---
title: "The Gambler · Игрок"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Игрок"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 1 of 17
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок, section 1. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/"
---

# The Gambler · Игрок

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Игрок, Фёдор Достоевский

Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English.

## 1. Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/1/#p-N

[¶0] At length I returned from two weeks leave of absence to find that my patrons had arrived three days ago in Roulettenberg. I received from them a welcome quite different to that which I had expected. The General eyed me coldly, greeted me in rather haughty fashion, and dismissed me to pay my respects to his sister. It was clear that from _somewhere_ money had been acquired. I thought I could even detect a certain shamefacedness in the General’s glance. Maria Philipovna, too, seemed distraught, and conversed with me with an air of detachment. Nevertheless, she took the money which I handed to her, counted it, and listened to what I had to tell. To luncheon there were expected that day a Monsieur Mezentsov, a French lady, and an Englishman; for, whenever money was in hand, a banquet in Muscovite style was always given. Polina Alexandrovna, on seeing me, inquired why I had been so long away. Then, without waiting for an answer, she departed. Evidently this was not mere accident, and I felt that I must throw some light upon matters. It was high time that I did so.

> Russian: Наконец я возвратился из моей двухнедельной отлучки. Наши уже три дня как были в Рулетенбурге. Я думал, что они и бог знает как ждут меня, однако ж ошибся. Генерал смотрел чрезвычайно независимо, поговорил со мной свысока и отослал меня к сестре. Было ясно, что они где-нибудь перехватили денег. Мне показалось даже, что генералу несколько совестно глядеть на меня. Марья Филипповна была в чрезвычайных хлопотах и поговорила со мною слегка; деньги, однако ж, приняла, сосчитала и выслушала весь мой рапорт. К обеду ждали Мезенцова, французика и еще какого-то англичанина: как водится, деньги есть, так тотчас и званый обед, по-московски. Полина Александровна, увидев меня, спросила, что я так долго? и, не дождавшись ответа, ушла куда-то. Разумеется, она сделала это нарочно. Нам, однако ж, надо объясниться. Много накопилось.

[¶1] I was assigned a small room on the fourth floor of the hotel (for you must know that I belonged to the General’s suite). So far as I could see, the party had already gained some notoriety in the place, which had come to look upon the General as a Russian nobleman of great wealth. Indeed, even before luncheon he charged me, among other things, to get two thousand-franc notes changed for him at the hotel counter, which put us in a position to be thought millionaires at all events for a week! Later, I was about to take Mischa and Nadia for a walk when a summons reached me from the staircase that I must attend the General. He began by deigning to inquire of me where I was going to take the children; and as he did so, I could see that he failed to look me in the eyes. He _wanted_ to do so, but each time was met by me with such a fixed, disrespectful stare that he desisted in confusion. In pompous language, however, which jumbled one sentence into another, and at length grew disconnected, he gave me to understand that I was to lead the children altogether away from the Casino, and out into the park. Finally his anger exploded, and he added sharply:

> Russian: Мне отвели маленькую комнатку, в четвертом этаже отеля. Здесь известно, что я принадлежу _к свите генерала._ По всему видно, что они успели-таки дать себя знать. Генерала считают здесь все богатейшим русским вельможей. Еще до обеда он успел, между другими поручениями, дать мне два тысячефранковых билета разменять. Я разменял их в конторе отеля. Теперь на нас будут смотреть, как на миллионеров, по крайней мере целую неделю. Я хотел было взять Мишу и Надю и пойти с ними гулять, но с лестницы меня позвали к генералу; ему заблагорассудилось осведомиться, куда я их поведу. Этот человек решительно не может смотреть мне прямо в глаза; он бы и очень хотел, но я каждый раз отвечаю ему таким пристальным, то есть непочтительным взглядом, что он как будто конфузится. В весьма напыщенной речи, насаживая одну фразу на другую и наконец совсем запутавшись, он дал мне понять, чтоб я гулял с детьми где-нибудь, подальше от воксала, в парке. Наконец он рассердился совсем и круто прибавил:

[¶2] “I suppose you would like to take them to the Casino to play roulette? Well, excuse my speaking so plainly, but I know how addicted you are to gambling. Though I am not your mentor, nor wish to be, at least I have a right to require that you shall not actually _compromise_ me.”

> Russian: — А то вы, пожалуй, их в воксал, на рулетку, поведете. Вы меня извините, — прибавил он, — но я знаю, вы еще довольно легкомысленны и способны, пожалуй, играть. Во всяком случае, хоть я и не ментор ваш, да и роли такой на себя брать не желаю, но по крайней мере имею право пожелать, чтобы вы, так сказать, меня-то не окомпрометировали...

[¶3] “I have no money for gambling,” I quietly replied.

> Russian: — Да ведь у меня и денег нет, — отвечал я спокойно; — чтобы проиграться, нужно их иметь.

[¶4] “But you will soon be in receipt of some,” retorted the General, reddening a little as he dived into his writing desk and applied himself to a memorandum book. From it he saw that he had 120 roubles of mine in his keeping.

> Russian: — Вы их немедленно получите, — ответил генерал, покраснев немного, порылся у себя в бюро, справился в книжке, и оказалось, что за ним моих денег около ста двадцати рублей.

[¶5] “Let us calculate,” he went on. “We must translate these roubles into thalers. Here—take 100 thalers, as a round sum. The rest will be safe in my hands.”

> Russian: — Как же мы сосчитаемся, — заговорил он, — надо переводить на талеры. Да вот возьмите сто талеров, круглым счетом, — остальное, конечно, не пропадет.

[¶6] In silence I took the money.

> Russian: Я молча взял деньги.

[¶7] “You must not be offended at what I say,” he continued. “You are too touchy about these things. What I have said I have said merely as a warning. To do so is no more than my right.”

> Russian: — Вы, пожалуйста, не обижайтесь моими словами, вы так обидчивы... Если я вам заметил, то я, так сказать, вас предостерег и уж, конечно, имею на то некоторое право...

[¶8] When returning home with the children before luncheon, I met a cavalcade of our party riding to view some ruins. Two splendid carriages, magnificently horsed, with Mlle. Blanche, Maria Philipovna, and Polina Alexandrovna in one of them, and the Frenchman, the Englishman, and the General in attendance on horseback! The passers-by stopped to stare at them, for the effect was splendid—the General could not have improved upon it. I calculated that, with the 4000 francs which I had brought with me, added to what my patrons seemed already to have acquired, the party must be in possession of at least 7000 or 8000 francs—though that would be none too much for Mlle. Blanche, who, with her mother and the Frenchman, was also lodging in our hotel. The latter gentleman was called by the lacqueys “Monsieur le Comte,” and Mlle. Blanche’s mother was dubbed “Madame la Comtesse.” Perhaps in very truth they _were_ “Comte et Comtesse.”

> Russian: Возвращаясь пред обедом с детьми домой, я встретил целую кавалькаду. Наши ездили осматривать какие-то развалины. Две превосходные коляски, великолепные лошади! Mademoiselle Blanche в одной коляске с Марьей Филипповной и Полиной; французик, англичанин и наш генерал верхами. Прохожие останавливались и смотрели; эффект был произведен; только генералу несдобровать. Я рассчитал, что с четырьмя тысячами франков, которые я привез, да прибавив сюда то, что они, очевидно, успели перехватить, у них теперь есть семь или восемь тысяч франков; этого слишком мало для mademoiselle Blanche. Mademoiselle Blanche стоит тоже в нашем отеле, вместе с матерью; где-то тут же и наш французик. Лакеи называют его «monsieur le comte», мать mademoiselle Blanche называется «madame la comtesse»; что ж, может быть, и в самом деле они comte et comtesse.

[¶9] I knew that “Monsieur le Comte” would take no notice of me when we met at dinner, as also that the General would not dream of introducing us, nor of recommending me to the “Comte.” However, the latter had lived awhile in Russia, and knew that the person referred to as an “uchitel” is never looked upon as a bird of fine feather. Of course, strictly speaking, he _knew_ me; but I was an uninvited guest at the luncheon—the General had forgotten to arrange otherwise, or I should have been dispatched to dine at the table d’hôte. Nevertheless, I presented myself in such guise that the General looked at me with a touch of approval; and, though the good Maria Philipovna was for showing me my place, the fact of my having previously met the Englishman, Mr. Astley, saved me, and thenceforward I figured as one of the company.

> Russian: Я так и знал, что monsieur le comte меня не узнает, когда мы соединимся за обедом. Генерал, конечно, и не подумал бы нас знакомить или хоть меня ему отрекомендовать; а monsieur le comte сам бывал в России и знает, как невелика птица — то, что они называют _outchitel._ Он, впрочем, меня очень хорошо знает. Но, признаться, я и к обеду-то явился непрошеным; кажется, генерал позабыл распорядиться, а то бы, наверно, послал меня обедать за table d’hôt’ом. Я явился сам, так что генерал посмотрел на меня с неудовольствием. Добрая Марья Филипповна тотчас же указала мне место; но встреча с мистером Астлеем меня выручила, и я поневоле оказался принадлежащим к их обществу.

[¶10] This strange Englishman I had met first in Prussia, where we had happened to sit _vis-à-vis_ in a railway train in which I was travelling to overtake our party; while, later, I had run across him in France, and again in Switzerland—twice within the space of two weeks! To think, therefore, that I should suddenly encounter him again here, in Roulettenberg! Never in my life had I known a more retiring man, for he was shy to the pitch of imbecility, yet well aware of the fact (for he was no fool). At the same time, he was a gentle, amiable sort of an individual, and, even on our first encounter in Prussia I had contrived to draw him out, and he had told me that he had just been to the North Cape, and was now anxious to visit the fair at Nizhni Novgorod. How he had come to make the General’s acquaintance I do not know, but, apparently, he was much struck with Polina. Also, he was delighted that I should sit next him at table, for he appeared to look upon me as his bosom friend.

> Russian: Этого странного англичанина я встретил сначала в Пруссии, в вагоне, где мы сидели друг против друга, когда я догонял наших; потом я столкнулся с ним, въезжая во Францию, наконец — в Швейцарии; в течение этих двух недель — два раза, и вот теперь я вдруг встретил его уже в Рулетенбурге. Я никогда в жизни не встречал человека более застенчивого; он застенчив до глупости и сам, конечно, знает об этом, потому что он вовсе не глуп. Впрочем, он очень милый и тихий. Я заставил его разговориться при первой встрече в Пруссии. Он объявил мне, что был нынешним летом на Норд-Капе и что весьма хотелось ему быть на Нижегородской ярмарке. Не знаю, как он познакомился с генералом; мне кажется, что он беспредельно влюблен в Полину. Когда она вошла, он вспыхнул, как зарево. Он был очень рад, что за столом я сел с ним рядом, и, кажется, уже считает меня своим закадычным другом.

[¶11] During the meal the Frenchman was in great feather: he was discursive and pompous to every one. In Moscow too, I remembered, he had blown a great many bubbles. Interminably he discoursed on finance and Russian politics, and though, at times, the General made feints to contradict him, he did so humbly, and as though wishing not wholly to lose sight of his own dignity.

> Russian: За столом французик тонировал необыкновенно; он со всеми небрежен и важен. А в Москве, я помню, пускал мыльные пузыри. Он ужасно много говорил о финансах и о русской политике. Генерал иногда осмеливался противоречить, но скромно, единственно настолько, чтобы не уронить окончательно своей важности.

[¶12] For myself, I was in a curious frame of mind. Even before luncheon was half finished I had asked myself the old, eternal question: “_Why_ do I continue to dance attendance upon the General, instead of having left him and his family long ago?” Every now and then I would glance at Polina Alexandrovna, but she paid me no attention; until eventually I became so irritated that I decided to play the boor.

> Russian: Я был в странном настроении духа; разумеется, я еще до половины обеда успел задать себе мой обыкновенный и всегдашний вопрос: зачем я валандаюсь с этим генералом и давным-давно не отхожу от них? Изредка я взглядывал на Полину Александровну; она совершенно не примечала меня. Кончилось тем, что я разозлился и решился грубить.

[¶13] First of all I suddenly, and for no reason whatever, plunged loudly and gratuitously into the general conversation. Above everything I wanted to pick a quarrel with the Frenchman; and, with that end in view I turned to the General, and exclaimed in an overbearing sort of way—indeed, I think that I actually interrupted him—that that summer it had been almost impossible for a Russian to dine anywhere at tables d’hôte. The General bent upon me a glance of astonishment.

> Russian: Началось тем, что я вдруг, ни с того ни с сего, громко и без спросу ввязался в чужой разговор. Мне, главное, хотелось поругаться с французиком. Я оборотился к генералу и вдруг совершенно громко и отчетливо, и, кажется, перебив его, заметил, что нынешним летом русским почти совсем нельзя обедать в отелях за табльдотами. Генерал устремил на меня удивленный взгляд.

[¶14] “If one is a man of self-respect,” I went on, “one risks abuse by so doing, and is forced to put up with insults of every kind. Both at Paris and on the Rhine, and even in Switzerland—there are so many Poles, with their sympathisers, the French, at these tables d’hôte that one cannot get a word in edgeways if one happens only to be a Russian.”

> Russian: — Если вы человек себя уважающий, — пустился я далее, — то непременно напроситесь на ругательства и должны выносить чрезвычайные щелчки. В Париже и на Рейне, даже в Швейцарии, за табльдотами так много полячишек и им сочувствующих французиков, что нет возможности вымолвить слова, если вы только русский.

[¶15] This I said in French. The General eyed me doubtfully, for he did not know whether to be angry or merely to feel surprised that I should so far forget myself.

> Russian: Я проговорил это по-французски. Генерал смотрел на меня в недоумении, не зная, рассердиться ли ему или только удивиться, что я так забылся.

[¶16] “Of course, one always learns _something everywhere_,” said the Frenchman in a careless, contemptuous sort of tone.

> Russian: — Значит, вас кто-нибудь и где-нибудь проучил, — сказал французик небрежно и презрительно.

[¶17] “In Paris, too, I had a dispute with a Pole,” I continued, “and then with a French officer who supported him. After that a section of the Frenchmen present took my part. They did so as soon as I told them the story of how once I threatened to spit into Monsignor’s coffee.”

> Russian: — Я в Париже сначала поругался с одним поляком, — ответил я, — потом с одним французским офицером, который поляка поддерживал. А затем уж часть французов перешла на мою сторону, когда я им рассказал, как я хотел плюнуть в кофе монсиньора.

[¶18] “To spit into it?” the General inquired with grave disapproval in his tone, and a stare, of astonishment, while the Frenchman looked at me unbelievingly.

> Russian: — Плюнуть? — спросил генерал с важным недоумением и даже осматриваясь. Французик оглядывал меня недоверчиво.

[¶19] “Just so,” I replied. “You must know that, on one occasion, when, for two days, I had felt certain that at any moment I might have to depart for Rome on business, I repaired to the Embassy of the Holy See in Paris, to have my passport visaed. There I encountered a sacristan of about fifty, and a man dry and cold of mien. After listening politely, but with great reserve, to my account of myself, this sacristan asked me to wait a little. I was in a great hurry to depart, but of course I sat down, pulled out a copy of _L’Opinion Nationale_, and fell to reading an extraordinary piece of invective against Russia which it happened to contain. As I was thus engaged I heard some one enter an adjoining room and ask for Monsignor; after which I saw the sacristan make a low bow to the visitor, and then another bow as the visitor took his leave. I ventured to remind the good man of my own business also; whereupon, with an expression of, if anything, increased dryness, he again asked me to wait. Soon a third visitor arrived who, like myself, had come on business (he was an Austrian of some sort); and as soon as ever he had stated his errand he was conducted upstairs! This made me very angry. I rose, approached the sacristan, and told him that, since Monsignor was receiving callers, his lordship might just as well finish off my affair as well. Upon this the sacristan shrunk back in astonishment. It simply passed his understanding that any insignificant Russian should dare to compare himself with other visitors of Monsignor’s! In a tone of the utmost effrontery, as though he were delighted to have a chance of insulting me, he looked me up and down, and then said: “Do you suppose that Monsignor is going to put aside his coffee for _you?_” But I only cried the louder: “Let me tell you that I am going to _spit_ into that coffee! Yes, and if you do not get me my passport visaed this very minute, I shall take it to Monsignor myself.”

> Russian: — Точно так-с, — отвечал я. — Так как я целых два дня был убежден, что придется, может быть, отправиться по нашему делу на минутку в Рим, то и пошел в канцелярию посольства святейшего отца в Париже, чтоб визировать паспорт. Там меня встретил аббатик, лет пятидесяти, сухой и с морозом в физиономии, и, выслушав меня вежливо, но чрезвычайно сухо, просил подождать. Я хоть и спешил, но, конечно, сел ждать, вынул «Opinion nationale» и стал читать страшнейшее ругательство против России. Между тем я слышал, как чрез соседнюю комнату кто-то прошел к монсиньору; я видел, как мой аббат раскланивался. Я обратился к нему с прежнею просьбою; он еще суше попросил меня опять подождать. Немного спустя вошел кто-то еще незнакомый, но за делом, — какой-то австриец, его выслушали и тотчас же проводили наверх. Тогда мне стало очень досадно; я встал, подошел к аббату и сказал ему решительно, что так как монсиньор принимает, то может кончить и со мною. Вдруг аббат отшатнулся от меня с необычайным удивлением. Ему просто непонятно стало, каким это образом смеет ничтожный русский равнять себя с гостями монсиньора? Самым нахальным тоном, как бы радуясь, что может меня оскорбить, обмерил он меня с ног до головы и вскричал: «Так неужели ж вы думаете, что монсиньор бросит для вас свой кофе?» Тогда и я закричал, но еще сильнее его: «Так знайте ж, что мне наплевать на кофе вашего монсиньора! Если вы сию же минуту не кончите с моим паспортом, то я пойду к нему самому».

[¶20] “What? While he is engaged with a Cardinal?” screeched the sacristan, again shrinking back in horror. Then, rushing to the door, he spread out his arms as though he would rather die than let me enter.

> Russian: «Как! в то же время, когда у него сидит кардинал!» — закричал аббатик, с ужасом от меня отстраняясь, бросился к дверям и расставил крестом руки, показывая вид, что скорее умрет, чем меня пропустит.

[¶21] Thereupon I declared that I was a heretic and a barbarian—“Je suis hérétique et barbare,” I said, “and that these archbishops and cardinals and monsignors, and the rest of them, meant nothing at all to me. In a word, I showed him that I was not going to give way. He looked at me with an air of infinite resentment. Then he snatched up my passport, and departed with it upstairs. A minute later the passport had been visaed! Here it is now, if you care to see it,”—and I pulled out the document, and exhibited the Roman visa.

> Russian: Тогда я ответил ему, что я еретик и варвар, «que je suis hérétique et barbare», и что мне все эти архиепископы, кардиналы, монсиньоры и проч., и проч. — всё равно. Одним словом, я показал вид, что не отстану. Аббат поглядел на меня с бесконечною злобою, потом вырвал мой паспорт и унес его наверх. Чрез минуту он был уже визирован. Вот-с, не угодно ли посмотреть? — Я вынул паспорт и показал римскую визу.

[¶22] “But—” the General began.

> Russian: — Вы это, однако же, — начал было генерал...

[¶23] “What really saved you was the fact that you proclaimed yourself a heretic and a barbarian,” remarked the Frenchman with a smile. “Cela n’était pas si bête.”

> Russian: — Вас спасло, что вы объявили себя варваром и еретиком, — заметил, усмехаясь, французик. — «Cela n’était pas si bête».

[¶24] “But is _that_ how Russian subjects ought to be treated? Why, when they settle here they dare not utter even a word—they are ready even to deny the fact that they are Russians! At all events, at my hotel in Paris I received far more attention from the company after I had told them about the fracas with the sacristan. A fat Polish nobleman, who had been the most offensive of all who were present at the table d’hôte, at once went upstairs, while some of the Frenchmen were simply disgusted when I told them that two years ago I had encountered a man at whom, in 1812, a French ‘hero’ fired for the mere fun of discharging his musket. That man was then a boy of ten and his family are still residing in Moscow.”

> Russian: — Так неужели смотреть на наших русских? Они сидят здесь — пикнуть не смеют и готовы, пожалуй, отречься от того, что они русские. По крайней мере в Париже в моем отеле со мною стали обращаться гораздо внимательнее, когда я всем рассказал о моей драке с аббатом. Толстый польский пан, самый враждебный ко мне человек за табльдотом, стушевался на второй план. Французы даже перенесли, когда я рассказал, что года два тому назад видел человека, в которого французский егерь в двенадцатом году выстрелил — единственно только для того, чтоб разрядить ружье. Этот человек был тогда еще десятилетним ребенком, и семейство его не успело выехать из Москвы.

[¶25] “Impossible!” the Frenchman spluttered. “No French soldier would fire at a child!”

> Russian: — Этого быть не может, — вскипел французик, — французский солдат не станет стрелять в ребенка!

[¶26] “Nevertheless the incident was as I say,” I replied. “A very respected ex-captain told me the story, and I myself could see the scar left on his cheek.”

> Russian: — Между тем это было, — отвечал я. — Это мне рассказал почтенный отставной капитан, и я сам видел шрам на его щеке от пули.

[¶27] The Frenchman then began chattering volubly, and the General supported him; but I recommended the former to read, for example, extracts from the memoirs of General Perovski, who, in 1812, was a prisoner in the hands of the French. Finally Maria Philipovna said something to interrupt the conversation. The General was furious with me for having started the altercation with the Frenchman. On the other hand, Mr. Astley seemed to take great pleasure in my brush with Monsieur, and, rising from the table, proposed that we should go and have a drink together. The same afternoon, at four o’clock, I went to have my customary talk with Polina Alexandrovna; and, the talk soon extended to a stroll. We entered the Park, and approached the Casino, where Polina seated herself upon a bench near the fountain, and sent Nadia away to a little distance to play with some other children. Mischa also I dispatched to play by the fountain, and in this fashion we—that is to say, Polina and myself—contrived to find ourselves alone.

> Russian: Француз начал говорить много и скоро. Генерал стал было его поддерживать, но я рекомендовал ему прочесть хоть, например, отрывки из «Записок» генерала Перовского, бывшего в двенадцатом году в плену у французов. Наконец, Марья Филипповна о чем-то заговорила, чтоб перебить разговор. Генерал был очень недоволен мною, потому что мы с французом уже почти начали кричать. Но мистеру Астлею мой спор с французом, кажется, очень понравился; вставая из-за стола, он предложил мне выпить с ним. рюмку вина. Вечером, как и следовало, мне удалось с четверть часа поговорить с Полиной Александровной. Разговор наш состоялся на прогулке. Все пошли в парк к воксалу. Полина села на скамейку против фонтана, а Наденьку пустила играть недалеко от себя с детьми. Я тоже отпустил к фонтану Мишу, и мы остались наконец одни.

[¶28] Of course, we began by talking on business matters. Polina seemed furious when I handed her only 700 gülden, for she had thought to receive from Paris, as the proceeds of the pledging of her diamonds, at least 2000 gülden, or even more. “Come what may, I _must_ have money,” she said. “And get it somehow I will—otherwise I shall be ruined.”

> Russian: Сначала начали, разумеется, о делах. Полина просто рассердилась, когда я передал ей всего только семьсот гульденов. Она была уверена, что я ей привезу из Парижа, под залог ее бриллиантов, по крайней мере две тысячи гульденов или даже более. — Мне во что бы ни стало нужны деньги, — сказала она, — и их надо добыть; иначе я просто погибла.

[¶29] I asked her what had happened during my absence.

> Russian: Я стал расспрашивать о том, что сделалось в мое отсутствие.

[¶30] “Nothing; except that two pieces of news have reached us from St. Petersburg. In the first place, my grandmother is very ill, and unlikely to last another couple of days. We had this from Timothy Petrovitch himself, and he is a reliable person. Every moment we are expecting to receive news of the end.”

> Russian: — Больше ничего, что получены из Петербурга два известия: сначала, что бабушке очень плохо, а через два дня, что, кажется, она уже умерла. Это известие от Тимофея Петровича, — прибавила Полина, — а он человек точный. Ждем последнего, окончательного известия.

[¶31] “All of you are on the tiptoe of expectation?” I queried.

> Russian: — Итак, здесь все в ожидании? — спросил я.

[¶32] “Of course—all of us, and every minute of the day. For a year-and-a-half now we have been looking for this.”

> Russian: — Конечно: все и всё; целые полгода на одно это только и надеялись.

[¶33] “Looking for it?” “Yes, looking for it. I am not her blood relation, you know—I am merely the General’s step-daughter. Yet I am certain that the old lady has remembered me in her will.”

> Russian: — И вы надеетесь? — спросил я. — Ведь я ей вовсе не родня, я только генералова падчерица. Но я знаю наверно, что она обо мне вспомнит в завещании.

[¶34] “Yes, I believe that you _will_ come in for a good deal,” I said with some assurance.

> Russian: — Мне кажется, вам очень много достанется, — сказал я утвердительно.

[¶35] “Yes, for she is fond of me. But how come you to think so?”

> Russian: — Да, она меня любила; но почему _вам_ это кажется?

[¶36] I answered this question with another one. “That Marquis of yours,” I said, “—is _he_ also familiar with your family secrets?”

> Russian: — Скажите, — отвечал я вопросом, — наш маркиз, кажется, тоже посвящен во все семейные тайны?

[¶37] “And why are you yourself so interested in them?” was her retort as she eyed me with dry grimness. “Never mind. If I am not mistaken, the General has succeeded in borrowing money of the Marquis.”

> Russian: — А вы сами к чему об этом интересуетесь? — спросила Полина, поглядев на меня сурово и сухо. — Еще бы; если не ошибаюсь, генерал успел уже занять у него денег.

[¶38] “It may be so.”

> Russian: — Вы очень верно угадываете.

[¶39] “Is it likely that the Marquis would have lent the money if he had not known something or other about your grandmother? Did you notice, too, that three times during luncheon, when speaking of her, he called her ‘La Baboulenka’?[1]. What loving, friendly behaviour, to be sure!” [1] Dear little Grandmother.

> Russian: — Ну, так дал ли бы он денег, если бы не знал про бабуленьку? Заметили ли вы, за столом: он раза три, что-то говоря о бабушке, назвал ее бабуленькой: _«la baboulinka»._ Какие короткие и какие дружественные отношения!

[¶40] “Yes, that is true. As soon as ever he learnt that I was likely to inherit something from her he began to pay me his addresses. I thought you ought to know that.”

> Russian: — Да, вы правы. Как только он узнает, что и мне что-нибудь по завещанию досталось, то тотчас же ко мне и посватается. Это, что ли, вам хотелось узнать?

[¶41] “Then he has only just begun his courting? Why, I thought he had been doing so a long while!”

> Russian: — Еще только посватается? Я думал, что он давно сватается.

[¶42] “You _know_ he has not,” retorted Polina angrily. “But where on earth did you pick up this Englishman?” She said this after a pause.

> Russian: — Вы отлично хорошо знаете, что нет! — с сердцем сказала Полина. — Где вы встретили этого англичанина? — прибавила она после минутного молчания.

[¶43] “I _knew_ you would ask about him!” Whereupon I told her of my previous encounters with Astley while travelling.

> Russian: — Я так и знал, что вы о нем сейчас спросите. Я рассказал ей о прежних моих встречах с мистером Астлеем по дороге.

[¶44] “He is very shy,” I said, “and susceptible. Also, he is in love with you.”

> Russian: — Он застенчив и влюбчив и уж, конечно, влюблен в вас?

[¶45] “Yes, he _is_ in love with me,” she replied.

> Russian: — Да, он влюблен в меня, — отвечала Полина.

[¶46] “And he is ten times richer than the Frenchman. In fact, what does the Frenchman possess? To me it seems at least doubtful that he possesses anything at all.”

> Russian: — И уж, конечно, он в десять раз богаче француза. Что, у француза действительно есть что-нибудь? Не подвержено это сомнению?

[¶47] “Oh, no, there is no doubt about it. He does possess some château or other. Last night the General told me that for certain. _Now_ are you satisfied?”

> Russian: — Не подвержено. У него есть какой-то château. Мне еще вчера генерал говорил об этом решительно. Ну что, довольно с вас?

[¶48] “Nevertheless, in your place I should marry the Englishman.”

> Russian: — Я бы, на вашем месте, непременно вышла замуж за англичанина.

[¶49] “And why?” asked Polina.

> Russian: — Почему? — спросила Полина.

[¶50] “Because, though the Frenchman is the handsomer of the two, he is also the baser; whereas the Englishman is not only a man of honour, but ten times the wealthier of the pair.”

> Russian: — Француз красивее, но он подлее; а англичанин, сверх того, что честен, еще в десять раз богаче, — отрезал я.

[¶51] “Yes? But then the Frenchman is a marquis, and the cleverer of the two,” remarked Polina imperturbably.

> Russian: — Да; но зато француз — маркиз и умнее, — ответила она наиспокойнейшим образом.

[¶52] “Is that so?” I repeated.

> Russian: — Да верно ли? — продолжал я по-прежнему.

[¶53] “Yes; absolutely.”

> Russian: — Совершенно так.

[¶54] Polina was not at all pleased at my questions; I could see that she was doing her best to irritate me with the brusquerie of her answers. But I took no notice of this.

> Russian: Полине ужасно не нравились мои вопросы, и я видел, что ей хотелось разозлить меня тоном и дикостию своего ответа; я об этом ей тотчас же сказал.

[¶55] “It amuses me to see you grow angry,” she continued. “However, inasmuch as I allow you to indulge in these questions and conjectures, you ought to pay me something for the privilege.”

> Russian: — Что ж, меня действительно развлекает, как вы беситесь. Уж за одно то, что я позволяю вам делать такие вопросы и догадки, следует вам расплатиться.

[¶56] “I consider that I have a perfect right to put these questions to you,” was my calm retort; “for the reason that I am ready to pay for them, and also care little what becomes of me.”

> Russian: — Я действительно считаю себя вправе делать вам всякие вопросы, — отвечал я спокойно, — именно потому, что готов как угодно за них расплатиться, и свою жизнь считаю теперь ни во что.

[¶57] Polina giggled.

> Russian: Полина захохотала:

[¶58] “Last time you told me—when on the Shlangenberg—that at a word from me you would be ready to jump down a thousand feet into the abyss. Some day I may remind you of that saying, in order to see if you will be as good as your word. Yes, you may depend upon it that I shall do so. I hate you because I have allowed you to go to such lengths, and I also hate you and still more—because you are so necessary to me. For the time being I want you, so I must keep you.”

> Russian: — Вы мне в последний раз, на Шлангенберге, сказали, что готовы по первому моему слову броситься вниз головою, а там, кажется, до тысячи футов. Я когда-нибудь произнесу это слово единственно затем, чтоб посмотреть, как вы будете расплачиваться, и уж будьте уверены, что выдержу характер. Вы мне ненавистны, — именно тем, что я так много вам позволила, и еще ненавистнее тем, что так мне нужны. Но покамест вы мне нужны — мне надо вас беречь.

[¶59] Then she made a movement to rise. Her tone had sounded very angry. Indeed, of late her talks with me had invariably ended on a note of temper and irritation—yes, of real temper.

> Russian: Она стала вставать. Она говорила с раздражением. В последнее время она всегда кончала со мною разговор со злобою и раздражением, с настоящею злобою.

[¶60] “May I ask you who is this Mlle. Blanche?” I inquired (since I did not wish Polina to depart without an explanation).

> Russian: — Позвольте вас спросить, что такое mademoiselle Blanche? — спросил я, не желая отпустить ее без объяснения.

[¶61] “You _know_ who she is—just Mlle. Blanche. Nothing further has transpired. Probably she will soon be Madame General—that is to say, if the rumours that Grandmamma is nearing her end should prove true. Mlle. Blanche, with her mother and her cousin, the Marquis, know very well that, as things now stand, we are ruined.”

> Russian: — Вы сами знаете, что такое mademoiselle Blanche. Больше ничего с тех пор не прибавилось. Mademoiselle Blanche, наверно, будет генеральшей, — разумеется, если слух о кончине бабушки подтвердится, потому что и mademoiselle Blanche, и ее матушка, и троюродный cousin маркиз — все очень хорошо знают, что мы разорились.

[¶62] “And is the General at last in love?”

> Russian: — А генерал влюблен окончательно?

[¶63] “That has nothing to do with it. Listen to me. Take these 700 florins, and go and play roulette with them. Win as much for me as you can, for I am badly in need of money.”

> Russian: — Теперь не в этом дело. Слушайте и запомните: возьмите эти семьсот флоринов и ступайте играть, выиграйте мне на рулетке сколько можете больше; мне деньги во что бы ни стало теперь нужны.

[¶64] So saying, she called Nadia back to her side, and entered the Casino, where she joined the rest of our party. For myself, I took, in musing astonishment, the first path to the left. Something had seemed to strike my brain when she told me to go and play roulette. Strangely enough, that something had also seemed to make me hesitate, and to set me analysing my feelings with regard to her. In fact, during the two weeks of my absence I had felt far more at my ease than I did now, on the day of my return; although, while travelling, I had moped like an imbecile, rushed about like a man in a fever, and actually beheld her in my dreams. Indeed, on one occasion (this happened in Switzerland, when I was asleep in the train) I had spoken aloud to her, and set all my fellow-travellers laughing. Again, therefore, I put to myself the question: “Do I, or do I not love her?” and again I could return myself no answer or, rather, for the hundredth time I told myself that I detested her. Yes, I detested her; there were moments (more especially at the close of our talks together) when I would gladly have given half my life to have strangled her! I swear that, had there, at such moments, been a sharp knife ready to my hand, I would have seized that knife with pleasure, and plunged it into her breast. Yet I also swear that if, on the Shlangenberg, she had _really_ said to me, “Leap into that abyss,” I should have leapt into it, and with equal pleasure. Yes, this I knew well. One way or the other, the thing must soon be ended. She, too, knew it in some curious way; the thought that I was fully conscious of her inaccessibility, and of the impossibility of my ever realising my dreams, afforded her, I am certain, the keenest possible pleasure. Otherwise, is it likely that she, the cautious and clever woman that she was, would have indulged in this familiarity and openness with me? Hitherto (I concluded) she had looked upon me in the same light that the old Empress did upon her servant—the Empress who hesitated not to unrobe herself before her slave, since she did not account a slave a man. Yes, often Polina must have taken me for something less than a man!”

> Russian: Сказав это, она кликнула Наденьку и пошла к воксалу, где и присоединилась ко всей нашей компании. Я же свернул на первую попавшуюся дорожку влево, обдумывая и удивляясь. Меня точно в голову ударило после приказания идти на рулетку. Странное дело: мне было о чем раздуматься, а между тем я весь погрузился в анализ ощущений моих чувств к Полине. Право, мне было легче в эти две недели отсутствия, чем теперь, в день возвращения, хотя я, в дороге, и тосковал как сумасшедший, метался как угорелый, и даже во сне поминутно видел ее пред собою. Раз (это было в Швейцарии), заснув в вагоне, я, кажется, заговорил вслух с Полиной, чем рассмешил всех сидевших со мной проезжих. И еще раз теперь я задал себе вопрос: люблю ли я ее? И еще раз не сумел на него ответить, то есть, лучше сказать, я опять, в сотый раз, ответил себе, что я ее ненавижу. Да, она была мне ненавистна. Бывали минуты (а именно каждый раз при конце наших разговоров), что я отдал бы полжизни, чтоб задушить ее! Клянусь, если б возможно было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. А между тем, клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: «бросьтесь вниз», то я бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением. Я знал это. Так или эдак, но это должно было разрешиться. Всё это она удивительно понимает, и мысль о том, что я вполне верно и отчетливо сознаю всю ее недоступность для меня, всю невозможность исполнения моих фантазий, — эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение; иначе могла ли бы она, осторожная и умная, быть со мною в таких короткостях и откровенностях? Мне кажется, она до сих пор смотрела на меня как та древняя императрица, которая стала раздеваться при своем невольнике, считая его не за человека. Да, она много раз считала меня не за человека...

[¶65] Still, she had charged me with a commission—to win what I could at roulette. Yet all the time I could not help wondering _why_ it was so necessary for her to win something, and what new schemes could have sprung to birth in her ever-fertile brain. A host of new and unknown factors seemed to have arisen during the last two weeks. Well, it behoved me to divine them, and to probe them, and that as soon as possible. Yet not now: at the present moment I must repair to the roulette-table.

> Russian: Однако ж у меня было ее поручение — выиграть на рулетке во что бы ни стало. Мне некогда было раздумывать: для чего и как скоро надо выиграть и какие новые соображения родились в этой вечно рассчитывающей голове? К тому же в эти две недели, очевидно, прибавилась бездна новых фактов, об которых я еще не имел понятия. Всё это надо было угадать, во всё проникнуть, и как можно скорее. Но покамест теперь было некогда: надо было отправляться на рулетку.