly strange, that—In short, your conduct towards myself and my family— In a word, your—er—extremely—”

> Russian: — Алексей Иванович, — начал нежно распекающим тоном генерал, — позвольте вам объявить, что странно, в высочайшей степени странно... одним словом, ваши поступки относительно меня и моего семейства... одним словом, в высочайшей степени странно...

[¶48] “Eh! Ce n’est pas ça,” interrupted De Griers in a tone of impatience and contempt (evidently he was the ruling spirit of the conclave). “Mon cher monsieur, notre général se trompe. What he means to say is that he warns you—he begs of you most earnestly—not to ruin him. I use the expression because—”

> Russian: — Eh! ce n’est pas ça, — с досадой и презрением перебил Де-Грие. (Решительно, он всем заправлял!) — Mon cher monsieur, notre cher général se trompe, — впадая в такой тон (продолжаю его речь по-русски), но он хотел вам сказать... то есть вас предупредить или, лучше сказать, просить вас убедительнейше, чтобы вы не губили его, — ну да, не губили! Я употребляю именно это выражение...

[¶49] “Why? Why?” I interjected.

> Russian: — Но чем же, чем же? — прервал я.

[¶50] “Because you have taken upon yourself to act as guide to this, to this—how shall I express it?—to this old lady, à cette pauvre terrible vieille. But she will only gamble away all that she has—gamble it away like thistledown. You yourself have seen her play. Once she has acquired the taste for gambling, she will never leave the roulette-table, but, of sheer perversity and temper, will stake her all, and lose it. In cases such as hers a gambler can never be torn away from the game; and then—and then—”

> Russian: — Помилуйте, вы беретесь быть руководителем (или как это сказать?) этой старухи, cette pauvre terrible vieille, — сбивался сам Де-Грие, — но ведь она проиграется; она проиграется вся в пух! Вы сами видели, вы были свидетелем, как она играет! Если она начнет проигрывать, то она уж и не отойдет от стола, из упрямства, из злости, и всё будет играть, всё будет играть, а в таких случаях никогда не отыгрываются, и тогда... тогда...

[¶51] “And then,” asseverated the General, “you will have ruined my whole family. I and my family are her heirs, for she has no nearer relatives than ourselves. I tell you frankly that my affairs are in great—very great disorder; how much they are so you yourself are partially aware. If she should lose a large sum, or, maybe, her whole fortune, what will become of us—of my children” (here the General exchanged a glance with De Griers) “or of me?” (here he looked at Mlle. Blanche, who turned her head contemptuously away). “Alexis Ivanovitch, I beg of you to save us.”

> Russian: — И тогда, — подхватил генерал, — тогда вы погубите всё семейство! Я и мое семейство, мы — ее наследники, у ней нет более близкой родни. Я вам откровенно скажу: дела мои расстроены, крайне расстроены. Вы сами отчасти знаете... Если она проиграет значительную сумму или даже, пожалуй, всё состояние (о боже!), что тогда будет с ними, с моими детьми! (генерал оглянулся на Де-Грие) — со мною! (Он поглядел на mademoiselle Blanche, с презрением от него отвернувшуюся). Алексей Иванович, спасите, спасите нас!..

[¶52] “Tell me, General, how am I to do so? On what footing do I stand here?”

> Russian: — Да чем же, генерал, скажите, чем я могу... Что я-то тут значу?

[¶53] “Refuse to take her about. Simply leave her alone.”

> Russian: — Откажитесь, откажитесь, бросьте ее!..

[¶54] “But she would soon find some one else to take my place?”

> Russian: — Так другой найдется! — вскричал я.

[¶55] “Ce n’est pas ça, ce n’est pas ça,” again interrupted De Griers. “Que diable! Do not leave her alone so much as advise her, persuade her, draw her away. In any case do not let her gamble; find her some counter-attraction.”

> Russian: — Ce n’est pas ça, ce n’est pas ça, — перебил опять Де-Грие, — que diable! Нет, не покидайте, но по крайней мере усовестите, уговорите, отвлеките... Ну, наконец, не дайте ей проиграть слишком много, отвлеките ее как-нибудь.

[¶56] “And how am I to do that? If only you would undertake the task, Monsieur de Griers!” I said this last as innocently as possible, but at once saw a rapid glance of excited interrogation pass from Mlle. Blanche to De Griers, while in the face of the latter also there gleamed something which he could not repress.

> Russian: — Да как я это сделаю? Если бы вы сами взялись за это, monsieur Де-Грие, — прибавил я как можно наивнее. Тут я заметил быстрый, огненный, вопросительный взгляд mademoiselle Blanche на Де-Грие. В лице самого Де-Грие мелькнуло что-то особенное, что-то откровенное, от чего он не мог удержаться.

[¶57] “Well, at the present moment she would refuse to accept my services,” said he with a gesture. “But if, later—”

> Russian: — То-то и есть, что она меня не возьмет теперь! — вскричал, махнув рукой, Де-Грие. — Если б!.. потом...

[¶58] Here he gave Mlle. Blanche another glance which was full of meaning; whereupon she advanced towards me with a bewitching smile, and seized and pressed my hands. Devil take it, but how that devilish visage of hers could change! At the present moment it was a visage full of supplication, and as gentle in its expression as that of a smiling, roguish infant. Stealthily, she drew me apart from the rest as though the more completely to separate me from them; and, though no harm came of her doing so—for it was merely a stupid manoeuvre, and no more—I found the situation very unpleasant.

> Russian: Де-Грие быстро и значительно поглядел на mademoiselle Blanche. — О mon cher monsieur Alexis, soyez si bon, — шагнула ко мне с обворожительною улыбкою _сама_ mademoiselle Blanche, схватила меня за обе руки и крепко сжала. Черт возьми! это дьявольское лицо умело в одну секунду меняться. В это мгновение у ней явилось такое просящее лицо, такое милое, детски улыбающееся и даже шаловливое; под конец фразы она плутовски мне подмигнула, тихонько от всех; срезать разом, что ли, меня хотела? И недурно вышло, — только уж грубо было это, однако, ужасно.

[¶59] The General hastened to lend her his support.

> Russian: Подскочил за ней и генерал, — именно подскочил.

[¶60] “Alexis Ivanovitch,” he began, “pray pardon me for having said what I did just now—for having said more than I meant to do. I beg and beseech you, I kiss the hem of your garment, as our Russian saying has it, for you, and only you, can save us. I and Mlle. de Cominges, we all of us beg of you—But you understand, do you not? Surely you understand?” and with his eyes he indicated Mlle. Blanche. Truly he was cutting a pitiful figure!

> Russian: — Алексей Иванович, простите, что я давеча так с вами начал, я не то совсем хотел сказать... Я вас прошу, умоляю, в пояс вам кланяюсь по-русски, — вы один, один можете нас спасти! Я и mademoiselle Cominges вас умоляем, — вы понимаете, ведь вы понимаете? — умолял он, показывая мне глазами на mademoiselle Blanche. Он был очень жалок.

[¶61] At this moment three low, respectful knocks sounded at the door; which, on being opened, revealed a chambermaid, with Potapitch behind her—come from the Grandmother to request that I should attend her in her rooms. “She is in a bad humour,” added Potapitch.

> Russian: В эту минуту раздались три тихие и почтительные удара в дверь; отворили — стучал коридорный слуга, а за ним, в нескольких шагах, стоял Потапыч. Послы были от бабушки. Требовалось сыскать и доставить меня немедленно, «сердятся», — сообщил Потапыч.

[¶62] The time was half-past three.

> Russian: — Но ведь еще только половина четвертого!

[¶63] “My mistress was unable to sleep,” explained Potapitch; “so, after tossing about for a while, she suddenly rose, called for her chair, and sent me to look for you. She is now in the verandah.”

> Russian: — Они и заснуть не могли, всё ворочались, потом вдруг встали, кресла потребовали и за вами. Уж они теперь на крыльце-с...

[¶64] “Quelle mégère!” exclaimed De Griers.

> Russian: — Quelle mégère! — крикнул Де-Грие.

[¶65] True enough, I found Madame in the hotel verandah—much put about at my delay, for she had been unable to contain herself until four o’clock.

> Russian: Действительно, я нашел бабушку уже на крыльце, выходящую из терпения, что меня нет. До четырех часов она не выдержала.

[¶66] “Lift me up,” she cried to the bearers, and once more we set out for the roulette-salons.

> Russian: — Ну, подымайте! — крикнула она, и мы отправились опять на рулетку.

## 12. Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/12/#p-N

[¶0] The Grandmother was in an impatient, irritable frame of mind. Without doubt the roulette had turned her head, for she appeared to be indifferent to everything else, and, in general, seemed much distraught. For instance, she asked me no questions about objects _en route_, except that, when a sumptuous barouche passed us and raised a cloud of dust, she lifted her hand for a moment, and inquired, “What was that?” Yet even then she did not appear to hear my reply, although at times her abstraction was interrupted by sallies and fits of sharp, impatient fidgeting. Again, when I pointed out to her the Baron and Baroness Burmergelm walking to the Casino, she merely looked at them in an absent-minded sort of way, and said with complete indifference, “Ah!” Then, turning sharply to Potapitch and Martha, who were walking behind us, she rapped out:

> Russian: Бабушка была в нетерпеливом и раздражительном состоянии духа; видно было, что рулетка у ней крепко засела в голове. Ко всему остальному она была невнимательна и вообще крайне рассеянна. Ни про что, например, по дороге не расспрашивала, как давеча. Увидя одну богатейшую коляску, промчавшуюся мимо нас вихрем, она было подняла руку и спросила: «Что такое? Чьи?» — но, кажется, и не расслышала моего ответа; задумчивость ее беспрерывно прерывалась резкими и нетерпеливыми телодвижениями и выходками. Когда я ей показал издали, уже подходя к воксалу, барона и баронессу Вурмергельм, она рассеянно посмотрела и совершенно равнодушно сказала: «А!» — и, быстро обернувшись к Потапычу и Марфе, шагавшим сзади, отрезала им:

[¶1] “Why have _you_ attached yourselves to the party? We are not going to take you with us every time. Go home at once.” Then, when the servants had pulled hasty bows and departed, she added to me: “You are all the escort I need.”

> Russian: — Ну, вы зачем увязались? Не каждый раз брать вас! Ступайте домой! Мне и тебя довольно, — прибавила она мне, когда те торопливо поклонились и воротились домой.

[¶2] At the Casino the Grandmother seemed to be expected, for no time was lost in procuring her former place beside the croupier. It is my opinion that though croupiers seem such ordinary, humdrum officials—men who care nothing whether the bank wins or loses—they are, in reality, anything but indifferent to the bank’s losing, and are given instructions to attract players, and to keep a watch over the bank’s interests; as also, that for such services, these officials are awarded prizes and premiums. At all events, the croupiers of Roulettenberg seemed to look upon the Grandmother as their lawful prey—whereafter there befell what our party had foretold.

> Russian: В воксале бабушку уже ждали. Тотчас же отгородили ей то же самое место, возле крупера. Мне кажется, эти круперы, всегда такие чинные и представляющие из себя обыкновенных чиновников, которым почти решительно всё равно: выиграет ли банк или проиграет, — вовсе не равнодушны к проигрышу банка и, уж конечно, снабжены кой-какими инструкциями для привлечения игроков и для вящего наблюдения казенного интереса, за что непременно и сами получают призы и премии. По крайней мере на бабушку смотрели уж как на жертвочку. Затем, что у нас предполагали, то и случилось.

[¶3] It happened thus:

> Russian: Вот как было дело.

[¶4] As soon as ever we arrived the Grandmother ordered me to stake twelve ten-gülden pieces in succession upon zero. Once, twice, and thrice I did so, yet zero never turned up. “Stake again,” said the old lady with an impatient nudge of my elbow, and I obeyed.

> Russian: Бабушка прямо накинулась на zéro и тотчас же велела ставить по двенадцати фридрихсдоров. Поставили раз, второй, третий — zéro не выходил. «Ставь, ставь!» — толкала меня бабушка в нетерпении. Я слушался.

[¶5] “How many times have we lost?” she inquired—actually grinding her teeth in her excitement.

> Russian: — Сколько раз проставили? — спросила она наконец, скрежеща зубами от нетерпения.

[¶6] “We have lost 144 ten-gülden pieces,” I replied. “I tell you, Madame, that zero may not turn up until nightfall.”

> Russian: — Да уж двенадцатый раз ставил, бабушка. Сто сорок четыре фридрихсдора проставили. Я вам говорю, бабушка, до вечера, пожалуй...

[¶7] “Never mind,” she interrupted. “Keep on staking upon zero, and also stake a thousand gülden upon rouge. Here is a banknote with which to do so.”

> Russian: — Молчи! — перебила бабушка. — Поставь на zéro и поставь сейчас на красную тысячу гульденов. На, вот билет.

[¶8] The red turned up, but zero missed again, and we only got our thousand gülden back.

> Russian: Красная вышла, а zéro опять лопнул; воротили тысячу гульденов.

[¶9] “But you see, you see,” whispered the old lady. “We have now recovered almost all that we staked. Try zero again. Let us do so another ten times, and then leave off.”

> Russian: — Видишь, видишь! — шептала бабушка, — почти всё, что проставили, воротили. Ставь опять на zéro; еще раз десять поставим и бросим.

[¶10] By the fifth round, however, the Grandmother was weary of the scheme.

> Russian: Но на пятом разе бабушка совсем соскучилась.

[¶11] “To the devil with that zero!” she exclaimed. “Stake four thousand gülden upon the red.”

> Russian: — Брось этот пакостный зеришко к черту. На, ставь все четыре тысячи гульденов на красную, — приказала она.

[¶12] “But, Madame, that will be so much to venture!” I remonstrated. “Suppose the red should not turn up?” The Grandmother almost struck me in her excitement. Her agitation was rapidly making her quarrelsome. Consequently, there was nothing for it but to stake the whole four thousand gülden as she had directed. The wheel revolved while the Grandmother sat as bolt upright, and with as proud and quiet a mien, as though she had not the least doubt of winning.

> Russian: — Бабушка! много будет; ну как не выйдет красная, — умолял я; но бабушка чуть меня не прибила. (А впрочем, она так толкалась, что почти, можно сказать, и дралась). Нечего было делать, я поставил на красную все четыре тысячи гульденов, выигранные давеча. Колесо завертелось. Бабушка сидела спокойно и гордо выпрямившись, не сомневаясь в непременном выигрыше.

[¶13] “Zero!” cried the croupier.

> Russian: — Zéro, — возгласил крупер.

[¶14] At first the old lady failed to understand the situation; but, as soon as she saw the croupier raking in her four thousand gülden, together with everything else that happened to be lying on the table, and recognised that the zero which had been so long turning up, and on which we had lost nearly two hundred ten-gülden pieces, had at length, as though of set purpose, made a sudden reappearance—why, the poor old lady fell to cursing it, and to throwing herself about, and wailing and gesticulating at the company at large. Indeed, some people in our vicinity actually burst out laughing.

> Russian: Сначала бабушка не поняла, но когда увидела, что крупер загреб ее четыре тысячи гульденов, вместе со всем, что стояло на столе, и узнала, что zéro, который так долго не выходил и на котором мы проставили почти двести фридрихсдоров, выскочил, как нарочно, тогда, когда бабушка только что его обругала и бросила, то ахнула и на всю залу сплеснула руками. Кругом даже засмеялись.

[¶15] “To think that that accursed zero should have turned up _now!_” she sobbed. “The accursed, accursed thing! And, it is all _your_ fault,” she added, rounding upon me in a frenzy. “It was _you_ who persuaded me to cease staking upon it.”

> Russian: — Батюшки! Он тут-то проклятый и выскочил! — вопила бабушка, — ведь эдакой, эдакой окаянный! Это ты! Это всё ты! — свирепо накинулась на меня, толкаясь. — Это ты меня отговорил.

[¶16] “But, Madame, I only explained the game to you. How am _I_ to answer for every mischance which may occur in it?”

> Russian: — Бабушка, я вам дело говорил, как могу отвечать я за все шансы?

[¶17] “You and your mischances!” she whispered threateningly. “Go! Away at once!”

> Russian: — Я-те дам шансы! — шептала она грозно, — пошел вон от меня.

[¶18] “Farewell, then, Madame.” And I turned to depart.

> Russian: — Прощайте, бабушка, — повернулся я уходить.

[¶19] “No—stay,” she put in hastily. “Where are you going to? Why should you leave me? You fool! No, no... stay here. It is _I_ who was the fool. Tell me what I ought to do.”

> Russian: — Алексей Иванович, Алексей Иванович, останься! Куда ты? Ну, чего, чего? Ишь рассердился! Дурак! Ну побудь, побудь еще, ну, не сердись, я сама дура! Ну скажи, ну что теперь делать!

[¶20] “I cannot take it upon myself to advise you, for you will only blame me if I do so. Play at your own discretion. Say exactly what you wish staked, and I will stake it.”

> Russian: — Я, бабушка, не возьмусь вам подсказывать, потому что вы меня же будете обвинять. Играйте сами; приказывайте, я ставить буду.

[¶21] “Very well. Stake another four thousand gülden upon the red. Take this banknote to do it with. I have still got twenty thousand roubles in actual cash.”

> Russian: — Ну, ну! ну ставь еще четыре тысячи гульденов на красную! Вот бумажник, бери. — Она вынула из кармана и подала мне бумажник. — Ну, бери скорей, тут двадцать тысяч рублей чистыми деньгами.

[¶22] “But,” I whispered, “such a quantity of money—”

> Russian: — Бабушка, — прошептал я, — такие куши...

[¶23] “Never mind. I cannot rest until I have won back my losses. Stake!” I staked, and we lost. “Stake again, stake again—eight thousand at a stroke!”

> Russian: — Жива не хочу быть — отыграюсь. Ставь! — Поставили и проиграли. , — Ставь, ставь, все восемь ставь!

[¶24] “I cannot, Madame. The largest stake allowed is four thousand gülden.”

> Russian: — Нельзя, бабушка, самый большой куш четыре!..

[¶25] “Well, then; stake four thousand.”

> Russian: — Ну ставь четыре!

[¶26] This time we won, and the Grandmother recovered herself a little.

> Russian: На этот раз выиграли. Бабушка ободрилась.

[¶27] “You see, you see!” she exclaimed as she nudged me. “Stake another four thousand.”

> Russian: — Видишь, видишь! — затолкала она меня, — ставь опять четыре!

[¶28] I did so, and lost. Again, and yet again, we lost. “Madame, your twelve thousand gülden are now gone,” at length I reported.

> Russian: Поставили — проиграли; потом еще и еще проиграли. — Бабушка, все двенадцать тысяч ушли, — доложил я.

[¶29] “I see they are,” she replied with, as it were, the calmness of despair. “I see they are,” she muttered again as she gazed straight in front of her, like a person lost in thought. “Ah well, I do not mean to rest until I have staked another four thousand.”

> Russian: — Вижу, что все ушли, — проговорила она в каком-то спокойствии бешенства, если так можно выразиться, — вижу, батюшка, вижу, — бормотала она, смотря пред собою неподвижно и как будто раздумывая, — эх! жива не хочу быть, ставь еще четыре тысячи гульденов!

[¶30] “But you have no money with which to do it, Madame. In this satchel I can see only a few five percent bonds and some transfers—no actual cash.”

> Russian: — Да денег нет, бабушка; тут в бумажнике наши пятипроцентные и еще какие-то переводы есть, а денег нет.

[¶31] “And in the purse?”

> Russian: — А в кошельке?

[¶32] “A mere trifle.”

> Russian: — Мелочь осталась, бабушка.

[¶33] “But there is a money-changer’s office here, is there not? They told me I should be able to get any sort of paper security changed!”

> Russian: — Есть здесь меняльные лавки? Мне сказали, что все наши бумаги разменять можно, — решительно спросила бабушка.

[¶34] “Quite so; to any amount you please. But you will lose on the transaction what would frighten even a Jew.”

> Russian: — О, сколько угодно! Но что вы потеряете за промен, так... сам жид ужаснется!

[¶35] “Rubbish! I am _determined_ to retrieve my losses. Take me away, and call those fools of bearers.” I wheeled the chair out of the throng, and, the bearers making their appearance, we left the Casino.

> Russian: — Вздор! Отыграюсь! Вези. Позвать этих болванов! Я откатил кресла, явились носильщики, и мы покатили из воксала.

[¶36] “Hurry, hurry!” commanded the Grandmother. “Show me the nearest way to the money-changer’s. Is it far?”

> Russian: — Скорей, скорей, скорей! — командовала бабушка. — Показывай дорогу, Алексей Иванович, да поближе возьми... а далеко?

[¶37] “A couple of steps, Madame.”

> Russian: — Два шага, бабушка.

[¶38] At the turning from the square into the Avenue we came face to face with the whole of our party—the General, De Griers, Mlle. Blanche, and her mother. Only Polina and Mr. Astley were absent.

> Russian: Но на повороте из сквера в аллею встретилась нам вся наша компания: генерал, Де-Грие и mademoiselle Blanche с маменькой. Полины Александровны с ними не было, мистера Астлея тоже.

[¶39] “Well, well, well!” exclaimed the Grandmother. “But we have no time to stop. What do you want? I can’t talk to you here.” I dropped behind a little, and immediately was pounced upon by De Griers.

> Russian: — Ну, ну, ну! не останавливаться! — кричала бабушка, — ну, чего вам такое? Некогда с вами тут! Я шел сзади; Де-Грие подскочил ко мне.

[¶40] “She has lost this morning’s winnings,” I whispered, “and also twelve thousand gülden of her original money. At the present moment we are going to get some bonds changed.”

> Russian: — Всё давешнее проиграла и двенадцать тысяч гульденов своих просадила. Едем пятипроцентные менять, — шепнул я ему наскоро.

[¶41] De Griers stamped his foot with vexation, and hastened to communicate the tidings to the General. Meanwhile we continued to wheel the old lady along.

> Russian: Де-Грие топнул ногою и бросился сообщить генералу. Мы продолжали катить бабушку.

[¶42] “Stop her, stop her,” whispered the General in consternation.

> Russian: — Остановите, остановите! — зашептал мне генерал в исступлении.

[¶43] “You had better try and stop her yourself,” I returned—also in a whisper.

> Russian: — А вот попробуйте-ка ее остановить, — шепнул я ему.

[¶44] “My good mother,” he said as he approached her, “—my good mother, pray let, let—” (his voice was beginning to tremble and sink) “—let us hire a carriage, and go for a drive. Near here there is an enchanting view to be obtained. We-we-we were just coming to invite you to go and see it.”

> Russian: — Тетушка! — приблизился генерал, — тетушка... мы сейчас... мы сейчас... — голос у него дрожал и падал, — нанимаем лошадей и едем за город... Восхитительнейший вид... пуант... мы шли вас приглашать.

[¶45] “Begone with you and your views!” said the Grandmother angrily as she waved him away.

> Russian: — И, ну тебя и с пуантом! — раздражительно отмахнулась от него бабушка.

[¶46] “And there are trees there, and we could have tea under them,” continued the General—now in utter despair.

> Russian: — Там деревня... там будем чай пить... — продолжал генерал уже с полным отчаянием.

[¶47] “Nous boirons du lait, sur l’herbe fraiche,” added De Griers with the snarl almost of a wild beast.

> Russian: — Nous boirons du lait, sur l’herbe fraîche, — прибавил Де-Грие с зверскою злобой.

[¶48] “Du lait, de l’herbe fraiche”—the idyll, the ideal of the Parisian bourgeois—his whole outlook upon “la nature et la verité”!

> Russian: Du lait, de l’herbe fraîche — это всё, что есть идеально идиллического у парижского буржуа; в этом, как известно, взгляд его на «nature et la vérité!»

[¶49] “Have done with you and your milk!” cried the old lady. “Go and stuff _yourself_ as much as you like, but my stomach simply recoils from the idea. What are you stopping for? I have nothing to say to you.”

> Russian: — И, ну тебя с молоком! Хлещи сам, а у меня от него брюхо болит. Да и чего вы пристали?! — закричала бабушка, — говорю некогда!

[¶50] “Here we are, Madame,” I announced. “Here is the moneychanger’s office.” I entered to get the securities changed, while the Grandmother remained outside in the porch, and the rest waited at a little distance, in doubt as to their best course of action. At length the old lady turned such an angry stare upon them that they departed along the road towards the Casino.

> Russian: — Приехали, бабушка! — закричал я, — здесь! Мы подкатили к дому, где была контора банкира. Я пошел менять; бабушка осталась ждать у подъезда; Де-Грие, генерал и Blanche стояли в стороне, не зная, что им делать. Бабушка гневно на них посмотрела, и они ушли по дороге к воксалу.

[¶51] The process of changing involved complicated calculations which soon necessitated my return to the Grandmother for instructions.

> Russian: Мне предложили такой ужасный расчет, что я не решился и воротился к бабушке просить инструкций.

[¶52] “The thieves!” she exclaimed as she clapped her hands together. “Never mind, though. Get the documents cashed—No; send the banker out to me,” she added as an afterthought.

> Russian: — Ах, разбойники! — закричала она, всплеснув руками. — Ну! Ничего! — меняй! — крикнула она решительно, — стой, позови ко мне банкира!

[¶53] “Would one of the clerks do, Madame?”

> Russian: — Разве кого-нибудь из конторщиков, бабушка?

[¶54] “Yes, one of the clerks. The thieves!”

> Russian: — Ну конторщика, всё равно. Ах, разбойники!

[¶55] The clerk consented to come out when he perceived that he was being asked for by an old lady who was too infirm to walk; after which the Grandmother began to upbraid him at length, and with great vehemence, for his alleged usuriousness, and to bargain with him in a mixture of Russian, French, and German—I acting as interpreter. Meanwhile, the grave-faced official eyed us both, and silently nodded his head. At the Grandmother, in particular, he gazed with a curiosity which almost bordered upon rudeness. At length, too, he smiled.

> Russian: Конторщик согласился выйти, узнав, что его просит к себе старая, расслабленная графиня, которая не может ходить. Бабушка долго, гневно и громко упрекала его в мошенничестве и торговалась с ним смесью русского, французского и немецкого языков, причем я помогал переводу. Серьезный конторщик посматривал на нас обоих и молча мотал головой. Бабушку осматривал он даже с слишком пристальным любопытством, что уже было невежливо; наконец он стал улыбаться.

[¶56] “Pray recollect yourself!” cried the old lady. “And may my money choke you! Alexis Ivanovitch, tell him that we can easily repair to someone else.”

> Russian: — Ну, убирайся! — крикнула бабушка. — Подавись моими деньгами! Разменяй у него, Алексей Иванович, некогда, а то бы к другому поехать...

[¶57] “The clerk says that others will give you even less than he.”

> Russian: — Конторщик говорит, что у других еще меньше дадут.

[¶58] Of what the ultimate calculations consisted I do not exactly remember, but at all events they were alarming. Receiving twelve thousand florins in gold, I took also the statement of accounts, and carried it out to the Grandmother. “Well, well,” she said, “I am no accountant. Let us hurry away, hurry away.” And she waved the paper aside.

> Russian: Наверное не помню тогдашнего расчета, но он был ужасен. Я наменял до двенадцати тысяч флоринов золотом и билетами, взял расчет и вынес бабушке. — Ну! ну! ну! Нечего считать, — замахала она руками, скорей, скорей, скорей!

[¶59] “Neither upon that accursed zero, however, nor upon that equally accursed red do I mean to stake a cent,” I muttered to myself as I entered the Casino.

> Russian: — Никогда на этот проклятый zéro не буду ставить и на красную тоже, — промолвила она, подъезжая к воксалу.

[¶60] This time I did all I could to persuade the old lady to stake as little as possible—saying that a turn would come in the chances when she would be at liberty to stake more. But she was so impatient that, though at first she agreed to do as I suggested, nothing could stop her when once she had begun. By way of prelude she won stakes of a hundred and two hundred gülden. “There you are!” she said as she nudged me. “See what we have won! Surely it would be worth our while to stake four thousand instead of a hundred, for we might win another four thousand, and then—! Oh, it was YOUR fault before—all your fault!”

> Russian: На этот раз я всеми силами старался внушить ей ставить как можно меньше, убеждая ее, что при обороте; шансов всегда будет время поставить и большой куш. Но она была так нетерпелива, что хоть и соглашалась сначала, но возможности не было сдержать ее во время игры. Чуть только она начинала выигрывать ставки в десять, в двадцать фридрихсдоров, — «Ну, вот! Ну, вот! — начинала она толкать меня, — ну вот, выиграли же, — стояло бы четыре тысячи вместо десяти, мы бы четыре тысячи выиграли, а то что теперь? Это всё ты, всё ты!»

[¶61] I felt greatly put out as I watched her play, but I decided to hold my tongue, and to give her no more advice.

> Russian: И как ни брала меня досада, глядя на ее игру, а я наконец решился молчать и не советовать больше ничего.

[¶62] Suddenly De Griers appeared on the scene. It seemed that all this while he and his companions had been standing beside us—though I noticed that Mlle. Blanche had withdrawn a little from the rest, and was engaged in flirting with the Prince. Clearly the General was greatly put out at this. Indeed, he was in a perfect agony of vexation. But Mlle. was careful never to look his way, though he did his best to attract her notice. Poor General! By turns his face blanched and reddened, and he was trembling to such an extent that he could scarcely follow the old lady’s play. At length Mlle. and the Prince took their departure, and the General followed them.

> Russian: Вдруг подскочил Де-Грие. Они все трое были возле; я заметил, что mademoiselle Blanche стояла с маменькой в стороне и любезничала с князьком. Генерал был в явной немилости, почти в загоне. Blanche даже и смотреть на него не хотела, хоть он и юлил подле нее всеми силами. Бедный генерал! Он бледнел, краснел, трепетал и даже уж не следил за игрою бабушки. Blanche и князек наконец вышли; генерал побежал за ними.

[¶63] “Madame, Madame,” sounded the honeyed accents of De Griers as he leant over to whisper in the Grandmother’s ear. “That stake will never win. No, no, it is impossible,” he added in Russian with a writhe. “No, no!” “But why not?” asked the Grandmother, turning round. “Show me what I ought to do.” Instantly De Griers burst into a babble of French as he advised, jumped about, declared that such and such chances ought to be waited for, and started to make calculations of figures. All this he addressed to me in my capacity as translator—tapping the table the while with his finger, and pointing hither and thither. At length he seized a pencil, and began to reckon sums on paper until he had exhausted the Grandmother’s patience.

> Russian: — Madame, madame, — медовым голосом шептал бабушке Де-Грие, протеснившись к самому ее уху. — Madame, эдак ставка нейдет... нет, нет, не можно... — коверкал он по-русски, — нет! — А как же? Ну, научи! — обратилась к нему бабушка. Де-Грие вдруг быстро заболтал по-французски, начал советовать, суетился, говорил, что надо ждать шансу, стал рассчитывать какие-то цифры... бабушка ничего не понимала. Он беспрерывно обращался ко мне, чтоб я переводил; тыкал пальцем в стол, указывал; наконец схватил карандаш и начал было высчитывать на бумажке. Бабушка потеряла наконец терпение.

[¶64] “Away with you!” she interrupted. “You talk sheer nonsense, for, though you keep on saying ‘Madame, Madame,’ you haven’t the least notion what ought to be done. Away with you, I say!”

> Russian: — Ну, пошел, пошел! Всё вздор мелешь! «Madame, madame», а сам и дела-то не понимает; пошел!

[¶65] “Mais, Madame,” cooed De Griers—and straightway started afresh with his fussy instructions. “Stake just _once_, as he advises,” the Grandmother said to me, “and then we shall see what we _shall_ see. Of course, his stake _might_ win.”

> Russian: — Mais, madame, — защебетал Де-Грие и снова начал толкать и показывать. Очень уж его разбирало. — Ну, поставь раз, как он говорит, — приказала мне бабушка, — посмотрим: может, и в самом деле выйдет.

[¶66] As a matter of fact, De Grier’s one object was to distract the old lady from staking large sums; wherefore, he now suggested to her that she should stake upon certain numbers, singly and in groups. Consequently, in accordance with his instructions, I staked a ten-gülden piece upon several odd numbers in the first twenty, and five ten-gülden pieces upon certain groups of numbers-groups of from twelve to eighteen, and from eighteen to twenty-four. The total staked amounted to 160 gülden.

> Russian: Де-Грие хотел только отвлечь ее от больших кушей: он предлагал ставить на числа, поодиночке и в совокупности. Я поставил, по его указанию, по фридрихсдору на ряд нечетных чисел в первых двенадцати и по пяти фридрихсдоров на группы чисел от двенадцати до восемнадцати и от восемнадцати до двадцати четырех: всего поставили шестнадцать фридрихсдоров.

[¶67] The wheel revolved. “Zero!” cried the croupier. We had lost it all!

> Russian: Колесо завертелось. «Zéro», — крикнул крупер. Мы всё проиграли.

[¶68] “The fool!” cried the old lady as she turned upon De Griers. “You infernal Frenchman, to think that _you_ should advise! Away with you! Though you fuss and fuss, you don’t even know what you’re talking about.”

> Russian: — Эдакой болван! — крикнула бабушка, обращаясь к Де-Грие. — Эдакой ты мерзкий французишка! Ведь посоветует же изверг! Пошел, пошел! Ничего не понимает, а туда же суется!

[¶69] Deeply offended, De Griers shrugged his shoulders, favoured the Grandmother with a look of contempt, and departed. For some time past he had been feeling ashamed of being seen in such company, and this had proved the last straw.

> Russian: Страшно обиженный Де-Грие пожал плечами, презрительно посмотрел на бабушку и отошел. Ему уж самому стало стыдно, что связался; слишком уж не утерпел.

[¶70] An hour later we had lost everything in hand.

> Russian: Через час, как мы ни бились, — всё проиграли.

[¶71] “Home!” cried the Grandmother.

> Russian: — Домой! — крикнула бабушка.

[¶72] Not until we had turned into the Avenue did she utter a word; but from that point onwards, until we arrived at the hotel, she kept venting exclamations of “What a fool I am! What a silly old fool I am, to be sure!”

> Russian: Она не промолвила ни слова до самой аллеи. В аллее, и уже подъезжая к отелю, у ней начали вырываться восклицания: — Экая дура! экая дурында! Старая ты, старая дурында!

[¶73] Arrived at the hotel, she called for tea, and then gave orders for her luggage to be packed. “We are off again,” she announced.

> Russian: Только что въехали в квартиру: — Чаю мне! — закричала бабушка, — и сейчас собираться! Едем!

[¶74] “But whither, Madame?” inquired Martha.

> Russian: — Куда, матушка, ехать изволите? — начала было Марфа.

[¶75] “What business is that of _yours?_ Let the cricket stick to its hearth.[2] Potapitch, have everything packed, for we are returning to Moscow at once. I have fooled away fifteen thousand roubles.” [2] The Russian form of “Mind your own business.” “Fifteen thousand roubles, good mistress? My God!” And Potapitch spat upon his hands—probably to show that he was ready to serve her in any way he could.

> Russian: — А тебе какое дело? Знай сверчок свой шесток! Потапыч, собирай всё, всю поклажу. Едем назад, в Москву! Я пятнадцать тысяч целковых профершпилила! — Пятнадцать тысяч, матушка! Боже ты мой! — крикнул было Потапыч, умилительно всплеснув руками, вероятно, предполагая услужиться.

[¶76] “Now then, you fool! At once you begin with your weeping and wailing! Be quiet, and pack. Also, run downstairs, and get my hotel bill.” “The next train leaves at 9:30, Madame,” I interposed, with a view to checking her agitation.

> Russian: — Ну, ну, дурак! Начал еще хныкать! Молчи! Собираться! Счет, скорее, скорей! — Ближайший поезд отправится в девять с половиною часов, бабушка, — доложил я, чтоб остановить ее фурор.

[¶77] “And what is the time now?”

> Russian: — А теперь сколько?

[¶78] “Half-past eight.”

> Russian: — Половина восьмого.

[¶79] “How vexing! But, never mind. Alexis Ivanovitch, I have not a kopeck left; I have but these two bank notes. Please run to the office and get them changed. Otherwise I shall have nothing to travel with.” Departing on her errand, I returned half an hour later to find the whole party gathered in her rooms. It appeared that the news of her impending departure for Moscow had thrown the conspirators into consternation even greater than her losses had done. For, said they, even if her departure should save her fortune, what will become of the General later? And who is to repay De Griers? Clearly Mlle. Blanche would never consent to wait until the Grandmother was dead, but would at once elope with the Prince or someone else. So they had all gathered together—endeavouring to calm and dissuade the Grandmother. Only Polina was absent. For her part the Grandmother had nothing for the party but abuse.

> Russian: — Экая досада! Ну всё равно! Алексей Иванович, денег у меня ни копейки. Вот тебе еще два билета, сбегай туда, разменяй мне и эти. А то не с чем и ехать. Я отправился. Через полчаса возвратившись в отель, я застал всех наших у бабушки. Узнав, что бабушка уезжает совсем в Москву, они были поражены, кажется, еще больше, чем ее проигрышем. Положим, отъездом спасалось ее состояние, но зато что же теперь станется с генералом? Кто заплатит Де-Грие? Mademoiselle Blanche, разумеется, ждать не будет, пока помрет бабушка, и, наверное, улизнет теперь с князьком или с кем-нибудь другим. Они стояли перед нею, утешали ее и уговаривали. Полины опять не было. Бабушка неистово кричала на них.

[¶80] “Away with you, you rascals!” she was shouting. “What have my affairs to do with you? Why, in particular, do _you_”—here she indicated De Griers—“come sneaking here with your goat’s beard? And what do _you_”—here she turned to Mlle. Blanche “want of me? What are _you_ finicking for?”

> Russian: — Отвяжитесь, черти! Вам что за дело? Чего эта козлиная борода ко мне лезет, — кричала она на Де-Грие, — а тебе, пигалица, чего надо? — обратилась она к mademoiselle Blanche. — Чего юлишь?

[¶81] “Diantre!” muttered Mlle. under her breath, but her eyes were flashing. Then all at once she burst into a laugh and left the room—crying to the General as she did so: “Elle vivra cent ans!”

> Russian: — Diantre! — прошептала mademoiselle Blanche, бешено сверкнув глазами, но вдруг захохотала и вышла. — Elle vivra cent ans! — крикнула она, выходя из дверей, генералу.

[¶82] “So you have been counting upon my death, have you?” fumed the old lady. “Away with you! Clear them out of the room, Alexis Ivanovitch. What business is it of _theirs?_ It is not _their_ money that I have been squandering, but my own.”

> Russian: — А, так ты на мою смерть рассчитываешь? — завопила бабушка генералу, — пошел! Выгони их всех, Алексей Иванович! Какое вам дело? Я свое просвистала, а не ваше!

[¶83] The General shrugged his shoulders, bowed, and withdrew, with De Griers behind him.

> Russian: Генерал пожал плечами, согнулся и вышел. Де-Грие за ним.

[¶84] “Call Prascovia,” commanded the Grandmother, and in five minutes Martha reappeared with Polina, who had been sitting with the children in her own room (having purposely determined not to leave it that day). Her face looked grave and careworn.

> Russian: — Позвать Прасковью, — велела бабушка Марфе. Через пять минут Марфа воротилась с Полиной. Всё это время Полина сидела в своей комнате с детьми и, кажется, нарочно решилась весь день не выходить. Лицо ее было серьезно, грустно и озабочено.

[¶85] “Prascovia,” began the Grandmother, “is what I have just heard through a side wind true—namely, that this fool of a stepfather of yours is going to marry that silly whirligig of a Frenchwoman—that actress, or something worse? Tell me, is it true?”

> Russian: — Прасковья, — начала бабушка, — правда ли, что я давеча стороной узнала, что будто бы этот дурак, отчим-то твой, хочет жениться на этой глупой вертушке француженке, — актриса, что ли, она, или того еще хуже? Говори, правда это?

[¶86] “I do not know _for certain_, Grandmamma,” replied Polina; “but from Mlle. Blanche’s account (for she does not appear to think it necessary to conceal anything) I conclude that—”

> Russian: — Наверное про это я не знаю, бабушка, — ответила Полина, — но по словам самой mademoiselle Blanche, которая не находит нужным скрывать, заключаю...

[¶87] “You need not say any more,” interrupted the Grandmother energetically. “I understand the situation. I always thought we should get something like this from him, for I always looked upon him as a futile, frivolous fellow who gave himself unconscionable airs on the fact of his being a general (though he only became one because he retired as a colonel). Yes, I know _all_ about the sending of the telegrams to inquire whether ‘the old woman is likely to turn up her toes soon.’ Ah, they were looking for the legacies! Without money that wretched woman (what is her name?—Oh, De Cominges) would never dream of accepting the General and his false teeth—no, not even for him to be her lacquey—since she herself, they say, possesses a pile of money, and lends it on interest, and makes a good thing out of it. However, it is not _you_, Prascovia, that I am blaming; it was not _you_ who sent those telegrams. Nor, for that matter, do I wish to recall old scores. True, I know that you are a vixen by nature—that you are a wasp which will sting one if one touches it—yet, my heart is sore for you, for I loved your mother, Katerina. Now, will you leave everything here, and come away with me? Otherwise, I do not know what is to become of you, and it is not right that you should continue living with these people. Nay,” she interposed, the moment that Polina attempted to speak, “I have not yet finished. I ask of you nothing in return. My house in Moscow is, as you know, large enough for a palace, and you could occupy a whole floor of it if you liked, and keep away from me for weeks together. Will you come with me or will you not?”

> Russian: — Довольно! — энергически прервала бабушка, — всё понимаю! Я всегда считала, что от него это станется, и всегда считала его самым пустейшим и легкомысленным человеком. Натащил на себя форсу, что генерал (из полковников, по отставке получил), да и важничает. Я, мать моя, всё знаю, как вы телеграмму за телеграммой в Москву посылали — «скоро ли, дескать, старая бабка ноги протянет?» Наследства ждали; без денег-то его эта подлая девка, как ее — de Cominges, что ли, — и в лакеи к себе не возьмет, да еще со вставными-то зубами. У ней, говорят, у самой денег куча, на проценты дает, добром нажила. Я, Прасковья, тебя не виню; не ты телеграммы посылала; и об старом тоже поминать не хочу. Знаю, что характеришка у тебя скверный — оса! укусишь, так вспухнет, да жаль мне тебя, потому: покойницу Катерину, твою мать, я любила. Ну, хочешь? бросай всё здесь и поезжай со мною. Ведь тебе деваться-то некуда; да и неприлично тебе с ними теперь. Стой! — прервала бабушка начинавшую было отвечать Полину, — я еще не докончила. От тебя я ничего не потребую. Дом у меня в Москве, сама знаешь, — дворец, хоть целый этаж занимай и хоть по неделям ко мне не сходи, коль мой характер тебе не покажется. Ну, хочешь или нет?

[¶88] “First of all, let me ask of _you_,” replied Polina, “whether you are intending to depart at once?”

> Russian: — Позвольте сперва вас спросить: неужели вы сейчас ехать хотите?

[¶89] “What? You suppose me to be jesting? I have said that I am going, and I _am_ going. Today I have squandered fifteen thousand roubles at that accursed roulette of yours, and though, five years ago, I promised the people of a certain suburb of Moscow to build them a stone church in place of a wooden one, I have been fooling away my money here! However, I am going back now to build my church.”

> Russian: — Шучу, что ли, я, матушка? Сказала и поеду. Я сегодня пятнадцать тысяч целковых просадила на растреклятой вашей рулетке. В подмосковной я, пять лет назад, дала обещание церковь из деревянной в каменную перестроить, да вместо того здесь просвисталась. Теперь, матушка, церковь поеду строить.

[¶90] “But what about the waters, Grandmamma? Surely you came here to take the waters?”

> Russian: — А воды-то, бабушка? Ведь вы приехали воды пить?

[¶91] “You and your waters! Do not anger me, Prascovia. Surely you are trying to? Say, then: will you, or will you not, come with me?”

> Russian: — И, ну тебя с водами твоими! Не раздражай ты меня, Прасковья; нарочно, что ли, ты? Говори, едешь аль нет?

[¶92] “Grandmamma,” Polina replied with deep feeling, “I am very, very grateful to you for the shelter which you have so kindly offered me. Also, to a certain extent you have guessed my position aright, and I am beholden to you to such an extent that it may be that I _will_ come and live with you, and that very soon; yet there are important reasons why—why I cannot make up my mind just yet. If you would let me have, say, a couple of weeks to decide in—?”

> Russian: — Я вас очень, очень благодарю, бабушка, — с чувством начала Полина, — за убежище, которое вы мне предлагаете. Отчасти вы мое положение угадали. Я вам так признательна, что, поверьте, к вам приду, может быть, даже и скоро; а теперь есть причины... важные... и решиться я сейчас, сию минуту, не могу. Если бы вы остались хоть недели две...

[¶93] “You mean that you are _not_ coming?”

> Russian: — Значит, не хочешь?

[¶94] “I mean only that I cannot come just yet. At all events, I could not well leave my little brother and sister here, since, since—if I were to leave them—they would be abandoned altogether. But if, Grandmamma, you would take the little ones _and_ myself, then, of course, I could come with you, and would do all I could to serve you” (this she said with great earnestness). “Only, without the little ones I _cannot_ come.” “Do not make a fuss” (as a matter of fact Polina never at any time either fussed or wept). “The Great Foster-Father[3] can find for all his chicks a place. You are not coming without the children? But see here, Prascovia. I wish you well, and nothing but well: yet I have divined the reason why you will not come. Yes, I know all, Prascovia. That Frenchman will never bring you good of any sort.”

> Russian: — Значит, не могу. К тому же во всяком случае я не могу брата и сестру оставить, а так как... так как... так как действительно может случиться, что они останутся, как брошенные, то... если возьмете меня с малютками, бабушка, то, конечно, к вам поеду и, поверьте, заслужу вам это! — прибавила она с жаром, — а без детей не могу, бабушка. — Ну, не хнычь! (Полина и не думала хныкать, да она и никогда не плакала), — и для цыплят найдется место; велик курятник. К тому же им в школу пора. Ну так не едешь теперь? Ну, Прасковья, смотри! Желала бы я тебе добра, а ведь я знаю, почему ты не едешь. Всё я знаю, Прасковья! Не доведет тебя этот французишка до добра.

[¶95] [3] Translated literally—The Great Poulterer. Polina coloured hotly, and even I started. “For,” thought I to myself, “every one seems to know about that affair. Or perhaps I am the only one who does not know about it?”

> Russian: Полина вспыхнула. Я так и вздрогнул. (Все знают! Один я, стало быть, ничего не знаю!)

[¶96] “Now, now! Do not frown,” continued the Grandmother. “But I do not intend to slur things over. You will take care that no harm befalls you, will you not? For you are a girl of sense, and I am sorry for you—I regard you in a different light to the rest of them. And now, please, leave me. Good-bye.”

> Russian: — Ну, ну, не хмурься. Не стану размазывать. Только смотри, чтоб не было худа, понимаешь? Ты девка умная; жаль мне тебя будет. Ну, довольно, не глядела бы я на вас на всех! Ступай! прощай!

[¶97] “But let me stay with you a little longer,” said Polina.

> Russian: — Я, бабушка, еще провожу вас, — сказала Полина.

[¶98] “No,” replied the other; “you need not. Do not bother me, for you and all of them have tired me out.” Yet when Polina tried to kiss the Grandmother’s hand, the old lady withdrew it, and herself kissed the girl on the cheek. As she passed me, Polina gave me a momentary glance, and then as swiftly averted her eyes.

> Russian: — Не надо; не мешай, да и надоели вы мне все. Полина поцеловала у бабушки руку, но та руку отдернула и сама поцеловала ее в щеку. Проходя мимо меня, Полина быстро на меня поглядела и тотчас отвела глаза.

[¶99] “And good-bye to you, also, Alexis Ivanovitch. The train starts in an hour’s time, and I think that you must be weary of me. Take these five hundred gülden for yourself.”

> Russian: — Ну, прощай и ты, Алексей Иванович! Всего час до поезда. Да и устал ты со мною, я думаю. На, возьми себе эти пятьдесят золотых.

[¶100] “I thank you humbly, Madame, but I am ashamed to—”

> Russian: — Покорно благодарю вас, бабушка, мне совестно...

[¶101] “Come, come!” cried the Grandmother so energetically, and with such an air of menace, that I did not dare refuse the money further.

> Russian: — Ну, ну! — крикнула бабушка, но до того энергично и грозно, что я не посмел отговариваться и принял.

[¶102] “If, when in Moscow, you have no place where you can lay your head,” she added, “come and see me, and I will give you a recommendation. Now, Potapitch, get things ready.”

> Russian: — В Москве, как будешь без места бегать, — ко мне приходи; отрекомендую куда-нибудь. Ну, убирайся!

[¶103] I ascended to my room, and lay down upon the bed. A whole hour I must have lain thus, with my head resting upon my hand. So the crisis had come! I needed time for its consideration. To-morrow I would have a talk with Polina. Ah! The Frenchman! So, it was true? But how could it be so? Polina and De Griers! What a combination!

> Russian: Я пришел к себе в номер и лег на кровать. Я думаю, я лежал с полчаса навзничь, закинув за голову руки. Катастрофа уж разразилась, было о чем подумать. Завтра я решил настоятельно говорить с Полиной. А! французишка? Так, стало быть, правда! Но что же тут могло быть, однако? Полина и Де-Грие! Господи, какое сопоставление!

[¶104] No, it was too improbable. Suddenly I leapt up with the idea of seeking Astley and forcing him to speak. There could be no doubt that he knew more than I did. Astley? Well, he was another problem for me to solve.

> Russian: Всё это было просто невероятно. Я вдруг вскочил вне себя, чтоб идти тотчас же отыскать мистера Астлея и во что бы то ни стало заставить его говорить. Он, конечно, и тут больше меня знает. Мистер Астлей? вот еще для меня загадка!

[¶105] Suddenly there came a knock at the door, and I opened it to find Potapitch awaiting me.

> Russian: Но вдруг в дверях моих раздался стук. Смотрю — Потапыч.

[¶106] “Sir,” he said, “my mistress is asking for you.”

> Russian: — Батюшка, Алексей Иванович: к барыне, требуют!

[¶107] “Indeed? But she is just departing, is she not? The train leaves in ten minutes’ time.”

> Russian: — Что такое? Уезжает, что ли? До поезда еще двадцать минут.

[¶108] “She is uneasy, sir; she cannot rest. Come quickly, sir; do not delay.”

> Russian: — Беспокоятся, батюшка, едва сидят. «Скорей, скорей!» — вас то есть, батюшка; ради Христа, не замедлите.

[¶109] I ran downstairs at once. The Grandmother was just being carried out of her rooms into the corridor. In her hands she held a roll of bank-notes.

> Russian: Тотчас же я сбежал вниз. Бабушку уже вывезли в коридор. В руках ее был бумажник.

[¶110] “Alexis Ivanovitch,” she cried, “walk on ahead, and we will set out again.”

> Russian: — Алексей Иванович, иди вперед, пойдем!..

[¶111] “But whither, Madame?”

> Russian: — Куда, бабушка?

[¶112] “I cannot rest until I have retrieved my losses. March on ahead, and ask me no questions. Play continues until midnight, does it not?”

> Russian: — Жива не хочу быть, отыграюсь! Ну, марш, без расспросов! Там до полночи ведь игра идет?

[¶113] For a moment I stood stupefied—stood deep in thought; but it was not long before I had made up my mind.

> Russian: Я остолбенел, подумал, но тотчас же решился.

[¶114] “With your leave, Madame,” I said, “I will not go with you.”

> Russian: — Воля ваша, Антонида Васильевна, не пойду.

[¶115] “And why not? What do you mean? Is every one here a stupid good-for-nothing?”

> Russian: — Это почему? Это что еще? Белены, что ли, вы все объелись!

[¶116] “Pardon me, but I have nothing to reproach myself with. I merely will not go. I merely intend neither to witness nor to join in your play. I also beg to return you your five hundred gülden. Farewell.” Laying the money upon a little table which the Grandmother’s chair happened to be passing, I bowed and withdrew.

> Russian: — Воля ваша: я потом сам упрекать себя стану; не хочу! Не хочу быть ни свидетелем, ни участником; избавьте, Антонида Васильевна. Вот ваши пятьдесят фридрихсдоров назад; прощайте! — И я, положив сверток с фридрихсдорами тут же на столик, подле которого пришлись кресла бабушки, поклонился и ушел.

[¶117] “What folly!” the Grandmother shouted after me. “Very well, then. Do not come, and I will find my way alone. Potapitch, you must come with me. Lift up the chair, and carry me along.”

> Russian: — Экой вздор! — крикнула мне вслед бабушка, — да не ходи, пожалуй, я и одна дорогу найду! Потапыч, иди со мною! Ну, подымайте, несите.

[¶118] I failed to find Mr. Astley, and returned home. It was now growing late—it was past midnight, but I subsequently learnt from Potapitch how the Grandmother’s day had ended. She had lost all the money which, earlier in the day, I had got for her paper securities—a sum amounting to about ten thousand roubles. This she did under the direction of the Pole whom, that afternoon, she had dowered with two ten-gülden pieces. But before his arrival on the scene, she had commanded Potapitch to stake for her; until at length she had told him also to go about his business. Upon that the Pole had leapt into the breach. Not only did it happen that he knew the Russian language, but also he could speak a mixture of three different dialects, so that the pair were able to understand one another. Yet the old lady never ceased to abuse him, despite his deferential manner, and to compare him unfavourably with myself (so, at all events, Potapitch declared). “_You_,” the old chamberlain said to me, “treated her as a gentleman should, but he—he robbed her right and left, as I could see with my own eyes. Twice she caught him at it, and rated him soundly. On one occasion she even pulled his hair, so that the bystanders burst out laughing. Yet she lost everything, sir—that is to say, she lost all that you had changed for her. Then we brought her home, and, after asking for some water and saying her prayers, she went to bed. So worn out was she that she fell asleep at once. May God send her dreams of angels! And _this_ is all that foreign travel has done for us! Oh, my own Moscow! For what have we not at home there, in Moscow? Such a garden and flowers as you could never see here, and fresh air and apple-trees coming into blossom,—and a beautiful view to look upon. Ah, but what must she do but go travelling abroad? Alack, alack!”

> Russian: Мистера Астлея я не нашел и воротился домой. Поздно, уже в первом часу пополуночи, я узнал от Потапыча, чем кончился бабушкин день. Она всё проиграла, что ей давеча я наменял, то есть, по-нашему, еще десять тысяч рублей. К ней прикомандировался там тот самый полячок, которому она дала давеча два фридрихсдора, и всё время руководил ее в игре. Сначала, до полячка, она было заставляла ставить Потапыча, но скоро прогнала его; тут-то и подскочил полячок. Как нарочно, он понимал по-русски и даже болтал кое-как, смесью трех языков, так что они кое-как уразумели друг друга. Бабушка всё время нещадно ругала его, и хоть тот беспрерывно «стелился под стопки паньски», но уж «куда сравнить с вами, Алексей Иванович, — рассказывал Потапыч. — С вами она _точно с барином_ обращалась, а тот — так, я сам видел своими глазами, убей бог на месте, — тут же у ней со стола воровал. Она его сама раза два на столе поймала, и уж костила она его, костила всяческими-то, батюшка, словами, даже за волосенки раз отдергала; право, не лгу, так что кругом смех пошел. Всё, батюшка, проиграла; всё как есть, всё, что вы ей наменяли. Довезли мы ее, матушку, сюда — только водицы спросила испить, перекрестилась, и в постельку. Измучилась, что ли, она, тотчас заснула. Пошли бог сны ангельские! Ох, уж эта мне заграница! — заключил Потапыч, — говорил, что не к добру. И уж поскорей бы в нашу Москву! И чего-чего у нас дома нет, в Москве? Сад, цветы, каких здесь и не бывает, дух, яблоньки наливаются, простор, — нет: надо было за границу! Ох-хо-хо!..»

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/#p-N

[¶0] Almost a month has passed since I last touched these notes—notes which I began under the influence of impressions at once poignant and disordered. The crisis which I then felt to be approaching has now arrived, but in a form a hundred times more extensive and unexpected than I had looked for. To me it all seems strange, uncouth, and tragic. Certain occurrences have befallen me which border upon the marvellous. At all events, that is how I view them. I view them so in one regard at least. I refer to the whirlpool of events in which, at the time, I was revolving. But the most curious feature of all is my relation to those events, for hitherto I had never clearly understood myself. Yet now the actual crisis has passed away like a dream. Even my passion for Polina is dead. _Was_ it ever so strong and genuine as I thought? If so, what has become of it now? At times I fancy that I must be mad; that somewhere I am sitting in a madhouse; that these events have merely _seemed_ to happen; that still they merely _seem_ to be happening.

> Russian: Вот уже почти целый месяц прошел, как я не притрогивался к этим заметкам моим, начатым под влиянием впечатлений, хотя и беспорядочных, но сильных. Катастрофа, приближение которой я тогда предчувствовал, наступила действительно, но во сто раз круче и неожиданнее, чем я думал. Всё это было нечто странное, безобразное и даже трагическое, по крайней мере со мной. Случились со мною некоторые происшествия — почти чудесные; так по крайней мере я до сих пор гляжу на них, хотя на другой взгляд и, особенно судя по круговороту, в котором я тогда кружился, они были только что разве не совсем обыкновенные. Но чудеснее всего для меня то, как я сам отнесся ко всем этим событиям. До сих пор не понимаю себя! И всё это пролетело как сон, — даже страсть моя, а она ведь была сильна и истинна, но... куда же она теперь делась? Право: нет-нет, да мелькнет иной раз теперь в моей голове: «Уж не сошел ли я тогда с ума и не сидел ли всё это время где-нибудь в сумасшедшем доме, а может быть, и теперь сижу, — так что мне всё это _показалось_ и до сих пор только _кажется...»_

[¶1] I have been arranging and re-perusing my notes (perhaps for the purpose of convincing myself that I am not in a madhouse). At present I am lonely and alone. Autumn is coming—already it is mellowing the leaves; and, as I sit brooding in this melancholy little town (and how melancholy the little towns of Germany can be!), I find myself taking no thought for the future, but living under the influence of passing moods, and of my recollections of the tempest which recently drew me into its vortex, and then cast me out again. At times I seem still to be caught within that vortex. At times, the tempest seems once more to be gathering, and, as it passes overhead, to be wrapping me in its folds, until I have lost my sense of order and reality, and continue whirling and whirling and whirling around.

> Russian: Я собрал и перечел мои листки. (Кто знает, может быть, для того, чтобы убедиться, не в сумасшедшем ли доме я их писал?) Теперь я один-одинешенек. Наступает осень, желтеет лист. Сижу в этом унылом городишке (о, как унылы германские городишки!) и, вместо того чтобы обдумать предстоящий шаг, живу под влиянием только что минувших ощущений, под влиянием свежих воспоминаний, под влиянием всего этого недавнего вихря, захватившего меня тогда в этот круговорот и опять куда-то выбросившего. Мне всё кажется порой, что я всё еще кружусь в том же вихре и что вот-вот опять промчится эта буря, захватит меня мимоходом своим крылом и я выскочу опять из порядка и чувства меры и закружусь, закружусь, закружусь..

[¶2] Yet, it may be that I shall be able to stop myself from revolving if once I can succeed in rendering myself an exact account of what has happened within the month just past. Somehow I feel drawn towards the pen; on many and many an evening I have had nothing else in the world to do. But, curiously enough, of late I have taken to amusing myself with the works of M. Paul de Kock, which I read in German translations obtained from a wretched local library. These works I cannot abide, yet I read them, and find myself marvelling that I should be doing so. Somehow I seem to be afraid of any _serious_ book—afraid of permitting any _serious_ preoccupation to break the spell of the passing moment. So dear to me is the formless dream of which I have spoken, so dear to me are the impressions which it has left behind it, that I fear to touch the vision with anything new, lest it should dissolve in smoke. But is it so dear to me? Yes, it _is_ dear to me, and will ever be fresh in my recollections—even forty years hence....

> Russian: Впрочем, я, может быть, и установлюсь как-нибудь и перестану кружиться, если дам себе, по возможности, точный отчет во всем приключившемся в этот месяц. Меня тянет опять к перу; да иногда и совсем делать нечего по вечерам. Странно, для того чтобы хоть чем-нибудь заняться, я беру в здешней паршивой библиотеке для чтения романы Поль де Кока (в немецком переводе!), которых я почти терпеть не могу, но читаю их и — дивлюсь на себя: точно я боюсь серьезною книгою или каким-нибудь серьезным занятием разрушить обаяние только что минувшего. Точно уж так дороги мне этот безобразный сон и все оставшиеся по нем впечатления, что я даже боюсь дотронуться до него чем-нибудь новым, чтобы он не разлетелся в дым! Дорого мне это всё так, что ли? Да, конечно, дорого; может, и через сорок лет вспоминать буду...

[¶3] So let me write of it, but only partially, and in a more abridged form than my full impressions might warrant.

> Russian: Итак, принимаюсь писать. Впрочем, всё это можно рассказать теперь отчасти и покороче: впечатления совсем не те...

[¶4] First of all, let me conclude the history of the Grandmother. Next day she lost every gülden that she possessed. Things were bound to happen so, for persons of her type who have once entered upon that road descend it with ever-increasing rapidity, even as a sledge descends a toboggan-slide. All day until eight o’clock that evening did she play; and, though I personally did not witness her exploits, I learnt of them later through report.

> Russian: Во-первых, чтоб кончить с бабушкой. На другой день она проигралась вся окончательно. Так и должно было случиться: кто раз, из таких, попадается на эту дорогу, тот — точно с снеговой горы в санках катится, всё быстрее и быстрее. Она играла весь день до восьми часов вечера; я при ее игре не присутствовал и знаю только по рассказам.

[¶5] All that day Potapitch remained in attendance upon her; but the Poles who directed her play she changed more than once. As a beginning she dismissed her Pole of the previous day—the Pole whose hair she had pulled—and took to herself another one; but the latter proved worse even than the former, and incurred dismissal in favour of the first Pole, who, during the time of his unemployment, had nevertheless hovered around the Grandmother’s chair, and from time to time obtruded his head over her shoulder. At length the old lady became desperate, for the second Pole, when dismissed, imitated his predecessor by declining to go away; with the result that one Pole remained standing on the right of the victim, and the other on her left; from which vantage points the pair quarrelled, abused each other concerning the stakes and rounds, and exchanged the epithet “laidak”[4] and other Polish terms of endearment. Finally, they effected a mutual reconciliation, and, tossing the money about anyhow, played simply at random. Once more quarrelling, each of them staked money on his own side of the Grandmother’s chair (for instance, the one Pole staked upon the red, and the other one upon the black), until they had so confused and browbeaten the old lady that, nearly weeping, she was forced to appeal to the head croupier for protection, and to have the two Poles expelled. No time was lost in this being done, despite the rascals’ cries and protestations that the old lady was in their debt, that she had cheated them, and that her general behaviour had been mean and dishonourable. The same evening the unfortunate Potapitch related the story to me with tears complaining that the two men had filled their pockets with money (he himself had seen them do it) which had been shamelessly pilfered from his mistress. For instance, one Pole demanded of the Grandmother fifty gülden for his trouble, and then staked the money by the side of her stake. She happened to win; whereupon he cried out that the winning stake was his, and hers the loser. As soon as the two Poles had been expelled, Potapitch left the room, and reported to the authorities that the men’s pockets were full of gold; and, on the Grandmother also requesting the head croupier to look into the affair, the police made their appearance, and, despite the protests of the Poles (who, indeed, had been caught redhanded), their pockets were turned inside out, and the contents handed over to the Grandmother. In fact, in, view of the circumstance that she lost all day, the croupiers and other authorities of the Casino showed her every attention; and on her fame spreading through the town, visitors of every nationality—even the most knowing of them, the most distinguished—crowded to get a glimpse of “la vieille comtesse russe, tombée en enfance,” who had lost “so many millions.” [4] Rascal Yet with the money which the authorities restored to her from the pockets of the Poles the Grandmother effected very, very little, for there soon arrived to take his countrymen’s place, a third Pole—a man who could speak Russian fluently, was dressed like a gentleman (albeit in lacqueyish fashion), and sported a huge moustache. Though polite enough to the old lady, he took a high hand with the bystanders. In short, he offered himself less as a servant than as an _entertainer_. After each round he would turn to the old lady, and swear terrible oaths to the effect that he was a “Polish gentleman of honour” who would scorn to take a kopeck of her money; and, though he repeated these oaths so often that at length she grew alarmed, he had her play in hand, and began to win on her behalf; wherefore, she felt that she could not well get rid of him. An hour later the two Poles who, earlier in the day, had been expelled from the Casino, made a reappearance behind the old lady’s chair, and renewed their offers of service—even if it were only to be sent on messages; but from Potapitch I subsequently had it that between these rascals and the said “gentleman of honour” there passed a wink, as well as that the latter put something into their hands. Next, since the Grandmother had not yet lunched—she had scarcely for a moment left her chair—one of the two Poles ran to the restaurant of the Casino, and brought her thence a cup of soup, and afterwards some tea. In fact, _both_ the Poles hastened to perform this office. Finally, towards the close of the day, when it was clear that the Grandmother was about to play her last bank-note, there could be seen standing behind her chair no fewer than six natives of Poland—persons who, as yet, had been neither audible nor visible; and as soon as ever the old lady played the note in question, they took no further notice of her, but pushed their way past her chair to the table; seized the money, and staked it—shouting and disputing the while, and arguing with the “gentleman of honour” (who also had forgotten the Grandmother’s existence), as though he were their equal. Even when the Grandmother had lost her all, and was returning (about eight o’clock) to the hotel, some three or four Poles could not bring themselves to leave her, but went on running beside her chair and volubly protesting that the Grandmother had cheated them, and that she ought to be made to surrender what was not her own. Thus the party arrived at the hotel; whence, presently, the gang of rascals was ejected neck and crop.

> Russian: Потапыч продежурил при ней в воксале целый день. Полячки, руководившие бабушку, сменялись в этот день несколько раз. Она начала с того, что прогнала вчерашнего полячка, которого она драла за волосы, и взяла другого, но другой оказался почти что еще хуже. Прогнав этого и взяв опять первого, который не уходил и толкался во всё это время изгнания тут же, за ее креслами, поминутно просовывая к ней свою голову, — она впала наконец в решительное отчаяние. Прогнанный второй полячок тоже ни за что не хотел уйти; один поместился с правой стороны, а другой с левой. Всё время они спорили и ругались друг с другом за ставки и ходы, обзывали друг друга «лайдаками» и прочими польскими любезностями, потом опять мирились, кидали деньги без всякого порядка, распоряжались зря. Поссорившись, они ставили каждый с своей стороны, один, например, на красную, а другой тут же на черную. Кончилось тем, что они совсем закружили и сбили бабушку с толку, так что она наконец чуть не со слезами обратилась к старичку круперу с просьбою защитить ее, чтоб он их прогнал. Их действительно тотчас же прогнали, несмотря на их крики и протесты: они кричали оба разом и доказывали, что бабушка им же должна, что она их в чем-то обманула, поступила с ними бесчестно, подло. Несчастный Потапыч рассказывал мне всё это со слезами в тот самый вечер, после проигрыша, и жаловался, что они набивали свои карманы деньгами, что он сам видел, как они бессовестно воровали и поминутно совали себе в карманы. Выпросит, например, у бабушки за труды пять фридрихсдоров и начнет их тут же ставить на рулетке, рядом с бабушкиными ставками. Бабушка выиграет, а он кричит, что это его ставка выиграла, а бабушка проиграла. Когда их прогоняли, то Потапыч выступил и донес, что у них полны карманы золота. Бабушка тотчас же попросила крупера распорядиться, и как оба полячка ни кричали (точно два пойманные в руки петуха), но явилась полиция и тотчас карманы их были опустошены в пользу бабушки. Бабушка, пока не проигралась, пользовалась во весь этот день у круперов и у всего воксального начальства видимым авторитетом. Мало-помалу известность ее распространялась по всему городу. Все посетители вод, всех наций, обыкновенные и самые знатные, стекались посмотреть на «une vieille comtesse russe, tombée en enfance», которая уже проиграла «несколько миллионов». Но бабушка очень, очень мало выиграла от того, что избавили ее от двух полячишек. Взамен их тотчас же к услугам ее явился третий поляк, уже совершенно чисто говоривший по-русски, одетый джентльменом, хотя все-таки смахивавший на лакея, с огромными усами и с гонором. Он тоже целовал «стопки паньски» и «стелился под стопки паньски», но относительно окружающих вел себя заносчиво, распоряжался деспотически — словом, сразу поставил себя не слугою, а хозяином бабушки. Поминутно с каждым ходом обращался он к ней и клялся ужаснейшими клятвами, что он сам «гоноровый» пан и что он не возьмет ни единой копейки из денег бабушки. Он так часто повторял эти клятвы, что та окончательно струсила. Но так как этот пан действительно вначале как будто поправил ее игру и стал было выигрывать, то бабушка и сама уже не могла от него отстать. Час спустя оба прежние полячишки, выведенные из воксала, появились снова за стулом бабушки, опять с предложением услуг, хоть на посылки. Потапыч божился, что «гоноровый пан» с ними перемигивался и даже что-то им передавал в руки. Так как бабушка не обедала и почти не сходила с кресел, то и действительно один из полячков пригодился: сбегал тут же рядом в обеденную залу воксала и достал ей чашку бульона, а потом и чаю. Они бегали, впрочем, оба. Но к концу дня, когда уже всем видно стало, что она проигрывает свой последний банковый билет, за стулом ее стояло уже до шести полячков, прежде невиданных и неслыханных. Когда же бабушка проигрывала уже последние монеты, то все они не только ее уж не слушались, но даже и не замечали, лезли прямо чрез нее к столу, сами хватали деньги, Сами распоряжались и ставили, спорили и кричали, переговариваясь с гоноровым паном за панибрата, а гоноровый пан чуть ли даже и не забыл о существовании бабушки. Даже тогда, когда бабушка, совсем всё проигравшая, возвращалась вечером в восемь часов в отель, то и тут три или четыре полячка всё еще не решались ее оставить и бежали около кресел, по сторонам, крича из всех сил и уверяя скороговоркою, что бабушка их в чем-то надула и должна им что-то отдать. Так дошли до самого отеля, откуда их наконец прогнали в толчки.

[¶6] According to Potapitch’s calculations, the Grandmother lost, that day, a total of ninety thousand roubles, in addition to the money which she had lost the day before. Every paper security which she had brought with her—five percent bonds, internal loan scrip, and what not—she had changed into cash. Also, I could not but marvel at the way in which, for seven or eight hours at a stretch, she sat in that chair of hers, almost never leaving the table. Again, Potapitch told me that there were three occasions on which she really began to win; but that, led on by false hopes, she was unable to tear herself away at the right moment. Every gambler knows how a person may sit a day and a night at cards without ever casting a glance to right or to left.

> Russian: По расчету Потапыча, бабушка проиграла всего в этот день до девяноста тысяч рублей, кроме проигранных ею вчера денег. Все свои билеты — пятипроцентные, внутренних займов, все акции, бывшие с нею, она разменяла один за другим и одну за другой. Я подивился было, как она выдержала все эти семь или восемь часов, сидя в креслах и почти не отходя от стола, но Потапыч рассказывал, что раза три она действительно начинала сильно выигрывать; а увлеченная вновь надеждою, она уж и не могла отойти. Впрочем, игроки знают, как можно человеку просидеть чуть не сутки на одном месте за картами, не спуская глаз с правой и с левой.

[¶7] Meanwhile, that day some other very important events were passing in our hotel. As early as eleven o’clock—that is to say, before the Grandmother had quitted her rooms—the General and De Griers decided upon their last stroke. In other words, on learning that the old lady had changed her mind about departing, and was bent on setting out for the Casino again, the whole of our gang (Polina only excepted) proceeded en masse to her rooms, for the purpose of finally and frankly treating with her. But the General, quaking and greatly apprehensive as to his possible future, overdid things. After half an hour’s prayers and entreaties, coupled with a full confession of his debts, and even of his passion for Mlle. Blanche (yes, he had quite lost his head), he suddenly adopted a tone of menace, and started to rage at the old lady—exclaiming that she was sullying the family honour, that she was making a public scandal of herself, and that she was smirching the fair name of Russia. The upshot was that the Grandmother turned him out of the room with her stick (it was a real stick, too!). Later in the morning he held several consultations with De Griers—the question which occupied him being: Is it in any way possible to make use of the police—to tell them that “this respected, but unfortunate, old lady has gone out of her mind, and is squandering her last kopeck,” or something of the kind? In short, is it in any way possible to engineer a species of supervision over, or of restraint upon, the old lady? De Griers, however, shrugged his shoulders at this, and laughed in the General’s face, while the old warrior went on chattering volubly, and running up and down his study. Finally De Griers waved his hand, and disappeared from view; and by evening it became known that he had left the hotel, after holding a very secret and important conference with Mlle. Blanche. As for the latter, from early morning she had taken decisive measures, by completely excluding the General from her presence, and bestowing upon him not a glance. Indeed, even when the General pursued her to the Casino, and met her walking arm in arm with the Prince, he (the General) received from her and her mother not the slightest recognition. Nor did the Prince himself bow. The rest of the day Mlle. spent in probing the Prince, and trying to make him declare himself; but in this she made a woeful mistake. The little incident occurred in the evening. Suddenly Mlle. Blanche realised that the Prince had not even a copper to his name, but, on the contrary, was minded to borrow of her money wherewith to play at roulette. In high displeasure she drove him from her presence, and shut herself up in her room.

> Russian: Между тем во весь этот день у нас в отеле происходили тоже весьма решительные вещи. Еще утром, до одиннадцати часов, когда бабушка еще была дома, наши, то есть генерал и Де-Грие, решились было на последний шаг. Узнав, что бабушка и не думает уезжать, а, напротив, отправляется опять в воксал, они во всем конклаве (кроме Полины) пришли к ней переговорить с нею окончательно и _даже откровенно._ Генерал, трепетавший и замиравший душою ввиду ужасных для него последствий, даже пересолил: после получасовых молений и просьб, и даже откровенно признавшись во всем, то есть во всех долгах, и даже в своей страсти к mademoiselle Blanche (он совсем потерялся), генерал вдруг принял грозный тон и стал даже кричать и топать ногами на бабушку; кричал, что она срамит их фамилию, стала скандалом всего города, и, наконец... наконец: «Вы срамите русское имя, сударыня! — кричал генерал, — и что на то есть полиция!» Бабушка прогнала его наконец палкой (настоящей палкой). Генерал и Де-Грие совещались еще раз или два в это утро, и именно их занимало: нельзя ли, в самом деле, как-нибудь употребить полицию? Что вот, дескать, несчастная, но почтенная старушка выжила из ума, проигрывает последние деньги и т. д. Одним словом, нельзя ли выхлопотать какой-нибудь надзор или запрещение?.. Но Де-Грие только пожимал плечами и в глаза смеялся над генералом, уже совершенно заболтавшимся и бегавшим взад и вперед по кабинету. Наконец Де-Грие махнул рукою и куда-то скрылся. Вечером узнали, что он совсем выехал из отеля, переговорил наперед весьма решительно и таинственно с mademoiselle Blanche. Что же касается до mademoiselle Blanche, то она с самого еще утра приняла окончательные меры: она совсем отшвырнула от себя генерала и даже не пускала его к себе на глаза. Когда генерал побежал за нею в воксал и встретил ее под руку с князьком, то ни она, ни madame veuve Cominges его не узнали. Князек тоже ему не поклонился. Весь этот день mademoiselle Blanche пробовала и обработывала князя, чтоб он высказался наконец решительно. Но увы! Она жестоко обманулась в расчетах на князя! Эта маленькая катастрофа произошла уже вечером; вдруг открылось, что князь гол как сокол, и еще на нее же рассчитывал, чтобы занять у нее денег под вексель и поиграть на рулетке. Blanche с негодованием его выгнала и заперлась в своем номере.

[¶8] The same morning I went to see—or, rather, to look for—Mr. Astley, but was unsuccessful in my quest. Neither in his rooms nor in the Casino nor in the Park was he to be found; nor did he, that day, lunch at his hotel as usual. However, at about five o’clock I caught sight of him walking from the railway station to the Hôtel d’Angleterre. He seemed to be in a great hurry and much preoccupied, though in his face I could discern no actual traces of worry or perturbation. He held out to me a friendly hand, with his usual ejaculation of “Ah!” but did not check his stride. I turned and walked beside him, but found, somehow, that his answers forbade any putting of definite questions. Moreover, I felt reluctant to speak to him of Polina; nor, for his part, did he ask me any questions concerning her, although, on my telling him of the Grandmother’s exploits, he listened attentively and gravely, and then shrugged his shoulders.

> Russian: Поутру в этот же день я ходил к мистеру Астлею или, лучше сказать, всё утро отыскивал мистера Астлея, но никак не мог отыскать его. Ни дома, ни в воксале или в парке его не было. В отеле своем он на этот раз не обедал. В пятом часу я вдруг увидел его идущего от дебаркадера железной дороги прямо в отель d’Angleterre. Он торопился и был очень озабочен, хотя и трудно различить заботу или какое бы то ни было замешательство в его лице. Он радушно протянул мне руку, с своим обычным восклицанием: «А!», но не останавливаясь на дороге и продолжая довольно спешным шагом путь. Я увязался за ним; но как-то он так сумел отвечать мне, что я ни о чем не успел и спросить его. К тому же мне было почему-то ужасно совестно заговаривать о Полине; он же сам ни слова о ней не спросил. Я рассказал ему про бабушку; он выслушал внимательно и серьезно и пожал плечами.

[¶9] “She is gambling away everything that she has,” I remarked.

> Russian: — Она всё проиграет, — заметил я.

[¶10] “Indeed? She arrived at the Casino even before I had taken my departure by train, so I knew she had been playing. If I should have time I will go to the Casino to-night, and take a look at her. The thing interests me.”

> Russian: — О да, — отвечал он, — ведь она пошла играть еще давеча, когда я уезжал, а потому я наверно и знал, что она проиграется. Если будет время, я зайду в воксал посмотреть, потому что это любопытно...

[¶11] “Where have you been today?” I asked—surprised at myself for having, as yet, omitted to put to him that question.

> Russian: — Куда вы уезжали? — вскричал я, изумившись, что до сих пор не спросил.

[¶12] “To Frankfort.”

> Russian: — Я был во Франкфурте.

[¶13] “On business?”

> Russian: — По делам?

[¶14] “On business.”

> Russian: — Да, по делам.

[¶15] What more was there to be asked after that? I accompanied him until, as we drew level with the Hotel des Quatre Saisons, he suddenly nodded to me and disappeared. For myself, I returned home, and came to the conclusion that, even had I met him at two o’clock in the afternoon, I should have learnt no more from him than I had done at five o’clock, for the reason that I had no definite question to ask. It was bound to have been so. For me to formulate the query which I really wished to put was a simple impossibility.

> Russian: Ну что же мне было спрашивать дальше? Впрочем, я всё еще шел подле него, но он вдруг повернул в стоявший на дороге отель «De quatre saisons», кивнул мне головой и скрылся. Возвращаясь домой, я мало-помалу догадался, что если бы я и два часа с ним проговорил, то решительно бы ничего не узнал, потому... что мне не о чем было его спрашивать! Да, конечно, так! Я никаким образом не мог бы теперь формулировать моего вопроса.

[¶16] Polina spent the whole of that day either in walking about the park with the nurse and children or in sitting in her own room. For a long while past she had avoided the General and had scarcely had a word to say to him (scarcely a word, I mean, on any _serious_ topic). Yes, that I had noticed. Still, even though I was aware of the position in which the General was placed, it had never occurred to me that he would have any reason to avoid _her_, or to trouble her with family explanations. Indeed, when I was returning to the hotel after my conversation with Astley, and chanced to meet Polina and the children, I could see that her face was as calm as though the family disturbances had never touched her. To my salute she responded with a slight bow, and I retired to my room in a very bad humour.

> Russian: Весь этот день Полина то гуляла с детьми и нянюшкой в парке, то сидела дома. Генерала она давно уже избегала и почти ничего с ним не говорила, по крайней мере о чем-нибудь серьезном. Я это давно заметил. Но зная, в каком генерал положении сегодня, я подумал, что он не мог миновать ее, то есть между ними не могло не быть каких-нибудь важных семейных объяснений. Однако ж, когда я, возвращаясь в отель после разговора с мистером Астлеем, встретил Полину с детьми, то на ее лице отражалось самое безмятежное спокойствие, как будто все семейные бури миновали только одну ее. На мой поклон она кивнула мне головой. Я пришел к себе совсем злой.

[¶17] Of course, since the affair with the Burmergelms I had exchanged not a word with Polina, nor had with her any kind of intercourse. Yet I had been at my wits’ end, for, as time went on, there was arising in me an ever-seething dissatisfaction. Even if she did not love me she ought not to have trampled upon my feelings, nor to have accepted my confessions with such contempt, seeing that she must have been aware that I loved her (of her own accord she had allowed me to tell her as much). Of course the situation between us had arisen in a curious manner. About two months ago, I had noticed that she had a desire to make me her friend, her confidant—that she was making trial of me for the purpose; but, for some reason or another, the desired result had never come about, and we had fallen into the present strange relations, which had led me to address her as I had done. At the same time, if my love was distasteful to her, why had she not _forbidden_ me to speak of it to her? But she had not so forbidden me. On the contrary, there had been occasions when she had even _invited_ me to speak. Of course, this might have been done out of sheer wantonness, for I well knew—I had remarked it only too often—that, after listening to what I had to say, and angering me almost beyond endurance, she loved suddenly to torture me with some fresh outburst of contempt and aloofness! Yet she must have known that I could not live without her. Three days had elapsed since the affair with the Baron, and I could bear the severance no longer. When, that afternoon, I met her near the Casino, my heart almost made me faint, it beat so violently. She too could not live without me, for had she not said that she had _need_ of me? Or had that too been spoken in jest?

> Russian: Конечно, я избегал говорить с нею и ни разу с нею не сходился после происшествия с Вурмергельмами. При этом я отчасти форсил и ломался; но чем дальше шло время, тем всё более и более накипало во мне настоящее негодование. Если бы даже она и не любила меня нисколько, все-таки нельзя бы, кажется, так топтать мои чувства и с таким пренебрежением принимать мои признания. Ведь она знает же, что я взаправду люблю ее; ведь она сама допускала, позволяла мне так говорить с нею! Правда, это как-то странно началось у нас. Некоторое время, давно уж, месяца два назад, я стал замечать, что она хочет сделать меня своим другом, поверенным, и даже отчасти уж и пробует. Но это почему-то не пошло у нас тогда в ход; вот взамен того и остались странные теперешние отношения; оттого-то и стал я так говорить с нею. Но если ей противна моя любовь, зачем прямо не запретить мне говорить о ней? Мне не запрещают; даже сама она вызывала иной раз меня на разговор и... конечно, делала это на смех. Я знаю наверное, я это твердо заметил, — ей было приятно, выслушав и раздражив меня до боли, вдруг меня огорошить какою-нибудь выходкою величайшего презрения и невнимания. И ведь знает же она, что я без нее жить не могу. Вот теперь три дня прошло после истории с бароном, а я уже не могу выносить нашей _разлуки._ Когда я ее встретил сейчас у воксала, у меня забилось сердце так, что я побледнел. Но ведь и она же без меня не проживет! Я ей нужен и — неужели, неужели только как шут Балакирев?

[¶18] That she had a secret of some kind there could be no doubt. What she had said to the Grandmother had stabbed me to the heart. On a thousand occasions I had challenged her to be open with me, nor could she have been ignorant that I was ready to give my very life for her. Yet always she had kept me at a distance with that contemptuous air of hers; or else she had demanded of me, in lieu of the life which I offered to lay at her feet, such escapades as I had perpetrated with the Baron. Ah, was it not torture to me, all this? For could it be that her whole world was bound up with the Frenchman? What, too, about Mr. Astley? The affair was inexplicable throughout. My God, what distress it caused me!

> Russian: У ней тайна — это ясно! Разговор ее с бабушкой больно уколол мое сердце. Ведь я тысячу раз вызывал ее быть со мною откровенной, и ведь она знала, что я действительно готов за нее голову мою положить. Но она всегда отделывалась чуть не презрением или вместо жертвы жизнью, которую я предлагал ей, требовала от меня таких выходок, как тогда с бароном! Разве это не возмутительно? Неужели весь мир для нее в этом французе? А мистер Астлей? Но тут уже дело становилось решительно непонятным, а между тем — боже, как я мучился!

[¶19] Arrived home, I, in a fit of frenzy, indited the following:

> Russian: Придя домой, в порыве бешенства, я схватил перо и настрочил ей следующее:

[¶20] “Polina Alexandrovna, I can see that there is approaching us an exposure which will involve you too. For the last time I ask of you—have you, or have you not, any need of my life? If you have, then make such dispositions as you wish, and I shall always be discoverable in my room if required. If you have need of my life, write or send for me.”

> Russian: «Полина Александровна, я вижу ясно, что пришла развязка, которая заденет, конечно, и вас. Последний раз повторяю: нужна или нет вам моя голова? Если буду нужен, хоть _на что-нибудь, —_ располагайте, а я покамест сижу в своей комнате, по крайней мере большею частью, и никуда не уеду. Надо будет, — то напишите иль позовите».

[¶21] I sealed the letter, and dispatched it by the hand of a corridor lacquey, with orders to hand it to the addressee in person. Though I expected no answer, scarcely three minutes had elapsed before the lacquey returned with “the compliments of a certain person.”

> Russian: Я запечатал и отправил эту записку с коридорным лакеем, с приказанием отдать прямо в руки. Ответа я не ждал, но через три минуты лакей воротился с известием, что «приказали кланяться».

[¶22] Next, about seven o’clock, I was sent for by the General. I found him in his study, apparently preparing to go out again, for his hat and stick were lying on the sofa. When I entered he was standing in the middle of the room—his feet wide apart, and his head bent down. Also, he appeared to be talking to himself. But as soon as ever he saw me at the door he came towards me in such a curious manner that involuntarily I retreated a step, and was for leaving the room; whereupon he seized me by both hands, and, drawing me towards the sofa, and seating himself thereon, he forced me to sit down on a chair opposite him. Then, without letting go of my hands, he exclaimed with quivering lips and a sparkle of tears on his eyelashes:

> Russian: Часу в седьмом меня позвали к генералу. Он был в кабинете, одет как бы собираясь куда-то идти. Шляпа и палка лежали на диване. Мне показалось входя, что он стоял среди комнаты, расставив ноги, опустя голову, и что-то говорил вслух сам с собой. Но только что он завидел меня, как бросился ко мне чуть не с криком, так что я невольно отшатнулся и хотел было убежать; но он схватил меня за обе руки и потащил к дивану; сам сел на диван, меня посадил прямо против себя в кресла и, не выпуская моих рук, с дрожащими губами, со слезами, заблиставшими вдруг на его ресницах, умоляющим голосом проговорил:

[¶23] “Oh, Alexis Ivanovitch! Save me, save me! Have some mercy upon me!” For a long time I could not make out what he meant, although he kept talking and talking, and constantly repeating to himself, “Have mercy, mercy!” At length, however, I divined that he was expecting me to give him something in the nature of advice—or, rather, that, deserted by every one, and overwhelmed with grief and apprehension, he had bethought himself of my existence, and sent for me to relieve his feelings by talking and talking and talking.

> Russian: — Алексей Иванович, спасите, спасите, пощадите! Я долго не мог ничего понять; он всё говорил, говорил, говорил и всё повторял: «Пощадите, пощадите!» Наконец я догадался, что он ожидает от меня чего-то вроде совета; или, лучше сказать, всеми оставленный, в тоске и тревоге, он вспомнил обо мне и позвал меня, чтоб только говорить, говорить, говорить.

[¶24] In fact, he was in such a confused and despondent state of mind that, clasping his hands together, he actually went down upon his knees and begged me to go to Mlle. Blanche, and beseech and advise her to return to him, and to accept him in marriage.

> Russian: Он помешался, по крайней мере в высшей степени потерялся. Он складывал руки и готов был броситься предо мной на колени, чтобы (как вы думаете?) — чтоб я сейчас же шел к mademoiselle Blanche и упросил, усовестил ее воротиться к нему и выйти за него замуж.

[¶25] “But, General,” I exclaimed, “possibly Mlle. Blanche has scarcely even remarked my existence? What could _I_ do with her?”

> Russian: — Помилуйте, генерал, — вскричал я, — да mademoiselle Blanche, может быть, еще и не заметила меня до сих пор? Что могу я сделать?

[¶26] It was in vain that I protested, for he could understand nothing that was said to him, Next he started talking about the Grandmother, but always in a disconnected sort of fashion—his one thought being to send for the police.

> Russian: Но напрасно было и возражать: он не понимал, что ему говорят. Пускался он говорить и о бабушке, но только ужасно бессвязно; он всё еще стоял на мысли послать за полициею.

[¶27] “In Russia,” said he, suddenly boiling over with indignation, “or in any well-ordered State where there exists a government, old women like my mother are placed under proper guardianship. Yes, my good sir,” he went on, relapsing into a scolding tone as he leapt to his feet and started to pace the room, “do you not know this” (he seemed to be addressing some imaginary auditor in the corner) “—do you not know this, that in Russia old women like her are subjected to restraint, the devil take them?” Again he threw himself down upon the sofa. A minute later, though sobbing and almost breathless, he managed to gasp out that Mlle. Blanche had refused to marry him, for the reason that the Grandmother had turned up in place of a telegram, and it was therefore clear that he had no inheritance to look for. Evidently, he supposed that I had hitherto been in entire ignorance of all this. Again, when I referred to De Griers, the General made a gesture of despair. “He has gone away,” he said, “and everything which I possess is mortgaged to him. I stand stripped to my skin. Even of the money which you brought me from Paris, I know not if seven hundred francs be left. Of course that sum will do to go on with, but, as regards the future, I know nothing, I know nothing.”

> Russian: — У нас, у нас, — начинал он, вдруг вскипая негодованием, — одним словом, у нас, в благоустроенном государстве, где есть начальство, над такими старухами тотчас бы опеку устроили! Да-с, милостивый государь, да-с, — продолжал он, вдруг впадая в распекательный тон, вскочив с места и расхаживая по комнате; — вы еще не знали этого, милостивый государь, — обратился он к какому-то воображаемому милостивому государю в угол, — так вот и узнаете... да-с... у нас эдаких старух в дугу гнут, в дугу, в дугу-с, да-с... о, черт возьми! И он бросался опять на диван, а чрез минуту, чуть не всхлипывая, задыхаясь, спешил рассказать мне, что mademoiselle Blanche оттого ведь за него не выходит, что вместо телеграммы приехала бабушка и что теперь уже ясно, что он не получит наследства. Ему казалось, что ничего еще этого я не знаю. Я было заговорил о Де-Грие; он махнул рукою: — Уехал! у него всё мое в закладе; я гол как сокол! Те деньги, которые вы привезли... те деньги, — я не знаю, сколько там, кажется франков семьсот осталось, и — довольно-с, вот и всё, а дальше — не знаю-с, не знаю-с!..

[¶28] “Then how will you pay your hotel bill?” I cried in consternation. “And what shall you do afterwards?”

> Russian: — Как же вы в отеле расплатитесь? — вскричал я в испуге, — и... потом что же?

[¶29] He looked at me vaguely, but it was clear that he had not understood—perhaps had not even heard—my questions. Then I tried to get him to speak of Polina and the children, but he only returned brief answers of “Yes, yes,” and again started to maunder about the Prince, and the likelihood of the latter marrying Mlle. Blanche. “What on earth am I to do?” he concluded. “What on earth am I to do? Is this not ingratitude? Is it not sheer ingratitude?” And he burst into tears.

> Russian: Он задумчиво посмотрел, но, кажется, ничего не понял и даже, может быть, не расслышал меня. Я попробовал было заговорить о Полине Александровне, о детях; он наскоро отвечал: — Да! да! — но тотчас же опять пускался говорить о князе, о том, что теперь уедет с ним Blanche и тогда... и тогда — что же мне делать, Алексей Иванович? — обращался он вдруг ко мне. — Клянусь богом! Что же мне делать, — скажите, ведь это неблагодарность! Ведь это же неблагодарность? Наконец он залился в три ручья слезами.

[¶30] Nothing could be done with such a man. Yet to leave him alone was dangerous, for something might happen to him. I withdrew from his rooms for a little while, but warned the nursemaid to keep an eye upon him, as well as exchanged a word with the corridor lacquey (a very talkative fellow), who likewise promised to remain on the look-out.

> Russian: Нечего было делать с таким человеком; оставить его одного тоже было опасно; пожалуй, могло с ним что-нибудь приключиться. Я, впрочем, от него кое-как избавился, но дал знать нянюшке, чтоб та наведывалась почаще, да, кроме того, поговорил с коридорным лакеем, очень толковым малым; тот обещался мне тоже с своей стороны присматривать.

[¶31] Hardly had I left the General, when Potapitch approached me with a summons from the Grandmother. It was now eight o’clock, and she had returned from the Casino after finally losing all that she possessed. I found her sitting in her chair—much distressed and evidently fatigued. Presently Martha brought her up a cup of tea and forced her to drink it; yet, even then I could detect in the old lady’s tone and manner a great change.

> Russian: Едва только оставил я генерала, как явился ко мне Потапыч с зовом к бабушке. Было восемь часов, и она только что воротилась из воксала после окончательного проигрыша. Я отправился к ней: старуха сидела в креслах, совсем измученная и видимо больная. Марфа подавала ей чашку чая, которую почти насильно заставила ее выпить. И голос и тон бабушки ярко изменились.

[¶32] “Good evening, Alexis Ivanovitch,” she said slowly, with her head drooping. “Pardon me for disturbing you again. Yes, you must pardon an old, old woman like myself, for I have left behind me all that I possess—nearly a hundred thousand roubles! You did quite right in declining to come with me this evening. Now I am without money—without a single groat. But I must not delay a moment; I must leave by the 9:30 train. I have sent for that English friend of yours, and am going to beg of him three thousand francs for a week. Please try and persuade him to think nothing of it, nor yet to refuse me, for I am still a rich woman who possesses three villages and a couple of mansions. Yes, the money shall be found, for I have not yet squandered _everything_. I tell you this in order that he may have no doubts about—Ah, but here he is! Clearly he is a good fellow.”

> Russian: — Здравствуйте, батюшка Алексей Иванович, — сказала она медленно и важно склоняя голову, — извините, что еще раз побеспокоила, простите старому человеку. Я, отец мой, всё там оставила, почти сто тысяч рублей. Прав ты был, что вчера не пошел со мною. Теперь я без денег, гроша нет. Медлить не хочу ни минуты, в девять с половиною и поеду. Послала я к этому твоему англичанину, Астлею, что ли, и хочу у него спросить три тысячи франков на неделю. Так убеди ты его, чтоб он как-нибудь чего не подумал и не отказал. Я еще, отец мой, довольно богата. У меня три деревни и два дома есть. Да и денег еще найдется, не все с собой взяла. Для того я это говорю, чтоб не усомнился он как-нибудь... А, да вот и он! Видно хорошего человека.

[¶33] True enough, Astley had come hot-foot on receiving the Grandmother’s appeal. Scarcely stopping even to reflect, and with scarcely a word, he counted out the three thousand francs under a note of hand which she duly signed. Then, his business done, he bowed, and lost no time in taking his departure.

> Russian: Мистер Астлей поспешил по первому зову бабушки. Нимало не думая и много не говоря, он тотчас же отсчитал ей три тысячи франков под вексель, который бабушка и подписала. Кончив дело, он откланялся и поспешил выйти.

[¶34] “You too leave me, Alexis Ivanovitch,” said the Grandmother. “All my bones are aching, and I still have an hour in which to rest. Do not be hard upon me, old fool that I am. Never again shall I blame young people for being frivolous. I should think it wrong even to blame that unhappy General of yours. Nevertheless, I do not mean to let him have any of my money (which is all that he desires), for the reason that I look upon him as a perfect blockhead, and consider myself, simpleton though I be, at least wiser than _he_ is. How surely does God visit old age, and punish it for its presumption! Well, good-bye. Martha, come and lift me up.”

> Russian: — А теперь ступай и ты, Алексей Иванович. Осталось час с небольшим — хочу прилечь, кости болят. Не взыщи на мне, старой дуре. Теперь уж не буду молодых обвинять в легкомыслии, да и того несчастного, генерала-то вашего, тоже грешно мне теперь обвинять. Денег я ему все-таки не дам, как он хочет, потому — уж совсем он, на мой взгляд, глупехонек, только и я, старая дура, не умнее его. Подлинно, бог и на старости взыщет и накажет гордыню. Ну, прощай. Марфуша, подыми меня.

[¶35] However, I had a mind to see the old lady off; and, moreover, I was in an expectant frame of mind—somehow I kept thinking that _something_ was going to happen; wherefore, I could not rest quietly in my room, but stepped out into the corridor, and then into the Chestnut Avenue for a few minutes’ stroll. My letter to Polina had been clear and firm, and in the present crisis, I felt sure, would prove final. I had heard of De Griers’ departure, and, however much Polina might reject me as a _friend_, she might not reject me altogether as a _servant_. She would need me to fetch and carry for her, and I was ready to do so. How could it have been otherwise? Towards the hour of the train’s departure I hastened to the station, and put the Grandmother into her compartment—she and her party occupying a reserved family saloon. “Thanks for your disinterested assistance,” she said at parting. “Oh, and please remind Prascovia of what I said to her last night. I expect soon to see her.”

> Russian: Я, однако, желал проводить бабушку. Кроме того, я был в каком-то ожидании, я всё ждал, что вот-вот сейчас что-то случится. Мне не сиделось у себя. Я выходил в коридор, даже на минутку вышел побродить по аллее. Письмо мое к ней было ясно и решительно, а теперешняя катастрофа — уж, конечно, окончательная. В отеле я услышал об отъезде Де-Грие. Наконец, если она меня и отвергнет, как друга, то, может быть, как слугу не отвергнет. Ведь нужен же я ей хоть на посылки; да пригожусь, как же иначе! Ко времени поезда я сбегал на дебаркадер и усадил бабушку. Они все уселись в особый семейный вагон. «Спасибо тебе, батюшка, за твое бескорыстное участие, — простилась она со мною, — да передай Прасковье то, о чем я вчера ей говорила, — я ее буду ждать».

[¶36] Then I returned home. As I was passing the door of the General’s suite, I met the nursemaid, and inquired after her master. “There is nothing new to report, sir,” she replied quietly. Nevertheless I decided to enter, and was just doing so when I halted thunderstruck on the threshold. For before me I beheld the General and Mlle. Blanche—laughing gaily at one another!—while beside them, on the sofa, there was seated her mother. Clearly the General was almost out of his mind with joy, for he was talking all sorts of nonsense, and bubbling over with a long-drawn, nervous laugh—a laugh which twisted his face into innumerable wrinkles, and caused his eyes almost to disappear. Afterwards I learnt from Mlle. Blanche herself that, after dismissing the Prince and hearing of the General’s tears, she bethought her of going to comfort the old man, and had just arrived for the purpose when I entered. Fortunately, the poor General did not know that his fate had been decided—that Mlle. had long ago packed her trunks in readiness for the first morning train to Paris! Hesitating a moment on the threshold I changed my mind as to entering, and departed unnoticed. Ascending to my own room, and opening the door, I perceived in the semi-darkness a figure seated on a chair in the corner by the window. The figure did not rise when I entered, so I approached it swiftly, peered at it closely, and felt my heart almost stop beating. The figure was Polina!

> Russian: Я пошел домой. Проходя мимо генеральского номера, я встретил нянюшку и осведомился о генерале. «И, батюшка, ничего», — отвечала та уныло. Я, однако, зашел, но в дверях кабинета остановился в решительном изумлении. Mademoiselle Blanche и генерал хохотали о чем-то взапуски. Veuve Cominges сидела тут же на диване. Генерал был, видимо, без ума от радости, лепетал всякую бессмыслицу и заливался нервным длинным смехом, от которого всё лицо его складывалось в бесчисленное множество морщинок и куда-то прятались глаза. После я узнал от самой же Blanche, что она, прогнав князя и узнав о плаче генерала, вздумала его утешить и зашла к нему на минутку. Но не знал бедный генерал, что в эту минуту участь его была решена и что Blanche уже начала укладываться, чтоб завтра же, с первым утренним поездом, лететь в Париж. Постояв на пороге генеральского кабинета, я раздумал входить и вышел незамеченный. Поднявшись к себе и отворив дверь, я в полутемноте заметил вдруг какую-то фигуру, сидевшую на стуле, в углу, у окна. Она не поднялась при моем появлении. Я быстро подошел, посмотрел и — дух у меня захватило: это была Полина!

## 14. Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/14/#p-N

[¶0] The shock made me utter an exclamation.

> Russian: Я так и вскрикнул.

[¶1] “What is the matter? What is the matter?” she asked in a strange voice. She was looking pale, and her eyes were dim.

> Russian: — Что же? Что же? — странно спрашивала она. Она была бледна и смотрела мрачно.

[¶2] “What is the matter?” I re-echoed. “Why, the fact that you are _here!_”

> Russian: — Как что же? Вы? здесь, у меня!

[¶3] “If I am here, I have come with all that I have to bring,” she said. “Such has always been my way, as you shall presently see. Please light a candle.” I did so; whereupon she rose, approached the table, and laid upon it an open letter.

> Russian: — Если я прихожу, то уж _вся_ прихожу. Это моя привычка. Вы сейчас это увидите; зажгите свечу. Я зажег свечку. Она встала, подошла к столу и положила предо мной распечатанное письмо.

[¶4] “Read it,” she added.

> Russian: — Прочтите, — велела она.

[¶5] “It is De Griers’ handwriting!” I cried as I seized the document. My hands were so tremulous that the lines on the pages danced before my eyes. Although, at this distance of time, I have forgotten the exact phraseology of the missive, I append, if not the precise words, at all events the general sense.

> Russian: — Это, — это рука Де-Грие! — вскричал я, схватив письмо. Руки у меня тряслись, и строчки прыгали пред глазами. Я забыл точные выражения письма, но вот оно — хоть не слово в слово, так, по крайней мере, мысль в мысль.

[¶6] “Mademoiselle,” the document ran, “certain untoward circumstances compel me to depart in haste. Of course, you have of yourself remarked that hitherto I have always refrained from having any final explanation with you, for the reason that I could not well state the whole circumstances; and now to my difficulties the advent of the aged Grandmother, coupled with her subsequent proceedings, has put the final touch. Also, the involved state of my affairs forbids me to write with any finality concerning those hopes of ultimate bliss upon which, for a long while past, I have permitted myself to feed. I regret the past, but at the same time hope that in my conduct you have never been able to detect anything that was unworthy of a gentleman and a man of honour. Having lost, however, almost the whole of my money in debts incurred by your stepfather, I find myself driven to the necessity of saving the remainder; wherefore, I have instructed certain friends of mine in St. Petersburg to arrange for the sale of all the property which has been mortgaged to myself. At the same time, knowing that, in addition, your frivolous stepfather has squandered money which is exclusively yours, I have decided to absolve him from a certain moiety of the mortgages on his property, in order that you may be in a position to recover of him what you have lost, by suing him in legal fashion. I trust, therefore, that, as matters now stand, this action of mine may bring you some advantage. I trust also that this same action leaves me in the position of having fulfilled every obligation which is incumbent upon a man of honour and refinement. Rest assured that your memory will for ever remain graven in my heart.”

> Russian: «Mademoiselle, — писал Де-Грие, — неблагоприятные обстоятельства заставляют меня уехать немедленно. Вы, конечно, сами заметили, что я нарочно избегал окончательного объяснения с вами до тех пор, пока не разъяснились все обстоятельства. Приезд старой (de la vieille dame) вашей родственницы и нелепый ее поступок покончили все мои недоумения. Мои собственные расстроенные дела запрещают мне окончательно питать дальнейшие сладостные надежды, которыми я позволял себе упиваться некоторое время. Сожалею о прошедшем, но надеюсь, что в поведении моем вы не отыщете ничего, что недостойно жантилома и честного человека (gentilhomme et honnête homme )_._Потеряв почти все мои деньги в долгах на отчиме вашем, я нахожусь в крайней необходимости воспользоваться тем, что мне остается: я уже дал знать в Петербург моим друзьям, чтоб немедленно распорядились продажею заложенного мне имущества; зная, однако же, что легкомысленный отчим ваш растратил ваши собственные деньги, я решился простить ему пятьдесят тысяч франков и на эту сумму возвращаю ему часть закладных на его имущество, так что вы поставлены теперь в возможность воротить всё, что потеряли, потребовав с него имение судебным порядком. Надеюсь, mademoiselle, что при теперешнем состоянии дел мой поступок будет для вас весьма выгоден. Надеюсь тоже, что этим поступком я вполне исполняю обязанность человека честного и благородного. Будьте уверены, что память о вас запечатлена навеки в моем сердце».

[¶7] “All this is clear enough,” I commented. “Surely you did not expect aught else from him?” Somehow I was feeling annoyed.

> Russian: — Что же, это всё ясно, — сказал я, обращаясь к Полине, — неужели вы могли ожидать чего-нибудь другого, — прибавил я с негодованием.

[¶8] “I expected nothing at all from him,” she replied—quietly enough, to all outward seeming, yet with a note of irritation in her tone. “Long ago I made up my mind on the subject, for I could read his thoughts, and knew what he was thinking. He thought that possibly I should sue him—that one day I might become a nuisance.” Here Polina halted for a moment, and stood biting her lips. “So of set purpose I redoubled my contemptuous treatment of him, and waited to see what he would do. If a telegram to say that we had become legatees had arrived from, St. Petersburg, I should have flung at him a quittance for my foolish stepfather’s debts, and then dismissed him. For a long time I have hated him. Even in earlier days he was not a man; and now!—Oh, how gladly I could throw those fifty thousand roubles in his face, and spit in it, and then rub the spittle in!”

> Russian: — Я ничего не ожидала, — отвечала она, по-видимому спокойно, но что-то как бы вздрагивало в ее голосе; — я давно всё порешила; я читала его мысли и узнала, что он думает. Он думал, что я ищу... что я буду настаивать... (Она остановилась и, не договорив, закусила губу и замолчала). Я нарочно удвоила мое к нему презрение, — начала она опять, — я ждала, что от него будет? Если б пришла телеграмма о наследстве, я бы швырнула ему долг этого идиота (отчима) и прогнала его! Он мне был давно, давно ненавистен. О, это был не тот человек прежде, тысячу раз не тот, а теперь, а теперь!.. О, с каким бы счастием я бросила ему теперь, в его подлое лицо, эти пятьдесят тысяч и плюнула бы... и растерла бы плевок!

[¶9] “But the document returning the fifty-thousand rouble mortgage—has the General got it? If so, possess yourself of it, and send it to De Griers.”

> Russian: — Но бумага, — эта возвращенная им закладная на пятьдесят тысяч, ведь она у генерала? Возьмите и отдайте Де-Грие.

[¶10] “No, no; the General has not got it.”

> Russian: — О, не то! Не то!..

[¶11] “Just as I expected! Well, what is the General going to do?” Then an idea suddenly occurred to me. “What about the Grandmother?” I asked. Polina looked at me with impatience and bewilderment.

> Russian: — Да, правда, правда, не то! Да и к чему генерал теперь способен? А бабушка? — вдруг вскричал я. Полина как-то рассеянно и нетерпеливо на меня посмотрела.

[¶12] “What makes you speak of _her?_” was her irritable inquiry. “I cannot go and live with her. Nor,” she added hotly, “will I go down upon my knees to _any one_.” “Why should you?” I cried. “Yet to think that you should have loved De Griers! The villain, the villain! But I will kill him in a duel. Where is he now?”

> Russian: — Зачем бабушка? — с досадой проговорила Полина, — я не могу идти к ней... Да и ни у кого не хочу прощения просить, — прибавила она раздражительно. — Что же делать! — вскричал я, — и как, ну как это вы могли любить Де-Грие! О, подлец, подлец! Ну, хотите, я его убью на дуэли! Где он теперь?

[¶13] “In Frankfort, where he will be staying for the next three days.”

> Russian: — Он во Франкфурте и проживет там три дня.

[¶14] “Well, bid me do so, and I will go to him by the first train tomorrow,” I exclaimed with enthusiasm. She smiled.

> Russian: — Одно ваше слово, и я еду, завтра же, с первым поездом! — проговорил я в каком-то глупом энтузиазме. Она засмеялась.

[¶15] “If you were to do that,” she said, “he would merely tell you to be so good as first to return him the fifty thousand francs. What, then, would be the use of having a quarrel with him? You talk sheer nonsense.”

> Russian: — Что же, он скажет еще, пожалуй: сначала возвратите пятьдесят тысяч франков. Да и за что ему драться?.. Какой это вздор!

[¶16] I ground my teeth. “The question,” I went on, “is how to raise the fifty thousand francs. We cannot expect to find them lying about on the floor. Listen. What of Mr. Astley?” Even as I spoke a new and strange idea formed itself in my brain.

> Russian: — Ну так где же, где же взять эти пятьдесят тысяч франков, — повторил я, скрежеща зубами, — точно так и возможно вдруг их поднять на полу. — Послушайте: мистер Астлей? — спросил я, обращаясь к ней с началом какой-то странной идеи.

[¶17] Her eyes flashed fire.

> Russian: У ней глаза засверкали.

[¶18] “What? _you yourself_ wish me to leave you for him?” she cried with a scornful look and a proud smile. Never before had she addressed me thus.

> Russian: — Что же, разве _ты сам_ хочешь, чтоб я от тебя ушла к этому англичанину? — проговорила она, пронзающим взглядом смотря мне в лицо и горько улыбаясь. Первый раз в жизни сказала она мне _ты._

[¶19] Then her head must have turned dizzy with emotion, for suddenly she seated herself upon the sofa, as though she were powerless any longer to stand.

> Russian: Кажется, у ней в эту минуту закружилась голова от волнения, и вдруг она села на диван, как бы в изнеможении.

[¶20] A flash of lightning seemed to strike me as I stood there. I could scarcely believe my eyes or my ears. She _did_ love me, then! It _was_ to me, and not to Mr. Astley, that she had turned! Although she, an unprotected girl, had come to me in my room—in an hotel room—and had probably compromised herself thereby, I had not understood!

> Russian: Точно молния опалила меня; я стоял и не верил глазам, не верил ушам! Что же, стало быть, она меня любит! Она пришла _ко мне,_ а не к мистеру Астлею! Она, одна, девушка, пришла ко мне в комнату, в отели, — стало быть, компрометировала себя всенародно, — и я, я стою перед ней и еще не понимаю!

[¶21] Then a second mad idea flashed into my brain.

> Russian: Одна дикая мысль блеснула в моей голове.

[¶22] “Polina,” I said, “give me but an hour. Wait here just one hour until I return. Yes, you MUST do so. Do you not see what I mean? Just stay here for that time.”

> Russian: — Полина! Дай мне только один час! Подожди здесь только час и... я вернусь! Это... это необходимо! Увидишь! Будь здесь, будь здесь!

[¶23] And I rushed from the room without so much as answering her look of inquiry. She called something after me, but I did not return.

> Russian: И я выбежал из комнаты, не отвечая на ее удивленный вопросительный взгляд; она крикнула мне что-то вслед, но я не воротился.

[¶24] Sometimes it happens that the most insane thought, the most impossible conception, will become so fixed in one’s head that at length one believes the thought or the conception to be reality. Moreover, if with the thought or the conception there is combined a strong, a passionate, desire, one will come to look upon the said thought or conception as something fated, inevitable, and foreordained—something bound to happen. Whether by this there is connoted something in the nature of a combination of presentiments, or a great effort of will, or a self-annulment of one’s true expectations, and so on, I do not know; but, at all events that night saw happen to me (a night which I shall never forget) something in the nature of the miraculous. Although the occurrence can easily be explained by arithmetic, I still believe it to have been a miracle. Yet why did this conviction take such a hold upon me at the time, and remain with me ever since? Previously, I had thought of the idea, not as an occurrence which was ever likely to come about, but as something which _never_ could come about.

> Russian: Да, иногда самая дикая мысль, самая с виду невозможная мысль, до того сильно укрепляется в голове, что ее принимаешь наконец за что-то осуществимое... Мало того: если идея соединяется с сильным, страстным желанием, то, пожалуй, иной раз примешь ее наконец за нечто фатальное, необходимое, предназначенное, за нечто такое, что уже не может не быть и не случиться! Может быть, тут есть еще что-нибудь, какая-нибудь комбинация предчувствий, какое-нибудь необыкновенное усилие воли, самоотравление собственной фантазией или еще что-нибудь — не знаю; но со мною в этот вечер (который я никогда в жизни не позабуду) случилось происшествие чудесное. Оно хоть и совершенно оправдывается арифметикою, но тем не менее — для меня еще до сих пор чудесное. И почему, почему эта уверенность так глубоко, крепко засела тогда во мне, и уже с таких давних пор? Уж, верно, я помышлял об этом, — повторяю вам, — не как о случае, который может быть в числе прочих (а стало быть, может и не быть), но как о чем-то таком, что никак уж не может не случиться!

[¶25] The time was a quarter past eleven o’clock when I entered the Casino in such a state of hope (though, at the same time, of agitation) as I had never before experienced. In the gaming-rooms there were still a large number of people, but not half as many as had been present in the morning.

> Russian: Было четверть одиннадцатого; я вошел в воксал в такой твердой надежде и в то же время в таком волнении, какого я еще никогда не испытывал. В игорных залах народу было еще довольно, хоть вдвое менее утрешнего.

[¶26] At eleven o’clock there usually remained behind only the real, the desperate gamblers—persons for whom, at spas, there existed nothing beyond roulette, and who went thither for that alone. These gamesters took little note of what was going on around them, and were interested in none of the appurtenances of the season, but played from morning till night, and would have been ready to play through the night until dawn had that been possible. As it was, they used to disperse unwillingly when, at midnight, roulette came to an end. Likewise, as soon as ever roulette was drawing to a close and the head croupier had called “Les trois derniers coups,” most of them were ready to stake on the last three rounds all that they had in their pockets—and, for the most part, lost it. For my own part I proceeded towards the table at which the Grandmother had lately sat; and, since the crowd around it was not very large, I soon obtained standing room among the ring of gamblers, while directly in front of me, on the green cloth, I saw marked the word “Passe.” “Passe” was a row of numbers from 19 to 36 inclusive; while a row of numbers from 1 to 18 inclusive was known as “Manque.” But what had that to do with me? I had not noticed—I had not so much as heard the numbers upon which the previous coup had fallen, and so took no bearings when I began to play, as, in my place, any _systematic_ gambler would have done. No, I merely extended my stock of twenty ten-gülden pieces, and threw them down upon the space “Passe” which happened to be confronting me.

> Russian: В одиннадцатом часу у игорных столов остаются настоящие, отчаянные игроки, для которых на водах существует только одна рулетка, которые и приехали для нее одной, которые плохо замечают, что вокруг них происходит, и ничем не интересуются во весь сезон, а только играют с утра до ночи и готовы были бы играть, пожалуй, и всю ночь до рассвета, если б можно было. И всегда они с досадой расходятся, когда в двенадцать часов закрывают рулетку. И когда старший крупер перед закрытием рулетки, около двенадцати часов, возглашает: «Les trois derniers coups, messieurs!», то они готовы проставить иногда на этих трех последних ударах всё, что у них есть в кармане, — и действительно тут-то наиболее и проигрываются. Я прошел к тому самому столу, где давеча сидела бабушка. Было не очень тесно, так что я очень скоро занял место у стола стоя. Прямо предо мной, на зеленом сукне, начерчено было слово: «Passe». _«Passe» —_ это ряд цифр от девятнадцати включительно до тридцати шести. Первый же ряд, от первого до восемнадцати включительно, называется _«Manque»:_ но какое мне было до этого дело? Я не рассчитывал, я даже не слыхал, на какую цифру лег последний удар, и об этом не справился, начиная игру, как бы сделал всякий чуть-чуть рассчитывающий игрок. Я вытащил все мои двадцать фридрихсдоров и бросил на бывший предо мною _«passe»._

[¶27] “Vingt-deux!” called the croupier. I had won! I staked upon the same again—both my original stake and my winnings.

> Russian: — Vingt deux! — закричал крупер. Я выиграл — и опять поставил всё: и прежнее, и выигрыш.

[¶28] “Trente-et-un!” called the croupier. Again I had won, and was now in possession of eighty ten-gülden pieces. Next, I moved the whole eighty on to twelve middle numbers (a stake which, if successful, would bring me in a triple profit, but also involved a risk of two chances to one). The wheel revolved, and stopped at twenty-four. Upon this I was paid out notes and gold until I had by my side a total sum of two thousand gülden.

> Russian: — Trente et un, — прокричал крупер. Опять выигрыш! Всего уж, стало быть, у меня восемьдесят фридрихсдоров! Я двинул все восемьдесят на двенадцать средних цифр (тройной выигрыш, но два шанса против себя) — колесо завертелось, и вышло двадцать четыре. Мне выложили три свертка по пятидесяти фридрихсдоров и десять золотых монет; всего, с прежним, очутилось у меня двести фридрихсдоров.

[¶29] It was as in a fever that I moved the pile, en bloc, on to the red. Then suddenly I came to myself (though that was the only time during the evening’s play when fear cast its cold spell over me, and showed itself in a trembling of the hands and knees). For with horror I had realised that I _must_ win, and that upon that stake there depended all my life. “Rouge!” called the croupier. I drew a long breath, and hot shivers went coursing over my body. I was paid out my winnings in bank-notes—amounting, of course, to a total of four thousand florins, eight hundred gülden (I could still calculate the amounts).

> Russian: Я был как в горячке и двинул всю эту кучу денег на красную — и вдруг опомнился! И только раз во весь этот вечер, во всю игру, страх прошел по мне холодом и отозвался дрожью в руках и ногах. Я с ужасом ощутил и мгновенно сознал: что для меня теперь значит проиграть! Стояла на ставке вся моя жизнь! — Rouge! — крикнул крупер, — и я перевел дух, огненные мурашки посыпались по моему телу. Со мною расплатились банковыми билетами; стало быть, все уж четыре тысячи флоринов и восемьдесят фридрихсдоров! (Я еще мог следить тогда за счетом).

[¶30] After that, I remember, I again staked two thousand florins upon twelve middle numbers, and lost. Again I staked the whole of my gold, with eight hundred gülden, in notes, and lost. Then madness seemed to come upon me, and seizing my last two thousand florins, I staked them upon twelve of the first numbers—wholly by chance, and at random, and without any sort of reckoning. Upon my doing so there followed a moment of suspense only comparable to that which Madame Blanchard must have experienced when, in Paris, she was descending earthwards from a balloon.

> Russian: Затем, помнится, я поставил две тысячи флоринов опять на двенадцать средних и проиграл; поставил мое золото и восемьдесят фридрихсдоров и проиграл. Бешенство овладело мною: я схватил последние оставшиеся мне две тысячи флоринов и поставил на двенадцать первых — так, на авось, зря, без расчета! Впрочем, было одно мгновение ожидания, похожее, может быть, впечатлением на впечатление, испытанное madame Blanchard, когда она, в Париже, летела с воздушного шара на землю.

[¶31] “Quatre!” called the croupier. Once more, with the addition of my original stake, I was in possession of six thousand florins! Once more I looked around me like a conqueror—once more I feared nothing as I threw down four thousand of these florins upon the black. The croupiers glanced around them, and exchanged a few words; the bystanders murmured expectantly.

> Russian: — Quatre! — крикнул крупер. Всего, с прежнею ставкою, опять очутилось шесть тысяч флоринов. Я уже смотрел как победитель, я уже ничего, ничего теперь не боялся и бросил четыре тысячи флоринов на черную. Человек девять бросилось, вслед за мною, тоже ставить на черную. Круперы переглядывались и переговаривались. Кругом говорили и ждали.

[¶32] The black turned up. After that I do not exactly remember either my calculations or the order of my stakings. I only remember that, as in a dream, I won in one round sixteen thousand florins; that in the three following rounds, I lost twelve thousand; that I moved the remainder (four thousand) on to “Passe” (though quite unconscious of what I was doing—I was merely waiting, as it were, mechanically, and without reflection, for something) and won; and that, finally, four times in succession I lost. Yes, I can remember raking in money by thousands—but most frequently on the twelve, middle numbers, to which I constantly adhered, and which kept appearing in a sort of regular order—first, three or four times running, and then, after an interval of a couple of rounds, in another break of three or four appearances. Sometimes, this astonishing regularity manifested itself in patches; a thing to upset all the calculations of note—taking gamblers who play with a pencil and a memorandum-book in their hands Fortune perpetrates some terrible jests at roulette!

> Russian: Вышла черная. Не помню я уж тут ни расчета, ни порядка моих ставок. Помню только, как во сне, что я уже выиграл, кажется, тысяч шестнадцать флоринов; вдруг, тремя несчастными ударами, спустил из них двенадцать; потом двинул последние четыре тысячи на «passe» (но уж почти ничего не ощущал при этом; я только ждал, как-то механически, без мысли) — и опять выиграл; затем, выиграл еще четыре раза сряду. Помню только, что я забирал деньги тысячами; запоминаю я тоже, что чаще всех выходили двенадцать средних, к которым я и привязался. Они появлялись как-то регулярно — непременно раза три, четыре сряду, потом исчезали на два раза и потом возвращались опять раза на три или на четыре кряду. Эта удивительная регулярность встречается иногда полосами — и вот это-то и сбивает с толку записных игроков, рассчитывающих с карандашом в руках. И какие здесь случаются иногда ужасные насмешки судьбы!

[¶33] Since my entry not more than half an hour could have elapsed. Suddenly a croupier informed me that I had, won thirty thousand florins, as well as that, since the latter was the limit for which, at any one time, the bank could make itself responsible, roulette at that table must close for the night. Accordingly, I caught up my pile of gold, stuffed it into my pocket, and, grasping my sheaf of bank-notes, moved to the table in an adjoining salon where a second game of roulette was in progress. The crowd followed me in a body, and cleared a place for me at the table; after which, I proceeded to stake as before—that is to say, at random and without calculating. What saved me from ruin I do not know.

> Russian: Я думаю, с моего прибытия времени прошло не более получаса. Вдруг крупер уведомил меня, что я выиграл тридцать тысяч флоринов, а так как банк за один раз больше не отвечает, то, стало быть, рулетку закроют до завтрашнего утра. Я схватил всё мое золото, ссыпал его в карманы, схватил все билеты и тотчас перешел на другой стол, в другую залу, где была другая рулетка; за мною хлынула вся толпа; там тотчас же очистили мне место, и я пустился ставить опять, зря и не считая. Не понимаю, что меня спасло!

[¶34] Of course there were times when fragmentary reckonings _did_ come flashing into my brain. For instance, there were times when I attached myself for a while to certain figures and coups—though always leaving them, again before long, without knowing what I was doing. In fact, I cannot have been in possession of all my faculties, for I can remember the croupiers correcting my play more than once, owing to my having made mistakes of the gravest order. My brows were damp with sweat, and my hands were shaking. Also, Poles came around me to proffer their services, but I heeded none of them. Nor did my luck fail me now. Suddenly, there arose around me a loud din of talking and laughter. “Bravo, bravo!” was the general shout, and some people even clapped their hands. I had raked in thirty thousand florins, and again the bank had had to close for the night!

> Russian: Иногда, впрочем, начинал мелькать в голове моей расчет. Я привязывался к иным цифрам и шансам, но скоро оставлял их и ставил опять, почти без сознания. Должно быть, я был очень рассеян; помню, что круперы несколько раз поправляли мою игру. Я делал грубые ошибки. Виски мои были смочены потом и руки дрожали. Подскакивали было и полячки с услугами, но я никого не слушал. Счастье не прерывалось! Вдруг кругом поднялся громкий говор и смех. «Браво, браво!» — кричали все, иные даже захлопали в ладоши. Я сорвал и тут тридцать тысяч флоринов, и банк опять закрыли до завтра!

[¶35] “Go away now, go away now,” a voice whispered to me on my right. The person who had spoken to me was a certain Jew of Frankfurt—a man who had been standing beside me the whole while, and occasionally helping me in my play.

> Russian: — Уходите, уходите, — шептал мне чей-то голос справа. Это был какой-то франкфуртский жид; он всё время стоял подле меня и, кажется, помогал мне иногда в игре.

[¶36] “Yes, for God’s sake go,” whispered a second voice in my left ear. Glancing around, I perceived that the second voice had come from a modestly, plainly dressed lady of rather less than thirty—a woman whose face, though pale and sickly-looking, bore also very evident traces of former beauty. At the moment, I was stuffing the crumpled bank-notes into my pockets and collecting all the gold that was left on the table. Seizing up my last note for five hundred gülden, I contrived to insinuate it, unperceived, into the hand of the pale lady. An overpowering impulse had made me do so, and I remember how her thin little fingers pressed mine in token of her lively gratitude. The whole affair was the work of a moment.

> Russian: — Ради бога уходите, — прошептал другой голос над левым моим ухом. Я мельком взглянул. Это была весьма скромно и прилично одетая дама, лет под тридцать, с каким-то болезненно бледным, усталым лицом, но напоминавшим и теперь ее чудную прежнюю красоту. В эту минуту я набивал карманы билетами, которые так и комкал, и собирал оставшееся на столе золото. Захватив последний сверток в пятьдесят фридрихсдоров, я успел, совсем неприметно, сунуть его в руку бледной даме; мне это ужасно захотелось тогда сделать, и тоненькие, худенькие ее пальчики, помню, крепко сжали мою руку в знак живейшей благодарности. Всё это произошло в одно мгновение.

[¶37] Then, collecting my belongings, I crossed to where trente et quarante was being played—a game which could boast of a more aristocratic public, and was played with cards instead of with a wheel. At this diversion the bank made itself responsible for a hundred thousand thalers as the limit, but the highest stake allowable was, as in roulette, four thousand florins. Although I knew nothing of the game—and I scarcely knew the stakes, except those on black and red—I joined the ring of players, while the rest of the crowd massed itself around me. At this distance of time I cannot remember whether I ever gave a thought to Polina; I seemed only to be conscious of a vague pleasure in seizing and raking in the bank-notes which kept massing themselves in a pile before me.

> Russian: Собрав всё, я быстро перешел на trente et quarante. За trente et quarante сидит публика аристократическая. Это не рулетка, это карты. Тут банк отвечает за сто тысяч талеров разом. Наибольшая ставка тоже четыре тысячи флоринов. Я совершенно не знал игры и не знал почти ни одной ставки, кроме красной и черной, которые тут тоже были. К ним-то я и привязался. Весь воксал столпился кругом. Не помню, вздумал ли я в это время хоть раз о Полине. Я тогда ощущал какое-то непреодолимое наслаждение хватать и загребать банковые билеты, нараставшие кучею предо мной.

[¶38] But, as ever, fortune seemed to be at my back. As though of set purpose, there came to my aid a circumstance which not infrequently repeats itself in gaming. The circumstance is that not infrequently luck attaches itself to, say, the red, and does not leave it for a space of say, ten, or even fifteen, rounds in succession. Three days ago I had heard that, during the previous week there had been a run of twenty-two coups on the red—an occurrence never before known at roulette—so that men spoke of it with astonishment. Naturally enough, many deserted the red after a dozen rounds, and practically no one could now be found to stake upon it. Yet upon the black also—the antithesis of the red—no experienced gambler would stake anything, for the reason that every practised player knows the meaning of “capricious fortune.” That is to say, after the sixteenth (or so) success of the red, one would think that the seventeenth coup would inevitably fall upon the black; wherefore, novices would be apt to back the latter in the seventeenth round, and even to double or treble their stakes upon it—only, in the end, to lose.

> Russian: Действительно, точно судьба толкала меня. На этот раз, как нарочно, случилось одно обстоятельство, довольно, впрочем, часто повторяющееся в игре. Привяжется счастие, например, к красной и не оставляет ее раз десять, даже пятнадцать сряду. Я слышал еще третьего дня, что красная, на прошлой неделе, вышла двадцать два раза сряду; этого даже и не запомнят на рулетке и рассказывали с удивлением. Разумеется, все тотчас же оставляют красную и уже после десяти раз, например, почти никто не решается на нее ставить. Но и на черную, противоположную красной, не ставит тогда никто из опытных игроков. Опытный игрок знает, что значит это «своенравие случая». Например, казалось бы, что после шестнадцати раз красной семнадцатый удар непременно ляжет на черную. На это бросаются новички толпами, удвоивают и утроивают куши, и страшно проигрываются.

[¶39] Yet some whim or other led me, on remarking that the red had come up consecutively for seven times, to attach myself to that colour. Probably this was mostly due to self-conceit, for I wanted to astonish the bystanders with the riskiness of my play. Also, I remember that—oh, strange sensation!—I suddenly, and without any challenge from my own presumption, became obsessed with a _desire_ to take risks. If the spirit has passed through a great many sensations, possibly it can no longer be sated with them, but grows more excited, and demands more sensations, and stronger and stronger ones, until at length it falls exhausted. Certainly, if the rules of the game had permitted even of my staking fifty thousand florins at a time, I should have staked them. All of a sudden I heard exclamations arising that the whole thing was a marvel, since the red was turning up for the fourteenth time!

> Russian: Но я, по какому-то странному своенравию, заметив, что красная вышла семь раз сряду, нарочно к ней привязался. Я убежден, что тут наполовину было самолюбия; мне хотелось удивить зрителей безумным риском, и — о странное ощущение — я помню отчетливо, что мною вдруг действительно без всякого вызова самолюбия овладела ужасная жажда риску. Может быть, перейдя через столько ощущений, душа не насыщается, а только раздражается ими и требует ощущений еще, и всё сильней и сильней, до окончательного утомления. И, право не лгу, если б устав игры позволял поставить пятьдесят тысяч флоринов разом, я бы поставил их наверно. Кругом кричали, что это безумно, что красная уже выходит четырнадцатый раз!

[¶40] “Monsieur a gagné cent mille florins,” a voice exclaimed beside me.

> Russian: — Monsieur a gagné déjà cent mille florins, — раздался подле меня чей-то голос.

[¶41] I awoke to my senses. What? I had won a hundred thousand florins? If so, what more did I need to win? I grasped the banknotes, stuffed them into my pockets, raked in the gold without counting it, and started to leave the Casino. As I passed through the salons people smiled to see my bulging pockets and unsteady gait, for the weight which I was carrying must have amounted to half a pood! Several hands I saw stretched out in my direction, and as I passed I filled them with all the money that I could grasp in my own. At length two Jews stopped me near the exit.

> Russian: Я вдруг очнулся. Как? я выиграл в этот вечер сто тысяч флоринов! Да к чему же мне больше? Я бросился на билеты, скомкал их в карман, не считая, загреб всё мое золото, все свертки и побежал из воксала. Кругом все смеялись, когда я проходил по залам, глядя на мои оттопыренные карманы и на неровную походку от тяжести золота. Я думаю, его было гораздо более полупуда. Несколько рук протянулось ко мне; я раздавал горстями, сколько захватывалось. Два жида остановили меня у выхода.

[¶42] “You are a bold young fellow,” one said, “but mind you depart early tomorrow—as early as you can—for if you do not you will lose everything that you have won.”

> Russian: — Вы смелы! вы очень смелы! — сказали они мне, — но уезжайте завтра утром непременно, как можно раньше, не то вы всё-всё проиграете...

[¶43] But I did not heed them. The Avenue was so dark that it was barely possible to distinguish one’s hand before one’s face, while the distance to the hotel was half a verst or so; but I feared neither pickpockets nor highwaymen. Indeed, never since my boyhood have I done that. Also, I cannot remember what I thought about on the way. I only felt a sort of fearful pleasure—the pleasure of success, of conquest, of power (how can I best express it?). Likewise, before me there flitted the image of Polina; and I kept remembering, and reminding myself, that it was to _her_ I was going, that it was in _her_ presence I should soon be standing, that it was _she_ to whom I should soon be able to relate and show everything. Scarcely once did I recall what she had lately said to me, or the reason why I had left her, or all those varied sensations which I had been experiencing a bare hour and a half ago. No, those sensations seemed to be things of the past, to be things which had righted themselves and grown old, to be things concerning which we needed to trouble ourselves no longer, since, for us, life was about to begin anew. Yet I had just reached the end of the Avenue when there _did_ come upon me a fear of being robbed or murdered. With each step the fear increased until, in my terror, I almost started to run. Suddenly, as I issued from the Avenue, there burst upon me the lights of the hotel, sparkling with a myriad lamps! Yes, thanks be to God, I had reached home!

> Russian: Я их не слушал. Аллея была темна, так что руки своей нельзя было различить. До отеля было с полверсты. Я никогда не боялся ни воров, ни разбойников, даже маленький; не думал о них и теперь. Я, впрочем, не помню, о чем я думал дорогою; мысли не было. Ощущал я только какое-то ужасное наслаждение удачи, победы, могущества — не знаю, как выразиться. Мелькал предо мною и образ Полины; я помнил и сознавал, что иду к ней, сейчас с ней сойдусь и буду ей рассказывать, покажу... но я уже едва вспомнил о том, что она мне давеча говорила, и зачем я пошел, и все те недавние ощущения, бывшие всего полтора часа назад, казались мне уж теперь чем-то давно прошедшим, исправленным, устаревшим — о чем мы уже не будем более поминать, потому что теперь начнется всё сызнова. Почти уж в конце аллеи вдруг страх напал на меня: «Что, если меня сейчас убьют и ограбят?» С каждым шагом мой страх возрастал вдвое. Я почти бежал. Вдруг в конце аллеи разом блеснул весь наш отель, освещенный бесчисленными огнями, — слава богу: дома!

[¶44] Running up to my room, I flung open the door of it. Polina was still on the sofa, with a lighted candle in front of her, and her hands clasped. As I entered she stared at me in astonishment (for, at the moment, I must have presented a strange spectacle). All I did, however, was to halt before her, and fling upon the table my burden of wealth.

> Russian: Я добежал в свой этаж и быстро растворил дверь. Полина была тут и сидела на моем диване, перед зажженною свечою, скрестя руки. С изумлением она на меня посмотрела, и, уж конечно, в эту минуту я был довольно странен на вид. Я остановился пред нею и стал выбрасывать на стол всю мою груду денег.

## 15. Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/15/#p-N

[¶0] I remember, too, how, without moving from her place, or changing her attitude, she gazed into my face.

> Russian: Помню, она ужасно пристально смотрела в мое лицо, но не трогаясь с места, не изменяя даже своего положения.

[¶1] “I have won two hundred thousand francs!” cried I as I pulled out my last sheaf of bank-notes. The pile of paper currency occupied the whole table. I could not withdraw my eyes from it. Consequently, for a moment or two Polina escaped my mind. Then I set myself to arrange the pile in order, and to sort the notes, and to mass the gold in a separate heap. That done, I left everything where it lay, and proceeded to pace the room with rapid strides as I lost myself in thought. Then I darted to the table once more, and began to recount the money; until all of a sudden, as though I had remembered something, I rushed to the door, and closed and double-locked it. Finally I came to a meditative halt before my little trunk.

> Russian: — Я выиграл двести тысяч франков, — вскричал я, выбрасывая последний сверток. Огромная груда билетов и свертков золота заняла весь стол, я не мог уж отвести от нее моих глаз; минутами я совсем забывал о Полине. То начинал я приводить в порядок эти кучи банковых билетов, складывал их вместе, то откладывал в одну общую кучу золото; то бросал всё и пускался быстрыми шагами ходить по комнате, задумывался, потом вдруг опять подходил к столу, опять начинал считать деньги. Вдруг, точно опомнившись, я бросился к дверям и поскорее запер их, два раза обернув ключ. Потом остановился в раздумье пред маленьким моим чемоданом.

[¶2] “Shall I put the money there until tomorrow?” I asked, turning sharply round to Polina as the recollection of her returned to me. She was still in her old place—still making not a sound. Yet her eyes had followed every one of my movements. Somehow in her face there was a strange expression—an expression which I did not like. I think that I shall not be wrong if I say that it indicated sheer hatred.

> Russian: — Разве в чемодан положить до завтра? — спросил я, вдруг обернувшись к Полине, и вдруг вспомнил о ней. Она же всё сидела не шевелясь, на том же месте, но пристально следила за мной. Странно как-то было выражение ее лица; не понравилось мне это выражение! Не ошибусь, если скажу, что в нем была ненависть.

[¶3] Impulsively I approached her.

> Russian: Я быстро подошел к ней.

[¶4] “Polina,” I said, “here are twenty-five thousand florins—fifty thousand francs, or more. Take them, and tomorrow throw them in De Griers’ face.”

> Russian: — Полина, вот двадцать пять тысяч флоринов — это пятьдесят тысяч франков, даже больше. Возьмите, бросьте их ему завтра в лицо.

[¶5] She returned no answer.

> Russian: Она не ответила мне.

[¶6] “Or, if you should prefer,” I continued, “let me take them to him myself tomorrow—yes, early tomorrow morning. Shall I?”

> Russian: — Если хотите, я отвезу сам, рано утром. Так?

[¶7] Then all at once she burst out laughing, and laughed for a long while. With astonishment and a feeling of offence I gazed at her. Her laughter was too like the derisive merriment which she had so often indulged in of late—merriment which had broken forth always at the time of my most passionate explanations. At length she ceased, and frowned at me from under her eyebrows.

> Russian: Она вдруг засмеялась. Она смеялась долго. Я с удивлением и с скорбным чувством смотрел на нее. Этот смех очень похож был на недавний, частый, насмешливый смех ее надо мной, всегда приходившийся во время самых страстных моих объяснений. Наконец она перестала и нахмурилась; строго оглядывала она меня исподлобья.

[¶8] “I am _not_ going to take your money,” she said contemptuously.

> Russian: — Я не возьму ваших денег, — проговорила она презрительно.

[¶9] “Why not?” I cried. “Why not, Polina?”

> Russian: — Как? Что это? — закричал я. — Полина, почему же?

[¶10] “Because I am not in the habit of receiving money for nothing.”

> Russian: — Я даром денег не беру.

[¶11] “But I am offering it to you as a _friend_. In the same way I would offer you my very life.” Upon this she threw me a long, questioning glance, as though she were seeking to probe me to the depths.

> Russian: — Я предлагаю вам, как друг; я вам жизнь предлагаю. Она посмотрела на меня долгим, пытливым взглядом, как бы пронзить меня им хотела.

[¶12] “You are giving too much for me,” she remarked with a smile. “The beloved of De Griers is not worth fifty thousand francs.”

> Russian: — Вы дорого даете, — проговорила она усмехаясь, — любовница Де-Грие не стоит пятидесяти тысяч франков.

[¶13] “Oh Polina, how can you speak so?” I exclaimed reproachfully. “Am _I_ De Griers?” “You?” she cried with her eyes suddenly flashing. “Why, I _hate_ you! Yes, yes, I _hate_ you! I love you no more than I do De Griers.”

> Russian: — Полина, как можно так со мною говорить! — вскричал я с укором, — разве я Де-Грие? — Я вас ненавижу! Да... да!.. я вас не люблю больше, чем Де-Грие, — вскричала она, вдруг засверкав глазами.

[¶14] Then she buried her face in her hands, and relapsed into hysterics. I darted to her side. Somehow I had an intuition of something having happened to her which had nothing to do with myself. She was like a person temporarily insane.

> Russian: Тут она закрыла вдруг руками лицо, и с нею сделалась истерика. Я бросился к ней. Я понял, что с нею что-то без меня случилось. Она была совсем как бы не в своем уме.

[¶15] “Buy me, would you, would you? Would you buy me for fifty thousand francs as De Griers did?” she gasped between her convulsive sobs. I clasped her in my arms, kissed her hands and feet, and fell upon my knees before her.

> Russian: — Покупай меня! Хочешь? хочешь? за пятьдесят тысяч франков, как Де-Грие? — вырывалось у ней с судорожными рыданиями. Я обхватил ее, целовал ее руки, ноги, упал пред нею на колени.

[¶16] Presently the hysterical fit passed away, and, laying her hands upon my shoulders, she gazed for a while into my face, as though trying to read it—something I said to her, but it was clear that she did not hear it. Her face looked so dark and despondent that I began to fear for her reason. At length she drew me towards herself—a trustful smile playing over her features; and then, as suddenly, she pushed me away again as she eyed me dimly.

> Russian: Истерика ее проходила. Она положила обе руки на мои плечи и пристально меня рассматривала; казалось, что-то хотела прочесть на моем лице. Она слушала меня, но, видимо, не слыхала того, что я ей говорил. Какая-то забота и вдумчивость явились в лице ее. Я боялся за нее; мне решительно казалось, что у ней ум мешается. То вдруг начинала она тихо привлекать меня к себе; доверчивая улыбка уже блуждала в ее лице; и вдруг она меня отталкивала и опять омраченным взглядом принималась в меня всматриваться.

[¶17] Finally she threw herself upon me in an embrace.

> Russian: Вдруг она бросилась обнимать меня.

[¶18] “You love me?” she said. “_Do_ you?—you who were willing even to quarrel with the Baron at my bidding?” Then she laughed—laughed as though something dear, but laughable, had recurred to her memory. Yes, she laughed and wept at the same time. What was I to do? I was like a man in a fever. I remember that she began to say something to me—though _what_ I do not know, since she spoke with a feverish lisp, as though she were trying to tell me something very quickly. At intervals, too, she would break off into the smile which I was beginning to dread. “No, no!” she kept repeating. “_You_ are my dear one; _you_ are the man I trust.” Again she laid her hands upon my shoulders, and again she gazed at me as she reiterated: “You love me, you love me? Will you _always_ love me?” I could not take my eyes off her. Never before had I seen her in this mood of humility and affection. True, the mood was the outcome of hysteria; but—! All of a sudden she noticed my ardent gaze, and smiled slightly. The next moment, for no apparent reason, she began to talk of Astley.

> Russian: — Ведь ты меня любишь, любишь? — говорила она, — ведь ты, ведь ты... за меня с бароном драться хотел! — И вдруг она расхохоталась, точно что-то смешное и милое мелькнуло вдруг в ее памяти. Она и плакала, и смеялась — всё вместе. Ну что мне было делать? Я сам был как в лихорадке. Помню, она начинала мне что-то говорить, но я почти ничего не мог понять. Это был какой-то бред, какой-то лепет, — точно ей хотелось что-то поскорей мне рассказать, — бред, прерываемый иногда самым веселым смехом, который начинал пугать меня. «Нет, нет, ты милый, милый! — повторяла она. — Ты мой верный!» — и опять клала мне руки свои на плечи, опять в меня всматривалась и продолжала повторять: «Ты меня любишь... любишь... будешь любить?» Я не сводил с нее глаз; я еще никогда не видал ее в этих припадках нежности и любви; правда, это, конечно, был бред, но... заметив мой страстный взгляд, она вдруг начинала лукаво улыбаться; ни с того ни с сего она вдруг заговаривала о мистере Астлее.

[¶19] She continued talking and talking about him, but I could not make out all she said—more particularly when she was endeavouring to tell me of something or other which had happened recently. On the whole, she appeared to be laughing at Astley, for she kept repeating that he was waiting for her, and did I know whether, even at that moment, he was not standing beneath the window? “Yes, yes, he is there,” she said. “Open the window, and see if he is not.” She pushed me in that direction; yet, no sooner did I make a movement to obey her behest than she burst into laughter, and I remained beside her, and she embraced me.

> Russian: Впрочем, о мистере Астлее она беспрерывно заговаривала (особенно когда силилась мне что-то давеча рассказать), но что именно, я вполне не мог схватить; кажется, она даже смеялась над ним; повторяла беспрерывно, что он ждет... и что знаю ли я, что он наверное стоит теперь под окном? «Да, да, под окном, — ну отвори, посмотри, посмотри, он здесь, здесь!» Она толкала меня к окну, но только я делал движение идти, она заливалась смехом, и я оставался при ней, а она бросалась меня обнимать.

[¶20] “Shall we go away tomorrow?” presently she asked, as though some disturbing thought had recurred to her recollection. “How would it be if we were to try and overtake Grandmamma? I think we should do so at Berlin. And what think you she would have to say to us when we caught her up, and her eyes first lit upon us? What, too, about Mr. Astley? _He_ would not leap from the Shlangenberg for my sake! No! Of that I am very sure!”—and she laughed. “Do you know where he is going next year? He says he intends to go to the North Pole for scientific investigations, and has invited me to go with him! Ha, ha, ha! He also says that we Russians know nothing, can do nothing, without European help. But he is a good fellow all the same. For instance, he does not blame the General in the matter, but declares that Mlle. Blanche—that love—But no; I do not know, I do not know.” She stopped suddenly, as though she had said her say, and was feeling bewildered. “What poor creatures these people are. How sorry I am for them, and for Grandmamma! But when are you going to kill De Griers? Surely you do not intend actually to murder him? You fool! Do you suppose that I should _allow_ you to fight De Griers? Nor shall you kill the Baron.” Here she burst out laughing. “How absurd you looked when you were talking to the Burmergelms! I was watching you all the time—watching you from where I was sitting. And how unwilling you were to go when I sent you! Oh, how I laughed and laughed!”

> Russian: — Мы уедем? Ведь мы завтра уедем? — приходило ей вдруг беспокойно в голову, — ну... (и она задумалась) — ну, а догоним мы бабушку, как ты думаешь? В Берлине, я думаю, догоним. Как ты думаешь, что она скажет, когда мы ее догоним и она нас увидит? А мистер Астлей?.. Ну, этот не соскочит с Шлангенберга, как ты думаешь? (Она захохотала). Ну, послушай: знаешь, куда он будущее лето едет? Он хочет на Северный полюс ехать для ученых исследований и меня звал с собою, ха-ха-ха! Он говорит, что мы, русские, без европейцев ничего не знаем и ни к чему не способны... Но он тоже добрый! Знаешь, он «генерала» извиняет; он говорит, что Blanche... что страсть, — ну не знаю, не знаю, — вдруг повторила она, как бы заговорясь и потерявшись. — Бедные они, как мне их жаль, и бабушку... Ну, послушай, послушай, ну где тебе убить Де-Грие? И неужели, неужели ты думал, что убьешь? О глупый! Неужели ты мог подумать, что я пущу тебя драться с Де-Грие? Да ты и барона-то не убьешь, — прибавила она, вдруг засмеявшись. — О, как ты был тогда смешон с бароном; я глядела на вас обоих со скамейки; и как тебе не хотелось тогда идти, когда я тебя посылала. Как я тогда смеялась, как я тогда смеялась, — прибавила она хохоча.

[¶21] Then she kissed and embraced me again; again she pressed her face to mine with tender passion. Yet I neither saw nor heard her, for my head was in a whirl....

> Russian: И вдруг она опять целовала и обнимала меня, опять страстно и нежно прижимала свое лицо к моему. Я уж более ни о чем не думал и ничего не слышал. Голова моя закружилась...

[¶22] It must have been about seven o’clock in the morning when I awoke. Daylight had come, and Polina was sitting by my side—a strange expression on her face, as though she had seen a vision and was unable to collect her thoughts. She too had just awoken, and was now staring at the money on the table. My head ached; it felt heavy. I attempted to take Polina’s hand, but she pushed me from her, and leapt from the sofa. The dawn was full of mist, for rain had fallen, yet she moved to the window, opened it, and, leaning her elbows upon the window-sill, thrust out her head and shoulders to take the air. In this position did she remain for several minutes, without ever looking round at me, or listening to what I was saying. Into my head there came the uneasy thought: What is to happen now? How is it all to end? Suddenly Polina rose from the window, approached the table, and, looking at me with an expression of infinite aversion, said with lips which quivered with anger: “Well? Are you going to hand me over my fifty thousand francs?”

> Russian: Я думаю, что было около семи часов утра, когда я очнулся; солнце светило в комнату. Полина сидела подле меня и странно осматривалась, как будто выходя из какого-то мрака и собирая воспоминания. Она тоже только что проснулась и пристально смотрела на стол и деньги. Голова моя была тяжела и болела. Я было хотел взять Полину за руку; она вдруг оттолкнула меня и вскочила с дивана. Начинавшийся день был пасмурный; пред рассветом шел дождь. Она подошла к окну, отворила его, выставила голову и грудь и, подпершись руками, а локти положив на косяк окна, пробыла так минуты три, не оборачиваясь ко мне и не слушая того, что я ей говорил. Со страхом приходило мне в голову: что же теперь будет и чем это кончится? Вдруг она поднялась с окна, подошла к столу и, смотря на меня с выражением бесконечной ненависти, с дрожавшими от злости губами, сказала мне: — Ну, отдай же мне теперь мои пятьдесят тысяч франков!

[¶23] “Polina, you say that _again, again?_” I exclaimed.

> Russian: — Полина, опять, опять! — начал было я.

[¶24] “You have changed your mind, then? Ha, ha, ha! You are sorry you ever promised them?”

> Russian: — Или ты раздумал? ха-ха-ха! Тебе, может быть, уже и жалко?

[¶25] On the table where, the previous night, I had counted the money there still was lying the packet of twenty five thousand florins. I handed it to her. “The francs are mine, then, are they? They are mine?” she inquired viciously as she balanced the money in her hands.

> Russian: Двадцать пять тысяч флоринов, отсчитанные еще вчера, лежали на столе; я взял и подал ей. — Ведь они уж теперь мои? Ведь так? Так? — злобно спрашивала она меня, держа деньги в руках.

[¶26] “Yes; they have _always_ been yours,” I said. “Then _take_ your fifty thousand francs!” and she hurled them full in my face. The packet burst as she did so, and the floor became strewed with bank-notes. The instant that the deed was done she rushed from the room.

> Russian: — Да они и всегда были твои, — сказал я. — Ну так вот же твои пятьдесят тысяч франков! — Она размахнулась и пустила их в меня. Пачка больно ударила мне в лицо и разлетелась по полу. Совершив это, Полина выбежала из комнаты.

[¶27] At that moment she cannot have been in her right mind; yet, what was the cause of her temporary aberration I cannot say. For a month past she had been unwell. Yet what had brought about this _present_ condition of mind, above all things, this outburst? Had it come of wounded pride? Had it come of despair over her decision to come to me? Had it come of the fact that, presuming too much on my good fortune, I had seemed to be intending to desert her (even as De Griers had done) when once I had given her the fifty thousand francs? But, on my honour, I had never cherished any such intention. What was at fault, I think, was her own pride, which kept urging her not to trust me, but, rather, to insult me—even though she had not realised the fact. In her eyes I corresponded to De Griers, and therefore had been condemned for a fault not wholly my own. Her mood of late had been a sort of delirium, a sort of light-headedness—that I knew full well; yet, never had I sufficiently taken it into consideration. Perhaps she would not pardon me now? Ah, but this was _the present_. What about the future? Her delirium and sickness were not likely to make her forget what she had done in bringing me De Griers’ letter. No, she must have known what she was doing when she brought it.

> Russian: Я знаю, она, конечно, в ту минуту была не в своем уме, хоть я и не понимаю этого временного помешательства. Правда, она еще и до сих пор, месяц спустя, еще больна. Что было, однако, причиною этого состояния, а главное, этой выходки? Оскорбленная ли гордость? Отчаяние ли о том, что она решилась даже прийти ко мне? Не показал ли я ей виду, что тщеславлюсь моим счастием и в самом деле точно так же, как и Де-Грие, хочу отделаться от нее, подарив ей пятьдесят тысяч франков? Но ведь этого не было, я знаю по своей совести. Думаю, что виновато было тут отчасти и ее тщеславие: тщеславие подсказало ей не поверить мне и оскорбить меня, хотя всё это представлялось ей, может быть, и самой неясно. В таком случае я, конечно, ответил за Де-Грие и стал виноват, может быть, без большой вины. Правда, всё это был только бред; правда и то, что я знал, что она в бреду, и... не обратил внимания на это обстоятельство. Может быть, она теперь не может мне простить этого? Да, но это теперь; но тогда, тогда? Ведь не так же сильны были ее бред и болезнь, чтобы она уж совершенно забыла, что делает, идя ко мне с письмом Де-Грие? Значит, она знала, что делает.

[¶28] Somehow I contrived to stuff the pile of notes and gold under the bed, to cover them over, and then to leave the room some ten minutes after Polina. I felt sure that she had returned to her own room; wherefore, I intended quietly to follow her, and to ask the nursemaid aid who opened the door how her mistress was. Judge, therefore, of my surprise when, meeting the domestic on the stairs, she informed me that Polina had not yet returned, and that she (the domestic) was at that moment on her way to my room in quest of her!

> Russian: Я кое-как, наскоро, сунул все мои бумаги и всю мою кучу золота в постель, накрыл ее и вышел минут десять после Полины. Я был уверен, что она побежала домой, и хотел потихоньку пробраться к ним и в передней спросить у няни о здоровье барышни. Каково же было мое изумление, когда от встретившейся мне на лестнице нянюшки я узнал, что Полина домой еще не возвращалась и что няня сама шла ко мне за ней.

[¶29] “Mlle. left me but ten minutes ago,” I said. “What can have become of her?” The nursemaid looked at me reproachfully.

> Russian: — Сейчас, — говорил я ей, — сейчас только ушла от меня, минут десять тому назад, куда же могла она деваться? Няня с укоризной на меня поглядела.

[¶30] Already sundry rumours were flying about the hotel. Both in the office of the commissionaire and in that of the landlord it was whispered that, at seven o’clock that morning, the Fräulein had left the hotel, and set off, despite the rain, in the direction of the Hôtel d’Angleterre. From words and hints let fall I could see that the fact of Polina having spent the night in my room was now public property. Also, sundry rumours were circulating concerning the General’s family affairs. It was known that last night he had gone out of his mind, and paraded the hotel in tears; also, that the old lady who had arrived was his mother, and that she had come from Russia on purpose to forbid her son’s marriage with Mlle. de Cominges, as well as to cut him out of her will if he should disobey her; also that, because he had disobeyed her, she had squandered all her money at roulette, in order to have nothing more to leave to him. “Oh, these Russians!” exclaimed the landlord, with an angry toss of the head, while the bystanders laughed and the clerk betook himself to his accounts. Also, every one had learnt about my winnings; Karl, the corridor lacquey, was the first to congratulate me. But with these folk I had nothing to do. My business was to set off at full speed to the Hôtel d’Angleterre.

> Russian: А между тем вышла целая история, которая уже ходила по отелю. В швейцарской и у обер-кельнера перешептывались, что фрейлейн утром, в шесть часов, выбежала из отеля, в дождь, и побежала по направлению к hôtel d’Angleterre. По их словам и намекам я заметил, что они уже знают, что она провела всю ночь в моей комнате. Впрочем, уже рассказывалось о всем генеральском семействе: стало известно, что генерал вчера сходил с ума и плакал на весь отель. Рассказывали при этом, что приезжавшая бабушка была его мать, которая затем нарочно и появилась из самой России, чтоб воспретить своему сыну брак с mademoiselle de Cominges, а за ослушание лишить его наследства, и так как он действительно не послушался, то графиня, в его же глазах, нарочно и проиграла все свои деньги на рулетке, чтоб так уже ему и недоставалось ничего. «Diese Russen!» — повторял обер-кельнер с негодованием, качая головой. Другие смеялись. Обер-кельнер готовил счет. Мой выигрыш был уже известен; Карл, мой коридорный лакей, первый поздравил меня. Но мне было не до них. Я бросился в отель d’Angleterre.

[¶31] As yet it was early for Mr. Astley to receive visitors; but, as soon as he learnt that it was _I_ who had arrived, he came out into the corridor to meet me, and stood looking at me in silence with his steel-grey eyes as he waited to hear what I had to say. I inquired after Polina.

> Russian: Еще было рано; мистер Астлей не принимал никого; узнав же, что это я, вышел ко мне в коридор и остановился предо мной, молча устремив на меня свой оловянный взгляд, и ожидал: что я скажу? Я тотчас спросил о Полине.

[¶32] “She is ill,” he replied, still looking at me with his direct, unwavering glance.

> Russian: — Она больна, — отвечал мистер Астлей, по-прежнему смотря на меня в упор и не сводя с меня глаз.

[¶33] “And she is in your rooms.”

> Russian: — Так она в самом деле у вас?

[¶34] “Yes, she is in my rooms.”

> Russian: — О да, у меня.

[¶35] “Then you are minded to keep her there?”

> Russian: — Так как же вы... вы намерены ее держать у себя?

[¶36] “Yes, I am minded to keep her there.” “But, Mr. Astley, that will raise a scandal. It ought not to be allowed. Besides, she is very ill. Perhaps you had not remarked that?”

> Russian: — О да, я намерен. — Мистер Астлей, это произведет скандал; этого нельзя. К тому же она совсем больна; вы, может быть, не заметили?

[¶37] “Yes, I have. It was I who told you about it. Had she not been ill, she would not have gone and spent the night with you.”

> Russian: — О да, я заметил и уже вам сказал, что она больна. Если б она была не больна, то у вас не провела бы ночь.

[¶38] “Then you know all about it?”

> Russian: — Так вы и это знаете?

[¶39] “Yes; for last night she was to have accompanied me to the house of a relative of mine. Unfortunately, being ill, she made a mistake, and went to your rooms instead.”

> Russian: — Я это знаю. Она шла вчера сюда, и я бы отвел ее к моей родственнице, но так как она была больна, то ошиблась и пришла к вам.

[¶40] “Indeed? Then I wish you joy, Mr. Astley. Apropos, you have reminded me of something. Were you beneath my window last night? Every moment Mlle. Polina kept telling me to open the window and see if you were there; after which she always smiled.”

> Russian: — Представьте себе! Ну поздравляю вас, мистер Астлей. Кстати, вы мне даете идею: не стояли ли вы всю ночь у нас под окном? Мисс Полина всю ночь заставляла меня открывать окно и смотреть, — не стоите ли вы под окном, и ужасно смеялась.

[¶41] “Indeed? No, I was not there; but I was waiting in the corridor, and walking about the hotel.”

> Russian: — Неужели? Нет, я под окном не стоял; но я ждал в коридоре и кругом ходил.

[¶42] “She ought to see a doctor, you know, Mr. Astley.”

> Russian: — Но ведь ее надо лечить, мистер Астлей.

[¶43] “Yes, she ought. I have sent for one, and, if she dies, I shall hold you responsible.” This surprised me.

> Russian: — О да, я уж позвал доктора, и если она умрет, то вы дадите мне отчет в ее смерти. Я изумился:

[¶44] “Pardon me,” I replied, “but what do you mean?” “Never mind. Tell me if it is true that, last night, you won two hundred thousand thalers?”

> Russian: — Помилуйте, мистер Астлей, что это вы хотите? — А правда ли, что вы вчера выиграли двести тысяч талеров?

[¶45] “No; I won a hundred thousand florins.”

> Russian: — Всего только сто тысяч флоринов.

[¶46] “Good heavens! Then I suppose you will be off to Paris this morning?”

> Russian: — Ну вот видите! Итак, уезжайте сегодня утром в Париж.

[¶47] “Why?”

> Russian: — Зачем?

[¶48] “Because all Russians who have grown rich go to Paris,” explained Astley, as though he had read the fact in a book.

> Russian: — Все русские, имея деньги, едут в Париж, — пояснил мистер Астлей голосом и тоном, как будто прочел это по книжке.

[¶49] “But what could I do in Paris in summer time?—I _love_ her, Mr. Astley! Surely you know that?”

> Russian: — Что я буду теперь, летом, в Париже делать? Я ее люблю, мистер Астлей! Вы знаете сами.

[¶50] “Indeed? I am sure that you do _not_. Moreover, if you were to stay here, you would lose everything that you possess, and have nothing left with which to pay your expenses in Paris. Well, good-bye now. I feel sure that today will see you gone from here.”

> Russian: — Неужели? Я убежден, что нет. Притом же, оставшись здесь, вы проиграете наверное всё, и вам не на что будет ехать в Париж. Но прощайте, я совершенно убежден, что бы сегодня уедете в Париж.

[¶51] “Good-bye. But I am _not_ going to Paris. Likewise—pardon me—what is to become of this family? I mean that the affair of the General and Mlle. Polina will soon be all over the town.”

> Russian: — Хорошо, прощайте, только я в Париж не поеду. Подумайте, мистер Астлей, о том, что теперь будет у нас? Одним словом, генерал... и теперь это приключение с мисс Полиной — ведь это на весь город пойдет.

[¶52] “I daresay; yet, I hardly suppose that that will break the General’s heart. Moreover, Mlle. Polina has a perfect right to live where she chooses. In short, we may say that, as a family, this family has ceased to exist.”

> Russian: — Да, на весь город; генерал же, я думаю, об этом не думает, и ему не до этого. К тому же мисс Полина имеет полное право жить, где ей угодно. Насчет же этого семейства можно правильно сказать, что это семейство уже не существует.

[¶53] I departed, and found myself smiling at the Englishman’s strange assurance that I should soon be leaving for Paris. “I suppose he means to shoot me in a duel, should Polina die. Yes, that is what he intends to do.” Now, although I was honestly sorry for Polina, it is a fact that, from the moment when, the previous night, I had approached the gaming-table, and begun to rake in the packets of bank-notes, my love for her had entered upon a new plane. Yes, I can say that now; although, at the time, I was barely conscious of it. Was I, then, at heart a gambler? Did I, after all, love Polina not so _very_ much? No, no! As God is my witness, I loved her! Even when I was returning home from Mr. Astley’s my suffering was genuine, and my self-reproach sincere. But presently I was to go through an exceedingly strange and ugly experience.

> Russian: Я шел и посмеивался странной уверенности этого англичанина, что я уеду в Париж. «Однако он хочет меня застрелить на дуэли, — думал я, — если mademoiselle Полина умрет, — вот еще комиссия!» Клянусь, мне было жаль Полину, но странно, — с самой той минуты, как я дотронулся вчера до игорного стола и стал загребать пачки денег, — моя любовь отступила как бы на второй план. Это я теперь говорю; но тогда еще я не замечал всего этого ясно. Неужели я и в самом деле игрок, неужели я и в самом деле... так странно любил Полину? Нет, я до сих пор люблю ее, видит бог! А тогда, когда я вышел от мистера Астлея и шел домой, я искренно страдал и винил себя. Но... но тут со мной случилась чрезвычайно странная и глупая история.

[¶54] I was proceeding to the General’s rooms when I heard a door near me open, and a voice call me by name. It was Mlle.’s mother, the Widow de Cominges who was inviting me, in her daughter’s name, to enter. I did so; whereupon, I heard a laugh and a little cry proceed from the bedroom (the pair occupied a suite of two apartments), where Mlle. Blanche was just arising.

> Russian: Я спешил к генералу, как вдруг невдалеке от их квартиры отворилась дверь и меня кто-то кликнул. Это была madame veuve Cominges и кликнула меня по приказанию mademoiselle Blanche. Я вошел в квартиру mademoiselle Blanche. У них был небольшой номер, в две комнаты. Слышен был смех и крик mademoiselle Blanche из спальни. Она вставала с постели.

[¶55] “Ah, c’est lui! Viens, donc, bête! Is it true that you have won a mountain of gold and silver? J’aimerais mieux l’or.”

> Russian: — А, c’est lui!! Viens donc, bêta! Правда ли, que tu as gagné une montagne d’or et d’argent? J’aimerais mieux l’or.

[¶56] “Yes,” I replied with a smile.

> Russian: — Выиграл, — отвечал я смеясь.

[¶57] “How much?”

> Russian: — Сколько?

[¶58] “A hundred thousand florins.”

> Russian: — Сто тысяч флоринов.

[¶59] “Bibi, comme tu es bête! Come in here, for I can’t hear you where you are now. Nous ferons bombance, n’est-ce pas?”

> Russian: — Bibi, comme tu es bête. Да, войди же сюда, я ничего не слышу. Nous ferons bombance, n’est-ce pas?

[¶60] Entering her room, I found her lolling under a pink satin coverlet, and revealing a pair of swarthy, wonderfully healthy shoulders—shoulders such as one sees in dreams—shoulders covered over with a white cambric nightgown which, trimmed with lace, stood out, in striking relief, against the darkness of her skin.

> Russian: Я вошел к ней. Она валялась под розовым атласным одеялом, из-под которого выставлялись смуглые, здоровые, удивительные плечи, — плечи, которые разве только увидишь во сне, — кое-как прикрытые батистовою отороченною белейшими кружевами сорочкою, что удивительно шло к ее смуглой коже.

[¶61] “Mon fils, as-tu du cœur?” she cried when she saw me, and then giggled. Her laugh had always been a very cheerful one, and at times it even sounded sincere.

> Russian: — Mon fils, as-tu du coeur? — вскричала она, завидев меня, и захохотала. Смеялась она всегда очень весело и даже иногда искренно.

[¶62] “Tout autre—” I began, paraphrasing Corneille.

> Russian: — Tout autre... — начал было я, парафразируя Корнеля.

[¶63] “See here,” she prattled on. “Please search for my stockings, and help me to dress. Aussi, si tu n’es pas trop bête je te prends à Paris. I am just off, let me tell you.”

> Russian: — Вот видишь, vois-tu, — затараторила она вдруг, — во-первых, сыщи чулки, помоги обуться, а во-вторых, si tu n’es pas trop bête, je te prends à Paris. Ты знаешь, я сейчас еду.

[¶64] “This moment?”

> Russian: — Сейчас?

[¶65] “In half an hour.”

> Russian: — Чрез полчаса.

[¶66] True enough, everything stood ready-packed—trunks, portmanteaux, and all. Coffee had long been served.

> Russian: Действительно, всё было уложено. Все чемоданы и ее вещи стояли готовые. Кофе был уже давно подан.

[¶67] “Eh bien, tu verras Paris. Dis donc, qu’est-ce que c’est qu’un ‘utchitel’? Tu étais bien bête quand tu étais ‘utchitel.’ Where are my stockings? Please help me to dress.”

> Russian: — Eh bien! хочешь, tu verras Paris. Dis donc qu’est ce que c’est qu’un outchitel? Tu étais bien bête, quand tu étais outchitel. Где же мои чулки? Обувай же меня, ну!

[¶68] And she lifted up a really ravishing foot—small, swarthy, and not misshapen like the majority of feet which look dainty only in bottines. I laughed, and started to draw on to the foot a silk stocking, while Mlle. Blanche sat on the edge of the bed and chattered.

> Russian: Она выставила действительно восхитительную ножку, смуглую, маленькую, неисковерканную, как все почти эти ножки, которые смотрят такими миленькими в ботинках. Я засмеялся и начал натягивать на нее шелковый чулочек. Mademoiselle Blanche между тем сидела на постели и тараторила.

[¶69] “Eh bien, que feras-tu si je te prends avec moi? First of all I must have fifty thousand francs, and you shall give them to me at Frankfurt. Then we will go on to Paris, where we will live together, et je te ferai voir des étoiles en plein jour. Yes, you shall see such women as your eyes have never lit upon.” “Stop a moment. If I were to give you those fifty thousand francs, what should I have left for myself?”

> Russian: — Eh bien, que feras-tu, si je te prends avec? Во-первых, je veux cinquante mille francs. Ты мне их отдашь во Франкфурте. Nous allons à Paris; там мы живем вместе et je te ferai voir des étoiles en plein jour. Ты увидишь таких женщин, каких ты никогда не видывал. Слушай... — Постой, эдак я тебе отдам пятьдесят тысяч франков, а что же мне-то останется?

[¶70] “Another hundred thousand francs, please to remember. Besides, I could live with you in your rooms for a month, or even for two; or even for longer. But it would not take us more than two months to get through fifty thousand francs; for, look you, je suis bonne enfante, et tu verras des étoiles, you may be sure.” “What? You mean to say that we should spend the whole in two months?”

> Russian: — Et cent cinquante mille francs, ты забыл, и, сверх того, я согласна жить на твоей квартире месяц, два, que sais-je! Мы, конечно, проживем в два месяца эти сто пятьдесят тысяч франков. Видишь, je suis bonne enfant и тебе вперед говорю, mais tu verras des étoiles. — Как, всё в два месяца?

[¶71] “Certainly. Does that surprise you very much? Ah, vil esclave! Why, one month of that life would be better than all your previous existence. One month—et après, le déluge! Mais tu ne peux comprendre. Va! Away, away! You are not worth it.—Ah, que fais-tu?”

> Russian: — Как! Это тебя ужасает! Ah, vil esclave! Да знаешь ли ты, что один месяц этой жизни лучше всего твоего существования. Один месяц — et après le déluge! Mais tu ne peux comprendre, va! Пошел, пошел, ты этого не стоишь! Ай, que fais-tu?

[¶72] For, while drawing on the other stocking, I had felt constrained to kiss her. Immediately she shrunk back, kicked me in the face with her toes, and turned me neck and crop out of the room. “Eh bien, mon ‘utchitel’,” she called after me, “je t’attends, si tu veux. I start in a quarter of an hour’s time.”

> Russian: В эту минуту я обувал другую ножку, но не выдержал и поцеловал ее. Она вырвала и начала меня бить кончиком ноги по лицу. Наконец она прогнала меня совсем. «Eh bien, mon outchitel, je t’attends, si tu veux; чрез четверть часа я еду!» — крикнула она мне вдогонку.

[¶73] I returned to my own room with my head in a whirl. It was not my fault that Polina had thrown a packet in my face, and preferred Mr. Astley to myself. A few bank-notes were still fluttering about the floor, and I picked them up. At that moment the door opened, and the landlord appeared—a person who, until now, had never bestowed upon me so much as a glance. He had come to know if I would prefer to move to a lower floor—to a suite which had just been tenanted by Count V.

> Russian: Воротясь домой, был я уже как закруженный. Что же, я не виноват, что mademoiselle Полина бросила мне целой пачкой в лицо и еще вчера предпочла мне мистера Астлея. Некоторые из распавшихся банковых билетов еще валялись на полу; я их подобрал. В эту минуту отворилась дверь и явился сам обер-кельнер (который на меня прежде и глядеть не хотел) с приглашением: не угодно ли мне перебраться вниз, в превосходный номер, в котором только что стоял граф В.

[¶74] For a moment I reflected.

> Russian: Я постоял, подумал.

[¶75] “No!” I shouted. “My account, please, for in ten minutes I shall be gone.” “To Paris, to Paris!” I added to myself. “Every man of birth must make her acquaintance.” Within a quarter of an hour all three of us were seated in a family compartment—Mlle. Blanche, the Widow de Cominges, and myself. Mlle. kept laughing hysterically as she looked at me, and Madame re-echoed her; but _I_ did not feel so cheerful. My life had broken in two, and yesterday had infected me with a habit of staking my all upon a card. Although it might be that I had failed to win my stake, that I had lost my senses, that I desired nothing better, I felt that the scene was to be changed only _for a time_. “Within a month from now,” I kept thinking to myself, “I shall be back again in Roulettenberg; and _then_ I mean to have it out with you, Mr. Astley!” Yes, as now I look back at things, I remember that I felt greatly depressed, despite the absurd gigglings of the egregious Blanche.

> Russian: — Счет! — закричал я, — сейчас еду, чрез десять минут. — «В Париж так в Париж! — подумал я про себя, — знать, на роду написано!» Чрез четверть часа мы действительно сидели втроем в одном общем семейном вагоне: я, mademoiselle Blanche et madame veuve Cominges. Mademoiselle Blanche хохотала, глядя на меня, до истерики. Veuve Cominges ей вторила; не скажу, чтобы мне было весело. Жизнь переламывалась надвое, но со вчерашнего дня я уж привык всё ставить на карту. Может быть, и действительно правда, что я не вынес денег и закружился. Peut-être, je ne demandais pas mieux. Мне казалось, что на время — но только на время — переменяются декорации. «Но чрез месяц я буду здесь, и тогда... и тогда мы еще с вами потягаемся, мистер Астлей!» Нет, как припоминаю теперь, мне и тогда было ужасно грустно, хоть я и хохотал взапуски с этой дурочкой Blanche.

[¶76] “What is the matter with you? How dull you are!” she cried at length as she interrupted her laughter to take me seriously to task. “Come, come! We are going to spend your two hundred thousand francs for you, et tu seras heureux comme un petit roi. I myself will tie your tie for you, and introduce you to Hortense. And when we have spent your money you shall return here, and break the bank again. What did those two Jews tell you?—that the thing most needed is daring, and that you possess it? Consequently, this is not the first time that you will be hurrying to Paris with money in your pocket. Quant à moi, je veux cinquante mille francs de rente, et alors——”

> Russian: — Да чего тебе! Как ты глуп! О, как ты глуп! — вскрикивала Blanche, прерывая свой смех и начиная серьезно бранить меня. — Ну да, ну Да, да, мы проживем твои двести тысяч франков, но зато, mais tu seras heureux, comme un petit roi; я сама тебе буду повязывать галстук и познакомлю тебя с Hortense. А когда мы проживем все наши деньги, ты приедешь сюда и опять сорвешь банк. Что тебе сказали жиды? Главное — смелость, а у тебя она есть, и ты мне еще не раз будешь возить деньги в Париж. Quant à moi, je veux cinquante mille francs de rente et alors...

[¶77] “But what about the General?” I interrupted.

> Russian: — А генерал? — спросил я ее.

[¶78] “The General? You know well enough that at about this hour every day he goes to buy me a bouquet. On this occasion, I took care to tell him that he must hunt for the choicest of flowers; and when he returns home, the poor fellow will find the bird flown. Possibly he may take wing in pursuit—ha, ha, ha! And if so, I shall not be sorry, for he could be useful to me in Paris, and Mr. Astley will pay his debts here.”

> Russian: — А генерал, ты знаешь сам, каждый день в это время уходит мне за букетом. На этот раз я нарочно велела отыскать самых редких цветов. Бедняжка воротится, а птичка и улетела. Он полетит за нами, увидишь. Ха-ха-ха! Я очень буду рада. В Париже он мне пригодится; за него здесь заплатит мистер Астлей...

[¶79] In this manner did I depart for the Gay City.

> Russian: И вот таким-то образом я и уехал тогда в Париж.

## 16. Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/16/#p-N

[¶0] Of Paris what am I to say? The whole proceeding was a delirium, a madness. I spent a little over three weeks there, and, during that time, saw my hundred thousand francs come to an end. I speak only of the _one_ hundred thousand francs, for the other hundred thousand I gave to Mlle. Blanche in pure cash. That is to say, I handed her fifty thousand francs at Frankfurt, and, three days later (in Paris), advanced her another fifty thousand on note of hand. Nevertheless, a week had not elapsed ere she came to me for more money. “Et les cent mille francs qui nous restent,” she added, “tu les mangeras avec moi, mon utchitel.” Yes, she always called me her “utchitel.” A person more economical, grasping, and mean than Mlle. Blanche one could not imagine. But this was only as regards _her own_ money. _My_ hundred thousand francs (as she explained to me later) she needed to set up her establishment in Paris, “so that once and for all I may be on a decent footing, and proof against any stones which may be thrown at me—at all events for a long time to come.” Nevertheless, I saw nothing of those hundred thousand francs, for my own purse (which she inspected daily) never managed to amass in it more than a hundred francs at a time; and, generally the sum did not reach even that figure.

> Russian: Что я скажу о Париже? Всё это было, конечно, и бред, и дурачество. Я прожил в Париже всего только три недели с небольшим, и в этот срок были совершенно покончены мои сто тысяч франков. Я говорю только про сто тысяч; остальные сто тысяч я отдал mademoiselle Blanche чистыми деньгами, — пятьдесят тысяч во Франкфурте и чрез три дня в Париже, выдал ей же еще пятьдесят тысяч франков, векселем, за который, впрочем, чрез неделю она взяла с меня и деньги, «et les cent mille francs, qui nous restent, tu les mangeras avec moi, mon outchitel». Она меня постоянно звала учителем. Трудно представить себе что-нибудь на свете расчетливее, скупее и скалдырнее разряда существ, подобных mademoiselle Blanche. Но это относительно своих денег. Что же касается до моих ста тысяч франков, то она мне прямо объявила потом, что они ей нужны были для первой постановки себя в Париже. «Так что уж я теперь стала на приличную ногу раз навсегда, и теперь уж меня долго никто не собьет, по крайней мере я так распорядилась», — прибавила она. Впрочем, я почти и не видал этих ста тысяч; деньги во всё время держала она, а в моем кошельке, в который она сама каждый день наведывалась, никогда не скоплялось более ста франков, и всегда почти было менее.

[¶1] “What do _you_ want with money?” she would say to me with air of absolute simplicity; and I never disputed the point. Nevertheless, though she fitted out her flat very badly with the money, the fact did not prevent her from saying when, later, she was showing me over the rooms of her new abode: “See what care and taste can do with the most wretched of means!” However, her “wretchedness” had cost fifty thousand francs, while with the remaining fifty thousand she purchased a carriage and horses. Also, we gave a couple of balls—evening parties attended by Hortense and Lisette and Cléopatre, who were women remarkable both for the number of their liaisons and (though only in some cases) for their good looks. At these reunions I had to play the part of host—to meet and entertain fat mercantile parvenus who were impossible by reason of their rudeness and braggadocio, colonels of various kinds, hungry authors, and journalistic hacks—all of whom disported themselves in fashionable tailcoats and pale yellow gloves, and displayed such an aggregate of conceit and gasconade as would be unthinkable even in St. Petersburg—which is saying a great deal! They used to try to make fun of me, but I would console myself by drinking champagne and then lolling in a retiring-room. Nevertheless, I found it deadly work. “C’est un utchitel,” Blanche would say of me, “qui a gagné deux cent mille francs, and but for me, would have had not a notion how to spend them. Presently he will have to return to his tutoring. Does any one know of a vacant post? You know, one must do something for him.” I had the more frequent recourse to champagne in that I constantly felt depressed and bored, owing to the fact that I was living in the most bourgeois commercial milieu imaginable—a milieu wherein every sou was counted and grudged. Indeed, two weeks had not elapsed before I perceived that Blanche had no real affection for me, even though she dressed me in elegant clothes, and herself tied my tie each day. In short, she utterly despised me. But that caused me no concern. Blasé and inert, I spent my evenings generally at the Château des Fleurs, where I would get fuddled and then dance the cancan (which, in that establishment, was a very indecent performance) with éclat. At length, the time came when Blanche had drained my purse dry. She had conceived an idea that, during the term of our residence together, it would be well if I were always to walk behind her with a paper and pencil, in order to jot down exactly what she spent, what she had saved, what she was paying out, and what she was laying by. Well, of course I could not fail to be aware that this would entail a battle over every ten francs; so, although for every possible objection that I might make she had prepared a suitable answer, she soon saw that I made no objections, and therefore, had to start disputes herself. That is to say, she would burst out into tirades which were met only with silence as I lolled on a sofa and stared fixedly at the ceiling. This greatly surprised her. At first she imagined that it was due merely to the fact that I was a fool, “un utchitel”; wherefore she would break off her harangue in the belief that, being too stupid to understand, I was a hopeless case. Then she would leave the room, but return ten minutes later to resume the contest. This continued throughout her squandering of my money—a squandering altogether out of proportion to our means. An example is the way in which she changed her first pair of horses for a pair which cost sixteen thousand francs.

> Russian: «Ну к чему тебе деньги?» — говорила она иногда с самым простейшим видом, и я с нею не спорил. Зато она очень и очень недурно отделала на эти деньги свою квартиру, и когда потом перевела меня на новоселье, то, показывая мне комнаты, сказала: «Вот что с расчетом и со вкусом можно сделать с самыми мизерными средствами». Этот мизер стоил, однако, ровно пятьдесят тысяч франков. На остальные пятьдесят тысяч она завела экипаж, лошадей, кроме того, мы задали два бала, то есть две вечеринки, на которых были и Hortense и Lisette и Cléopâtre — женщины замечательные во многих и во многих отношениях и даже далеко не дурные. На этих двух вечеринках я принужден был играть преглупейшую роль хозяина, встречать и занимать разбогатевших и тупейших купчишек, невозможных по их невежеству и бесстыдству, разных военных поручиков и жалких авторишек и журнальных козявок, которые явились в модных фраках, в палевых перчатках и с самолюбием и чванством в таких размерах, о которых даже у нас в Петербурге немыслимо, — а уж это много значит сказать. Они даже вздумали надо мной смеяться, но я напился шампанского и провалялся в задней комнате. Всё это было для меня омерзительно в высшей степени. «C’est un outchitel, — говорила обо мне Blanche, — il a gagné deux cent mille francs и который без меня не знал бы, как их истратить. А после он опять поступит в учителя; — не знает ли кто-нибудь места? Надобно что-нибудь для него сделать». К шампанскому я стал прибегать весьма часто, потому что мне было постоянно очень грустно и до крайности скучно. Я жил в самой буржуазной, в самой меркантильной среде, где каждый су был рассчитан и вымерен. Blanche очень не любила меня в первые две недели, я это заметил; правда, она одела меня щегольски и сама ежедневно повязывала мне галстук, но в душе искренно презирала меня. Я на это не обращал ни малейшего внимания. Скучный и унылый, я стал уходить обыкновенно в «Château des Fleurs», где регулярно, каждый вечер, напивался и учился канкану (который там прегадко танцуют) и впоследствии приобрел в этом роде даже знаменитость. Наконец Blanche раскусила меня: она как-то заранее составила себе идею, что я, во всё время нашего сожительства, буду ходить за нею с карандашом и бумажкой в руках и всё буду считать, сколько она истратила, сколько украла, сколько истратит и сколько еще украдет? И, уж конечно, была уверена, что у нас из-за каждых десяти франков будет баталия. На всякое нападение мое, предполагаемое ею заранее, она уже заблаговременно заготовила возражения; но, не видя от меня никаких нападений, сперва было пускалась сама возражать. Иной раз начнет горячо-горячо, но, увидя, что я молчу, — чаще всего валяясь на кушетке и неподвижно смотря в потолок, — даже, наконец, удивится. Сперва она думала, что я просто глуп, «un outchitel», и просто обрывала свои объяснения, вероятно, думая про себя: «Ведь он глуп; нечего его и наводить, коль сам не понимает». Уйдет, бывало, но минут через десять опять воротится (это случалось во время самых неистовых трат ее, трат совершенно нам не по средствам: например, она переменила лошадей и купила в шестнадцать тысяч франков пару).

[¶2] “Bibi,” she said on the latter occasion as she approached me, “surely you are not angry?”

> Russian: — Ну, так ты, Bibi, не сердишься? — подходила она ко мне.

[¶3] “No-o-o: I am merely tired,” was my reply as I pushed her from me. This seemed to her so curious that straightway she seated herself by my side.

> Russian: — Не-е-ет! Надо-е-е-ла! — говорил я, отстраняя ее от себя рукою, но это было для нее так любопытно, что она тотчас же села подле:

[¶4] “You see,” she went on, “I decided to spend so much upon these horses only because I can easily sell them again. They would go at any time for _twenty_ thousand francs.”

> Russian: — Видишь, если я решилась столько заплатить, то это потому, что их продавали по случаю. Их можно опять продать за двадцать тысяч франков.

[¶5] “Yes, yes. They are splendid horses, and you have got a splendid turn-out. I am quite content. Let me hear no more of the matter.”

> Russian: — Верю, верю; лошади прекрасные; и у тебя теперь славный выезд; пригодится; ну и довольно.

[¶6] “Then you are not angry?”

> Russian: — Так ты не сердишься?

[¶7] “No. Why should I be? You are wise to provide yourself with what you need, for it will all come in handy in the future. Yes, I quite see the necessity of your establishing yourself on a good basis, for without it you will never earn your million. My hundred thousand francs I look upon merely as a beginning—as a mere drop in the bucket.”

> Russian: — За что же? Ты умно делаешь, что запасаешься некоторыми необходимыми для тебя вещами. Всё это потом тебе пригодится. Я вижу, что тебе действительно нужно поставить себя на такую ногу; иначе миллиона не наживешь. Тут наши сто тысяч франков только начало, капля в море.

[¶8] Blanche, who had by no means expected such declarations from me, but, rather, an uproar and protests, was rather taken aback.

> Russian: Blanche, всего менее ожидавшая от меня таких рассуждений (вместо криков-то да попреков!), точно с неба упала.

[¶9] “Well, well, what a man you are!” she exclaimed. “Mais tu as l’esprit pour comprendre. Sais-tu, mon garçon, although you are a tutor, you ought to have been born a prince. Are you not sorry that your money should be going so quickly?”

> Russian: — Так ты... так ты вот какой! Mais tu as de l’esprit pour comprendre! Sais-tu, mon garçon, хоть ты и учитель, — но ты должен был родиться принцем! Так ты не жалеешь, что у нас деньги скоро идут?

[¶10] “No. The quicker it goes the better.”

> Russian: — Ну их, поскорей бы уж!

[¶11] “Mais—sais-tu—mais dis donc, are you _really_ rich? Mais sais-tu, you have too much contempt for money. Qu’est-ce que tu feras après, dis donc?”

> Russian: — Mais... sais-tu... mais dis donc, разве ты богат? Mais sais-tu, ведь ты уж слишком презираешь деньги. Qu’est ce que tu feras après, dis donc?

[¶12] “Après I shall go to Homburg, and win another hundred thousand francs.”

> Russian: — Après поеду в Гомбург и еще выиграю сто тысяч франков.

[¶13] “Oui, oui, c’est ça, c’est magnifique! Ah, I know you will win them, and bring them to me when you have done so. Dis donc—you will end by making me love you. Since you are what you are, I mean to love you all the time, and never to be unfaithful to you. You see, I have not loved you before parce que je croyais que tu n’es qu’un utchitel (quelque chose comme un lacquais, n’est-ce pas?) Yet all the time I have been true to you, parce que je suis bonne fille.”

> Russian: — Oui, oui, c’est ça, c’est magnifique! И я знаю, что ты непременно выиграешь и привезешь сюда. Dis donc, да ты сделаешь, что я тебя и в самом деле полюблю! Eh bien, за то, что ты такой, я тебя буду всё это время любить и не сделаю тебе ни одной неверности. Видишь, в это время я хоть и не любила тебя, parce que je croyais, que tu n’est qu’un outchitel (quelque chose comme un laquais, n’est-ce pas?), но я все-таки была тебе верна, parce que je suis bonne fille.

[¶14] “You lie!” I interrupted. “Did I not see you, the other day, with Albert—with that black-jowled officer?”

> Russian: — Ну, и врешь! А с Альбертом-то, с этим офицеришкой черномазым, разве я не видал прошлый раз?

[¶15] “Oh, oh! Mais tu es—”

> Russian: — Oh, oh, mais tu es...

[¶16] “Yes, you are lying right enough. But what makes you suppose that I should be angry? Rubbish! Il faut que jeunesse se passe. Even if that officer were here now, I should refrain from putting him out of the room if I thought you really cared for him. Only, mind you, do not give him any of my money. You hear?”

> Russian: — Ну, врешь, врешь; да ты что думаешь, что я сержусь? Да наплевать! il faut que jeunesse se passe. Не прогнать же тебе его, коли он был прежде меня и ты его любишь. Только ты ему денег не давай, слышишь?

[¶17] “You say, do you, that you would not be angry? Mais tu es un vrai philosophe, sais-tu? Oui, un vrai philosophe! Eh bien, je t’aimerai, je t’aimerai. Tu verras-tu seras content.”

> Russian: — Так ты и за это не сердишься? Mais tu es un vrai philosophe, sais-tu? Un vrai philosophe! — вскричала она в восторге. — Eh bien, je t’aimerai, je t’aimerai — tu verras, tu sera content!

[¶18] True enough, from that time onward she seemed to attach herself only to me, and in this manner we spent our last ten days together. The promised “étoiles” I did not see, but in other respects she, to a certain extent, kept her word. Moreover, she introduced me to Hortense, who was a remarkable woman in her way, and known among us as Thérèse Philosophe.

> Russian: И действительно, с этих пор она ко мне даже как будто и в самом деле привязалась, даже дружески, и так прошли наши последние десять дней. Обещанных «звезд» я не видал; но в некоторых отношениях она и в самом деле сдержала слово. Сверх того, она познакомила меня с Hortense, которая была слишком даже замечательная в своем роде женщина и в нашем кружке называлась Thérèse-philosophe...

[¶19] But I need not enlarge further, for to do so would require a story to itself, and entail a colouring which I am loth to impart to the present narrative. The point is that with all my faculties I desired the episode to come to an end as speedily as possible. Unfortunately, our hundred thousand francs lasted us, as I have said, for very nearly a month—which greatly surprised me. At all events, Blanche bought herself articles to the tune of eighty thousand francs, and the rest sufficed just to meet our expenses of living. Towards the close of the affair, Blanche grew almost frank with me (at least, she scarcely lied to me at all)—declaring, amongst other things, that none of the debts which she had been obliged to incur were going to fall upon my head. “I have purposely refrained from making you responsible for my bills or borrowings,” she said, “for the reason that I am sorry for you. Any other woman in my place would have done so, and have let you go to prison. See, then, how much I love you, and how good-hearted I am! Think, too, what this accursed marriage with the General is going to cost me!”

> Russian: Впрочем, нечего об этом распространяться; всё это могло бы составить особый рассказ, с особым колоритом, который я не хочу вставлять в эту повесть. Дело в том, что я всеми силами желал, чтоб всё это поскорее кончилось. Но наших ста тысяч франков хватило, как я уже сказал, почти на месяц, чему я искренно удивлялся: по крайней мере, на восемьдесят тысяч, из этих денег, Blanche накупила себе вещей, и мы прожили никак не более двадцати тысяч франков, и — все-таки достало. Blanche, которая под конец была уже почти откровенна со мной (по крайней мере кое в чем не врала мне), призналась, что по крайней мере на меня не падут долги, которые она принуждена была сделать. «Я тебе не давала подписывать счетов и векселей, — говорила она мне, — потому что жалела тебя; а другая бы непременно это сделала и уходила бы тебя в тюрьму. Видишь, видишь, как я тебя любила и какая я добрая! Одна эта чертова свадьба чего будет стоить!»

[¶20] True enough, the marriage took place. It did so at the close of our month together, and I am bound to suppose that it was upon the ceremony that the last remnants of my money were spent. With it the episode—that is to say, my sojourn with the Frenchwoman—came to an end, and I formally retired from the scene.

> Russian: У нас действительно была свадьба. Случилась она уже в самом конце нашего месяца, и надо предположить, что на нее ушли самые последние подонки моих ста тысяч франков; тем дело и кончилось, то есть тем наш месяц и кончился, и я после этого формально вышел в отставку.

[¶21] It happened thus: A week after we had taken up our abode in Paris there arrived thither the General. He came straight to see us, and thenceforward lived with us practically as our guest, though he had a flat of his own as well. Blanche met him with merry badinage and laughter, and even threw her arms around him. In fact, she managed it so that he had to follow everywhere in her train—whether when promenading on the Boulevards, or when driving, or when going to the theatre, or when paying calls; and this use which she made of him quite satisfied the General. Still of imposing appearance and presence, as well as of fair height, he had a dyed moustache and whiskers (he had formerly been in the cuirassiers), and a handsome, though a somewhat wrinkled, face. Also, his manners were excellent, and he could carry a frockcoat well—the more so since, in Paris, he took to wearing his orders. To promenade the Boulevards with such a man was not only a thing possible, but also, so to speak, a thing advisable, and with this programme the good but foolish General had not a fault to find. The truth is that he had never counted upon this programme when he came to Paris to seek us out. On that occasion he had made his appearance nearly shaking with terror, for he had supposed that Blanche would at once raise an outcry, and have him put from the door; wherefore, he was the more enraptured at the turn that things had taken, and spent the month in a state of senseless ecstasy. Already I had learnt that, after our unexpected departure from Roulettenberg, he had had a sort of a fit—that he had fallen into a swoon, and spent a week in a species of garrulous delirium. Doctors had been summoned to him, but he had broken away from them, and suddenly taken a train to Paris. Of course Blanche’s reception of him had acted as the best of all possible cures, but for long enough he carried the marks of his affliction, despite his present condition of rapture and delight. To think clearly, or even to engage in any serious conversation, had now become impossible for him; he could only ejaculate after each word “Hm!” and then nod his head in confirmation. Sometimes, also, he would laugh, but only in a nervous, hysterical sort of a fashion; while at other times he would sit for hours looking as black as night, with his heavy eyebrows knitted. Of much that went on he remained wholly oblivious, for he grew extremely absent-minded, and took to talking to himself. Only Blanche could awake him to any semblance of life. His fits of depression and moodiness in corners always meant either that he had not seen her for some while, or that she had gone out without taking him with her, or that she had omitted to caress him before departing. When in this condition, he would refuse to say what he wanted—nor had he the least idea that he was thus sulking and moping. Next, after remaining in this condition for an hour or two (this I remarked on two occasions when Blanche had gone out for the day—probably to see Albert), he would begin to look about him, and to grow uneasy, and to hurry about with an air as though he had suddenly remembered something, and must try and find it; after which, not perceiving the object of his search, nor succeeding in recalling what that object had been, he would as suddenly relapse into oblivion, and continue so until the reappearance of Blanche—merry, wanton, half-dressed, and laughing her strident laugh as she approached to pet him, and even to kiss him (though the latter reward he seldom received). Once, he was so overjoyed at her doing so that he burst into tears. Even I myself was surprised.

> Russian: Случилось это так: неделю спустя после нашего водворения в Париже приехал генерал. Он прямо приехал к Blanche и с первого же визита почти у нас и остался. Квартирка где-то, правда, у него была своя. Blanche встретила его радостно, с визгами и хохотом и даже бросилась его обнимать; дело обошлось так, что уж она сама его не отпускала, и он всюду должен был следовать за нею: и на бульваре, и на катаньях, и в театре, и по знакомым. На это употребление генерал еще годился; он был довольно сановит и приличен — росту почти высокого, с крашеными бакенами и усищами (он прежде служил в кирасирах), с лицом видным, хотя несколько и обрюзглым. Манеры его были превосходные, фрак он носил очень ловко. В Париже он начал носить свои ордена. С эдаким пройтись по бульвару было не только возможно, но, если так можно выразиться, даже _рекомендательно._ Добрый и бестолковый генерал был всем этим ужасно доволен; он совсем не на это рассчитывал, когда к нам явился по приезде в Париж. Он явился тогда, чуть не дрожа от страха; он думал, что Blanche закричит и велит его прогнать; а потому, при таком обороте дела, он пришел в восторг и весь этот месяц пробыл в каком-то бессмысленно-восторженном состоянии; да таким я его и оставил. Уже здесь я узнал в подробности, что после тогдашнего внезапного отъезда нашего из Рулетенбурга с ним случилось, в то же утро, что-то вроде припадка. Он упал без чувств, а потом всю неделю был почти как сумасшедший и заговаривался. Его лечили, но вдруг он всё бросил, сел в вагон и прикатил в Париж. Разумеется, прием Blanche оказался самым лучшим для него лекарством; но признаки болезни оставались долго спустя, несмотря на радостное и восторженное его состояние. Рассуждать или даже только вести кой-как немного серьезный разговор он уж совершенно не мог; в таком случае он только приговаривал ко всякому слову «гм!» и кивал головой — тем и отделывался. Часто он смеялся, но каким-то нервным, болезненным смехом, точно закатывался; другой раз сидит по целым часам пасмурный, как ночь, нахмурив свои густые брови. Многого он совсем даже и не припоминал; стал до безобразия рассеян и взял привычку говорить сам с собой. Только одна Blanche могла оживлять его; да и припадки пасмурного, угрюмого состояния, когда он забивался в угол, означали только то, что он давно не видел Blanche, или что Blanche куда-нибудь уехала, а его с собой не взяла, или, уезжая, не приласкала его. При этом он сам не сказал бы, чего ему хочется, и сам не знал, что он пасмурен и грустен. Просидев час или два (я замечал это раза два, когда Blanche уезжала на целый день, вероятно, к Альберту), он вдруг начинает озираться, суетиться, оглядывается, припоминает и как будто хочет кого-то сыскать; но, не видя никого и так и не припомнив, о чем хотел спросить, он опять впадал в забытье до тех пор, пока вдруг не являлась Blanche, веселая, резвая, разодетая, с своим звонким хохотом; она подбегала к нему, начинала его тормошить и даже целовала, чем, впрочем, редко его жаловала. Раз генерал до того ей обрадовался, что даже заплакал, — я даже подивился.

[¶22] From the first moment of his arrival in Paris, Blanche set herself to plead with me on his behalf; and at such times she even rose to heights of eloquence—saying that it was for _me_ she had abandoned him, though she had almost become his betrothed and promised to become so; that it was for _her_ sake he had deserted his family; that, having been in his service, I ought to remember the fact, and to feel ashamed. To all this I would say nothing, however much she chattered on; until at length I would burst out laughing, and the incident would come to an end (at first, as I have said, she had thought me a fool, but since she had come to deem me a man of sense and sensibility). In short, I had the happiness of calling her better nature into play; for though, at first, I had not deemed her so, she was, in reality, a kind-hearted woman after her own fashion. “You are good and clever,” she said to me towards the finish, “and my one regret is that you are also so wrong-headed. You will _her_ be a rich man!”

> Russian: Blanche, с самого его появления у нас, начала тотчас же за него предо мною адвокатствовать. Она пускалась даже в красноречие; напоминала, что она изменила генералу из-за меня, что она была почти уж его невестою, слово дала ему; что из-за нее он бросил семейство, и что, наконец, я служил у него и должен бы это чувствовать, и что — как мне не стыдно... Я всё молчал, а она ужасно тараторила. Наконец я рассмеялся, и тем дело и кончилось, то есть сперва она подумала, что я дурак, а под конец остановилась на мысли, что я очень хороший и складный человек. Одним словом, я имел счастие решительно заслужить под конец полное благорасположение этой достойной девицы. (Blanche, впрочем, была и в самом деле предобрейшая девушка, — в своем только роде, разумеется; я ее не так ценил сначала). «Ты умный и добрый человек, — говаривала она мне под конец, — и... и... жаль только, что ты такой дурак! Ты ничего, ничего не наживешь!»

[¶23] “Un vrai Russe—un Kalmuk” she usually called me. Several times she sent me to give the General an airing in the streets, even as she might have done with a lacquey and her spaniel; but, I preferred to take him to the theatre, to the Bal Mabille, and to restaurants. For this purpose she usually allowed me some money, though the General had a little of his own, and enjoyed taking out his purse before strangers. Once I had to use actual force to prevent him from buying a phaeton at a price of seven hundred francs, after a vehicle had caught his fancy in the Palais Royal as seeming to be a desirable present for Blanche. What could _she_ have done with a seven-hundred-franc phaeton?—and the General possessed in the world but a thousand francs! The origin even of those francs I could never determine, but imagined them to have emanated from Mr. Astley—the more so since the latter had paid the family’s hotel bill. As for what view the General took of myself, I think that he never divined the footing on which I stood with Blanche. True, he had heard, in a dim sort of way, that I had won a good deal of money; but more probably he supposed me to be acting as secretary—or even as a kind of servant—to his inamorata. At all events, he continued to address me, in his old haughty style, as my superior. At times he even took it upon himself to scold me. One morning in particular, he started to sneer at me over our matutinal coffee. Though not a man prone to take offence, he suddenly, and for some reason of which to this day I am ignorant, fell out with me. Of course even he himself did not know the reason. To put things shortly, he began a speech which had neither beginning nor ending, and cried out, à bâtons rompus, that I was a boy whom he would soon put to rights—and so forth, and so forth. Yet no one could understand what he was saying, and at length Blanche exploded in a burst of laughter. Finally something appeased him, and he was taken out for his walk. More than once, however, I noticed that his depression was growing upon him; that he seemed to be feeling the want of somebody or something; that, despite Blanche’s presence, he was missing some person in particular. Twice, on these occasions, did he plunge into a conversation with me, though he could not make himself intelligible, and only went on rambling about the service, his late wife, his home, and his property. Every now and then, also, some particular word would please him; whereupon he would repeat it a hundred times in the day—even though the word happened to express neither his thoughts nor his feelings. Again, I would try to get him to talk about his children, but always he cut me short in his old snappish way, and passed to another subject. “Yes, yes—my children,” was all that I could extract from him. “Yes, you are right in what you have said about them.” Only once did he disclose his real feelings. That was when we were taking him to the theatre, and suddenly he exclaimed: “My unfortunate children! Yes, sir, they _are_ unfortunate children.” Once, too, when I chanced to mention Polina, he grew quite bitter against her. “She is an ungrateful woman!” he exclaimed. “She is a bad and ungrateful woman! She has broken up a family. If there were laws here, I would have her impaled. Yes, I would.” As for De Griers, the General would not have his name mentioned. “He has ruined me,” he would say. “He has robbed me, and cut my throat. For two years he was a perfect nightmare to me. For months at a time he never left me in my dreams. Do not speak of him again.”

> Russian: «Un vrai russe, un calmouk!» Она несколько раз посылала меня прогуливать по улицам генерала, точь-в-точь с лакеем свою левретку. Я, впрочем, водил его и в театр, и в Bal-Mabile, и в рестораны. На это Blanche выдавала и деньги, хотя у генерала были и свои, и он очень любил вынимать бумажник при людях. Однажды я почти должен был употребить силу, чтобы не дать ему купить брошку в семьсот франков, которою он прельстился в Палерояле и которую во что бы то ни стало хотел подарить Blanche. Ну, что ей была брошка в семьсот франков? У генерала и всех-то денег было не более тысячи франков. Я никогда не мог узнать, откуда они у него явились? Полагаю, что от мистера Астлея, тем более что тот в отеле за них заплатил. Что же касается до того, как генерал всё это время смотрел на меня, то мне кажется, он даже и не догадывался о моих отношениях к Blanche. Он хоть и слышал как-то смутно, что я выиграл капитал, но, наверное, полагал, что я у Blanche вроде какого-нибудь домашнего секретаря или даже, может быть, слуги. По крайней мере говорил он со мной постоянно свысока по-прежнему, по-начальнически, и даже пускался меня иной раз распекать. Однажды он ужасно насмешил меня и Blanche, у нас, утром, за утренним кофе. Человек он был не совсем обидчивый; а тут вдруг обиделся на меня, за что? — до сих пор не понимаю. Но, конечно, он и сам не понимал. Одним словом, он завел речь без начала и конца, à bâtons-rompus, кричал, что я мальчишка, что он научит... что он даст понять... и так далее, и так далее. Но никто ничего не мог понять. Blanche заливалась-хохотала; наконец его кое-как успокоили и увели гулять. Много раз я замечал, впрочем, что ему становилось грустно, кого-то и чего-то было жаль, кого-то недоставало ему, несмотря даже на присутствие Blanche. В эти минуты он сам пускался раза два со мною заговаривать, но никогда толком не мог объясниться, вспоминал про службу, про покойницу жену, про хозяйство, про имение. Нападет на какое-нибудь слово и обрадуется ему, и повторяет его сто раз на дню, хотя оно вовсе не выражает ни его чувств, ни его мыслей. Я пробовал заговаривать с ним о его детях; но он отделывался прежнею скороговоркою и переходил поскорее на другой предмет: «Да-да! дети-дети, вы правы, дети!» Однажды только он расчувствовался — мы шли с ним в театр: «Это несчастные дети! — заговорил он вдруг, — да, сударь, да, это не-с-счастные дети!» И потом несколько раз в этот вечер повторял слова: несчастные дети! Когда я раз заговорил о Полине, он пришел даже в ярость. «Это неблагодарная женщина, — воскликнул он, — она зла и неблагодарна! Она осрамила семью! Если б здесь были законы, я бы ее в бараний рог согнул! Да-с, да-с!» Что же касается до Де-Грие, то он даже и имени его слышать не мог. «Он погубил меня, — говорил он, — он обокрал меня, он меня зарезал! Это был мой кошмар в продолжение целых двух лет! Он по целым месяцам сряду мне во сне снился! Это — это, это... О, не говорите мне о нем никогда!»

[¶24] It was now clear to me that Blanche and he were on the point of coming to terms; yet, true to my usual custom, I said nothing. At length, Blanche took the initiative in explaining matters. She did so a week before we parted.

> Russian: Я видел, что у них что-то идет на лад, но молчал, по обыкновению. Blanche объявила мне первая: это было ровно за неделю до того, как мы расстались.

[¶25] “Il a de la chance,” she prattled, “for the Grandmother is now _really_ ill, and therefore, bound to die. Mr. Astley has just sent a telegram to say so, and you will agree with me that the General is likely to be her heir. Even if he should not be so, he will not come amiss, since, in the first place, he has his pension, and, in the second place, he will be content to live in a back room; whereas _I_ shall be Madame General, and get into a good circle of society” (she was always thinking of this) “and become a Russian châtelaine. Yes, I shall have a mansion of my own, and peasants, and a million of money at my back.”

> Russian: — Il a de la chance, _—_тараторила она мне, — babouchka теперь действительно уж больна и непременно умрет. Мистер Астлей прислал телеграмму; согласись, что все-таки он наследник ее. А если б даже и нет, то он ничему не помешает. Во-первых, у него есть свой пенсион, а во-вторых, он будет жить в боковой комнате и будет совершенно счастлив. Я буду «madame la générale». Я войду в хороший круг (Blanche мечтала об этом постоянно), впоследствии буду русской помещицей, j’aurai un château, des moujiks, et puis j’aurai toujours mon million.

[¶26] “But, suppose he should prove jealous? He might demand all sorts of things, you know. Do you follow me?”

> Russian: — Ну, а если он начнет ревновать, будет требовать... бог знает чего, — понимаешь?

[¶27] “Oh, dear no! How ridiculous that would be of him! Besides, I have taken measures to prevent it. You need not be alarmed. That is to say, I have induced him to sign notes of hand in Albert’s name. Consequently, at any time I could get him punished. Isn’t he ridiculous?”

> Russian: — О нет, non, non, non! Как он смеет! Я взяла меры, не беспокойся. Я уж заставила его подписать несколько векселей на имя Альберта. Чуть что — и он тотчас же будет наказан; да и не посмеет!

[¶28] “Very well, then. Marry him.” And, in truth, she did so—though the marriage was a family one only, and involved no pomp or ceremony. In fact, she invited to the nuptials none but Albert and a few other friends. Hortense, Cléopatre, and the rest she kept firmly at a distance. As for the bridegroom, he took a great interest in his new position. Blanche herself tied his tie, and Blanche herself pomaded him—with the result that, in his frockcoat and white waistcoat, he looked quite comme il faut.

> Russian: — Ну, выходи... Свадьбу сделали без особенного торжества, семейно и тихо. Приглашены были Альберт и еще кое-кто из близких. Hortense, Cléopâtre и прочие были решительно отстранены. Жених чрезвычайно интересовался своим положением. Blanche сама повязала ему галстук, сама его напомадила, и в своем фраке и в белом жилете он смотрел très comme il faut.

[¶29] “Il est, pourtant, _très_ comme il faut,” Blanche remarked when she issued from his room, as though the idea that he was “_très_ comme il faut” had impressed even her. For myself, I had so little knowledge of the minor details of the affair, and took part in it so much as a supine spectator, that I have forgotten most of what passed on this occasion. I only remember that Blanche and the Widow figured at it, not as “de Cominges,” but as “du Placet.” Why they had hitherto been “de Cominges” I do not know—I only know that this entirely satisfied the General, that he liked the name “du Placet” even better than he had liked the name “de Cominges.” On the morning of the wedding, he paced the salon in his gala attire and kept repeating to himself with an air of great gravity and importance: “Mlle. Blanche du Placet! Mlle. Blanche du Placet, du Placet!” He beamed with satisfaction as he did so. Both in the church and at the wedding breakfast he remained not only pleased and contented, but even proud. She too underwent a change, for now she assumed an air of added dignity. “I must behave altogether differently,” she confided to me with a serious air. “Yet, mark you, there is a tiresome circumstance of which I had never before thought—which is, how best to pronounce my new family name. Zagorianski, Zagozianski, Madame la Générale de Sago, Madame la Générale de Fourteen Consonants—oh these infernal Russian names! The _last_ of them would be the best to use, don’t you think?”

> Russian: — Il est pourtant très comme il faut, — объявила мне сама Blanche, выходя из комнаты генерала, как будто идея о том, что генерал très comme il faut, даже ее самое поразила. Я так мало вникал в подробности, участвуя во всем в качестве такого ленивого зрителя, что многое и забыл, как это было. Помню только, что Blanche оказалась вовсе не de Cominges, ровно как и мать ее — вовсе не veuve Cominges, а — du-Placet. Почему они были обе de Cominges до сих пор — не знаю. Но генерал и этим остался очень доволен, и du-Placet ему даже больше понравилось, чем de Cominges. В утро свадьбы он, уже совсем одетый, всё ходил взад и вперед по зале и всё повторял про себя, с необыкновенно серьезным и важным видом: «Mademoiselle Blanche du-Placet! Blanche du-Placet! Du-Placet! Девица Бланка Дю-Пласет!..» И некоторое самодовольствие сияло на его лице. В церкви, у мэра и дома за закуской он был не только радостен и доволен, но даже горд. С ними с обоими что-то случилось. Blanche стала смотреть тоже с каким-то особенным достоинством. — Мне теперь нужно совершенно иначе держать себя, — сказала она мне чрезвычайно серьезно, — mais vois-tu, я не подумала об одной прегадкой вещи: вообрази, я до сих пор не могу заучить мою теперешнюю фамилию: Загорьянский, Загозианский, madame la générale de Sago-Sago, ces diables des noms russes, enfin madame la générale à quatorze consonnes! comme c’est agréable, n’est-ce pas?

[¶30] At length the time had come for us to part, and Blanche, the egregious Blanche, shed real tears as she took her leave of me. “Tu étais bon enfant” she said with a sob. “Je te croyais bête et tu en avais l’air, but it suited you.” Then, having given me a final handshake, she exclaimed, “Attends!”; whereafter, running into her boudoir, she brought me thence two thousand-franc notes. I could scarcely believe my eyes! “They may come in handy for you,” she explained, “for, though you are a very learned tutor, you are a very stupid man. More than two thousand francs, however, I am not going to give you, for the reason that, if I did so, you would gamble them all away. Now good-bye. Nous serons toujours bons amis, and if you win again, do not fail to come to me, et tu seras heureux.”

> Russian: Наконец мы расстались, и Blanche, эта глупая Blanche, даже прослезилась, прощаясь со мною. «Tu étais bon enfant, — говорила она хныча. — Je te croyais bête es tu en avais l’air, но это к тебе идет». И, уж пожав мне руку окончательно, она вдруг воскликнула: «Attends!», бросилась в свой будуар и чрез минуту вынесла мне два тысячефранковых билета. Этому я ни за что бы не поверил! «Это тебе пригодится, ты, может быть, очень ученый outchitel, но ты ужасно глупый человек. Больше двух тысяч я тебе ни за что не дам, потому что ты — всё равно проиграешь. Ну, прощай! Nous serons toujours bons amis, а если опять выиграешь, непременно приезжай ко мне, et tu seras heureux!»

[¶31] I myself had still five hundred francs left, as well as a watch worth a thousand francs, a few diamond studs, and so on. Consequently, I could subsist for quite a length of time without particularly bestirring myself. Purposely I have taken up my abode where I am now partly to pull myself together, and partly to wait for Mr. Astley, who, I have learnt, will soon be here for a day or so on business. Yes, I know that, and then—and then I shall go to Homburg. But to Roulettenberg I shall not go until next year, for they say it is bad to try one’s luck twice in succession at a table. Moreover, Homburg is where the best play is carried on.

> Russian: У меня у самого оставалось еще франков пятьсот; кроме того, есть великолепные часы в тысячу франков, бриллиантовые запонки и прочее, так что можно еще протянуть довольно долгое время, ни о чем не заботясь. Я нарочно засел в этом городишке, чтоб собраться, а главное, жду мистера Астлея. Я узнал наверное, что он будет здесь проезжать и остановится на сутки, по делу. Узнаю обо всем... а потом — потом прямо в Гомбург. В Рулетенбург не поеду, разве на будущий год. Действительно, говорят, дурная примета пробовать счастья два раза сряду за одним и тем же столом, а в Гомбурге самая настоящая-то игра и есть.

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/#p-N

[¶0] It is a year and eight months since I last looked at these notes of mine. I do so now only because, being overwhelmed with depression, I wish to distract my mind by reading them through at random. I left them off at the point where I was just going to Homburg. My God, with what a light heart (comparatively speaking) did I write the concluding lines!—though it may be not so much with a light heart, as with a measure of self-confidence and unquenchable hope. At that time had I any doubts of myself? Yet behold me now. Scarcely a year and a half have passed, yet I am in a worse position than the meanest beggar. But what is a beggar? A fig for beggary! I have ruined myself—that is all. Nor is there anything with which I can compare myself; there is no moral which it would be of any use for you to read to me. At the present moment nothing could well be more incongruous than a moral. Oh, you self-satisfied persons who, in your unctuous pride, are forever ready to mouth your maxims—if only you knew how fully I myself comprehend the sordidness of my present state, you would not trouble to wag your tongues at me! What could you say to me that I do not already know? Well, wherein lies my difficulty? It lies in the fact that by a single turn of a roulette wheel everything for me, has become changed. Yet, had things befallen otherwise, these moralists would have been among the first (yes, I feel persuaded of it) to approach me with friendly jests and congratulations. Yes, they would never have turned from me as they are doing now! A fig for all of them! What am I? I am zero—nothing. What shall I be tomorrow? I may be risen from the dead, and have begun life anew. For still, I may discover the man in myself, if only my manhood has not become utterly shattered.

> Russian: Вот уже год и восемь месяцев, как я не заглядывал в эти записки, и теперь только, от тоски и горя, вздумал развлечь себя и случайно перечел их. Так на том и оставил тогда, что поеду в Гомбург. Боже! с каким, сравнительно говоря, легким сердцем я написал тогда эти последние строчки! То есть не то чтоб с легким сердцем, а с какою самоуверенностью, с какими непоколебимыми надеждами! Сомневался ли я хоть сколько-нибудь в себе? И вот полтора года с лишком прошли, и я, по-моему, гораздо хуже, чем нищий! Да что нищий! Наплевать на нищенство! Я просто сгубил себя! Впрочем, не с уем почти и сравнивать, да и нечего себе мораль читать! Ничего не может быть нелепее морали в такое время! О самодовольные люди: с каким гордым самодовольством готовы эти болтуны читать свои сентенции! Если б они знали, до какой степени я сам понимаю всю омерзительность теперешнего моего состояния, то, конечно, уж не повернулся бы у них язык учить меня. Ну что, что могут они мне сказать нового, чего я не знаю? И разве в этом дело? Тут дело в том, что — один оборот колеса и всё изменяется, и эти же самые моралисты первые (я в этом уверен) придут с дружескими шутками поздравлять меня. И не будут от меня все так отворачиваться, как теперь. Да наплевать на них на всех! Что я теперь? Zéro. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока еще он не пропал!

[¶1] I went, I say, to Homburg, but afterwards went also to Roulettenberg, as well as to Spa and Baden; in which latter place, for a time, I acted as valet to a certain rascal of a Privy Councillor, by name Heintze, who until lately was also my master here. Yes, for five months I lived my life with lacqueys! That was just after I had come out of Roulettenberg prison, where I had lain for a small debt which I owed. Out of that prison I was bailed by—by whom? By Mr. Astley? By Polina? I do not know. At all events, the debt was paid to the tune of two hundred thalers, and I sallied forth a free man. But what was I to do with myself? In my dilemma I had recourse to this Heintze, who was a young scapegrace, and the sort of man who could speak and write three languages. At first I acted as his secretary, at a salary of thirty gülden a month, but afterwards I became his lacquey, for the reason that he could not afford to keep a secretary—only an unpaid servant. I had nothing else to turn to, so I remained with him, and allowed myself to become his flunkey. But by stinting myself in meat and drink I saved, during my five months of service, some seventy gülden; and one evening, when we were at Baden, I told him that I wished to resign my post, and then hastened to betake myself to roulette. Oh, how my heart beat as I did so! No, it was not the money that I valued—what I wanted was to make all this mob of Heintzes, hotel proprietors, and fine ladies of Baden talk about me, recount my story, wonder at me, extol my doings, and worship my winnings. True, these were childish fancies and aspirations, but who knows but that I might meet Polina, and be able to tell her everything, and see her look of surprise at the fact that I had overcome so many adverse strokes of fortune. No, I had no desire for money for its own sake, for I was perfectly well aware that I should only squander it upon some new Blanche, and spend another three weeks in Paris after buying a pair of horses which had cost sixteen thousand francs. No, I never believed myself to be a hoarder; in fact, I knew only too well that I was a spendthrift. And already, with a sort of fear, a sort of sinking in my heart, I could hear the cries of the croupiers—“Trente et un, rouge, impair et passe,” “Quarte, noir, pair et manque.” How greedily I gazed upon the gaming-table, with its scattered louis d’or, ten-gülden pieces, and thalers; upon the streams of gold as they issued from the croupier’s hands, and piled themselves up into heaps of gold scintillating as fire; upon the ell—long rolls of silver lying around the croupier. Even at a distance of two rooms I could hear the chink of that money—so much so that I nearly fell into convulsions.

> Russian: Я действительно тогда поехал в Гомбург, но... я был потом и опять в Рулетенбурге, был и в Спа, был даже и в Бадене, куда я ездил камердинером советника Гинце, мерзавца и бывшего моего здешнего барина. Да, я был и в лакеях, целых пять месяцев! Это случилось сейчас после тюрьмы. (Я ведь сидел и в тюрьме в Рулетенбурге за один здешний долг. Неизвестный человек меня выкупил, — кто такой? Мистер Астлей? Полина? Не знаю, но долг был заплачен, всего двести талеров, и я вышел на волю). Куда мне было деваться? Я и поступил к этому Гинце. Он человек молодой и ветреный, любит полениться, а я умею говорить и писать на трех языках. Я сначала поступил к нему чем-то вроде секретаря, за тридцать гульденов в месяц; но кончил у него настоящим лакейством: держать секретаря ему стало не по средствам, и он мне сбавил жалованье; мне же некуда было идти, я остался — и таким образом сам собою обратился в лакея. Я недоедал и недопивал на его службе, но зато накопил в пять месяцев семьдесят гульденов. Однажды вечером, в Бадене, я объявил ему, что желаю с ним расстаться; в тот же вечер я отправился на рулетку. О, как стучало мое сердце! Нет, не деньги мне были дороги! Тогда мне только хотелось, чтоб завтра же все эти Гинце, все эти обер-кельнеры, все эти великолепные баденские дамы, чтобы все они говорили обо мне, рассказывали мою историю, удивлялись мне, хвалили меня и преклонялись пред моим новым выигрышем. Всё это детские мечты и заботы, но... кто знает: может быть, я повстречался бы и с Полиной, я бы ей рассказал, и она бы увидела, что я выше всех этих нелепых толчков судьбы... О, не деньги мне дороги! Я уверен, что разбросал бы их опять какой-нибудь Blanche и опять ездил бы в Париже три недели на паре собственных лошадей в шестнадцать тысяч франков. Я ведь наверное знаю, что я не скуп; я даже думаю, что я расточителен, — а между тем, однако ж, с каким трепетом, с каким замиранием сердца я выслушиваю крик крупера: trente et un, rouge, impaire et passe или: quatre, noir, pair et manque! С какою алчностью смотрю я на игорный стол, по которому разбросаны луидоры, фридрихсдоры и галеры, на столбики золота, когда они от лопатки крупера рассыпаются в горящие, как жар, кучи, или на длинные в аршин столбы серебра, лежащие вокруг колеса. Еще подходя к игорной зале, за две комнаты, только что я заслышу дзеньканье пересыпающихся денег, — со мною почти делаются судороги.

[¶2] Ah, the evening when I took those seventy gülden to the gaming table was a memorable one for me. I began by staking ten gülden upon passe. For passe I had always had a sort of predilection, yet I lost my stake upon it. This left me with sixty gülden in silver. After a moment’s thought I selected zero—beginning by staking five gülden at a time. Twice I lost, but the third round suddenly brought up the desired coup. I could almost have died with joy as I received my one hundred and seventy-five gülden. Indeed, I have been less pleased when, in former times, I have won a hundred thousand gülden. Losing no time, I staked another hundred gülden upon the red, and won; two hundred upon the red, and won; four hundred upon the black, and won; eight hundred upon manque, and won. Thus, with the addition of the remainder of my original capital, I found myself possessed, within five minutes, of seventeen hundred gülden. Ah, at such moments one forgets both oneself and one’s former failures! This I had gained by risking my very life. I had dared so to risk, and behold, again I was a member of mankind!

> Russian: О, тот вечер, когда я понес мои семьдесят гульденов на игорный стол, тоже был замечателен. Я начал с десяти гульденов и опять с passe. К passe я имею предрассудок. Я проиграл. Оставалось у меня шестьдесят гульденов серебряною монетою; я подумал — и предпочел zéro. Я стал разом ставить на zéro по пяти гульденов; с третьей ставки вдруг выходит zéro, я чуть не умер от радости, получив сто семьдесят пять гульденов; когда я выиграл сто тысяч гульденов, я не был так рад. Тотчас же я поставил сто гульденов на rouge — дала; все двести на rouge — дала; все четыреста на noir — дала; все восемьсот на manque — дала; считая с прежним, было тысяча семьсот гульденов, и это — менее чем в пять минут! Да, в эдакие-то мгновения забываешь и все прежние неудачи! Ведь я добыл это более чем жизнию рискуя, осмелился рискнуть и — вот я опять в числе человеков!

[¶3] I went and hired a room, I shut myself up in it, and sat counting my money until three o’clock in the morning. To think that when I awoke on the morrow, I was no lacquey! I decided to leave at once for Homburg. There I should neither have to serve as a footman nor to lie in prison. Half an hour before starting, I went and ventured a couple of stakes—no more; with the result that, in all, I lost fifteen hundred florins. Nevertheless, I proceeded to Homburg, and have now been there for a month.

> Russian: Я занял номер, заперся и часов до трех сидел и считал свои деньги. Наутро я проснулся уже не лакеем. Я решил в тот же день выехать в Гомбург: там я не служил в лакеях и в тюрьме не сидел. За полчаса до поезда я отправился поставить две ставки, не более, и проиграл полторы тысячи флоринов. Однако же все-таки переехал в Гомбург, и вот уже месяц, как я здесь...

[¶4] Of course, I am living in constant trepidation, playing for the smallest of stakes, and always looking out for something—calculating, standing whole days by the gaming-tables to watch the play—even seeing that play in my dreams—yet seeming, the while, to be in some way stiffening, to be growing caked, as it were, in mire. But I must conclude my notes, which I finish under the impression of a recent encounter with Mr. Astley. I had not seen him since we parted at Roulettenberg, and now we met quite by accident. At the time I was walking in the public gardens, and meditating upon the fact that not only had I still some fifty gülden in my possession, but also I had fully paid up my hotel bill three days ago. Consequently, I was in a position to try my luck again at roulette; and if I won anything I should be able to continue my play, whereas, if I lost what I now possessed, I should once more have to accept a lacquey’s place, provided that, in the alternative, I failed to discover a Russian family which stood in need of a tutor. Plunged in these reflections, I started on my daily walk through the Park and forest towards a neighbouring principality. Sometimes, on such occasions, I spent four hours on the way, and would return to Homburg tired and hungry; but, on this particular occasion, I had scarcely left the gardens for the Park when I caught sight of Astley seated on a bench. As soon as he perceived me, he called me by name, and I went and sat down beside him; but, on noticing that he seemed a little stiff in his manner, I hastened to moderate the expression of joy which the sight of him had called forth.

> Russian: Я, конечно, живу в постоянной тревоге, играю по самой маленькой и чего-то жду, рассчитываю, стою по целым дням у игорного стола и _наблюдаю_ игру, даже во сне вижу игру, но при всем этом мне кажется, что я как будто одеревенел, точно загряз в какой-то тине. Заключаю это по впечатлению при встрече с мистером Астлеем. Мы не видались с того самого времени и встретились нечаянно; вот как это было. Я шел в саду и рассчитывал, что теперь я почти без денег, но что у меня есть пятьдесят гульденов, кроме того, в отеле, где я занимаю каморку, я третьего дня совсем расплатился. Итак, мне остается возможность один только раз пойти теперь на рулетку, — если выиграю хоть что-нибудь, можно будет продолжать игру; если проиграю — надо опять идти в лакеи, в случае если не найду сейчас русских, которым бы понадобился учитель. Занятый этой мыслью, я пошел, моею ежедневною прогулкою чрез парк и чрез лес, в соседнее княжество. Иногда я выхаживал таким образом часа по четыре и возвращался в Гомбург усталый и голодный. Только что вышел я из сада в парк, как вдруг на скамейке увидел мистера Астлея. Он первый меня заметил и окликнул меня. Я сел подле него. Заметив же в нем некоторую важность, я тотчас же умерил мою радость; а то я было ужасно обрадовался ему.

[¶5] “_You_ here?” he said. “Well, I had an idea that I should meet you. Do not trouble to tell me anything, for I know all—yes, all. In fact, your whole life during the past twenty months lies within my knowledge.”

> Russian: — Итак, вы здесь! Я так и думал, что вас повстречаю, — сказал он мне. — Не беспокойтесь рассказывать: я знаю, я всё знаю; вся ваша жизнь в эти год и восемь месяцев мне известна.

[¶6] “How closely you watch the doings of your old friends!” I replied. “That does you infinite credit. But stop a moment. You have reminded me of something. Was it you who bailed me out of Roulettenberg prison when I was lying there for a debt of two hundred gülden? _someone_ did so.” “Oh dear no!—though I knew all the time that you were lying there.”

> Russian: — Ба! вот как вы следите за старыми друзьями! — ответил я. — Это делает вам честь, что не забываете... Постойте, однако ж, вы даете мне мысль — не вы ли выкупили меня из рулетенбургской тюрьмы, где я сидел за долг в двести гульденов? Меня выкупил неизвестный. — Нет, о нет; я не выкупал вас из рулетенбургской тюрьмы, где вы сидели за долг в двести гульденов, но я знал, что вы сидели в тюрьме за долг в двести гульденов.

[¶7] “Perhaps you could tell me who _did_ bail me out?”

> Russian: — Значит, все-таки знаете, кто меня выкупил?

[¶8] “No; I am afraid I could not.” “What a strange thing! For I know no Russians at all here, so it cannot have been a Russian who befriended me. In Russia we Orthodox folk _do_ go bail for one another, but in this case I thought it must have been done by some English stranger who was not conversant with the ways of the country.”

> Russian: — О нет, не могу сказать, что знаю, кто вас выкупил. — Странно; нашим русским я никому не известен, да русские здесь, пожалуй, и не выкупят; это у нас там, в России, православные выкупают православных. А я так и думал, что какой-нибудь чудак-англичанин, из странности.

[¶9] Mr. Astley seemed to listen to me with a sort of surprise. Evidently he had expected to see me looking more crushed and broken than I was.

> Russian: Мистер Астлей слушал меня с некоторым удивлением. Он, кажется, думал найти меня унылым и убитым.

[¶10] “Well,” he said—not very pleasantly, “I am none the less glad to find that you retain your old independence of spirit, as well as your buoyancy.”

> Russian: — Однако ж я очень радуюсь, видя вас совершенно сохранившим всю независимость вашего духа и даже веселость, — произнес он с довольно неприятным видом.

[¶11] “Which means that you are vexed at not having found me more abased and humiliated than I am?” I retorted with a smile. Astley was not quick to understand this, but presently did so and laughed.

> Russian: — То есть внутри себя вы скрыпите от досады, зачем я не убит и не унижен, — сказал я смеясь. Он не скоро понял, но, поняв, улыбнулся.

[¶12] “Your remarks please me as they always did,” he continued. “In those words I see the clever, triumphant, and, above all things, cynical friend of former days. Only Russians have the faculty of combining within themselves so many opposite qualities. Yes, most men love to see their best friend in abasement; for generally it is on such abasement that friendship is founded. All thinking persons know that ancient truth. Yet, on the present occasion, I assure you, I am sincerely glad to see that you are _not_ cast down. Tell me, are you never going to give up gambling?”

> Russian: — Мне нравятся ваши замечания. Я узнаю в этих словах моего прежнего, умного, старого, восторженного и вместе с тем цинического друга; одни русские могут в себе совмещать, в одно и то же время, столько противоположностей. Действительно, человек любит видеть лучшего своего друга в унижении пред собою; на унижении основывается большею частью дружба; и это старая, известная всем умным людям истина. Но в настоящем случае, уверяю вас, я искренно рад, что вы не унываете. Скажите, вы не намерены бросить игру?

[¶13] “Damn the gambling! Yes, I should certainly have given it up, were it not that—”

> Russian: — О, черт с ней! Тотчас же брошу, только бы...

[¶14] “That you are losing? I thought so. You need not tell me any more. I know how things stand, for you have said that last in despair, and therefore, truthfully. Have you no other employment than gambling?”

> Russian: — Только бы теперь отыграться? Так я и думал; не договаривайте — знаю, — вы это сказали нечаянно, следственно, сказали правду. Скажите, кроме игры, вы ничем не занимаетесь?

[¶15] “No; none whatever.”

> Russian: — Да, ничем...

[¶16] Astley gave me a searching glance. At that time it was ages since I had last looked at a paper or turned the pages of a book.

> Russian: Он стал меня экзаменовать. Я ничего не знал, я почти не заглядывал в газеты и положительно во всё это время не развертывал ни одной книги.

[¶17] “You are growing blasé,” he said. “You have not only renounced life, with its interests and social ties, but the duties of a citizen and a man; you have not only renounced the friends whom I know you to have had, and every aim in life but that of winning money; but you have also renounced your memory. Though I can remember you in the strong, ardent period of your life, I feel persuaded that you have now forgotten every better feeling of that period—that your present dreams and aspirations of subsistence do not rise above pair, impair rouge, noir, the twelve middle numbers, and so forth.” “Enough, Mr. Astley!” I cried with some irritation—almost in anger. “Kindly do not recall to me any more recollections, for I can remember things for myself. Only for a time have I put them out of my head. Only until I shall have rehabilitated myself, am I keeping my memory dulled. When that hour shall come, you will see me arise from the dead.”

> Russian: — Вы одеревенели, — заметил он, — вы не только отказались от жизни, от интересов своих и общественных, от долга гражданина и человека, от друзей своих (а они все-таки у вас были), вы не только отказались от какой бы то ни было цели, кроме выигрыша, вы даже отказались от воспоминаний своих. Я помню вас в горячую и сильную минуту вашей жизни; но я уверен, что вы забыли все лучшие тогдашние впечатления ваши; ваши мечты, ваши теперешние, самые насущные желания не идут дальше pair и impair, rouge, noir, двенадцать средних и так далее, и так далее, я уверен! — Довольно, мистер Астлей, пожалуйста, пожалуйста, не напоминайте, — вскричал я с досадой, чуть не со злобой, — знайте, что я ровно ничего не забыл; но я только на время выгнал всё это из головы, даже воспоминания, — до тех пор, покамест не поправлю радикально мои обстоятельства; тогда... тогда вы увидите, я воскресну из мертвых!

[¶18] “Then you will have to be here another ten years,” he replied. “Should I then be alive, I will remind you—here, on this very bench—of what I have just said. In fact, I will bet you a wager that I shall do so.” “Say no more,” I interrupted impatiently. “And to show you that I have not wholly forgotten the past, may I enquire where Mlle. Polina is? If it was not you who bailed me out of prison, it must have been she. Yet never have I heard a word concerning her.”

> Russian: — Вы будете здесь еще чрез десять лет, — сказал он. — Предлагаю вам пари, что я напомню вам это, если буду жив, вот на этой же скамейке. — Ну довольно, — прервал я с нетерпением, — и, чтоб вам доказать, что я не так-то забывчив на прошлое, позвольте узнать: где теперь мисс Полина? Если не вы меня выкупили, то уж, наверно, она. С самого того времени я не имел о ней никакого известия.

[¶19] “No, I do not think it was she. At the present moment she is in Switzerland, and you will do me a favour by ceasing to ask me these questions about her.” Astley said this with a firm, and even an angry, air.

> Russian: — Нет, о нет! Я не думаю, чтобы она вас выкупила. Она теперь в Швейцарии, и вы мне сделаете большое удовольствие, если перестанете меня спрашивать о мисс Полине, — сказал он решительно и даже сердито.

[¶20] “Which means that she has dealt you a serious wound?” I burst out with an involuntary sneer.

> Russian: — Это значит, что и вас она уж очень поранила! — засмеялся я невольно.

[¶21] “Mlle. Polina,” he continued, “Is the best of all possible living beings; but, I repeat, that I shall thank you to cease questioning me about her. You never really knew her, and her name on your lips is an offence to my moral feeling.”

> Russian: — Мисс Полина — лучшее существо из всех наиболее достойных уважения существ, но, повторяю вам, вы сделаете мне великое удовольствие, если перестанете меня спрашивать о мисс Полине. Вы ее никогда не знали, и ее имя в устах ваших я считаю оскорблением нравственного моего чувства.

[¶22] “Indeed? On what subject, then, have I a better right to speak to you than on this? With it are bound up all your recollections and mine. However, do not be alarmed: I have no wish to probe too far into your private, your secret affairs. My interest in Mlle. Polina does not extend beyond her outward circumstances and surroundings. About them you could tell me in two words.”

> Russian: — Вот как! Впрочем, вы неправы; да о чем же мне и говорить с вами, кроме этого, рассудите? Ведь в этом и состоят все наши воспоминания. Не беспокойтесь, впрочем, мне не нужно никаких внутренних, секретных ваших дел... Я интересуюсь только, так сказать, внешним положением мисс Полины, одною только теперешнею наружною обстановкою ее. Это можно сообщить в двух словах.

[¶23] “Well, on condition that the matter shall end there, I will tell you that for a long time Mlle. Polina was ill, and still is so. My mother and sister entertained her for a while at their home in the north of England, and thereafter Mlle. Polina’s grandmother (you remember the mad old woman?) died, and left Mlle. Polina a personal legacy of seven thousand pounds sterling. That was about six months ago, and now Mlle. is travelling with my sister’s family—my sister having since married. Mlle.’s little brother and sister also benefited by the Grandmother’s will, and are now being educated in London. As for the General, he died in Paris last month, of a stroke. Mlle. Blanche did well by him, for she succeeded in having transferred to herself all that he received from the Grandmother. That, I think, concludes all that I have to tell.”

> Russian: — Извольте, с тем чтоб этими двумя словами было всё покончено. Мисс Полина была долго больна; она и теперь больна; некоторое время она жила с моими матерью и сестрой в северной Англии. Полгода назад ее бабка — помните, та самая сумасшедшая женщина — померла и оставила лично ей семь тысяч фунтов состояния. Теперь мисс Полина путешествует вместе с семейством моей сестры, вышедшей замуж. Маленький брат и сестра ее тоже обеспечены завещанием бабки и учатся в Лондоне. Генерал, ее отчим, месяц назад умер в Париже от удара. Mademoiselle Blanche обходилась с ним хорошо, но всё, что он получил от бабки, успела перевести на себя... вот, кажется, и всё.

[¶24] “And De Griers? Is he too travelling in Switzerland?”

> Russian: — А Де-Грие? Не путешествует ли он тоже в Швейцарии?

[¶25] “No; nor do I know where he is. Also I warn you once more that you had better avoid such hints and ignoble suppositions; otherwise you will assuredly have to reckon with me.” “What? In spite of our old friendship?”

> Russian: — Нет, Де-Грие не путешествует в Швейцарии, и я не знаю, где Де-Грие; кроме того, раз навсегда предупреждаю вас избегать подобных намеков и неблагородных сопоставлений, иначе вы будете непременно иметь дело со мною. — Как! несмотря на наши прежние дружеские отношения?

[¶26] “Yes, in spite of our old friendship.”

> Russian: — Да, несмотря на наши прежние дружеские отношения.

[¶27] “Then I beg your pardon a thousand times, Mr. Astley. I meant nothing offensive to Mlle. Polina, for I have nothing of which to accuse her. Moreover, the question of there being anything between this Frenchman and this Russian lady is not one which you and I need discuss, nor even attempt to understand.”

> Russian: — Тысячу раз прошу извинения, мистер Астлей. Но позвольте, однако ж: тут нет ничего обидного и неблагородного; я ведь ни в чем не виню мисс Полину. Кроме того, француз и русская барышня, говоря вообще, — это такое сопоставление, мистер Астлей, которое не нам с вами разрешить или понять окончательно.

[¶28] “If,” replied Astley, “you do not care to hear their names coupled together, may I ask you what you mean by the expressions ‘this Frenchman,’ ‘this Russian lady,’ and ‘there being anything between them’? Why do you call them so particularly a ‘Frenchman’ and a ‘Russian lady’?”

> Russian: — Если вы не будете упоминать имя Де-Грие вместе с другим именем, то я попросил бы вас объяснить мне, что вы подразумеваете под выражением: «француз и русская барышня»? Что это за «сопоставление»? Почему тут именно француз и непременно русская барышня?

[¶29] “Ah, I see you are interested, Mr. Astley. But it is a long, long story, and calls for a lengthy preface. At the same time, the question is an important one, however ridiculous it may seem at the first glance. A Frenchman, Mr. Astley, is merely a fine figure of a man. With this you, as a Britisher, may not agree. With it I also, as a Russian, may not agree—out of envy. Yet possibly our good ladies are of another opinion. For instance, one may look upon Racine as a broken-down, hobbledehoy, perfumed individual—one may even be unable to read him; and I too may think him the same, as well as, in some respects, a subject for ridicule. Yet about him, Mr. Astley, there is a certain charm, and, above all things, he is a great poet—though one might like to deny it. Yes, the Frenchman, the Parisian, as a national figure, was in process of developing into a figure of elegance before we Russians had even ceased to be bears. The Revolution bequeathed to the French nobility its heritage, and now every whipper-snapper of a Parisian may possess manners, methods of expression, and even thoughts that are above reproach in form, while all the time he himself may share in that form neither in initiative nor in intellect nor in soul—his manners, and the rest, having come to him through inheritance. Yes, taken by himself, the Frenchman is frequently a fool of fools and a villain of villains. Per contra, there is no one in the world more worthy of confidence and respect than this young Russian lady. De Griers might so mask his face and play a part as easily to overcome her heart, for he has an imposing figure, Mr. Astley, and this young lady might easily take that figure for his real self—for the natural form of his heart and soul—instead of the mere cloak with which heredity has dowered him. And even though it may offend you, I feel bound to say that the majority also of English people are uncouth and unrefined, whereas we Russian folk can recognise beauty wherever we see it, and are always eager to cultivate the same. But to distinguish beauty of soul and personal originality there is needed far more independence and freedom than is possessed by our women, especially by our younger ladies. At all events, they need more _experience_. For instance, this Mlle. Polina—pardon me, but the name has passed my lips, and I cannot well recall it—is taking a very long time to make up her mind to prefer you to Monsieur de Griers. She may respect you, she may become your friend, she may open out her heart to you; yet over that heart there will be reigning that loathsome villain, that mean and petty usurer, De Griers. This will be due to obstinacy and self-love—to the fact that De Griers once appeared to her in the transfigured guise of a marquis, of a disenchanted and ruined liberal who was doing his best to help her family and the frivolous old General; and, although these transactions of his have since been exposed, you will find that the exposure has made no impression upon her mind. Only give her the De Griers of former days, and she will ask of you no more. The more she may detest the present De Griers, the more will she lament the De Griers of the past—even though the latter never existed but in her own imagination. You are a sugar refiner, Mr. Astley, are you not?”

> Russian: — Видите, вы и заинтересовались. Но это длинная материя, мистер Астлей. Тут много надо бы знать предварительно. Впрочем, это вопрос важный — как ни смешно всё это с первого взгляда. Француз, мистер Астлей, это — законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть несогласны; я, как русский, тоже несогласен, ну, пожалуй, хоть из зависти; но наши барышни могут быть другого мнения. Вы можете находить Расина изломанным; исковерканным и парфюмированным; даже читать его, наверное, не станете. Я тоже нахожу его изломанным, исковерканным и парфюмированным, с одной даже точки зрения смешным; но он прелестен, мистер Астлей, и, главное, он великий поэт, хотим или не хотим мы этого с вами. Национальная форма француза, то есть парижанина, стала слагаться в изящную форму, когда мы еще были медведями. Революция наследовала дворянству. Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приемы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем; всё это досталось ему по наследству. Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с, мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни. Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать ее сердце с необыкновенною легкостью; у него есть изящная форма, мистер Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству. К величайшей вашей неприятности, я должен вам признаться, что англичане большею частью угловаты и неизящны, а русские довольно чутко умеют различать красоту и на нее падки. Но, чтобы различать красоту души и оригинальность личности, для этого нужно несравненно более самостоятельности и свободы, чем у наших женщин, тем более барышень, — и уж во всяком случае больше опыта. Мисс Полине же — простите, сказанного не воротишь — нужно очень, очень долгое время решаться, чтобы предпочесть вас мерзавцу Де-Грие. Она вас и оценит, станет вашим другом, откроет вам всё свое сердце; но в этом сердце все-таки будет царить ненавистный мерзавец, скверный и мелкий процентщик Де-Грие. Это даже останется, так сказать, из одного упрямства и самолюбия, потому что этот же самый Де-Грие явился ей когда-то в ореоле изящного маркиза, разочарованного либерала и разорившегося (будто бы?), помогая ее семейству и легкомысленному генералу. Все эти проделки открылись после. Но это ничего, что открылись: все-таки подавайте ей теперь прежнего Де-Грие — вот чего ей надо! И чем больше ненавидит она теперешнего Де-Грие, тем больше тоскует о прежнем, хоть прежний и существовал только в ее воображении. Вы сахаровар, мистер Астлей?

[¶30] “Yes, I belong to the well-known firm of Lovell and Co.”

> Russian: — Да, я участвую в компании известного сахарного завода Ловель и Комп.

[¶31] “Then see here. On the one hand, you are a sugar refiner, while, on the other hand, you are an Apollo Belvedere. But the two characters do not mix with one another. I, again, am not even a sugar refiner; I am a mere roulette gambler who has also served as a lacquey. Of this fact Mlle. Polina is probably well aware, since she appears to have an excellent force of police at her disposal.”

> Russian: — Ну, вот видите, мистер Астлей. С одной стороны — сахаровар, а с другой — Аполлон Бельведерский; всё это как-то не связывается. А я даже и не сахаровар; я просто мелкий игрок на рулетке, и даже в лакеях был, что, наверное, уже известно мисс Полине, потому что у ней, кажется, хорошая полиция.

[¶32] “You are saying this because you are feeling bitter,” said Astley with cold indifference. “Yet there is not the least originality in your words.”

> Russian: — Вы озлоблены, а потому и говорите весь этот вздор, — хладнокровно и подумав сказал мистер Астлей. — Кроме того, в ваших словах нет оригинальности.

[¶33] “I agree. But therein lies the horror of it all—that, how trepidation, playing ever mean and farcical my accusations may be, they are none the less _true_. But I am only wasting words.”

> Russian: — Согласен! Но в том-то и ужас, благородный друг мой, что все эти мои обвинения, как ни устарели, как ни пошлы, как ни водевильны — все-таки истинны! Все-таки мы с вами ничего не добились!

[¶34] “Yes, you are, for you are only talking nonsense!” exclaimed my companion—his voice now trembling and his eyes flashing fire. “Are you aware,” he continued, “that wretched, ignoble, petty, unfortunate man though you are, it was at _her_ request I came to Homburg, in order to see you, and to have a long, serious talk with you, and to report to her your feelings and thoughts and hopes—yes, and your recollections of her, too?”

> Russian: — Это гнусный вздор... потому, потому... знайте же! — произнес мистер Астлей дрожащим голосом и сверкая глазами, — знайте же, неблагодарный и недостойный, мелкий и несчастный человек, что я прибыл в Гомбург нарочно по ее поручению, для того чтобы увидеть вас, говорить с вами долго и сердечно, и передать ей всё, — ваши чувства, мысли, надежды и... воспоминания!

[¶35] “Indeed? Is that really so?” I cried—the tears beginning to well from my eyes. Never before had this happened.

> Russian: — Неужели! Неужели? — вскричал я, и слезы градом потекли из глаз моих. Я не мог сдержать их, и это, кажется, было в первый раз в моей жизни.

[¶36] “Yes, poor unfortunate,” continued Astley. “She _did_ love you; and I may tell you this now for the reason that now you are utterly lost. Even if I were also to tell you that she still loves you, you would none the less have to remain where you are. Yes, you have ruined yourself beyond redemption. Once upon a time you had a certain amount of talent, and you were of a lively disposition, and your good looks were not to be despised. You might even have been useful to your country, which needs men like you. Yet you remained here, and your life is now over. I am not blaming you for this—in my view all Russians resemble you, or are inclined to do so. If it is not roulette, then it is something else. The exceptions are very rare. Nor are you the first to learn what a taskmaster is yours. For roulette is not exclusively a Russian game. Hitherto, you have honourably preferred to serve as a lacquey rather than to act as a thief; but what the future may have in store for you I tremble to think. Now good-bye. You are in want of money, I suppose? Then take these ten louis d’or. More I shall not give you, for you would only gamble it away. Take care of these coins, and farewell. Once more, _take care_ of them.”

> Russian: — Да, несчастный человек, она любила вас, и я могу вам это открыть, потому что вы — погибший человек! Мало того, если я даже скажу вам, что она до сих пор вас любит, то — ведь вы всё равно здесь останетесь! Да, вы погубили себя. Вы имели некоторые способности, живой характер и были человек недурной; вы даже могли быть полезны вашему отечеству, которое так нуждается в людях, но — вы останетесь здесь, и ваша жизнь кончена. Я вас не виню. На мой взгляд, все русские таковы или склонны быть таковыми. Если не рулетка, так другое, подобное ей. Исключения слишком редки. Не первый вы не понимаете, что такое труд (я не о народе вашем говорю). Рулетка — это игра по преимуществу русская. До сих пор вы были честны и скорее захотели пойти в лакеи, чем воровать... но мне страшно подумать, что может быть в будущем. Довольно, прощайте! Вы, конечно, нуждаетесь в деньгах? Вот от меня вам десять луидоров, больше не дам, потому что вы их всё равно проиграете. Берите и прощайте! Берите же!

[¶37] “No, Mr. Astley. After all that has been said I—”

> Russian: — Нет, мистер Астлей, после всего теперь сказанного...

[¶38] “_Take care_ of them!” repeated my friend. “I am certain you are still a gentleman, and therefore I give you the money as one gentleman may give money to another. Also, if I could be certain that you would leave both Homburg and the gaming-tables, and return to your own country, I would give you a thousand pounds down to start life afresh; but, I give you ten louis d’or instead of a thousand pounds for the reason that at the present time a thousand pounds and ten louis d’or will be all the same to you—you will lose the one as readily as you will the other. Take the money, therefore, and good-bye.”

> Russian: — Бе-ри-те! — вскричал он. — Я убежден, что вы еще благородны, и даю вам, как может дать друг истинному другу. Если б я мог быть уверен, что вы сейчас же бросите игру, Гомбург и поедете в ваше отечество, — я бы готов был немедленно дать вам тысячу фунтов для начала новой карьеры. Но я потому именно не даю тысячи фунтов, а даю только десять луидоров, что тысяча ли фунтов, или десять луидоров — в настоящее время для вас совершенно одно и то же; всё одно — проиграете. Берите и прощайте.

[¶39] “Yes, I _will_ take it if at the same time you will embrace me.”

> Russian: — Возьму, если вы позволите себя обнять на прощанье.

[¶40] “With pleasure.”

> Russian: — О, это с удовольствием!

[¶41] So we parted—on terms of sincere affection.

> Russian: Мы обнялись искренно, и мистер Астлей ушел.

[¶42] But he was wrong. If _I_ was hard and undiscerning as regards Polina and De Griers, _he_ was hard and undiscerning as regards Russian people generally. Of myself I say nothing. Yet—yet words are only words. I need to _act_. Above all things I need to think of Switzerland. Tomorrow, tomorrow—Ah, but if only I could set things right tomorrow, and be born again, and rise again from the dead! But no—I cannot. Yet I must show her what I can do. Even if she should do no more than learn that I can still play the man, it would be worth it. Today it is too late, but _tomorrow_. Yet I have a presentiment that things can never be otherwise. I have got fifteen louis d’or in my possession, although I began with fifteen gülden. If I were to play carefully at the start—But no, no! Surely I am not such a fool as that? Yet _why_ should I not rise from the dead? I should require at first but to go cautiously and patiently and the rest would follow. I should require but to put a check upon my nature for one hour, and my fortunes would be changed entirely. Yes, my nature is my weak point. I have only to remember what happened to me some months ago at Roulettenberg, before my final ruin. What a notable instance that was of my capacity for resolution! On the occasion in question I had lost everything—everything; yet, just as I was leaving the Casino, I heard another gülden give a rattle in my pocket! “Perhaps I shall need it for a meal,” I thought to myself; but a hundred paces further on, I changed my mind, and returned. That gülden I staked upon manque—and there _is_ something in the feeling that, though one is alone, and in a foreign land, and far from one’s own home and friends, and ignorant of whence one’s next meal is to come, one is nevertheless staking one’s very last coin! Well, I won the stake, and in twenty minutes had left the Casino with a hundred and seventy gülden in my pocket! That is a fact, and it shows what a last remaining gülden can do.... But what if my heart had failed me, or I had shrunk from making up my mind? ...

> Russian: Нет, он не прав! Если я был резок и глуп насчет Полины и Де-Грие, то он резок и скор насчет русских. Про себя я ничего не говорю. Впрочем... впрочем, всё это покамест не то. Всё это слова, слова и слова, а надо дела! Тут теперь главное Швейцария! Завтра же, — о, если б можно было завтра же отправиться! Вновь возродиться, воскреснуть. Надо им доказать... Пусть знает Полина, что я еще могу быть человеком. Стоит только... теперь уж, впрочем, поздно, — но завтра... О, у меня предчувствие, и это не может быть иначе! У меня теперь пятнадцать луидоров, а я начинал и с пятнадцатью гульденами! Если начать осторожно... — и неужели, неужели уж я такой малый ребенок! Неужели я не понимаю, что я сам погибший человек. Но — почему же я не могу воскреснуть. Да! стоит только хоть раз в жизни быть расчетливым и терпеливым и — вот и всё! Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить! Главное — характер. Вспомнить только, что было со мною в этом роде семь месяцев назад в Рулетенбурге, пред окончательным моим проигрышем. О, это был замечательный случай решимости: я проиграл тогда всё, всё... Выхожу из воксала, смотрю — в жилетном кармане шевелится у меня еще один гульден. «А, стало быть, будет на что пообедать!» — подумал я, но, пройдя шагов сто, я передумал и воротился. Я поставил этот гульден на manque (тот раз было на manque), и, право, есть что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, далеко от родины, от друзей и не зная, что сегодня будешь есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний! Я выиграл и через двадцать минут вышел из воксала, имея сто семьдесят гульденов в кармане. Это факт-с! Вот что может иногда значить последний гульден! А что, если б я тогда упал духом, если б я не посмел решиться?

[¶43] No; tomorrow all shall be ended!

> Russian: Завтра, завтра всё кончится!