Of Paris what am I to say? The whole proceeding was a delirium, a madness. I spent a little over three weeks there, and, during that time, saw my hundred thousand francs come to an end. I speak only of the one hundred thousand francs, for the other hundred thousand I gave to Mlle. Blanche in pure cash. That is to say, I handed her fifty thousand francs at Frankfurt, and, three days later (in Paris), advanced her another fifty thousand on note of hand. Nevertheless, a week had not elapsed ere she came to me for more money. “Et les cent mille francs qui nous restent,” she added, “tu les mangeras avec moi, mon utchitel.” Yes, she always called me her “utchitel.” A person more economical, grasping, and mean than Mlle. Blanche one could not imagine. But this was only as regards her own money. My hundred thousand francs (as she explained to me later) she needed to set up her establishment in Paris, “so that once and for all I may be on a decent footing, and proof against any stones which may be thrown at me—at all events for a long time to come.” Nevertheless, I saw nothing of those hundred thousand francs, for my own purse (which she inspected daily) never managed to amass in it more than a hundred francs at a time; and, generally the sum did not reach even that figure.
Что я скажу о Париже? Всё это было, конечно, и бред, и дурачество. Я прожил в Париже всего только три недели с небольшим, и в этот срок были совершенно покончены мои сто тысяч франков. Я говорю только про сто тысяч; остальные сто тысяч я отдал mademoiselle Blanche чистыми деньгами, — пятьдесят тысяч во Франкфурте и чрез три дня в Париже, выдал ей же еще пятьдесят тысяч франков, векселем, за который, впрочем, чрез неделю она взяла с меня и деньги, «et les cent mille francs, qui nous restent, tu les mangeras avec moi, mon outchitel». Она меня постоянно звала учителем. Трудно представить себе что-нибудь на свете расчетливее, скупее и скалдырнее разряда существ, подобных mademoiselle Blanche. Но это относительно своих денег. Что же касается до моих ста тысяч франков, то она мне прямо объявила потом, что они ей нужны были для первой постановки себя в Париже. «Так что уж я теперь стала на приличную ногу раз навсегда, и теперь уж меня долго никто не собьет, по крайней мере я так распорядилась», — прибавила она. Впрочем, я почти и не видал этих ста тысяч; деньги во всё время держала она, а в моем кошельке, в который она сама каждый день наведывалась, никогда не скоплялось более ста франков, и всегда почти было менее.
“What do you want with money?” she would say to me with air of absolute simplicity; and I never disputed the point. Nevertheless, though she fitted out her flat very badly with the money, the fact did not prevent her from saying when, later, she was showing me over the rooms of her new abode: “See what care and taste can do with the most wretched of means!” However, her “wretchedness” had cost fifty thousand francs, while with the remaining fifty thousand she purchased a carriage and horses. Also, we gave a couple of balls—evening parties attended by Hortense and Lisette and Cléopatre, who were women remarkable both for the number of their liaisons and (though only in some cases) for their good looks. At these reunions I had to play the part of host—to meet and entertain fat mercantile parvenus who were impossible by reason of their rudeness and braggadocio, colonels of various kinds, hungry authors, and journalistic hacks—all of whom disported themselves in fashionable tailcoats and pale yellow gloves, and displayed such an aggregate of conceit and gasconade as would be unthinkable even in St. Petersburg—which is saying a great deal! They used to try to make fun of me, but I would console myself by drinking champagne and then lolling in a retiring-room. Nevertheless, I found it deadly work. “C’est un utchitel,” Blanche would say of me, “qui a gagné deux cent mille francs, and but for me, would have had not a notion how to spend them. Presently he will have to return to his tutoring. Does any one know of a vacant post? You know, one must do something for him.” I had the more frequent recourse to champagne in that I constantly felt depressed and bored, owing to the fact that I was living in the most bourgeois commercial milieu imaginable—a milieu wherein every sou was counted and grudged. Indeed, two weeks had not elapsed before I perceived that Blanche had no real affection for me, even though she dressed me in elegant clothes, and herself tied my tie each day. In short, she utterly despised me. But that caused me no concern. Blasé and inert, I spent my evenings generally at the Château des Fleurs, where I would get fuddled and then dance the cancan (which, in that establishment, was a very indecent performance) with éclat. At length, the time came when Blanche had drained my purse dry. She had conceived an idea that, during the term of our residence together, it would be well if I were always to walk behind her with a paper and pencil, in order to jot down exactly what she spent, what she had saved, what she was paying out, and what she was laying by. Well, of course I could not fail to be aware that this would entail a battle over every ten francs; so, although for every possible objection that I might make she had prepared a suitable answer, she soon saw that I made no objections, and therefore, had to start disputes herself. That is to say, she would burst out into tirades which were met only with silence as I lolled on a sofa and stared fixedly at the ceiling. This greatly surprised her. At first she imagined that it was due merely to the fact that I was a fool, “un utchitel”; wherefore she would break off her harangue in the belief that, being too stupid to understand, I was a hopeless case. Then she would leave the room, but return ten minutes later to resume the contest. This continued throughout her squandering of my money—a squandering altogether out of proportion to our means. An example is the way in which she changed her first pair of horses for a pair which cost sixteen thousand francs.
«Ну к чему тебе деньги?» — говорила она иногда с самым простейшим видом, и я с нею не спорил. Зато она очень и очень недурно отделала на эти деньги свою квартиру, и когда потом перевела меня на новоселье, то, показывая мне комнаты, сказала: «Вот что с расчетом и со вкусом можно сделать с самыми мизерными средствами». Этот мизер стоил, однако, ровно пятьдесят тысяч франков. На остальные пятьдесят тысяч она завела экипаж, лошадей, кроме того, мы задали два бала, то есть две вечеринки, на которых были и Hortense и Lisette и Cléopâtre — женщины замечательные во многих и во многих отношениях и даже далеко не дурные. На этих двух вечеринках я принужден был играть преглупейшую роль хозяина, встречать и занимать разбогатевших и тупейших купчишек, невозможных по их невежеству и бесстыдству, разных военных поручиков и жалких авторишек и журнальных козявок, которые явились в модных фраках, в палевых перчатках и с самолюбием и чванством в таких размерах, о которых даже у нас в Петербурге немыслимо, — а уж это много значит сказать. Они даже вздумали надо мной смеяться, но я напился шампанского и провалялся в задней комнате. Всё это было для меня омерзительно в высшей степени. «C’est un outchitel, — говорила обо мне Blanche, — il a gagné deux cent mille francs и который без меня не знал бы, как их истратить. А после он опять поступит в учителя; — не знает ли кто-нибудь места? Надобно что-нибудь для него сделать». К шампанскому я стал прибегать весьма часто, потому что мне было постоянно очень грустно и до крайности скучно. Я жил в самой буржуазной, в самой меркантильной среде, где каждый су был рассчитан и вымерен. Blanche очень не любила меня в первые две недели, я это заметил; правда, она одела меня щегольски и сама ежедневно повязывала мне галстук, но в душе искренно презирала меня. Я на это не обращал ни малейшего внимания. Скучный и унылый, я стал уходить обыкновенно в «Château des Fleurs», где регулярно, каждый вечер, напивался и учился канкану (который там прегадко танцуют) и впоследствии приобрел в этом роде даже знаменитость. Наконец Blanche раскусила меня: она как-то заранее составила себе идею, что я, во всё время нашего сожительства, буду ходить за нею с карандашом и бумажкой в руках и всё буду считать, сколько она истратила, сколько украла, сколько истратит и сколько еще украдет? И, уж конечно, была уверена, что у нас из-за каждых десяти франков будет баталия. На всякое нападение мое, предполагаемое ею заранее, она уже заблаговременно заготовила возражения; но, не видя от меня никаких нападений, сперва было пускалась сама возражать. Иной раз начнет горячо-горячо, но, увидя, что я молчу, — чаще всего валяясь на кушетке и неподвижно смотря в потолок, — даже, наконец, удивится. Сперва она думала, что я просто глуп, «un outchitel», и просто обрывала свои объяснения, вероятно, думая про себя: «Ведь он глуп; нечего его и наводить, коль сам не понимает». Уйдет, бывало, но минут через десять опять воротится (это случалось во время самых неистовых трат ее, трат совершенно нам не по средствам: например, она переменила лошадей и купила в шестнадцать тысяч франков пару).
“Bibi,” she said on the latter occasion as she approached me, “surely you are not angry?”
— Ну, так ты, Bibi, не сердишься? — подходила она ко мне.
“No-o-o: I am merely tired,” was my reply as I pushed her from me. This seemed to her so curious that straightway she seated herself by my side.
— Не-е-ет! Надо-е-е-ла! — говорил я, отстраняя ее от себя рукою, но это было для нее так любопытно, что она тотчас же села подле:
“You see,” she went on, “I decided to spend so much upon these horses only because I can easily sell them again. They would go at any time for twenty thousand francs.”
— Видишь, если я решилась столько заплатить, то это потому, что их продавали по случаю. Их можно опять продать за двадцать тысяч франков.
“Yes, yes. They are splendid horses, and you have got a splendid turn-out. I am quite content. Let me hear no more of the matter.”
— Верю, верю; лошади прекрасные; и у тебя теперь славный выезд; пригодится; ну и довольно.
“Then you are not angry?”
— Так ты не сердишься?
“No. Why should I be? You are wise to provide yourself with what you need, for it will all come in handy in the future. Yes, I quite see the necessity of your establishing yourself on a good basis, for without it you will never earn your million. My hundred thousand francs I look upon merely as a beginning—as a mere drop in the bucket.”
— За что же? Ты умно делаешь, что запасаешься некоторыми необходимыми для тебя вещами. Всё это потом тебе пригодится. Я вижу, что тебе действительно нужно поставить себя на такую ногу; иначе миллиона не наживешь. Тут наши сто тысяч франков только начало, капля в море.
Blanche, who had by no means expected such declarations from me, but, rather, an uproar and protests, was rather taken aback.
Blanche, всего менее ожидавшая от меня таких рассуждений (вместо криков-то да попреков!), точно с неба упала.
“Well, well, what a man you are!” she exclaimed. “Mais tu as l’esprit pour comprendre. Sais-tu, mon garçon, although you are a tutor, you ought to have been born a prince. Are you not sorry that your money should be going so quickly?”
— Так ты... так ты вот какой! Mais tu as de l’esprit pour comprendre! Sais-tu, mon garçon, хоть ты и учитель, — но ты должен был родиться принцем! Так ты не жалеешь, что у нас деньги скоро идут?
“No. The quicker it goes the better.”
— Ну их, поскорей бы уж!
“Mais—sais-tu—mais dis donc, are you really rich? Mais sais-tu, you have too much contempt for money. Qu’est-ce que tu feras après, dis donc?”
— Mais... sais-tu... mais dis donc, разве ты богат? Mais sais-tu, ведь ты уж слишком презираешь деньги. Qu’est ce que tu feras après, dis donc?
“Après I shall go to Homburg, and win another hundred thousand francs.”
— Après поеду в Гомбург и еще выиграю сто тысяч франков.
“Oui, oui, c’est ça, c’est magnifique! Ah, I know you will win them, and bring them to me when you have done so. Dis donc—you will end by making me love you. Since you are what you are, I mean to love you all the time, and never to be unfaithful to you. You see, I have not loved you before parce que je croyais que tu n’es qu’un utchitel (quelque chose comme un lacquais, n’est-ce pas?) Yet all the time I have been true to you, parce que je suis bonne fille.”
— Oui, oui, c’est ça, c’est magnifique! И я знаю, что ты непременно выиграешь и привезешь сюда. Dis donc, да ты сделаешь, что я тебя и в самом деле полюблю! Eh bien, за то, что ты такой, я тебя буду всё это время любить и не сделаю тебе ни одной неверности. Видишь, в это время я хоть и не любила тебя, parce que je croyais, que tu n’est qu’un outchitel (quelque chose comme un laquais, n’est-ce pas?), но я все-таки была тебе верна, parce que je suis bonne fille.
“You lie!” I interrupted. “Did I not see you, the other day, with Albert—with that black-jowled officer?”
— Ну, и врешь! А с Альбертом-то, с этим офицеришкой черномазым, разве я не видал прошлый раз?
“Oh, oh! Mais tu es—”
— Oh, oh, mais tu es...
“Yes, you are lying right enough. But what makes you suppose that I should be angry? Rubbish! Il faut que jeunesse se passe. Even if that officer were here now, I should refrain from putting him out of the room if I thought you really cared for him. Only, mind you, do not give him any of my money. You hear?”
— Ну, врешь, врешь; да ты что думаешь, что я сержусь? Да наплевать! il faut que jeunesse se passe. Не прогнать же тебе его, коли он был прежде меня и ты его любишь. Только ты ему денег не давай, слышишь?
“You say, do you, that you would not be angry? Mais tu es un vrai philosophe, sais-tu? Oui, un vrai philosophe! Eh bien, je t’aimerai, je t’aimerai. Tu verras-tu seras content.”
— Так ты и за это не сердишься? Mais tu es un vrai philosophe, sais-tu? Un vrai philosophe! — вскричала она в восторге. — Eh bien, je t’aimerai, je t’aimerai — tu verras, tu sera content!
True enough, from that time onward she seemed to attach herself only to me, and in this manner we spent our last ten days together. The promised “étoiles” I did not see, but in other respects she, to a certain extent, kept her word. Moreover, she introduced me to Hortense, who was a remarkable woman in her way, and known among us as Thérèse Philosophe.
И действительно, с этих пор она ко мне даже как будто и в самом деле привязалась, даже дружески, и так прошли наши последние десять дней. Обещанных «звезд» я не видал; но в некоторых отношениях она и в самом деле сдержала слово. Сверх того, она познакомила меня с Hortense, которая была слишком даже замечательная в своем роде женщина и в нашем кружке называлась Thérèse-philosophe...
But I need not enlarge further, for to do so would require a story to itself, and entail a colouring which I am loth to impart to the present narrative. The point is that with all my faculties I desired the episode to come to an end as speedily as possible. Unfortunately, our hundred thousand francs lasted us, as I have said, for very nearly a month—which greatly surprised me. At all events, Blanche bought herself articles to the tune of eighty thousand francs, and the rest sufficed just to meet our expenses of living. Towards the close of the affair, Blanche grew almost frank with me (at least, she scarcely lied to me at all)—declaring, amongst other things, that none of the debts which she had been obliged to incur were going to fall upon my head. “I have purposely refrained from making you responsible for my bills or borrowings,” she said, “for the reason that I am sorry for you. Any other woman in my place would have done so, and have let you go to prison. See, then, how much I love you, and how good-hearted I am! Think, too, what this accursed marriage with the General is going to cost me!”
Впрочем, нечего об этом распространяться; всё это могло бы составить особый рассказ, с особым колоритом, который я не хочу вставлять в эту повесть. Дело в том, что я всеми силами желал, чтоб всё это поскорее кончилось. Но наших ста тысяч франков хватило, как я уже сказал, почти на месяц, чему я искренно удивлялся: по крайней мере, на восемьдесят тысяч, из этих денег, Blanche накупила себе вещей, и мы прожили никак не более двадцати тысяч франков, и — все-таки достало. Blanche, которая под конец была уже почти откровенна со мной (по крайней мере кое в чем не врала мне), призналась, что по крайней мере на меня не падут долги, которые она принуждена была сделать. «Я тебе не давала подписывать счетов и векселей, — говорила она мне, — потому что жалела тебя; а другая бы непременно это сделала и уходила бы тебя в тюрьму. Видишь, видишь, как я тебя любила и какая я добрая! Одна эта чертова свадьба чего будет стоить!»
True enough, the marriage took place. It did so at the close of our month together, and I am bound to suppose that it was upon the ceremony that the last remnants of my money were spent. With it the episode—that is to say, my sojourn with the Frenchwoman—came to an end, and I formally retired from the scene.
У нас действительно была свадьба. Случилась она уже в самом конце нашего месяца, и надо предположить, что на нее ушли самые последние подонки моих ста тысяч франков; тем дело и кончилось, то есть тем наш месяц и кончился, и я после этого формально вышел в отставку.
It happened thus: A week after we had taken up our abode in Paris there arrived thither the General. He came straight to see us, and thenceforward lived with us practically as our guest, though he had a flat of his own as well. Blanche met him with merry badinage and laughter, and even threw her arms around him. In fact, she managed it so that he had to follow everywhere in her train—whether when promenading on the Boulevards, or when driving, or when going to the theatre, or when paying calls; and this use which she made of him quite satisfied the General. Still of imposing appearance and presence, as well as of fair height, he had a dyed moustache and whiskers (he had formerly been in the cuirassiers), and a handsome, though a somewhat wrinkled, face. Also, his manners were excellent, and he could carry a frockcoat well—the more so since, in Paris, he took to wearing his orders. To promenade the Boulevards with such a man was not only a thing possible, but also, so to speak, a thing advisable, and with this programme the good but foolish General had not a fault to find. The truth is that he had never counted upon this programme when he came to Paris to seek us out. On that occasion he had made his appearance nearly shaking with terror, for he had supposed that Blanche would at once raise an outcry, and have him put from the door; wherefore, he was the more enraptured at the turn that things had taken, and spent the month in a state of senseless ecstasy. Already I had learnt that, after our unexpected departure from Roulettenberg, he had had a sort of a fit—that he had fallen into a swoon, and spent a week in a species of garrulous delirium. Doctors had been summoned to him, but he had broken away from them, and suddenly taken a train to Paris. Of course Blanche’s reception of him had acted as the best of all possible cures, but for long enough he carried the marks of his affliction, despite his present condition of rapture and delight. To think clearly, or even to engage in any serious conversation, had now become impossible for him; he could only ejaculate after each word “Hm!” and then nod his head in confirmation. Sometimes, also, he would laugh, but only in a nervous, hysterical sort of a fashion; while at other times he would sit for hours looking as black as night, with his heavy eyebrows knitted. Of much that went on he remained wholly oblivious, for he grew extremely absent-minded, and took to talking to himself. Only Blanche could awake him to any semblance of life. His fits of depression and moodiness in corners always meant either that he had not seen her for some while, or that she had gone out without taking him with her, or that she had omitted to caress him before departing. When in this condition, he would refuse to say what he wanted—nor had he the least idea that he was thus sulking and moping. Next, after remaining in this condition for an hour or two (this I remarked on two occasions when Blanche had gone out for the day—probably to see Albert), he would begin to look about him, and to grow uneasy, and to hurry about with an air as though he had suddenly remembered something, and must try and find it; after which, not perceiving the object of his search, nor succeeding in recalling what that object had been, he would as suddenly relapse into oblivion, and continue so until the reappearance of Blanche—merry, wanton, half-dressed, and laughing her strident laugh as she approached to pet him, and even to kiss him (though the latter reward he seldom received). Once, he was so overjoyed at her doing so that he burst into tears. Even I myself was surprised.
Случилось это так: неделю спустя после нашего водворения в Париже приехал генерал. Он прямо приехал к Blanche и с первого же визита почти у нас и остался. Квартирка где-то, правда, у него была своя. Blanche встретила его радостно, с визгами и хохотом и даже бросилась его обнимать; дело обошлось так, что уж она сама его не отпускала, и он всюду должен был следовать за нею: и на бульваре, и на катаньях, и в театре, и по знакомым. На это употребление генерал еще годился; он был довольно сановит и приличен — росту почти высокого, с крашеными бакенами и усищами (он прежде служил в кирасирах), с лицом видным, хотя несколько и обрюзглым. Манеры его были превосходные, фрак он носил очень ловко. В Париже он начал носить свои ордена. С эдаким пройтись по бульвару было не только возможно, но, если так можно выразиться, даже рекомендательно. Добрый и бестолковый генерал был всем этим ужасно доволен; он совсем не на это рассчитывал, когда к нам явился по приезде в Париж. Он явился тогда, чуть не дрожа от страха; он думал, что Blanche закричит и велит его прогнать; а потому, при таком обороте дела, он пришел в восторг и весь этот месяц пробыл в каком-то бессмысленно-восторженном состоянии; да таким я его и оставил. Уже здесь я узнал в подробности, что после тогдашнего внезапного отъезда нашего из Рулетенбурга с ним случилось, в то же утро, что-то вроде припадка. Он упал без чувств, а потом всю неделю был почти как сумасшедший и заговаривался. Его лечили, но вдруг он всё бросил, сел в вагон и прикатил в Париж. Разумеется, прием Blanche оказался самым лучшим для него лекарством; но признаки болезни оставались долго спустя, несмотря на радостное и восторженное его состояние. Рассуждать или даже только вести кой-как немного серьезный разговор он уж совершенно не мог; в таком случае он только приговаривал ко всякому слову «гм!» и кивал головой — тем и отделывался. Часто он смеялся, но каким-то нервным, болезненным смехом, точно закатывался; другой раз сидит по целым часам пасмурный, как ночь, нахмурив свои густые брови. Многого он совсем даже и не припоминал; стал до безобразия рассеян и взял привычку говорить сам с собой. Только одна Blanche могла оживлять его; да и припадки пасмурного, угрюмого состояния, когда он забивался в угол, означали только то, что он давно не видел Blanche, или что Blanche куда-нибудь уехала, а его с собой не взяла, или, уезжая, не приласкала его. При этом он сам не сказал бы, чего ему хочется, и сам не знал, что он пасмурен и грустен. Просидев час или два (я замечал это раза два, когда Blanche уезжала на целый день, вероятно, к Альберту), он вдруг начинает озираться, суетиться, оглядывается, припоминает и как будто хочет кого-то сыскать; но, не видя никого и так и не припомнив, о чем хотел спросить, он опять впадал в забытье до тех пор, пока вдруг не являлась Blanche, веселая, резвая, разодетая, с своим звонким хохотом; она подбегала к нему, начинала его тормошить и даже целовала, чем, впрочем, редко его жаловала. Раз генерал до того ей обрадовался, что даже заплакал, — я даже подивился.
From the first moment of his arrival in Paris, Blanche set herself to plead with me on his behalf; and at such times she even rose to heights of eloquence—saying that it was for me she had abandoned him, though she had almost become his betrothed and promised to become so; that it was for her sake he had deserted his family; that, having been in his service, I ought to remember the fact, and to feel ashamed. To all this I would say nothing, however much she chattered on; until at length I would burst out laughing, and the incident would come to an end (at first, as I have said, she had thought me a fool, but since she had come to deem me a man of sense and sensibility). In short, I had the happiness of calling her better nature into play; for though, at first, I had not deemed her so, she was, in reality, a kind-hearted woman after her own fashion. “You are good and clever,” she said to me towards the finish, “and my one regret is that you are also so wrong-headed. You will her be a rich man!”
Blanche, с самого его появления у нас, начала тотчас же за него предо мною адвокатствовать. Она пускалась даже в красноречие; напоминала, что она изменила генералу из-за меня, что она была почти уж его невестою, слово дала ему; что из-за нее он бросил семейство, и что, наконец, я служил у него и должен бы это чувствовать, и что — как мне не стыдно... Я всё молчал, а она ужасно тараторила. Наконец я рассмеялся, и тем дело и кончилось, то есть сперва она подумала, что я дурак, а под конец остановилась на мысли, что я очень хороший и складный человек. Одним словом, я имел счастие решительно заслужить под конец полное благорасположение этой достойной девицы. (Blanche, впрочем, была и в самом деле предобрейшая девушка, — в своем только роде, разумеется; я ее не так ценил сначала). «Ты умный и добрый человек, — говаривала она мне под конец, — и... и... жаль только, что ты такой дурак! Ты ничего, ничего не наживешь!»
“Un vrai Russe—un Kalmuk” she usually called me. Several times she sent me to give the General an airing in the streets, even as she might have done with a lacquey and her spaniel; but, I preferred to take him to the theatre, to the Bal Mabille, and to restaurants. For this purpose she usually allowed me some money, though the General had a little of his own, and enjoyed taking out his purse before strangers. Once I had to use actual force to prevent him from buying a phaeton at a price of seven hundred francs, after a vehicle had caught his fancy in the Palais Royal as seeming to be a desirable present for Blanche. What could she have done with a seven-hundred-franc phaeton?—and the General possessed in the world but a thousand francs! The origin even of those francs I could never determine, but imagined them to have emanated from Mr. Astley—the more so since the latter had paid the family’s hotel bill. As for what view the General took of myself, I think that he never divined the footing on which I stood with Blanche. True, he had heard, in a dim sort of way, that I had won a good deal of money; but more probably he supposed me to be acting as secretary—or even as a kind of servant—to his inamorata. At all events, he continued to address me, in his old haughty style, as my superior. At times he even took it upon himself to scold me. One morning in particular, he started to sneer at me over our matutinal coffee. Though not a man prone to take offence, he suddenly, and for some reason of which to this day I am ignorant, fell out with me. Of course even he himself did not know the reason. To put things shortly, he began a speech which had neither beginning nor ending, and cried out, à bâtons rompus, that I was a boy whom he would soon put to rights—and so forth, and so forth. Yet no one could understand what he was saying, and at length Blanche exploded in a burst of laughter. Finally something appeased him, and he was taken out for his walk. More than once, however, I noticed that his depression was growing upon him; that he seemed to be feeling the want of somebody or something; that, despite Blanche’s presence, he was missing some person in particular. Twice, on these occasions, did he plunge into a conversation with me, though he could not make himself intelligible, and only went on rambling about the service, his late wife, his home, and his property. Every now and then, also, some particular word would please him; whereupon he would repeat it a hundred times in the day—even though the word happened to express neither his thoughts nor his feelings. Again, I would try to get him to talk about his children, but always he cut me short in his old snappish way, and passed to another subject. “Yes, yes—my children,” was all that I could extract from him. “Yes, you are right in what you have said about them.” Only once did he disclose his real feelings. That was when we were taking him to the theatre, and suddenly he exclaimed: “My unfortunate children! Yes, sir, they are unfortunate children.” Once, too, when I chanced to mention Polina, he grew quite bitter against her. “She is an ungrateful woman!” he exclaimed. “She is a bad and ungrateful woman! She has broken up a family. If there were laws here, I would have her impaled. Yes, I would.” As for De Griers, the General would not have his name mentioned. “He has ruined me,” he would say. “He has robbed me, and cut my throat. For two years he was a perfect nightmare to me. For months at a time he never left me in my dreams. Do not speak of him again.”
«Un vrai russe, un calmouk!» Она несколько раз посылала меня прогуливать по улицам генерала, точь-в-точь с лакеем свою левретку. Я, впрочем, водил его и в театр, и в Bal-Mabile, и в рестораны. На это Blanche выдавала и деньги, хотя у генерала были и свои, и он очень любил вынимать бумажник при людях. Однажды я почти должен был употребить силу, чтобы не дать ему купить брошку в семьсот франков, которою он прельстился в Палерояле и которую во что бы то ни стало хотел подарить Blanche. Ну, что ей была брошка в семьсот франков? У генерала и всех-то денег было не более тысячи франков. Я никогда не мог узнать, откуда они у него явились? Полагаю, что от мистера Астлея, тем более что тот в отеле за них заплатил. Что же касается до того, как генерал всё это время смотрел на меня, то мне кажется, он даже и не догадывался о моих отношениях к Blanche. Он хоть и слышал как-то смутно, что я выиграл капитал, но, наверное, полагал, что я у Blanche вроде какого-нибудь домашнего секретаря или даже, может быть, слуги. По крайней мере говорил он со мной постоянно свысока по-прежнему, по-начальнически, и даже пускался меня иной раз распекать. Однажды он ужасно насмешил меня и Blanche, у нас, утром, за утренним кофе. Человек он был не совсем обидчивый; а тут вдруг обиделся на меня, за что? — до сих пор не понимаю. Но, конечно, он и сам не понимал. Одним словом, он завел речь без начала и конца, à bâtons-rompus, кричал, что я мальчишка, что он научит... что он даст понять... и так далее, и так далее. Но никто ничего не мог понять. Blanche заливалась-хохотала; наконец его кое-как успокоили и увели гулять. Много раз я замечал, впрочем, что ему становилось грустно, кого-то и чего-то было жаль, кого-то недоставало ему, несмотря даже на присутствие Blanche. В эти минуты он сам пускался раза два со мною заговаривать, но никогда толком не мог объясниться, вспоминал про службу, про покойницу жену, про хозяйство, про имение. Нападет на какое-нибудь слово и обрадуется ему, и повторяет его сто раз на дню, хотя оно вовсе не выражает ни его чувств, ни его мыслей. Я пробовал заговаривать с ним о его детях; но он отделывался прежнею скороговоркою и переходил поскорее на другой предмет: «Да-да! дети-дети, вы правы, дети!» Однажды только он расчувствовался — мы шли с ним в театр: «Это несчастные дети! — заговорил он вдруг, — да, сударь, да, это не-с-счастные дети!» И потом несколько раз в этот вечер повторял слова: несчастные дети! Когда я раз заговорил о Полине, он пришел даже в ярость. «Это неблагодарная женщина, — воскликнул он, — она зла и неблагодарна! Она осрамила семью! Если б здесь были законы, я бы ее в бараний рог согнул! Да-с, да-с!» Что же касается до Де-Грие, то он даже и имени его слышать не мог. «Он погубил меня, — говорил он, — он обокрал меня, он меня зарезал! Это был мой кошмар в продолжение целых двух лет! Он по целым месяцам сряду мне во сне снился! Это — это, это... О, не говорите мне о нем никогда!»
It was now clear to me that Blanche and he were on the point of coming to terms; yet, true to my usual custom, I said nothing. At length, Blanche took the initiative in explaining matters. She did so a week before we parted.
Я видел, что у них что-то идет на лад, но молчал, по обыкновению. Blanche объявила мне первая: это было ровно за неделю до того, как мы расстались.
“Il a de la chance,” she prattled, “for the Grandmother is now really ill, and therefore, bound to die. Mr. Astley has just sent a telegram to say so, and you will agree with me that the General is likely to be her heir. Even if he should not be so, he will not come amiss, since, in the first place, he has his pension, and, in the second place, he will be content to live in a back room; whereas I shall be Madame General, and get into a good circle of society” (she was always thinking of this) “and become a Russian châtelaine. Yes, I shall have a mansion of my own, and peasants, and a million of money at my back.”
— Il a de la chance, _—_тараторила она мне, — babouchka теперь действительно уж больна и непременно умрет. Мистер Астлей прислал телеграмму; согласись, что все-таки он наследник ее. А если б даже и нет, то он ничему не помешает. Во-первых, у него есть свой пенсион, а во-вторых, он будет жить в боковой комнате и будет совершенно счастлив. Я буду «madame la générale». Я войду в хороший круг (Blanche мечтала об этом постоянно), впоследствии буду русской помещицей, j’aurai un château, des moujiks, et puis j’aurai toujours mon million.
“But, suppose he should prove jealous? He might demand all sorts of things, you know. Do you follow me?”
— Ну, а если он начнет ревновать, будет требовать... бог знает чего, — понимаешь?
“Oh, dear no! How ridiculous that would be of him! Besides, I have taken measures to prevent it. You need not be alarmed. That is to say, I have induced him to sign notes of hand in Albert’s name. Consequently, at any time I could get him punished. Isn’t he ridiculous?”
— О нет, non, non, non! Как он смеет! Я взяла меры, не беспокойся. Я уж заставила его подписать несколько векселей на имя Альберта. Чуть что — и он тотчас же будет наказан; да и не посмеет!
“Very well, then. Marry him.” And, in truth, she did so—though the marriage was a family one only, and involved no pomp or ceremony. In fact, she invited to the nuptials none but Albert and a few other friends. Hortense, Cléopatre, and the rest she kept firmly at a distance. As for the bridegroom, he took a great interest in his new position. Blanche herself tied his tie, and Blanche herself pomaded him—with the result that, in his frockcoat and white waistcoat, he looked quite comme il faut.
— Ну, выходи... Свадьбу сделали без особенного торжества, семейно и тихо. Приглашены были Альберт и еще кое-кто из близких. Hortense, Cléopâtre и прочие были решительно отстранены. Жених чрезвычайно интересовался своим положением. Blanche сама повязала ему галстук, сама его напомадила, и в своем фраке и в белом жилете он смотрел très comme il faut.
“Il est, pourtant, très comme il faut,” Blanche remarked when she issued from his room, as though the idea that he was “très comme il faut” had impressed even her. For myself, I had so little knowledge of the minor details of the affair, and took part in it so much as a supine spectator, that I have forgotten most of what passed on this occasion. I only remember that Blanche and the Widow figured at it, not as “de Cominges,” but as “du Placet.” Why they had hitherto been “de Cominges” I do not know—I only know that this entirely satisfied the General, that he liked the name “du Placet” even better than he had liked the name “de Cominges.” On the morning of the wedding, he paced the salon in his gala attire and kept repeating to himself with an air of great gravity and importance: “Mlle. Blanche du Placet! Mlle. Blanche du Placet, du Placet!” He beamed with satisfaction as he did so. Both in the church and at the wedding breakfast he remained not only pleased and contented, but even proud. She too underwent a change, for now she assumed an air of added dignity. “I must behave altogether differently,” she confided to me with a serious air. “Yet, mark you, there is a tiresome circumstance of which I had never before thought—which is, how best to pronounce my new family name. Zagorianski, Zagozianski, Madame la Générale de Sago, Madame la Générale de Fourteen Consonants—oh these infernal Russian names! The last of them would be the best to use, don’t you think?”
— Il est pourtant très comme il faut, — объявила мне сама Blanche, выходя из комнаты генерала, как будто идея о том, что генерал très comme il faut, даже ее самое поразила. Я так мало вникал в подробности, участвуя во всем в качестве такого ленивого зрителя, что многое и забыл, как это было. Помню только, что Blanche оказалась вовсе не de Cominges, ровно как и мать ее — вовсе не veuve Cominges, а — du-Placet. Почему они были обе de Cominges до сих пор — не знаю. Но генерал и этим остался очень доволен, и du-Placet ему даже больше понравилось, чем de Cominges. В утро свадьбы он, уже совсем одетый, всё ходил взад и вперед по зале и всё повторял про себя, с необыкновенно серьезным и важным видом: «Mademoiselle Blanche du-Placet! Blanche du-Placet! Du-Placet! Девица Бланка Дю-Пласет!..» И некоторое самодовольствие сияло на его лице. В церкви, у мэра и дома за закуской он был не только радостен и доволен, но даже горд. С ними с обоими что-то случилось. Blanche стала смотреть тоже с каким-то особенным достоинством. — Мне теперь нужно совершенно иначе держать себя, — сказала она мне чрезвычайно серьезно, — mais vois-tu, я не подумала об одной прегадкой вещи: вообрази, я до сих пор не могу заучить мою теперешнюю фамилию: Загорьянский, Загозианский, madame la générale de Sago-Sago, ces diables des noms russes, enfin madame la générale à quatorze consonnes! comme c’est agréable, n’est-ce pas?
At length the time had come for us to part, and Blanche, the egregious Blanche, shed real tears as she took her leave of me. “Tu étais bon enfant” she said with a sob. “Je te croyais bête et tu en avais l’air, but it suited you.” Then, having given me a final handshake, she exclaimed, “Attends!”; whereafter, running into her boudoir, she brought me thence two thousand-franc notes. I could scarcely believe my eyes! “They may come in handy for you,” she explained, “for, though you are a very learned tutor, you are a very stupid man. More than two thousand francs, however, I am not going to give you, for the reason that, if I did so, you would gamble them all away. Now good-bye. Nous serons toujours bons amis, and if you win again, do not fail to come to me, et tu seras heureux.”
Наконец мы расстались, и Blanche, эта глупая Blanche, даже прослезилась, прощаясь со мною. «Tu étais bon enfant, — говорила она хныча. — Je te croyais bête es tu en avais l’air, но это к тебе идет». И, уж пожав мне руку окончательно, она вдруг воскликнула: «Attends!», бросилась в свой будуар и чрез минуту вынесла мне два тысячефранковых билета. Этому я ни за что бы не поверил! «Это тебе пригодится, ты, может быть, очень ученый outchitel, но ты ужасно глупый человек. Больше двух тысяч я тебе ни за что не дам, потому что ты — всё равно проиграешь. Ну, прощай! Nous serons toujours bons amis, а если опять выиграешь, непременно приезжай ко мне, et tu seras heureux!»
I myself had still five hundred francs left, as well as a watch worth a thousand francs, a few diamond studs, and so on. Consequently, I could subsist for quite a length of time without particularly bestirring myself. Purposely I have taken up my abode where I am now partly to pull myself together, and partly to wait for Mr. Astley, who, I have learnt, will soon be here for a day or so on business. Yes, I know that, and then—and then I shall go to Homburg. But to Roulettenberg I shall not go until next year, for they say it is bad to try one’s luck twice in succession at a table. Moreover, Homburg is where the best play is carried on.
У меня у самого оставалось еще франков пятьсот; кроме того, есть великолепные часы в тысячу франков, бриллиантовые запонки и прочее, так что можно еще протянуть довольно долгое время, ни о чем не заботясь. Я нарочно засел в этом городишке, чтоб собраться, а главное, жду мистера Астлея. Я узнал наверное, что он будет здесь проезжать и остановится на сутки, по делу. Узнаю обо всем... а потом — потом прямо в Гомбург. В Рулетенбург не поеду, разве на будущий год. Действительно, говорят, дурная примета пробовать счастья два раза сряду за одним и тем же столом, а в Гомбурге самая настоящая-то игра и есть.