---
title: "The Gambler · Игрок"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Игрок"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 13 of 17
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок, section 13. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/"
---

# The Gambler · Игрок

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Игрок, Фёдор Достоевский

Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English.

## 13. Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/13/#p-N

[¶0] Almost a month has passed since I last touched these notes—notes which I began under the influence of impressions at once poignant and disordered. The crisis which I then felt to be approaching has now arrived, but in a form a hundred times more extensive and unexpected than I had looked for. To me it all seems strange, uncouth, and tragic. Certain occurrences have befallen me which border upon the marvellous. At all events, that is how I view them. I view them so in one regard at least. I refer to the whirlpool of events in which, at the time, I was revolving. But the most curious feature of all is my relation to those events, for hitherto I had never clearly understood myself. Yet now the actual crisis has passed away like a dream. Even my passion for Polina is dead. _Was_ it ever so strong and genuine as I thought? If so, what has become of it now? At times I fancy that I must be mad; that somewhere I am sitting in a madhouse; that these events have merely _seemed_ to happen; that still they merely _seem_ to be happening.

> Russian: Вот уже почти целый месяц прошел, как я не притрогивался к этим заметкам моим, начатым под влиянием впечатлений, хотя и беспорядочных, но сильных. Катастрофа, приближение которой я тогда предчувствовал, наступила действительно, но во сто раз круче и неожиданнее, чем я думал. Всё это было нечто странное, безобразное и даже трагическое, по крайней мере со мной. Случились со мною некоторые происшествия — почти чудесные; так по крайней мере я до сих пор гляжу на них, хотя на другой взгляд и, особенно судя по круговороту, в котором я тогда кружился, они были только что разве не совсем обыкновенные. Но чудеснее всего для меня то, как я сам отнесся ко всем этим событиям. До сих пор не понимаю себя! И всё это пролетело как сон, — даже страсть моя, а она ведь была сильна и истинна, но... куда же она теперь делась? Право: нет-нет, да мелькнет иной раз теперь в моей голове: «Уж не сошел ли я тогда с ума и не сидел ли всё это время где-нибудь в сумасшедшем доме, а может быть, и теперь сижу, — так что мне всё это _показалось_ и до сих пор только _кажется...»_

[¶1] I have been arranging and re-perusing my notes (perhaps for the purpose of convincing myself that I am not in a madhouse). At present I am lonely and alone. Autumn is coming—already it is mellowing the leaves; and, as I sit brooding in this melancholy little town (and how melancholy the little towns of Germany can be!), I find myself taking no thought for the future, but living under the influence of passing moods, and of my recollections of the tempest which recently drew me into its vortex, and then cast me out again. At times I seem still to be caught within that vortex. At times, the tempest seems once more to be gathering, and, as it passes overhead, to be wrapping me in its folds, until I have lost my sense of order and reality, and continue whirling and whirling and whirling around.

> Russian: Я собрал и перечел мои листки. (Кто знает, может быть, для того, чтобы убедиться, не в сумасшедшем ли доме я их писал?) Теперь я один-одинешенек. Наступает осень, желтеет лист. Сижу в этом унылом городишке (о, как унылы германские городишки!) и, вместо того чтобы обдумать предстоящий шаг, живу под влиянием только что минувших ощущений, под влиянием свежих воспоминаний, под влиянием всего этого недавнего вихря, захватившего меня тогда в этот круговорот и опять куда-то выбросившего. Мне всё кажется порой, что я всё еще кружусь в том же вихре и что вот-вот опять промчится эта буря, захватит меня мимоходом своим крылом и я выскочу опять из порядка и чувства меры и закружусь, закружусь, закружусь..

[¶2] Yet, it may be that I shall be able to stop myself from revolving if once I can succeed in rendering myself an exact account of what has happened within the month just past. Somehow I feel drawn towards the pen; on many and many an evening I have had nothing else in the world to do. But, curiously enough, of late I have taken to amusing myself with the works of M. Paul de Kock, which I read in German translations obtained from a wretched local library. These works I cannot abide, yet I read them, and find myself marvelling that I should be doing so. Somehow I seem to be afraid of any _serious_ book—afraid of permitting any _serious_ preoccupation to break the spell of the passing moment. So dear to me is the formless dream of which I have spoken, so dear to me are the impressions which it has left behind it, that I fear to touch the vision with anything new, lest it should dissolve in smoke. But is it so dear to me? Yes, it _is_ dear to me, and will ever be fresh in my recollections—even forty years hence....

> Russian: Впрочем, я, может быть, и установлюсь как-нибудь и перестану кружиться, если дам себе, по возможности, точный отчет во всем приключившемся в этот месяц. Меня тянет опять к перу; да иногда и совсем делать нечего по вечерам. Странно, для того чтобы хоть чем-нибудь заняться, я беру в здешней паршивой библиотеке для чтения романы Поль де Кока (в немецком переводе!), которых я почти терпеть не могу, но читаю их и — дивлюсь на себя: точно я боюсь серьезною книгою или каким-нибудь серьезным занятием разрушить обаяние только что минувшего. Точно уж так дороги мне этот безобразный сон и все оставшиеся по нем впечатления, что я даже боюсь дотронуться до него чем-нибудь новым, чтобы он не разлетелся в дым! Дорого мне это всё так, что ли? Да, конечно, дорого; может, и через сорок лет вспоминать буду...

[¶3] So let me write of it, but only partially, and in a more abridged form than my full impressions might warrant.

> Russian: Итак, принимаюсь писать. Впрочем, всё это можно рассказать теперь отчасти и покороче: впечатления совсем не те...

[¶4] First of all, let me conclude the history of the Grandmother. Next day she lost every gülden that she possessed. Things were bound to happen so, for persons of her type who have once entered upon that road descend it with ever-increasing rapidity, even as a sledge descends a toboggan-slide. All day until eight o’clock that evening did she play; and, though I personally did not witness her exploits, I learnt of them later through report.

> Russian: Во-первых, чтоб кончить с бабушкой. На другой день она проигралась вся окончательно. Так и должно было случиться: кто раз, из таких, попадается на эту дорогу, тот — точно с снеговой горы в санках катится, всё быстрее и быстрее. Она играла весь день до восьми часов вечера; я при ее игре не присутствовал и знаю только по рассказам.

[¶5] All that day Potapitch remained in attendance upon her; but the Poles who directed her play she changed more than once. As a beginning she dismissed her Pole of the previous day—the Pole whose hair she had pulled—and took to herself another one; but the latter proved worse even than the former, and incurred dismissal in favour of the first Pole, who, during the time of his unemployment, had nevertheless hovered around the Grandmother’s chair, and from time to time obtruded his head over her shoulder. At length the old lady became desperate, for the second Pole, when dismissed, imitated his predecessor by declining to go away; with the result that one Pole remained standing on the right of the victim, and the other on her left; from which vantage points the pair quarrelled, abused each other concerning the stakes and rounds, and exchanged the epithet “laidak”[4] and other Polish terms of endearment. Finally, they effected a mutual reconciliation, and, tossing the money about anyhow, played simply at random. Once more quarrelling, each of them staked money on his own side of the Grandmother’s chair (for instance, the one Pole staked upon the red, and the other one upon the black), until they had so confused and browbeaten the old lady that, nearly weeping, she was forced to appeal to the head croupier for protection, and to have the two Poles expelled. No time was lost in this being done, despite the rascals’ cries and protestations that the old lady was in their debt, that she had cheated them, and that her general behaviour had been mean and dishonourable. The same evening the unfortunate Potapitch related the story to me with tears complaining that the two men had filled their pockets with money (he himself had seen them do it) which had been shamelessly pilfered from his mistress. For instance, one Pole demanded of the Grandmother fifty gülden for his trouble, and then staked the money by the side of her stake. She happened to win; whereupon he cried out that the winning stake was his, and hers the loser. As soon as the two Poles had been expelled, Potapitch left the room, and reported to the authorities that the men’s pockets were full of gold; and, on the Grandmother also requesting the head croupier to look into the affair, the police made their appearance, and, despite the protests of the Poles (who, indeed, had been caught redhanded), their pockets were turned inside out, and the contents handed over to the Grandmother. In fact, in, view of the circumstance that she lost all day, the croupiers and other authorities of the Casino showed her every attention; and on her fame spreading through the town, visitors of every nationality—even the most knowing of them, the most distinguished—crowded to get a glimpse of “la vieille comtesse russe, tombée en enfance,” who had lost “so many millions.” [4] Rascal Yet with the money which the authorities restored to her from the pockets of the Poles the Grandmother effected very, very little, for there soon arrived to take his countrymen’s place, a third Pole—a man who could speak Russian fluently, was dressed like a gentleman (albeit in lacqueyish fashion), and sported a huge moustache. Though polite enough to the old lady, he took a high hand with the bystanders. In short, he offered himself less as a servant than as an _entertainer_. After each round he would turn to the old lady, and swear terrible oaths to the effect that he was a “Polish gentleman of honour” who would scorn to take a kopeck of her money; and, though he repeated these oaths so often that at length she grew alarmed, he had her play in hand, and began to win on her behalf; wherefore, she felt that she could not well get rid of him. An hour later the two Poles who, earlier in the day, had been expelled from the Casino, made a reappearance behind the old lady’s chair, and renewed their offers of service—even if it were only to be sent on messages; but from Potapitch I subsequently had it that between these rascals and the said “gentleman of honour” there passed a wink, as well as that the latter put something into their hands. Next, since the Grandmother had not yet lunched—she had scarcely for a moment left her chair—one of the two Poles ran to the restaurant of the Casino, and brought her thence a cup of soup, and afterwards some tea. In fact, _both_ the Poles hastened to perform this office. Finally, towards the close of the day, when it was clear that the Grandmother was about to play her last bank-note, there could be seen standing behind her chair no fewer than six natives of Poland—persons who, as yet, had been neither audible nor visible; and as soon as ever the old lady played the note in question, they took no further notice of her, but pushed their way past her chair to the table; seized the money, and staked it—shouting and disputing the while, and arguing with the “gentleman of honour” (who also had forgotten the Grandmother’s existence), as though he were their equal. Even when the Grandmother had lost her all, and was returning (about eight o’clock) to the hotel, some three or four Poles could not bring themselves to leave her, but went on running beside her chair and volubly protesting that the Grandmother had cheated them, and that she ought to be made to surrender what was not her own. Thus the party arrived at the hotel; whence, presently, the gang of rascals was ejected neck and crop.

> Russian: Потапыч продежурил при ней в воксале целый день. Полячки, руководившие бабушку, сменялись в этот день несколько раз. Она начала с того, что прогнала вчерашнего полячка, которого она драла за волосы, и взяла другого, но другой оказался почти что еще хуже. Прогнав этого и взяв опять первого, который не уходил и толкался во всё это время изгнания тут же, за ее креслами, поминутно просовывая к ней свою голову, — она впала наконец в решительное отчаяние. Прогнанный второй полячок тоже ни за что не хотел уйти; один поместился с правой стороны, а другой с левой. Всё время они спорили и ругались друг с другом за ставки и ходы, обзывали друг друга «лайдаками» и прочими польскими любезностями, потом опять мирились, кидали деньги без всякого порядка, распоряжались зря. Поссорившись, они ставили каждый с своей стороны, один, например, на красную, а другой тут же на черную. Кончилось тем, что они совсем закружили и сбили бабушку с толку, так что она наконец чуть не со слезами обратилась к старичку круперу с просьбою защитить ее, чтоб он их прогнал. Их действительно тотчас же прогнали, несмотря на их крики и протесты: они кричали оба разом и доказывали, что бабушка им же должна, что она их в чем-то обманула, поступила с ними бесчестно, подло. Несчастный Потапыч рассказывал мне всё это со слезами в тот самый вечер, после проигрыша, и жаловался, что они набивали свои карманы деньгами, что он сам видел, как они бессовестно воровали и поминутно совали себе в карманы. Выпросит, например, у бабушки за труды пять фридрихсдоров и начнет их тут же ставить на рулетке, рядом с бабушкиными ставками. Бабушка выиграет, а он кричит, что это его ставка выиграла, а бабушка проиграла. Когда их прогоняли, то Потапыч выступил и донес, что у них полны карманы золота. Бабушка тотчас же попросила крупера распорядиться, и как оба полячка ни кричали (точно два пойманные в руки петуха), но явилась полиция и тотчас карманы их были опустошены в пользу бабушки. Бабушка, пока не проигралась, пользовалась во весь этот день у круперов и у всего воксального начальства видимым авторитетом. Мало-помалу известность ее распространялась по всему городу. Все посетители вод, всех наций, обыкновенные и самые знатные, стекались посмотреть на «une vieille comtesse russe, tombée en enfance», которая уже проиграла «несколько миллионов». Но бабушка очень, очень мало выиграла от того, что избавили ее от двух полячишек. Взамен их тотчас же к услугам ее явился третий поляк, уже совершенно чисто говоривший по-русски, одетый джентльменом, хотя все-таки смахивавший на лакея, с огромными усами и с гонором. Он тоже целовал «стопки паньски» и «стелился под стопки паньски», но относительно окружающих вел себя заносчиво, распоряжался деспотически — словом, сразу поставил себя не слугою, а хозяином бабушки. Поминутно с каждым ходом обращался он к ней и клялся ужаснейшими клятвами, что он сам «гоноровый» пан и что он не возьмет ни единой копейки из денег бабушки. Он так часто повторял эти клятвы, что та окончательно струсила. Но так как этот пан действительно вначале как будто поправил ее игру и стал было выигрывать, то бабушка и сама уже не могла от него отстать. Час спустя оба прежние полячишки, выведенные из воксала, появились снова за стулом бабушки, опять с предложением услуг, хоть на посылки. Потапыч божился, что «гоноровый пан» с ними перемигивался и даже что-то им передавал в руки. Так как бабушка не обедала и почти не сходила с кресел, то и действительно один из полячков пригодился: сбегал тут же рядом в обеденную залу воксала и достал ей чашку бульона, а потом и чаю. Они бегали, впрочем, оба. Но к концу дня, когда уже всем видно стало, что она проигрывает свой последний банковый билет, за стулом ее стояло уже до шести полячков, прежде невиданных и неслыханных. Когда же бабушка проигрывала уже последние монеты, то все они не только ее уж не слушались, но даже и не замечали, лезли прямо чрез нее к столу, сами хватали деньги, Сами распоряжались и ставили, спорили и кричали, переговариваясь с гоноровым паном за панибрата, а гоноровый пан чуть ли даже и не забыл о существовании бабушки. Даже тогда, когда бабушка, совсем всё проигравшая, возвращалась вечером в восемь часов в отель, то и тут три или четыре полячка всё еще не решались ее оставить и бежали около кресел, по сторонам, крича из всех сил и уверяя скороговоркою, что бабушка их в чем-то надула и должна им что-то отдать. Так дошли до самого отеля, откуда их наконец прогнали в толчки.

[¶6] According to Potapitch’s calculations, the Grandmother lost, that day, a total of ninety thousand roubles, in addition to the money which she had lost the day before. Every paper security which she had brought with her—five percent bonds, internal loan scrip, and what not—she had changed into cash. Also, I could not but marvel at the way in which, for seven or eight hours at a stretch, she sat in that chair of hers, almost never leaving the table. Again, Potapitch told me that there were three occasions on which she really began to win; but that, led on by false hopes, she was unable to tear herself away at the right moment. Every gambler knows how a person may sit a day and a night at cards without ever casting a glance to right or to left.

> Russian: По расчету Потапыча, бабушка проиграла всего в этот день до девяноста тысяч рублей, кроме проигранных ею вчера денег. Все свои билеты — пятипроцентные, внутренних займов, все акции, бывшие с нею, она разменяла один за другим и одну за другой. Я подивился было, как она выдержала все эти семь или восемь часов, сидя в креслах и почти не отходя от стола, но Потапыч рассказывал, что раза три она действительно начинала сильно выигрывать; а увлеченная вновь надеждою, она уж и не могла отойти. Впрочем, игроки знают, как можно человеку просидеть чуть не сутки на одном месте за картами, не спуская глаз с правой и с левой.

[¶7] Meanwhile, that day some other very important events were passing in our hotel. As early as eleven o’clock—that is to say, before the Grandmother had quitted her rooms—the General and De Griers decided upon their last stroke. In other words, on learning that the old lady had changed her mind about departing, and was bent on setting out for the Casino again, the whole of our gang (Polina only excepted) proceeded en masse to her rooms, for the purpose of finally and frankly treating with her. But the General, quaking and greatly apprehensive as to his possible future, overdid things. After half an hour’s prayers and entreaties, coupled with a full confession of his debts, and even of his passion for Mlle. Blanche (yes, he had quite lost his head), he suddenly adopted a tone of menace, and started to rage at the old lady—exclaiming that she was sullying the family honour, that she was making a public scandal of herself, and that she was smirching the fair name of Russia. The upshot was that the Grandmother turned him out of the room with her stick (it was a real stick, too!). Later in the morning he held several consultations with De Griers—the question which occupied him being: Is it in any way possible to make use of the police—to tell them that “this respected, but unfortunate, old lady has gone out of her mind, and is squandering her last kopeck,” or something of the kind? In short, is it in any way possible to engineer a species of supervision over, or of restraint upon, the old lady? De Griers, however, shrugged his shoulders at this, and laughed in the General’s face, while the old warrior went on chattering volubly, and running up and down his study. Finally De Griers waved his hand, and disappeared from view; and by evening it became known that he had left the hotel, after holding a very secret and important conference with Mlle. Blanche. As for the latter, from early morning she had taken decisive measures, by completely excluding the General from her presence, and bestowing upon him not a glance. Indeed, even when the General pursued her to the Casino, and met her walking arm in arm with the Prince, he (the General) received from her and her mother not the slightest recognition. Nor did the Prince himself bow. The rest of the day Mlle. spent in probing the Prince, and trying to make him declare himself; but in this she made a woeful mistake. The little incident occurred in the evening. Suddenly Mlle. Blanche realised that the Prince had not even a copper to his name, but, on the contrary, was minded to borrow of her money wherewith to play at roulette. In high displeasure she drove him from her presence, and shut herself up in her room.

> Russian: Между тем во весь этот день у нас в отеле происходили тоже весьма решительные вещи. Еще утром, до одиннадцати часов, когда бабушка еще была дома, наши, то есть генерал и Де-Грие, решились было на последний шаг. Узнав, что бабушка и не думает уезжать, а, напротив, отправляется опять в воксал, они во всем конклаве (кроме Полины) пришли к ней переговорить с нею окончательно и _даже откровенно._ Генерал, трепетавший и замиравший душою ввиду ужасных для него последствий, даже пересолил: после получасовых молений и просьб, и даже откровенно признавшись во всем, то есть во всех долгах, и даже в своей страсти к mademoiselle Blanche (он совсем потерялся), генерал вдруг принял грозный тон и стал даже кричать и топать ногами на бабушку; кричал, что она срамит их фамилию, стала скандалом всего города, и, наконец... наконец: «Вы срамите русское имя, сударыня! — кричал генерал, — и что на то есть полиция!» Бабушка прогнала его наконец палкой (настоящей палкой). Генерал и Де-Грие совещались еще раз или два в это утро, и именно их занимало: нельзя ли, в самом деле, как-нибудь употребить полицию? Что вот, дескать, несчастная, но почтенная старушка выжила из ума, проигрывает последние деньги и т. д. Одним словом, нельзя ли выхлопотать какой-нибудь надзор или запрещение?.. Но Де-Грие только пожимал плечами и в глаза смеялся над генералом, уже совершенно заболтавшимся и бегавшим взад и вперед по кабинету. Наконец Де-Грие махнул рукою и куда-то скрылся. Вечером узнали, что он совсем выехал из отеля, переговорил наперед весьма решительно и таинственно с mademoiselle Blanche. Что же касается до mademoiselle Blanche, то она с самого еще утра приняла окончательные меры: она совсем отшвырнула от себя генерала и даже не пускала его к себе на глаза. Когда генерал побежал за нею в воксал и встретил ее под руку с князьком, то ни она, ни madame veuve Cominges его не узнали. Князек тоже ему не поклонился. Весь этот день mademoiselle Blanche пробовала и обработывала князя, чтоб он высказался наконец решительно. Но увы! Она жестоко обманулась в расчетах на князя! Эта маленькая катастрофа произошла уже вечером; вдруг открылось, что князь гол как сокол, и еще на нее же рассчитывал, чтобы занять у нее денег под вексель и поиграть на рулетке. Blanche с негодованием его выгнала и заперлась в своем номере.

[¶8] The same morning I went to see—or, rather, to look for—Mr. Astley, but was unsuccessful in my quest. Neither in his rooms nor in the Casino nor in the Park was he to be found; nor did he, that day, lunch at his hotel as usual. However, at about five o’clock I caught sight of him walking from the railway station to the Hôtel d’Angleterre. He seemed to be in a great hurry and much preoccupied, though in his face I could discern no actual traces of worry or perturbation. He held out to me a friendly hand, with his usual ejaculation of “Ah!” but did not check his stride. I turned and walked beside him, but found, somehow, that his answers forbade any putting of definite questions. Moreover, I felt reluctant to speak to him of Polina; nor, for his part, did he ask me any questions concerning her, although, on my telling him of the Grandmother’s exploits, he listened attentively and gravely, and then shrugged his shoulders.

> Russian: Поутру в этот же день я ходил к мистеру Астлею или, лучше сказать, всё утро отыскивал мистера Астлея, но никак не мог отыскать его. Ни дома, ни в воксале или в парке его не было. В отеле своем он на этот раз не обедал. В пятом часу я вдруг увидел его идущего от дебаркадера железной дороги прямо в отель d’Angleterre. Он торопился и был очень озабочен, хотя и трудно различить заботу или какое бы то ни было замешательство в его лице. Он радушно протянул мне руку, с своим обычным восклицанием: «А!», но не останавливаясь на дороге и продолжая довольно спешным шагом путь. Я увязался за ним; но как-то он так сумел отвечать мне, что я ни о чем не успел и спросить его. К тому же мне было почему-то ужасно совестно заговаривать о Полине; он же сам ни слова о ней не спросил. Я рассказал ему про бабушку; он выслушал внимательно и серьезно и пожал плечами.

[¶9] “She is gambling away everything that she has,” I remarked.

> Russian: — Она всё проиграет, — заметил я.

[¶10] “Indeed? She arrived at the Casino even before I had taken my departure by train, so I knew she had been playing. If I should have time I will go to the Casino to-night, and take a look at her. The thing interests me.”

> Russian: — О да, — отвечал он, — ведь она пошла играть еще давеча, когда я уезжал, а потому я наверно и знал, что она проиграется. Если будет время, я зайду в воксал посмотреть, потому что это любопытно...

[¶11] “Where have you been today?” I asked—surprised at myself for having, as yet, omitted to put to him that question.

> Russian: — Куда вы уезжали? — вскричал я, изумившись, что до сих пор не спросил.

[¶12] “To Frankfort.”

> Russian: — Я был во Франкфурте.

[¶13] “On business?”

> Russian: — По делам?

[¶14] “On business.”

> Russian: — Да, по делам.

[¶15] What more was there to be asked after that? I accompanied him until, as we drew level with the Hotel des Quatre Saisons, he suddenly nodded to me and disappeared. For myself, I returned home, and came to the conclusion that, even had I met him at two o’clock in the afternoon, I should have learnt no more from him than I had done at five o’clock, for the reason that I had no definite question to ask. It was bound to have been so. For me to formulate the query which I really wished to put was a simple impossibility.

> Russian: Ну что же мне было спрашивать дальше? Впрочем, я всё еще шел подле него, но он вдруг повернул в стоявший на дороге отель «De quatre saisons», кивнул мне головой и скрылся. Возвращаясь домой, я мало-помалу догадался, что если бы я и два часа с ним проговорил, то решительно бы ничего не узнал, потому... что мне не о чем было его спрашивать! Да, конечно, так! Я никаким образом не мог бы теперь формулировать моего вопроса.

[¶16] Polina spent the whole of that day either in walking about the park with the nurse and children or in sitting in her own room. For a long while past she had avoided the General and had scarcely had a word to say to him (scarcely a word, I mean, on any _serious_ topic). Yes, that I had noticed. Still, even though I was aware of the position in which the General was placed, it had never occurred to me that he would have any reason to avoid _her_, or to trouble her with family explanations. Indeed, when I was returning to the hotel after my conversation with Astley, and chanced to meet Polina and the children, I could see that her face was as calm as though the family disturbances had never touched her. To my salute she responded with a slight bow, and I retired to my room in a very bad humour.

> Russian: Весь этот день Полина то гуляла с детьми и нянюшкой в парке, то сидела дома. Генерала она давно уже избегала и почти ничего с ним не говорила, по крайней мере о чем-нибудь серьезном. Я это давно заметил. Но зная, в каком генерал положении сегодня, я подумал, что он не мог миновать ее, то есть между ними не могло не быть каких-нибудь важных семейных объяснений. Однако ж, когда я, возвращаясь в отель после разговора с мистером Астлеем, встретил Полину с детьми, то на ее лице отражалось самое безмятежное спокойствие, как будто все семейные бури миновали только одну ее. На мой поклон она кивнула мне головой. Я пришел к себе совсем злой.

[¶17] Of course, since the affair with the Burmergelms I had exchanged not a word with Polina, nor had with her any kind of intercourse. Yet I had been at my wits’ end, for, as time went on, there was arising in me an ever-seething dissatisfaction. Even if she did not love me she ought not to have trampled upon my feelings, nor to have accepted my confessions with such contempt, seeing that she must have been aware that I loved her (of her own accord she had allowed me to tell her as much). Of course the situation between us had arisen in a curious manner. About two months ago, I had noticed that she had a desire to make me her friend, her confidant—that she was making trial of me for the purpose; but, for some reason or another, the desired result had never come about, and we had fallen into the present strange relations, which had led me to address her as I had done. At the same time, if my love was distasteful to her, why had she not _forbidden_ me to speak of it to her? But she had not so forbidden me. On the contrary, there had been occasions when she had even _invited_ me to speak. Of course, this might have been done out of sheer wantonness, for I well knew—I had remarked it only too often—that, after listening to what I had to say, and angering me almost beyond endurance, she loved suddenly to torture me with some fresh outburst of contempt and aloofness! Yet she must have known that I could not live without her. Three days had elapsed since the affair with the Baron, and I could bear the severance no longer. When, that afternoon, I met her near the Casino, my heart almost made me faint, it beat so violently. She too could not live without me, for had she not said that she had _need_ of me? Or had that too been spoken in jest?

> Russian: Конечно, я избегал говорить с нею и ни разу с нею не сходился после происшествия с Вурмергельмами. При этом я отчасти форсил и ломался; но чем дальше шло время, тем всё более и более накипало во мне настоящее негодование. Если бы даже она и не любила меня нисколько, все-таки нельзя бы, кажется, так топтать мои чувства и с таким пренебрежением принимать мои признания. Ведь она знает же, что я взаправду люблю ее; ведь она сама допускала, позволяла мне так говорить с нею! Правда, это как-то странно началось у нас. Некоторое время, давно уж, месяца два назад, я стал замечать, что она хочет сделать меня своим другом, поверенным, и даже отчасти уж и пробует. Но это почему-то не пошло у нас тогда в ход; вот взамен того и остались странные теперешние отношения; оттого-то и стал я так говорить с нею. Но если ей противна моя любовь, зачем прямо не запретить мне говорить о ней? Мне не запрещают; даже сама она вызывала иной раз меня на разговор и... конечно, делала это на смех. Я знаю наверное, я это твердо заметил, — ей было приятно, выслушав и раздражив меня до боли, вдруг меня огорошить какою-нибудь выходкою величайшего презрения и невнимания. И ведь знает же она, что я без нее жить не могу. Вот теперь три дня прошло после истории с бароном, а я уже не могу выносить нашей _разлуки._ Когда я ее встретил сейчас у воксала, у меня забилось сердце так, что я побледнел. Но ведь и она же без меня не проживет! Я ей нужен и — неужели, неужели только как шут Балакирев?

[¶18] That she had a secret of some kind there could be no doubt. What she had said to the Grandmother had stabbed me to the heart. On a thousand occasions I had challenged her to be open with me, nor could she have been ignorant that I was ready to give my very life for her. Yet always she had kept me at a distance with that contemptuous air of hers; or else she had demanded of me, in lieu of the life which I offered to lay at her feet, such escapades as I had perpetrated with the Baron. Ah, was it not torture to me, all this? For could it be that her whole world was bound up with the Frenchman? What, too, about Mr. Astley? The affair was inexplicable throughout. My God, what distress it caused me!

> Russian: У ней тайна — это ясно! Разговор ее с бабушкой больно уколол мое сердце. Ведь я тысячу раз вызывал ее быть со мною откровенной, и ведь она знала, что я действительно готов за нее голову мою положить. Но она всегда отделывалась чуть не презрением или вместо жертвы жизнью, которую я предлагал ей, требовала от меня таких выходок, как тогда с бароном! Разве это не возмутительно? Неужели весь мир для нее в этом французе? А мистер Астлей? Но тут уже дело становилось решительно непонятным, а между тем — боже, как я мучился!

[¶19] Arrived home, I, in a fit of frenzy, indited the following:

> Russian: Придя домой, в порыве бешенства, я схватил перо и настрочил ей следующее:

[¶20] “Polina Alexandrovna, I can see that there is approaching us an exposure which will involve you too. For the last time I ask of you—have you, or have you not, any need of my life? If you have, then make such dispositions as you wish, and I shall always be discoverable in my room if required. If you have need of my life, write or send for me.”

> Russian: «Полина Александровна, я вижу ясно, что пришла развязка, которая заденет, конечно, и вас. Последний раз повторяю: нужна или нет вам моя голова? Если буду нужен, хоть _на что-нибудь, —_ располагайте, а я покамест сижу в своей комнате, по крайней мере большею частью, и никуда не уеду. Надо будет, — то напишите иль позовите».

[¶21] I sealed the letter, and dispatched it by the hand of a corridor lacquey, with orders to hand it to the addressee in person. Though I expected no answer, scarcely three minutes had elapsed before the lacquey returned with “the compliments of a certain person.”

> Russian: Я запечатал и отправил эту записку с коридорным лакеем, с приказанием отдать прямо в руки. Ответа я не ждал, но через три минуты лакей воротился с известием, что «приказали кланяться».

[¶22] Next, about seven o’clock, I was sent for by the General. I found him in his study, apparently preparing to go out again, for his hat and stick were lying on the sofa. When I entered he was standing in the middle of the room—his feet wide apart, and his head bent down. Also, he appeared to be talking to himself. But as soon as ever he saw me at the door he came towards me in such a curious manner that involuntarily I retreated a step, and was for leaving the room; whereupon he seized me by both hands, and, drawing me towards the sofa, and seating himself thereon, he forced me to sit down on a chair opposite him. Then, without letting go of my hands, he exclaimed with quivering lips and a sparkle of tears on his eyelashes:

> Russian: Часу в седьмом меня позвали к генералу. Он был в кабинете, одет как бы собираясь куда-то идти. Шляпа и палка лежали на диване. Мне показалось входя, что он стоял среди комнаты, расставив ноги, опустя голову, и что-то говорил вслух сам с собой. Но только что он завидел меня, как бросился ко мне чуть не с криком, так что я невольно отшатнулся и хотел было убежать; но он схватил меня за обе руки и потащил к дивану; сам сел на диван, меня посадил прямо против себя в кресла и, не выпуская моих рук, с дрожащими губами, со слезами, заблиставшими вдруг на его ресницах, умоляющим голосом проговорил:

[¶23] “Oh, Alexis Ivanovitch! Save me, save me! Have some mercy upon me!” For a long time I could not make out what he meant, although he kept talking and talking, and constantly repeating to himself, “Have mercy, mercy!” At length, however, I divined that he was expecting me to give him something in the nature of advice—or, rather, that, deserted by every one, and overwhelmed with grief and apprehension, he had bethought himself of my existence, and sent for me to relieve his feelings by talking and talking and talking.

> Russian: — Алексей Иванович, спасите, спасите, пощадите! Я долго не мог ничего понять; он всё говорил, говорил, говорил и всё повторял: «Пощадите, пощадите!» Наконец я догадался, что он ожидает от меня чего-то вроде совета; или, лучше сказать, всеми оставленный, в тоске и тревоге, он вспомнил обо мне и позвал меня, чтоб только говорить, говорить, говорить.

[¶24] In fact, he was in such a confused and despondent state of mind that, clasping his hands together, he actually went down upon his knees and begged me to go to Mlle. Blanche, and beseech and advise her to return to him, and to accept him in marriage.

> Russian: Он помешался, по крайней мере в высшей степени потерялся. Он складывал руки и готов был броситься предо мной на колени, чтобы (как вы думаете?) — чтоб я сейчас же шел к mademoiselle Blanche и упросил, усовестил ее воротиться к нему и выйти за него замуж.

[¶25] “But, General,” I exclaimed, “possibly Mlle. Blanche has scarcely even remarked my existence? What could _I_ do with her?”

> Russian: — Помилуйте, генерал, — вскричал я, — да mademoiselle Blanche, может быть, еще и не заметила меня до сих пор? Что могу я сделать?

[¶26] It was in vain that I protested, for he could understand nothing that was said to him, Next he started talking about the Grandmother, but always in a disconnected sort of fashion—his one thought being to send for the police.

> Russian: Но напрасно было и возражать: он не понимал, что ему говорят. Пускался он говорить и о бабушке, но только ужасно бессвязно; он всё еще стоял на мысли послать за полициею.

[¶27] “In Russia,” said he, suddenly boiling over with indignation, “or in any well-ordered State where there exists a government, old women like my mother are placed under proper guardianship. Yes, my good sir,” he went on, relapsing into a scolding tone as he leapt to his feet and started to pace the room, “do you not know this” (he seemed to be addressing some imaginary auditor in the corner) “—do you not know this, that in Russia old women like her are subjected to restraint, the devil take them?” Again he threw himself down upon the sofa. A minute later, though sobbing and almost breathless, he managed to gasp out that Mlle. Blanche had refused to marry him, for the reason that the Grandmother had turned up in place of a telegram, and it was therefore clear that he had no inheritance to look for. Evidently, he supposed that I had hitherto been in entire ignorance of all this. Again, when I referred to De Griers, the General made a gesture of despair. “He has gone away,” he said, “and everything which I possess is mortgaged to him. I stand stripped to my skin. Even of the money which you brought me from Paris, I know not if seven hundred francs be left. Of course that sum will do to go on with, but, as regards the future, I know nothing, I know nothing.”

> Russian: — У нас, у нас, — начинал он, вдруг вскипая негодованием, — одним словом, у нас, в благоустроенном государстве, где есть начальство, над такими старухами тотчас бы опеку устроили! Да-с, милостивый государь, да-с, — продолжал он, вдруг впадая в распекательный тон, вскочив с места и расхаживая по комнате; — вы еще не знали этого, милостивый государь, — обратился он к какому-то воображаемому милостивому государю в угол, — так вот и узнаете... да-с... у нас эдаких старух в дугу гнут, в дугу, в дугу-с, да-с... о, черт возьми! И он бросался опять на диван, а чрез минуту, чуть не всхлипывая, задыхаясь, спешил рассказать мне, что mademoiselle Blanche оттого ведь за него не выходит, что вместо телеграммы приехала бабушка и что теперь уже ясно, что он не получит наследства. Ему казалось, что ничего еще этого я не знаю. Я было заговорил о Де-Грие; он махнул рукою: — Уехал! у него всё мое в закладе; я гол как сокол! Те деньги, которые вы привезли... те деньги, — я не знаю, сколько там, кажется франков семьсот осталось, и — довольно-с, вот и всё, а дальше — не знаю-с, не знаю-с!..

[¶28] “Then how will you pay your hotel bill?” I cried in consternation. “And what shall you do afterwards?”

> Russian: — Как же вы в отеле расплатитесь? — вскричал я в испуге, — и... потом что же?

[¶29] He looked at me vaguely, but it was clear that he had not understood—perhaps had not even heard—my questions. Then I tried to get him to speak of Polina and the children, but he only returned brief answers of “Yes, yes,” and again started to maunder about the Prince, and the likelihood of the latter marrying Mlle. Blanche. “What on earth am I to do?” he concluded. “What on earth am I to do? Is this not ingratitude? Is it not sheer ingratitude?” And he burst into tears.

> Russian: Он задумчиво посмотрел, но, кажется, ничего не понял и даже, может быть, не расслышал меня. Я попробовал было заговорить о Полине Александровне, о детях; он наскоро отвечал: — Да! да! — но тотчас же опять пускался говорить о князе, о том, что теперь уедет с ним Blanche и тогда... и тогда — что же мне делать, Алексей Иванович? — обращался он вдруг ко мне. — Клянусь богом! Что же мне делать, — скажите, ведь это неблагодарность! Ведь это же неблагодарность? Наконец он залился в три ручья слезами.

[¶30] Nothing could be done with such a man. Yet to leave him alone was dangerous, for something might happen to him. I withdrew from his rooms for a little while, but warned the nursemaid to keep an eye upon him, as well as exchanged a word with the corridor lacquey (a very talkative fellow), who likewise promised to remain on the look-out.

> Russian: Нечего было делать с таким человеком; оставить его одного тоже было опасно; пожалуй, могло с ним что-нибудь приключиться. Я, впрочем, от него кое-как избавился, но дал знать нянюшке, чтоб та наведывалась почаще, да, кроме того, поговорил с коридорным лакеем, очень толковым малым; тот обещался мне тоже с своей стороны присматривать.

[¶31] Hardly had I left the General, when Potapitch approached me with a summons from the Grandmother. It was now eight o’clock, and she had returned from the Casino after finally losing all that she possessed. I found her sitting in her chair—much distressed and evidently fatigued. Presently Martha brought her up a cup of tea and forced her to drink it; yet, even then I could detect in the old lady’s tone and manner a great change.

> Russian: Едва только оставил я генерала, как явился ко мне Потапыч с зовом к бабушке. Было восемь часов, и она только что воротилась из воксала после окончательного проигрыша. Я отправился к ней: старуха сидела в креслах, совсем измученная и видимо больная. Марфа подавала ей чашку чая, которую почти насильно заставила ее выпить. И голос и тон бабушки ярко изменились.

[¶32] “Good evening, Alexis Ivanovitch,” she said slowly, with her head drooping. “Pardon me for disturbing you again. Yes, you must pardon an old, old woman like myself, for I have left behind me all that I possess—nearly a hundred thousand roubles! You did quite right in declining to come with me this evening. Now I am without money—without a single groat. But I must not delay a moment; I must leave by the 9:30 train. I have sent for that English friend of yours, and am going to beg of him three thousand francs for a week. Please try and persuade him to think nothing of it, nor yet to refuse me, for I am still a rich woman who possesses three villages and a couple of mansions. Yes, the money shall be found, for I have not yet squandered _everything_. I tell you this in order that he may have no doubts about—Ah, but here he is! Clearly he is a good fellow.”

> Russian: — Здравствуйте, батюшка Алексей Иванович, — сказала она медленно и важно склоняя голову, — извините, что еще раз побеспокоила, простите старому человеку. Я, отец мой, всё там оставила, почти сто тысяч рублей. Прав ты был, что вчера не пошел со мною. Теперь я без денег, гроша нет. Медлить не хочу ни минуты, в девять с половиною и поеду. Послала я к этому твоему англичанину, Астлею, что ли, и хочу у него спросить три тысячи франков на неделю. Так убеди ты его, чтоб он как-нибудь чего не подумал и не отказал. Я еще, отец мой, довольно богата. У меня три деревни и два дома есть. Да и денег еще найдется, не все с собой взяла. Для того я это говорю, чтоб не усомнился он как-нибудь... А, да вот и он! Видно хорошего человека.

[¶33] True enough, Astley had come hot-foot on receiving the Grandmother’s appeal. Scarcely stopping even to reflect, and with scarcely a word, he counted out the three thousand francs under a note of hand which she duly signed. Then, his business done, he bowed, and lost no time in taking his departure.

> Russian: Мистер Астлей поспешил по первому зову бабушки. Нимало не думая и много не говоря, он тотчас же отсчитал ей три тысячи франков под вексель, который бабушка и подписала. Кончив дело, он откланялся и поспешил выйти.

[¶34] “You too leave me, Alexis Ivanovitch,” said the Grandmother. “All my bones are aching, and I still have an hour in which to rest. Do not be hard upon me, old fool that I am. Never again shall I blame young people for being frivolous. I should think it wrong even to blame that unhappy General of yours. Nevertheless, I do not mean to let him have any of my money (which is all that he desires), for the reason that I look upon him as a perfect blockhead, and consider myself, simpleton though I be, at least wiser than _he_ is. How surely does God visit old age, and punish it for its presumption! Well, good-bye. Martha, come and lift me up.”

> Russian: — А теперь ступай и ты, Алексей Иванович. Осталось час с небольшим — хочу прилечь, кости болят. Не взыщи на мне, старой дуре. Теперь уж не буду молодых обвинять в легкомыслии, да и того несчастного, генерала-то вашего, тоже грешно мне теперь обвинять. Денег я ему все-таки не дам, как он хочет, потому — уж совсем он, на мой взгляд, глупехонек, только и я, старая дура, не умнее его. Подлинно, бог и на старости взыщет и накажет гордыню. Ну, прощай. Марфуша, подыми меня.

[¶35] However, I had a mind to see the old lady off; and, moreover, I was in an expectant frame of mind—somehow I kept thinking that _something_ was going to happen; wherefore, I could not rest quietly in my room, but stepped out into the corridor, and then into the Chestnut Avenue for a few minutes’ stroll. My letter to Polina had been clear and firm, and in the present crisis, I felt sure, would prove final. I had heard of De Griers’ departure, and, however much Polina might reject me as a _friend_, she might not reject me altogether as a _servant_. She would need me to fetch and carry for her, and I was ready to do so. How could it have been otherwise? Towards the hour of the train’s departure I hastened to the station, and put the Grandmother into her compartment—she and her party occupying a reserved family saloon. “Thanks for your disinterested assistance,” she said at parting. “Oh, and please remind Prascovia of what I said to her last night. I expect soon to see her.”

> Russian: Я, однако, желал проводить бабушку. Кроме того, я был в каком-то ожидании, я всё ждал, что вот-вот сейчас что-то случится. Мне не сиделось у себя. Я выходил в коридор, даже на минутку вышел побродить по аллее. Письмо мое к ней было ясно и решительно, а теперешняя катастрофа — уж, конечно, окончательная. В отеле я услышал об отъезде Де-Грие. Наконец, если она меня и отвергнет, как друга, то, может быть, как слугу не отвергнет. Ведь нужен же я ей хоть на посылки; да пригожусь, как же иначе! Ко времени поезда я сбегал на дебаркадер и усадил бабушку. Они все уселись в особый семейный вагон. «Спасибо тебе, батюшка, за твое бескорыстное участие, — простилась она со мною, — да передай Прасковье то, о чем я вчера ей говорила, — я ее буду ждать».

[¶36] Then I returned home. As I was passing the door of the General’s suite, I met the nursemaid, and inquired after her master. “There is nothing new to report, sir,” she replied quietly. Nevertheless I decided to enter, and was just doing so when I halted thunderstruck on the threshold. For before me I beheld the General and Mlle. Blanche—laughing gaily at one another!—while beside them, on the sofa, there was seated her mother. Clearly the General was almost out of his mind with joy, for he was talking all sorts of nonsense, and bubbling over with a long-drawn, nervous laugh—a laugh which twisted his face into innumerable wrinkles, and caused his eyes almost to disappear. Afterwards I learnt from Mlle. Blanche herself that, after dismissing the Prince and hearing of the General’s tears, she bethought her of going to comfort the old man, and had just arrived for the purpose when I entered. Fortunately, the poor General did not know that his fate had been decided—that Mlle. had long ago packed her trunks in readiness for the first morning train to Paris! Hesitating a moment on the threshold I changed my mind as to entering, and departed unnoticed. Ascending to my own room, and opening the door, I perceived in the semi-darkness a figure seated on a chair in the corner by the window. The figure did not rise when I entered, so I approached it swiftly, peered at it closely, and felt my heart almost stop beating. The figure was Polina!

> Russian: Я пошел домой. Проходя мимо генеральского номера, я встретил нянюшку и осведомился о генерале. «И, батюшка, ничего», — отвечала та уныло. Я, однако, зашел, но в дверях кабинета остановился в решительном изумлении. Mademoiselle Blanche и генерал хохотали о чем-то взапуски. Veuve Cominges сидела тут же на диване. Генерал был, видимо, без ума от радости, лепетал всякую бессмыслицу и заливался нервным длинным смехом, от которого всё лицо его складывалось в бесчисленное множество морщинок и куда-то прятались глаза. После я узнал от самой же Blanche, что она, прогнав князя и узнав о плаче генерала, вздумала его утешить и зашла к нему на минутку. Но не знал бедный генерал, что в эту минуту участь его была решена и что Blanche уже начала укладываться, чтоб завтра же, с первым утренним поездом, лететь в Париж. Постояв на пороге генеральского кабинета, я раздумал входить и вышел незамеченный. Поднявшись к себе и отворив дверь, я в полутемноте заметил вдруг какую-то фигуру, сидевшую на стуле, в углу, у окна. Она не поднялась при моем появлении. Я быстро подошел, посмотрел и — дух у меня захватило: это была Полина!