---
title: "The Gambler · Игрок"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Игрок"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 17 of 17
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок, section 17. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/"
---

# The Gambler · Игрок

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Игрок, Фёдор Достоевский

Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English.

## 17. Chapter XVII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/17/#p-N

[¶0] It is a year and eight months since I last looked at these notes of mine. I do so now only because, being overwhelmed with depression, I wish to distract my mind by reading them through at random. I left them off at the point where I was just going to Homburg. My God, with what a light heart (comparatively speaking) did I write the concluding lines!—though it may be not so much with a light heart, as with a measure of self-confidence and unquenchable hope. At that time had I any doubts of myself? Yet behold me now. Scarcely a year and a half have passed, yet I am in a worse position than the meanest beggar. But what is a beggar? A fig for beggary! I have ruined myself—that is all. Nor is there anything with which I can compare myself; there is no moral which it would be of any use for you to read to me. At the present moment nothing could well be more incongruous than a moral. Oh, you self-satisfied persons who, in your unctuous pride, are forever ready to mouth your maxims—if only you knew how fully I myself comprehend the sordidness of my present state, you would not trouble to wag your tongues at me! What could you say to me that I do not already know? Well, wherein lies my difficulty? It lies in the fact that by a single turn of a roulette wheel everything for me, has become changed. Yet, had things befallen otherwise, these moralists would have been among the first (yes, I feel persuaded of it) to approach me with friendly jests and congratulations. Yes, they would never have turned from me as they are doing now! A fig for all of them! What am I? I am zero—nothing. What shall I be tomorrow? I may be risen from the dead, and have begun life anew. For still, I may discover the man in myself, if only my manhood has not become utterly shattered.

> Russian: Вот уже год и восемь месяцев, как я не заглядывал в эти записки, и теперь только, от тоски и горя, вздумал развлечь себя и случайно перечел их. Так на том и оставил тогда, что поеду в Гомбург. Боже! с каким, сравнительно говоря, легким сердцем я написал тогда эти последние строчки! То есть не то чтоб с легким сердцем, а с какою самоуверенностью, с какими непоколебимыми надеждами! Сомневался ли я хоть сколько-нибудь в себе? И вот полтора года с лишком прошли, и я, по-моему, гораздо хуже, чем нищий! Да что нищий! Наплевать на нищенство! Я просто сгубил себя! Впрочем, не с уем почти и сравнивать, да и нечего себе мораль читать! Ничего не может быть нелепее морали в такое время! О самодовольные люди: с каким гордым самодовольством готовы эти болтуны читать свои сентенции! Если б они знали, до какой степени я сам понимаю всю омерзительность теперешнего моего состояния, то, конечно, уж не повернулся бы у них язык учить меня. Ну что, что могут они мне сказать нового, чего я не знаю? И разве в этом дело? Тут дело в том, что — один оборот колеса и всё изменяется, и эти же самые моралисты первые (я в этом уверен) придут с дружескими шутками поздравлять меня. И не будут от меня все так отворачиваться, как теперь. Да наплевать на них на всех! Что я теперь? Zéro. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока еще он не пропал!

[¶1] I went, I say, to Homburg, but afterwards went also to Roulettenberg, as well as to Spa and Baden; in which latter place, for a time, I acted as valet to a certain rascal of a Privy Councillor, by name Heintze, who until lately was also my master here. Yes, for five months I lived my life with lacqueys! That was just after I had come out of Roulettenberg prison, where I had lain for a small debt which I owed. Out of that prison I was bailed by—by whom? By Mr. Astley? By Polina? I do not know. At all events, the debt was paid to the tune of two hundred thalers, and I sallied forth a free man. But what was I to do with myself? In my dilemma I had recourse to this Heintze, who was a young scapegrace, and the sort of man who could speak and write three languages. At first I acted as his secretary, at a salary of thirty gülden a month, but afterwards I became his lacquey, for the reason that he could not afford to keep a secretary—only an unpaid servant. I had nothing else to turn to, so I remained with him, and allowed myself to become his flunkey. But by stinting myself in meat and drink I saved, during my five months of service, some seventy gülden; and one evening, when we were at Baden, I told him that I wished to resign my post, and then hastened to betake myself to roulette. Oh, how my heart beat as I did so! No, it was not the money that I valued—what I wanted was to make all this mob of Heintzes, hotel proprietors, and fine ladies of Baden talk about me, recount my story, wonder at me, extol my doings, and worship my winnings. True, these were childish fancies and aspirations, but who knows but that I might meet Polina, and be able to tell her everything, and see her look of surprise at the fact that I had overcome so many adverse strokes of fortune. No, I had no desire for money for its own sake, for I was perfectly well aware that I should only squander it upon some new Blanche, and spend another three weeks in Paris after buying a pair of horses which had cost sixteen thousand francs. No, I never believed myself to be a hoarder; in fact, I knew only too well that I was a spendthrift. And already, with a sort of fear, a sort of sinking in my heart, I could hear the cries of the croupiers—“Trente et un, rouge, impair et passe,” “Quarte, noir, pair et manque.” How greedily I gazed upon the gaming-table, with its scattered louis d’or, ten-gülden pieces, and thalers; upon the streams of gold as they issued from the croupier’s hands, and piled themselves up into heaps of gold scintillating as fire; upon the ell—long rolls of silver lying around the croupier. Even at a distance of two rooms I could hear the chink of that money—so much so that I nearly fell into convulsions.

> Russian: Я действительно тогда поехал в Гомбург, но... я был потом и опять в Рулетенбурге, был и в Спа, был даже и в Бадене, куда я ездил камердинером советника Гинце, мерзавца и бывшего моего здешнего барина. Да, я был и в лакеях, целых пять месяцев! Это случилось сейчас после тюрьмы. (Я ведь сидел и в тюрьме в Рулетенбурге за один здешний долг. Неизвестный человек меня выкупил, — кто такой? Мистер Астлей? Полина? Не знаю, но долг был заплачен, всего двести талеров, и я вышел на волю). Куда мне было деваться? Я и поступил к этому Гинце. Он человек молодой и ветреный, любит полениться, а я умею говорить и писать на трех языках. Я сначала поступил к нему чем-то вроде секретаря, за тридцать гульденов в месяц; но кончил у него настоящим лакейством: держать секретаря ему стало не по средствам, и он мне сбавил жалованье; мне же некуда было идти, я остался — и таким образом сам собою обратился в лакея. Я недоедал и недопивал на его службе, но зато накопил в пять месяцев семьдесят гульденов. Однажды вечером, в Бадене, я объявил ему, что желаю с ним расстаться; в тот же вечер я отправился на рулетку. О, как стучало мое сердце! Нет, не деньги мне были дороги! Тогда мне только хотелось, чтоб завтра же все эти Гинце, все эти обер-кельнеры, все эти великолепные баденские дамы, чтобы все они говорили обо мне, рассказывали мою историю, удивлялись мне, хвалили меня и преклонялись пред моим новым выигрышем. Всё это детские мечты и заботы, но... кто знает: может быть, я повстречался бы и с Полиной, я бы ей рассказал, и она бы увидела, что я выше всех этих нелепых толчков судьбы... О, не деньги мне дороги! Я уверен, что разбросал бы их опять какой-нибудь Blanche и опять ездил бы в Париже три недели на паре собственных лошадей в шестнадцать тысяч франков. Я ведь наверное знаю, что я не скуп; я даже думаю, что я расточителен, — а между тем, однако ж, с каким трепетом, с каким замиранием сердца я выслушиваю крик крупера: trente et un, rouge, impaire et passe или: quatre, noir, pair et manque! С какою алчностью смотрю я на игорный стол, по которому разбросаны луидоры, фридрихсдоры и галеры, на столбики золота, когда они от лопатки крупера рассыпаются в горящие, как жар, кучи, или на длинные в аршин столбы серебра, лежащие вокруг колеса. Еще подходя к игорной зале, за две комнаты, только что я заслышу дзеньканье пересыпающихся денег, — со мною почти делаются судороги.

[¶2] Ah, the evening when I took those seventy gülden to the gaming table was a memorable one for me. I began by staking ten gülden upon passe. For passe I had always had a sort of predilection, yet I lost my stake upon it. This left me with sixty gülden in silver. After a moment’s thought I selected zero—beginning by staking five gülden at a time. Twice I lost, but the third round suddenly brought up the desired coup. I could almost have died with joy as I received my one hundred and seventy-five gülden. Indeed, I have been less pleased when, in former times, I have won a hundred thousand gülden. Losing no time, I staked another hundred gülden upon the red, and won; two hundred upon the red, and won; four hundred upon the black, and won; eight hundred upon manque, and won. Thus, with the addition of the remainder of my original capital, I found myself possessed, within five minutes, of seventeen hundred gülden. Ah, at such moments one forgets both oneself and one’s former failures! This I had gained by risking my very life. I had dared so to risk, and behold, again I was a member of mankind!

> Russian: О, тот вечер, когда я понес мои семьдесят гульденов на игорный стол, тоже был замечателен. Я начал с десяти гульденов и опять с passe. К passe я имею предрассудок. Я проиграл. Оставалось у меня шестьдесят гульденов серебряною монетою; я подумал — и предпочел zéro. Я стал разом ставить на zéro по пяти гульденов; с третьей ставки вдруг выходит zéro, я чуть не умер от радости, получив сто семьдесят пять гульденов; когда я выиграл сто тысяч гульденов, я не был так рад. Тотчас же я поставил сто гульденов на rouge — дала; все двести на rouge — дала; все четыреста на noir — дала; все восемьсот на manque — дала; считая с прежним, было тысяча семьсот гульденов, и это — менее чем в пять минут! Да, в эдакие-то мгновения забываешь и все прежние неудачи! Ведь я добыл это более чем жизнию рискуя, осмелился рискнуть и — вот я опять в числе человеков!

[¶3] I went and hired a room, I shut myself up in it, and sat counting my money until three o’clock in the morning. To think that when I awoke on the morrow, I was no lacquey! I decided to leave at once for Homburg. There I should neither have to serve as a footman nor to lie in prison. Half an hour before starting, I went and ventured a couple of stakes—no more; with the result that, in all, I lost fifteen hundred florins. Nevertheless, I proceeded to Homburg, and have now been there for a month.

> Russian: Я занял номер, заперся и часов до трех сидел и считал свои деньги. Наутро я проснулся уже не лакеем. Я решил в тот же день выехать в Гомбург: там я не служил в лакеях и в тюрьме не сидел. За полчаса до поезда я отправился поставить две ставки, не более, и проиграл полторы тысячи флоринов. Однако же все-таки переехал в Гомбург, и вот уже месяц, как я здесь...

[¶4] Of course, I am living in constant trepidation, playing for the smallest of stakes, and always looking out for something—calculating, standing whole days by the gaming-tables to watch the play—even seeing that play in my dreams—yet seeming, the while, to be in some way stiffening, to be growing caked, as it were, in mire. But I must conclude my notes, which I finish under the impression of a recent encounter with Mr. Astley. I had not seen him since we parted at Roulettenberg, and now we met quite by accident. At the time I was walking in the public gardens, and meditating upon the fact that not only had I still some fifty gülden in my possession, but also I had fully paid up my hotel bill three days ago. Consequently, I was in a position to try my luck again at roulette; and if I won anything I should be able to continue my play, whereas, if I lost what I now possessed, I should once more have to accept a lacquey’s place, provided that, in the alternative, I failed to discover a Russian family which stood in need of a tutor. Plunged in these reflections, I started on my daily walk through the Park and forest towards a neighbouring principality. Sometimes, on such occasions, I spent four hours on the way, and would return to Homburg tired and hungry; but, on this particular occasion, I had scarcely left the gardens for the Park when I caught sight of Astley seated on a bench. As soon as he perceived me, he called me by name, and I went and sat down beside him; but, on noticing that he seemed a little stiff in his manner, I hastened to moderate the expression of joy which the sight of him had called forth.

> Russian: Я, конечно, живу в постоянной тревоге, играю по самой маленькой и чего-то жду, рассчитываю, стою по целым дням у игорного стола и _наблюдаю_ игру, даже во сне вижу игру, но при всем этом мне кажется, что я как будто одеревенел, точно загряз в какой-то тине. Заключаю это по впечатлению при встрече с мистером Астлеем. Мы не видались с того самого времени и встретились нечаянно; вот как это было. Я шел в саду и рассчитывал, что теперь я почти без денег, но что у меня есть пятьдесят гульденов, кроме того, в отеле, где я занимаю каморку, я третьего дня совсем расплатился. Итак, мне остается возможность один только раз пойти теперь на рулетку, — если выиграю хоть что-нибудь, можно будет продолжать игру; если проиграю — надо опять идти в лакеи, в случае если не найду сейчас русских, которым бы понадобился учитель. Занятый этой мыслью, я пошел, моею ежедневною прогулкою чрез парк и чрез лес, в соседнее княжество. Иногда я выхаживал таким образом часа по четыре и возвращался в Гомбург усталый и голодный. Только что вышел я из сада в парк, как вдруг на скамейке увидел мистера Астлея. Он первый меня заметил и окликнул меня. Я сел подле него. Заметив же в нем некоторую важность, я тотчас же умерил мою радость; а то я было ужасно обрадовался ему.

[¶5] “_You_ here?” he said. “Well, I had an idea that I should meet you. Do not trouble to tell me anything, for I know all—yes, all. In fact, your whole life during the past twenty months lies within my knowledge.”

> Russian: — Итак, вы здесь! Я так и думал, что вас повстречаю, — сказал он мне. — Не беспокойтесь рассказывать: я знаю, я всё знаю; вся ваша жизнь в эти год и восемь месяцев мне известна.

[¶6] “How closely you watch the doings of your old friends!” I replied. “That does you infinite credit. But stop a moment. You have reminded me of something. Was it you who bailed me out of Roulettenberg prison when I was lying there for a debt of two hundred gülden? _someone_ did so.” “Oh dear no!—though I knew all the time that you were lying there.”

> Russian: — Ба! вот как вы следите за старыми друзьями! — ответил я. — Это делает вам честь, что не забываете... Постойте, однако ж, вы даете мне мысль — не вы ли выкупили меня из рулетенбургской тюрьмы, где я сидел за долг в двести гульденов? Меня выкупил неизвестный. — Нет, о нет; я не выкупал вас из рулетенбургской тюрьмы, где вы сидели за долг в двести гульденов, но я знал, что вы сидели в тюрьме за долг в двести гульденов.

[¶7] “Perhaps you could tell me who _did_ bail me out?”

> Russian: — Значит, все-таки знаете, кто меня выкупил?

[¶8] “No; I am afraid I could not.” “What a strange thing! For I know no Russians at all here, so it cannot have been a Russian who befriended me. In Russia we Orthodox folk _do_ go bail for one another, but in this case I thought it must have been done by some English stranger who was not conversant with the ways of the country.”

> Russian: — О нет, не могу сказать, что знаю, кто вас выкупил. — Странно; нашим русским я никому не известен, да русские здесь, пожалуй, и не выкупят; это у нас там, в России, православные выкупают православных. А я так и думал, что какой-нибудь чудак-англичанин, из странности.

[¶9] Mr. Astley seemed to listen to me with a sort of surprise. Evidently he had expected to see me looking more crushed and broken than I was.

> Russian: Мистер Астлей слушал меня с некоторым удивлением. Он, кажется, думал найти меня унылым и убитым.

[¶10] “Well,” he said—not very pleasantly, “I am none the less glad to find that you retain your old independence of spirit, as well as your buoyancy.”

> Russian: — Однако ж я очень радуюсь, видя вас совершенно сохранившим всю независимость вашего духа и даже веселость, — произнес он с довольно неприятным видом.

[¶11] “Which means that you are vexed at not having found me more abased and humiliated than I am?” I retorted with a smile. Astley was not quick to understand this, but presently did so and laughed.

> Russian: — То есть внутри себя вы скрыпите от досады, зачем я не убит и не унижен, — сказал я смеясь. Он не скоро понял, но, поняв, улыбнулся.

[¶12] “Your remarks please me as they always did,” he continued. “In those words I see the clever, triumphant, and, above all things, cynical friend of former days. Only Russians have the faculty of combining within themselves so many opposite qualities. Yes, most men love to see their best friend in abasement; for generally it is on such abasement that friendship is founded. All thinking persons know that ancient truth. Yet, on the present occasion, I assure you, I am sincerely glad to see that you are _not_ cast down. Tell me, are you never going to give up gambling?”

> Russian: — Мне нравятся ваши замечания. Я узнаю в этих словах моего прежнего, умного, старого, восторженного и вместе с тем цинического друга; одни русские могут в себе совмещать, в одно и то же время, столько противоположностей. Действительно, человек любит видеть лучшего своего друга в унижении пред собою; на унижении основывается большею частью дружба; и это старая, известная всем умным людям истина. Но в настоящем случае, уверяю вас, я искренно рад, что вы не унываете. Скажите, вы не намерены бросить игру?

[¶13] “Damn the gambling! Yes, I should certainly have given it up, were it not that—”

> Russian: — О, черт с ней! Тотчас же брошу, только бы...

[¶14] “That you are losing? I thought so. You need not tell me any more. I know how things stand, for you have said that last in despair, and therefore, truthfully. Have you no other employment than gambling?”

> Russian: — Только бы теперь отыграться? Так я и думал; не договаривайте — знаю, — вы это сказали нечаянно, следственно, сказали правду. Скажите, кроме игры, вы ничем не занимаетесь?

[¶15] “No; none whatever.”

> Russian: — Да, ничем...

[¶16] Astley gave me a searching glance. At that time it was ages since I had last looked at a paper or turned the pages of a book.

> Russian: Он стал меня экзаменовать. Я ничего не знал, я почти не заглядывал в газеты и положительно во всё это время не развертывал ни одной книги.

[¶17] “You are growing blasé,” he said. “You have not only renounced life, with its interests and social ties, but the duties of a citizen and a man; you have not only renounced the friends whom I know you to have had, and every aim in life but that of winning money; but you have also renounced your memory. Though I can remember you in the strong, ardent period of your life, I feel persuaded that you have now forgotten every better feeling of that period—that your present dreams and aspirations of subsistence do not rise above pair, impair rouge, noir, the twelve middle numbers, and so forth.” “Enough, Mr. Astley!” I cried with some irritation—almost in anger. “Kindly do not recall to me any more recollections, for I can remember things for myself. Only for a time have I put them out of my head. Only until I shall have rehabilitated myself, am I keeping my memory dulled. When that hour shall come, you will see me arise from the dead.”

> Russian: — Вы одеревенели, — заметил он, — вы не только отказались от жизни, от интересов своих и общественных, от долга гражданина и человека, от друзей своих (а они все-таки у вас были), вы не только отказались от какой бы то ни было цели, кроме выигрыша, вы даже отказались от воспоминаний своих. Я помню вас в горячую и сильную минуту вашей жизни; но я уверен, что вы забыли все лучшие тогдашние впечатления ваши; ваши мечты, ваши теперешние, самые насущные желания не идут дальше pair и impair, rouge, noir, двенадцать средних и так далее, и так далее, я уверен! — Довольно, мистер Астлей, пожалуйста, пожалуйста, не напоминайте, — вскричал я с досадой, чуть не со злобой, — знайте, что я ровно ничего не забыл; но я только на время выгнал всё это из головы, даже воспоминания, — до тех пор, покамест не поправлю радикально мои обстоятельства; тогда... тогда вы увидите, я воскресну из мертвых!

[¶18] “Then you will have to be here another ten years,” he replied. “Should I then be alive, I will remind you—here, on this very bench—of what I have just said. In fact, I will bet you a wager that I shall do so.” “Say no more,” I interrupted impatiently. “And to show you that I have not wholly forgotten the past, may I enquire where Mlle. Polina is? If it was not you who bailed me out of prison, it must have been she. Yet never have I heard a word concerning her.”

> Russian: — Вы будете здесь еще чрез десять лет, — сказал он. — Предлагаю вам пари, что я напомню вам это, если буду жив, вот на этой же скамейке. — Ну довольно, — прервал я с нетерпением, — и, чтоб вам доказать, что я не так-то забывчив на прошлое, позвольте узнать: где теперь мисс Полина? Если не вы меня выкупили, то уж, наверно, она. С самого того времени я не имел о ней никакого известия.

[¶19] “No, I do not think it was she. At the present moment she is in Switzerland, and you will do me a favour by ceasing to ask me these questions about her.” Astley said this with a firm, and even an angry, air.

> Russian: — Нет, о нет! Я не думаю, чтобы она вас выкупила. Она теперь в Швейцарии, и вы мне сделаете большое удовольствие, если перестанете меня спрашивать о мисс Полине, — сказал он решительно и даже сердито.

[¶20] “Which means that she has dealt you a serious wound?” I burst out with an involuntary sneer.

> Russian: — Это значит, что и вас она уж очень поранила! — засмеялся я невольно.

[¶21] “Mlle. Polina,” he continued, “Is the best of all possible living beings; but, I repeat, that I shall thank you to cease questioning me about her. You never really knew her, and her name on your lips is an offence to my moral feeling.”

> Russian: — Мисс Полина — лучшее существо из всех наиболее достойных уважения существ, но, повторяю вам, вы сделаете мне великое удовольствие, если перестанете меня спрашивать о мисс Полине. Вы ее никогда не знали, и ее имя в устах ваших я считаю оскорблением нравственного моего чувства.

[¶22] “Indeed? On what subject, then, have I a better right to speak to you than on this? With it are bound up all your recollections and mine. However, do not be alarmed: I have no wish to probe too far into your private, your secret affairs. My interest in Mlle. Polina does not extend beyond her outward circumstances and surroundings. About them you could tell me in two words.”

> Russian: — Вот как! Впрочем, вы неправы; да о чем же мне и говорить с вами, кроме этого, рассудите? Ведь в этом и состоят все наши воспоминания. Не беспокойтесь, впрочем, мне не нужно никаких внутренних, секретных ваших дел... Я интересуюсь только, так сказать, внешним положением мисс Полины, одною только теперешнею наружною обстановкою ее. Это можно сообщить в двух словах.

[¶23] “Well, on condition that the matter shall end there, I will tell you that for a long time Mlle. Polina was ill, and still is so. My mother and sister entertained her for a while at their home in the north of England, and thereafter Mlle. Polina’s grandmother (you remember the mad old woman?) died, and left Mlle. Polina a personal legacy of seven thousand pounds sterling. That was about six months ago, and now Mlle. is travelling with my sister’s family—my sister having since married. Mlle.’s little brother and sister also benefited by the Grandmother’s will, and are now being educated in London. As for the General, he died in Paris last month, of a stroke. Mlle. Blanche did well by him, for she succeeded in having transferred to herself all that he received from the Grandmother. That, I think, concludes all that I have to tell.”

> Russian: — Извольте, с тем чтоб этими двумя словами было всё покончено. Мисс Полина была долго больна; она и теперь больна; некоторое время она жила с моими матерью и сестрой в северной Англии. Полгода назад ее бабка — помните, та самая сумасшедшая женщина — померла и оставила лично ей семь тысяч фунтов состояния. Теперь мисс Полина путешествует вместе с семейством моей сестры, вышедшей замуж. Маленький брат и сестра ее тоже обеспечены завещанием бабки и учатся в Лондоне. Генерал, ее отчим, месяц назад умер в Париже от удара. Mademoiselle Blanche обходилась с ним хорошо, но всё, что он получил от бабки, успела перевести на себя... вот, кажется, и всё.

[¶24] “And De Griers? Is he too travelling in Switzerland?”

> Russian: — А Де-Грие? Не путешествует ли он тоже в Швейцарии?

[¶25] “No; nor do I know where he is. Also I warn you once more that you had better avoid such hints and ignoble suppositions; otherwise you will assuredly have to reckon with me.” “What? In spite of our old friendship?”

> Russian: — Нет, Де-Грие не путешествует в Швейцарии, и я не знаю, где Де-Грие; кроме того, раз навсегда предупреждаю вас избегать подобных намеков и неблагородных сопоставлений, иначе вы будете непременно иметь дело со мною. — Как! несмотря на наши прежние дружеские отношения?

[¶26] “Yes, in spite of our old friendship.”

> Russian: — Да, несмотря на наши прежние дружеские отношения.

[¶27] “Then I beg your pardon a thousand times, Mr. Astley. I meant nothing offensive to Mlle. Polina, for I have nothing of which to accuse her. Moreover, the question of there being anything between this Frenchman and this Russian lady is not one which you and I need discuss, nor even attempt to understand.”

> Russian: — Тысячу раз прошу извинения, мистер Астлей. Но позвольте, однако ж: тут нет ничего обидного и неблагородного; я ведь ни в чем не виню мисс Полину. Кроме того, француз и русская барышня, говоря вообще, — это такое сопоставление, мистер Астлей, которое не нам с вами разрешить или понять окончательно.

[¶28] “If,” replied Astley, “you do not care to hear their names coupled together, may I ask you what you mean by the expressions ‘this Frenchman,’ ‘this Russian lady,’ and ‘there being anything between them’? Why do you call them so particularly a ‘Frenchman’ and a ‘Russian lady’?”

> Russian: — Если вы не будете упоминать имя Де-Грие вместе с другим именем, то я попросил бы вас объяснить мне, что вы подразумеваете под выражением: «француз и русская барышня»? Что это за «сопоставление»? Почему тут именно француз и непременно русская барышня?

[¶29] “Ah, I see you are interested, Mr. Astley. But it is a long, long story, and calls for a lengthy preface. At the same time, the question is an important one, however ridiculous it may seem at the first glance. A Frenchman, Mr. Astley, is merely a fine figure of a man. With this you, as a Britisher, may not agree. With it I also, as a Russian, may not agree—out of envy. Yet possibly our good ladies are of another opinion. For instance, one may look upon Racine as a broken-down, hobbledehoy, perfumed individual—one may even be unable to read him; and I too may think him the same, as well as, in some respects, a subject for ridicule. Yet about him, Mr. Astley, there is a certain charm, and, above all things, he is a great poet—though one might like to deny it. Yes, the Frenchman, the Parisian, as a national figure, was in process of developing into a figure of elegance before we Russians had even ceased to be bears. The Revolution bequeathed to the French nobility its heritage, and now every whipper-snapper of a Parisian may possess manners, methods of expression, and even thoughts that are above reproach in form, while all the time he himself may share in that form neither in initiative nor in intellect nor in soul—his manners, and the rest, having come to him through inheritance. Yes, taken by himself, the Frenchman is frequently a fool of fools and a villain of villains. Per contra, there is no one in the world more worthy of confidence and respect than this young Russian lady. De Griers might so mask his face and play a part as easily to overcome her heart, for he has an imposing figure, Mr. Astley, and this young lady might easily take that figure for his real self—for the natural form of his heart and soul—instead of the mere cloak with which heredity has dowered him. And even though it may offend you, I feel bound to say that the majority also of English people are uncouth and unrefined, whereas we Russian folk can recognise beauty wherever we see it, and are always eager to cultivate the same. But to distinguish beauty of soul and personal originality there is needed far more independence and freedom than is possessed by our women, especially by our younger ladies. At all events, they need more _experience_. For instance, this Mlle. Polina—pardon me, but the name has passed my lips, and I cannot well recall it—is taking a very long time to make up her mind to prefer you to Monsieur de Griers. She may respect you, she may become your friend, she may open out her heart to you; yet over that heart there will be reigning that loathsome villain, that mean and petty usurer, De Griers. This will be due to obstinacy and self-love—to the fact that De Griers once appeared to her in the transfigured guise of a marquis, of a disenchanted and ruined liberal who was doing his best to help her family and the frivolous old General; and, although these transactions of his have since been exposed, you will find that the exposure has made no impression upon her mind. Only give her the De Griers of former days, and she will ask of you no more. The more she may detest the present De Griers, the more will she lament the De Griers of the past—even though the latter never existed but in her own imagination. You are a sugar refiner, Mr. Astley, are you not?”

> Russian: — Видите, вы и заинтересовались. Но это длинная материя, мистер Астлей. Тут много надо бы знать предварительно. Впрочем, это вопрос важный — как ни смешно всё это с первого взгляда. Француз, мистер Астлей, это — законченная, красивая форма. Вы, как британец, можете с этим быть несогласны; я, как русский, тоже несогласен, ну, пожалуй, хоть из зависти; но наши барышни могут быть другого мнения. Вы можете находить Расина изломанным; исковерканным и парфюмированным; даже читать его, наверное, не станете. Я тоже нахожу его изломанным, исковерканным и парфюмированным, с одной даже точки зрения смешным; но он прелестен, мистер Астлей, и, главное, он великий поэт, хотим или не хотим мы этого с вами. Национальная форма француза, то есть парижанина, стала слагаться в изящную форму, когда мы еще были медведями. Революция наследовала дворянству. Теперь самый пошлейший французишка может иметь манеры, приемы, выражения и даже мысли вполне изящной формы, не участвуя в этой форме ни своею инициативою, ни душою, ни сердцем; всё это досталось ему по наследству. Сами собою, они могут быть пустее пустейшего и подлее подлейшего. Ну-с, мистер Астлей, сообщу вам теперь, что нет существа в мире доверчивее и откровеннее доброй, умненькой и не слишком изломанной русской барышни. Де-Грие, явясь в какой-нибудь роли, явясь замаскированным, может завоевать ее сердце с необыкновенною легкостью; у него есть изящная форма, мистер Астлей, и барышня принимает эту форму за его собственную душу, за натуральную форму его души и сердца, а не за одежду, доставшуюся ему по наследству. К величайшей вашей неприятности, я должен вам признаться, что англичане большею частью угловаты и неизящны, а русские довольно чутко умеют различать красоту и на нее падки. Но, чтобы различать красоту души и оригинальность личности, для этого нужно несравненно более самостоятельности и свободы, чем у наших женщин, тем более барышень, — и уж во всяком случае больше опыта. Мисс Полине же — простите, сказанного не воротишь — нужно очень, очень долгое время решаться, чтобы предпочесть вас мерзавцу Де-Грие. Она вас и оценит, станет вашим другом, откроет вам всё свое сердце; но в этом сердце все-таки будет царить ненавистный мерзавец, скверный и мелкий процентщик Де-Грие. Это даже останется, так сказать, из одного упрямства и самолюбия, потому что этот же самый Де-Грие явился ей когда-то в ореоле изящного маркиза, разочарованного либерала и разорившегося (будто бы?), помогая ее семейству и легкомысленному генералу. Все эти проделки открылись после. Но это ничего, что открылись: все-таки подавайте ей теперь прежнего Де-Грие — вот чего ей надо! И чем больше ненавидит она теперешнего Де-Грие, тем больше тоскует о прежнем, хоть прежний и существовал только в ее воображении. Вы сахаровар, мистер Астлей?

[¶30] “Yes, I belong to the well-known firm of Lovell and Co.”

> Russian: — Да, я участвую в компании известного сахарного завода Ловель и Комп.

[¶31] “Then see here. On the one hand, you are a sugar refiner, while, on the other hand, you are an Apollo Belvedere. But the two characters do not mix with one another. I, again, am not even a sugar refiner; I am a mere roulette gambler who has also served as a lacquey. Of this fact Mlle. Polina is probably well aware, since she appears to have an excellent force of police at her disposal.”

> Russian: — Ну, вот видите, мистер Астлей. С одной стороны — сахаровар, а с другой — Аполлон Бельведерский; всё это как-то не связывается. А я даже и не сахаровар; я просто мелкий игрок на рулетке, и даже в лакеях был, что, наверное, уже известно мисс Полине, потому что у ней, кажется, хорошая полиция.

[¶32] “You are saying this because you are feeling bitter,” said Astley with cold indifference. “Yet there is not the least originality in your words.”

> Russian: — Вы озлоблены, а потому и говорите весь этот вздор, — хладнокровно и подумав сказал мистер Астлей. — Кроме того, в ваших словах нет оригинальности.

[¶33] “I agree. But therein lies the horror of it all—that, how trepidation, playing ever mean and farcical my accusations may be, they are none the less _true_. But I am only wasting words.”

> Russian: — Согласен! Но в том-то и ужас, благородный друг мой, что все эти мои обвинения, как ни устарели, как ни пошлы, как ни водевильны — все-таки истинны! Все-таки мы с вами ничего не добились!

[¶34] “Yes, you are, for you are only talking nonsense!” exclaimed my companion—his voice now trembling and his eyes flashing fire. “Are you aware,” he continued, “that wretched, ignoble, petty, unfortunate man though you are, it was at _her_ request I came to Homburg, in order to see you, and to have a long, serious talk with you, and to report to her your feelings and thoughts and hopes—yes, and your recollections of her, too?”

> Russian: — Это гнусный вздор... потому, потому... знайте же! — произнес мистер Астлей дрожащим голосом и сверкая глазами, — знайте же, неблагодарный и недостойный, мелкий и несчастный человек, что я прибыл в Гомбург нарочно по ее поручению, для того чтобы увидеть вас, говорить с вами долго и сердечно, и передать ей всё, — ваши чувства, мысли, надежды и... воспоминания!

[¶35] “Indeed? Is that really so?” I cried—the tears beginning to well from my eyes. Never before had this happened.

> Russian: — Неужели! Неужели? — вскричал я, и слезы градом потекли из глаз моих. Я не мог сдержать их, и это, кажется, было в первый раз в моей жизни.

[¶36] “Yes, poor unfortunate,” continued Astley. “She _did_ love you; and I may tell you this now for the reason that now you are utterly lost. Even if I were also to tell you that she still loves you, you would none the less have to remain where you are. Yes, you have ruined yourself beyond redemption. Once upon a time you had a certain amount of talent, and you were of a lively disposition, and your good looks were not to be despised. You might even have been useful to your country, which needs men like you. Yet you remained here, and your life is now over. I am not blaming you for this—in my view all Russians resemble you, or are inclined to do so. If it is not roulette, then it is something else. The exceptions are very rare. Nor are you the first to learn what a taskmaster is yours. For roulette is not exclusively a Russian game. Hitherto, you have honourably preferred to serve as a lacquey rather than to act as a thief; but what the future may have in store for you I tremble to think. Now good-bye. You are in want of money, I suppose? Then take these ten louis d’or. More I shall not give you, for you would only gamble it away. Take care of these coins, and farewell. Once more, _take care_ of them.”

> Russian: — Да, несчастный человек, она любила вас, и я могу вам это открыть, потому что вы — погибший человек! Мало того, если я даже скажу вам, что она до сих пор вас любит, то — ведь вы всё равно здесь останетесь! Да, вы погубили себя. Вы имели некоторые способности, живой характер и были человек недурной; вы даже могли быть полезны вашему отечеству, которое так нуждается в людях, но — вы останетесь здесь, и ваша жизнь кончена. Я вас не виню. На мой взгляд, все русские таковы или склонны быть таковыми. Если не рулетка, так другое, подобное ей. Исключения слишком редки. Не первый вы не понимаете, что такое труд (я не о народе вашем говорю). Рулетка — это игра по преимуществу русская. До сих пор вы были честны и скорее захотели пойти в лакеи, чем воровать... но мне страшно подумать, что может быть в будущем. Довольно, прощайте! Вы, конечно, нуждаетесь в деньгах? Вот от меня вам десять луидоров, больше не дам, потому что вы их всё равно проиграете. Берите и прощайте! Берите же!

[¶37] “No, Mr. Astley. After all that has been said I—”

> Russian: — Нет, мистер Астлей, после всего теперь сказанного...

[¶38] “_Take care_ of them!” repeated my friend. “I am certain you are still a gentleman, and therefore I give you the money as one gentleman may give money to another. Also, if I could be certain that you would leave both Homburg and the gaming-tables, and return to your own country, I would give you a thousand pounds down to start life afresh; but, I give you ten louis d’or instead of a thousand pounds for the reason that at the present time a thousand pounds and ten louis d’or will be all the same to you—you will lose the one as readily as you will the other. Take the money, therefore, and good-bye.”

> Russian: — Бе-ри-те! — вскричал он. — Я убежден, что вы еще благородны, и даю вам, как может дать друг истинному другу. Если б я мог быть уверен, что вы сейчас же бросите игру, Гомбург и поедете в ваше отечество, — я бы готов был немедленно дать вам тысячу фунтов для начала новой карьеры. Но я потому именно не даю тысячи фунтов, а даю только десять луидоров, что тысяча ли фунтов, или десять луидоров — в настоящее время для вас совершенно одно и то же; всё одно — проиграете. Берите и прощайте.

[¶39] “Yes, I _will_ take it if at the same time you will embrace me.”

> Russian: — Возьму, если вы позволите себя обнять на прощанье.

[¶40] “With pleasure.”

> Russian: — О, это с удовольствием!

[¶41] So we parted—on terms of sincere affection.

> Russian: Мы обнялись искренно, и мистер Астлей ушел.

[¶42] But he was wrong. If _I_ was hard and undiscerning as regards Polina and De Griers, _he_ was hard and undiscerning as regards Russian people generally. Of myself I say nothing. Yet—yet words are only words. I need to _act_. Above all things I need to think of Switzerland. Tomorrow, tomorrow—Ah, but if only I could set things right tomorrow, and be born again, and rise again from the dead! But no—I cannot. Yet I must show her what I can do. Even if she should do no more than learn that I can still play the man, it would be worth it. Today it is too late, but _tomorrow_. Yet I have a presentiment that things can never be otherwise. I have got fifteen louis d’or in my possession, although I began with fifteen gülden. If I were to play carefully at the start—But no, no! Surely I am not such a fool as that? Yet _why_ should I not rise from the dead? I should require at first but to go cautiously and patiently and the rest would follow. I should require but to put a check upon my nature for one hour, and my fortunes would be changed entirely. Yes, my nature is my weak point. I have only to remember what happened to me some months ago at Roulettenberg, before my final ruin. What a notable instance that was of my capacity for resolution! On the occasion in question I had lost everything—everything; yet, just as I was leaving the Casino, I heard another gülden give a rattle in my pocket! “Perhaps I shall need it for a meal,” I thought to myself; but a hundred paces further on, I changed my mind, and returned. That gülden I staked upon manque—and there _is_ something in the feeling that, though one is alone, and in a foreign land, and far from one’s own home and friends, and ignorant of whence one’s next meal is to come, one is nevertheless staking one’s very last coin! Well, I won the stake, and in twenty minutes had left the Casino with a hundred and seventy gülden in my pocket! That is a fact, and it shows what a last remaining gülden can do.... But what if my heart had failed me, or I had shrunk from making up my mind? ...

> Russian: Нет, он не прав! Если я был резок и глуп насчет Полины и Де-Грие, то он резок и скор насчет русских. Про себя я ничего не говорю. Впрочем... впрочем, всё это покамест не то. Всё это слова, слова и слова, а надо дела! Тут теперь главное Швейцария! Завтра же, — о, если б можно было завтра же отправиться! Вновь возродиться, воскреснуть. Надо им доказать... Пусть знает Полина, что я еще могу быть человеком. Стоит только... теперь уж, впрочем, поздно, — но завтра... О, у меня предчувствие, и это не может быть иначе! У меня теперь пятнадцать луидоров, а я начинал и с пятнадцатью гульденами! Если начать осторожно... — и неужели, неужели уж я такой малый ребенок! Неужели я не понимаю, что я сам погибший человек. Но — почему же я не могу воскреснуть. Да! стоит только хоть раз в жизни быть расчетливым и терпеливым и — вот и всё! Стоит только хоть раз выдержать характер, и я в один час могу всю судьбу изменить! Главное — характер. Вспомнить только, что было со мною в этом роде семь месяцев назад в Рулетенбурге, пред окончательным моим проигрышем. О, это был замечательный случай решимости: я проиграл тогда всё, всё... Выхожу из воксала, смотрю — в жилетном кармане шевелится у меня еще один гульден. «А, стало быть, будет на что пообедать!» — подумал я, но, пройдя шагов сто, я передумал и воротился. Я поставил этот гульден на manque (тот раз было на manque), и, право, есть что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, далеко от родины, от друзей и не зная, что сегодня будешь есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний! Я выиграл и через двадцать минут вышел из воксала, имея сто семьдесят гульденов в кармане. Это факт-с! Вот что может иногда значить последний гульден! А что, если б я тогда упал духом, если б я не посмел решиться?

[¶43] No; tomorrow all shall be ended!

> Russian: Завтра, завтра всё кончится!