--- title: "The Gambler · Игрок" author: "Fyodor Dostoevsky" translator: "C. J. Hogarth" title_ru: "Игрок" author_ru: "Фёдор Достоевский" languages: [ru, en] shelf: "Literature" section: 2 of 17 url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/ cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок, section 2. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/" --- # The Gambler · Игрок *Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth* Russian: Игрок, Фёдор Достоевский Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English. ## 2. Chapter II Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/2/#p-N [¶0] I confess I did not like it. Although I had made up my mind to play, I felt averse to doing so on behalf of some one else. In fact, it almost upset my balance, and I entered the gaming rooms with an angry feeling at my heart. At first glance the scene irritated me. Never at any time have I been able to bear the flunkeyishness which one meets in the Press of the world at large, but more especially in that of Russia, where, almost every evening, journalists write on two subjects in particular—namely, on the splendour and luxury of the casinos to be found in the Rhenish towns, and on the heaps of gold which are daily to be seen lying on their tables. Those journalists are not paid for doing so: they write thus merely out of a spirit of disinterested complaisance. For there is nothing splendid about the establishments in question; and, not only are there no heaps of gold to be seen lying on their tables, but also there is very little money to be seen at all. Of course, during the season, _some_ madman or another may make his appearance—generally an Englishman, or an Asiatic, or a Turk—and (as had happened during the summer of which I write) win or lose a great deal; but, as regards the rest of the crowd, it plays only for petty gülden, and seldom does much wealth figure on the board. When, on the present occasion, I entered the gaming-rooms (for the first time in my life), it was several moments before I could even make up my mind to play. For one thing, the crowd oppressed me. Had I been playing for myself, I think I should have left at once, and never have embarked upon gambling at all, for I could feel my heart beginning to beat, and my heart was anything but cold-blooded. Also, I knew, I had long ago made up my mind, that never should I depart from Roulettenberg until some radical, some final, change had taken place in my fortunes. Thus, it must and would be. However ridiculous it may seem to you that I was expecting to win at roulette, I look upon the generally accepted opinion concerning the folly and the grossness of hoping to win at gambling as a thing even more absurd. For why is gambling a whit worse than any other method of acquiring money? How, for instance, is it worse than trade? True, out of a hundred persons, only one can win; yet what business is that of yours or of mine? > Russian: Признаюсь, мне это было неприятно; я хоть и решил, что буду играть, но вовсе не располагал начинать для других. Это даже сбивало меня несколько с толку, и в игорные залы я вошел с предосадным чувством. Мне там, с первого взгляда, всё не понравилось. Терпеть я не могу этой лакейщины в фельетонах целого света и преимущественно в наших русских газетах, где почти каждую весну наши фельетонисты рассказывают о двух вещах: во-первых, о необыкновенном великолепии и роскоши игорных зал в рулеточных городах на Рейне, а во-вторых, о грудах золота, которые будто бы лежат на столах. Ведь не платят же им за это; это так просто рассказывается из бескорыстной угодливости. Никакого великолепия нет в этих дрянных залах, а золота не только нет грудами на столах, но и чуть-чуть-то едва ли бывает. Конечно, кой-когда, в продолжение сезона, появится вдруг какой-нибудь чудак, или англичанин, или азиат какой-нибудь, турок, как нынешним летом, и вдруг проиграет или выиграет очень много; остальные же все играют на мелкие гульдены, и средним числом на столе всегда лежит очень мало денег. Как только я вошел в игорную залу (в первый раз в жизни), я некоторое время еще не решался играть. К тому же теснила толпа. Но если б я был и один, то и тогда бы, я думаю, скорее ушел, а не начал играть. Признаюсь, у меня стукало сердце, и я был не хладнокровен; я наверное знал и давно уже решил, что из Рулетенбурга так не выеду; что-нибудь непременно произойдет в моей судьбе радикальное и окончательное. Так надо, и так будет. Как это ни смешно, что я так много жду для себя от рулетки, но мне кажется, еще смешнее рутинное мнение, всеми признанное, что глупо и нелепо ожидать чего-нибудь от игры. И почему игра хуже какого бы то ни было способа добывания денег, например, хоть торговли? Оно правда, что выигрывает из сотни один. Но — какое мне до того дело? [¶1] At all events, I confined myself at first simply to looking on, and decided to attempt nothing serious. Indeed, I felt that, if I began to do anything at all, I should do it in an absent-minded, haphazard sort of way—of that I felt certain. Also, it behoved me to learn the game itself; since, despite a thousand descriptions of roulette which I had read with ceaseless avidity, I knew nothing of its rules, and had never even seen it played. > Russian: Во всяком случае, я определил сначала присмотреться и не начинать ничего серьезного в этот вечер. В этот вечер, если б что и случилось, то случилось бы нечаянно и слегка, — и я так и положил. К тому же надо было и самую игру изучить; потому что, несмотря на тысячи описаний рулетки, которые я читал всегда с такою жадностию, я решительно ничего не понимал в ее устройстве до тех пор, пока сам не увидел. [¶2] In the first place, everything about it seemed to me so foul—so morally mean and foul. Yet I am not speaking of the hungry, restless folk who, by scores nay, even by hundreds—could be seen crowded around the gaming-tables. For in a desire to win quickly and to win much I can see nothing sordid; I have always applauded the opinion of a certain dead and gone, but cocksure, moralist who replied to the excuse that “one may always gamble moderately”, by saying that to do so makes things worse, since, in that case, the profits too will always be moderate. Insignificant profits and sumptuous profits do not stand on the same footing. No, it is all a matter of proportion. What may seem a small sum to a Rothschild may seem a large sum to me, and it is not the fault of stakes or of winnings that everywhere men can be found winning, can be found depriving their fellows of something, just as they do at roulette. As to the question whether stakes and winnings are, in themselves, immoral is another question altogether, and I wish to express no opinion upon it. Yet the very fact that I was full of a strong desire to win caused this gambling for gain, in spite of its attendant squalor, to contain, if you will, something intimate, something sympathetic, to my eyes: for it is always pleasant to see men dispensing with ceremony, and acting naturally, and in an unbuttoned mood.... Yet why should I so deceive myself? I could see that the whole thing was a vain and unreasoning pursuit; and what, at the first glance, seemed to me the ugliest feature in this mob of roulette players was their respect for their occupation—the seriousness, and even the humility, with which they stood around the gaming tables. Moreover, I had always drawn sharp distinctions between a game which is _de mauvais genre_ and a game which is permissible to a decent man. In fact, there are two sorts of gaming—namely, the game of the gentleman and the game of the plebs—the game for gain, and the game of the herd. Herein, as said, I draw sharp distinctions. Yet how essentially base are the distinctions! For instance, a gentleman may stake, say, five or ten louis d’or—seldom more, unless he is a very rich man, when he may stake, say, a thousand francs; but, he must do this simply for the love of the game itself—simply for sport, simply in order to observe the process of winning or of losing, and, above all things, as a man who remains quite uninterested in the possibility of his issuing a winner. If he wins, he will be at liberty, perhaps, to give vent to a laugh, or to pass a remark on the circumstance to a bystander, or to stake again, or to double his stake; but, even this he must do solely out of curiosity, and for the pleasure of watching the play of chances and of calculations, and not because of any vulgar desire to win. In a word, he must look upon the gaming-table, upon roulette, and upon trente et quarante, as mere relaxations which have been arranged solely for his amusement. Of the existence of the lures and gains upon which the bank is founded and maintained he must profess to have not an inkling. Best of all, he ought to imagine his fellow-gamblers and the rest of the mob which stands trembling over a coin to be equally rich and gentlemanly with himself, and playing solely for recreation and pleasure. This complete ignorance of the realities, this innocent view of mankind, is what, in my opinion, constitutes the truly aristocratic. For instance, I have seen even fond mothers so far indulge their guileless, elegant daughters—misses of fifteen or sixteen—as to give them a few gold coins and teach them how to play; and though the young ladies may have won or have lost, they have invariably laughed, and departed as though they were well pleased. In the same way, I saw our General once approach the table in a stolid, important manner. A lacquey darted to offer him a chair, but the General did not even notice him. Slowly he took out his money bags, and slowly extracted 300 francs in gold, which he staked on the black, and won. Yet he did not take up his winnings—he left them there on the table. Again the black turned up, and again he did not gather in what he had won; and when, in the third round, the _red_ turned up he lost, at a stroke, 1200 francs. Yet even then he rose with a smile, and thus preserved his reputation; yet I knew that his money bags must be chafing his heart, as well as that, had the stake been twice or thrice as much again, he would still have restrained himself from venting his disappointment. On the other hand, I saw a Frenchman first win, and then lose, 30,000 francs cheerfully, and without a murmur. Yes; even if a gentleman should lose his whole substance, he must never give way to annoyance. Money must be so subservient to gentility as never to be worth a thought. Of course, the _supremely_ aristocratic thing is to be entirely oblivious of the mire of rabble, with its setting; but sometimes a reverse course may be aristocratic to remark, to scan, and even to gape at, the mob (for preference, through a lorgnette), even as though one were taking the crowd and its squalor for a sort of raree show which had been organised specially for a gentleman’s diversion. Though one may be squeezed by the crowd, one must look as though one were fully assured of being the observer—of having neither part nor lot with the observed. At the same time, to stare fixedly about one is unbecoming; for that, again, is ungentlemanly, seeing that no spectacle is worth an open stare—are no spectacles in the world which merit from a gentleman too pronounced an inspection. However, to me personally the scene _did_ seem to be worth undisguised contemplation—more especially in view of the fact that I had come there not only to look at, but also to number myself sincerely and wholeheartedly with, the mob. As for my secret moral views, I had no room for them amongst my actual, practical opinions. Let that stand as written: I am writing only to relieve my conscience. Yet let me say also this: that from the first I have been consistent in having an intense aversion to any trial of my acts and thoughts by a moral standard. Another standard altogether has directed my life.... > Russian: Во-первых, мне всё показалось так грязно — как-то нравственно скверно и грязно. Я отнюдь не говорю про эти жадные и беспокойные лица, которые десятками, даже сотнями, обступают игорные столы. Я решительно не вижу ничего грязного в желании выиграть поскорее и побольше; мне всегда казалось очень глупою мысль одного отъевшегося и обеспеченного моралиста, который на чье-то оправдание, что «ведь играют по маленькой», — отвечал: тем хуже, потому что мелкая корысть. Точно: мелкая корысть и крупная корысть — не всё равно. Это дело пропорциональное. Что для Ротшильда мелко, то для меня очень богато, а насчет наживы и выигрыша, так люди и не на рулетке, а и везде только и делают, что друг у друга что-нибудь отбивают или выигрывают. Гадки ли вообще нажива и барыш — это другой вопрос. Но здесь я его не решаю. Так как я и сам был в высшей степени одержан желанием выигрыша, то вся эта корысть и вся эта корыстная грязь, если хотите, была мне, при входе в залу, как-то сподручнее, родственнее. Самое милое дело, когда друг друга не церемонятся, а действуют открыто и нараспашку. Да и к чему самого себя обманывать? Самое пустое и нерасчетливое занятие! Особенно некрасиво, на первый взгляд, во всей этой рулеточной сволочи было то уважение к занятию, та серьезность и даже почтительность, с которыми все обступали столы. Вот почему здесь резко различено, какая игра называется mauvais genr’ом и какая позволительна порядочному человеку. Есть две игры, одна — джентльменская, а другая плебейская, корыстная, игра всякой сволочи. Здесь это строго различено и — как это различие, в сущности, подло! Джентльмен, например, может поставить пять или десять луидоров, редко более, впрочем, может поставить и тысячу франков, если очень богат, но собственно для одной игры, для одной только забавы, собственно для того, чтобы посмотреть на процесс выигрыша или проигрыша; но отнюдь не должен интересоваться своим выигрышем. Выиграв, он может, например, вслух засмеяться, сделать кому-нибудь из окружающих свое замечание, даже может поставить еще раз и еще раз удвоить, но единственно только из любопытства, для наблюдения над шансами, для вычислений, а не из плебейского желания выиграть. Одним словом, на все эти игорные столы, рулетки и trénte et quarante он должен смотреть не иначе, как на забаву, устроенную единственно для его удовольствия. Корысти и ловушки, на которых основан и устроен банк, он должен даже и не подозревать. Очень и очень недурно было бы даже, если б ему, например, показалось, что и все эти остальные игроки, вся эта дрянь, дрожащая над гульденом, — совершенно такие же богачи и джентльмены, как и он сам, и играют единственно для одного только развлечения и забавы. Это совершенное незнание действительности и невинный взгляд на людей были бы, конечно, чрезвычайно аристократичными. Я видел, как многие маменьки выдвигали вперед невинных и изящных, пятнадцати— и шестнадцатилетних мисс, своих дочек, и, давши им несколько золотых монет, учили их, как играть. Барышня выигрывала или проигрывала, непременно улыбалась и отходила очень довольная. Наш генерал солидно и важно подошел к столу; лакей бросился было подать ему стул, но он не заметил лакея; очень долго вынимал кошелек, очень долго вынимал из кошелька триста франков золотом, поставил их на черную и выиграл. Он не взял выигрыша и оставил его на столе. Вышла опять черная; он и на этот раз не взял, и когда в третий раз вышла красная, то потерял разом тысячу двести франков. Он отошел с улыбкою и выдержал характер. Я убежден, что кошки у него скребли на сердце, и будь ставка вдвое или втрое больше — он не выдержал бы характера и выказал бы волнение. Впрочем, при мне один француз выиграл и потом проиграл тысяч до тридцати франков весело и без всякого волнения. Настоящий джентльмен, если бы проиграл и всё свое состояние, не должен волноваться. Деньги до того должны быть ниже джентльменства, что почти не стоит об них заботиться. Конечно, весьма аристократично совсем бы не замечать всю эту грязь всей этой сволочи и всей обстановки. Однако же иногда не менее аристократичен и обратный прием, замечать, то есть присматриваться, даже рассматривать, например хоть в лорнет, всю эту сволочь: но не иначе, как принимая всю эту толпу и всю эту грязь за своего рода развлечение, как бы за представление, устроенное для джентльменской забавы. Можно самому тесниться в этой толпе, но смотреть кругом с совершенным убеждением, что собственно вы сами наблюдатель и уж нисколько не принадлежите к ее составу. Впрочем, и очень пристально наблюдать опять-таки не следует: опять уже это будет не по-джентльменски, потому что это во всяком случае зрелище не стоит большого и слишком пристального наблюдения. Да и вообще мало, зрелищ, достойных слишком пристального наблюдения для джентльмена. А между тем мне лично показалось, что всё это и очень стоит весьма пристального наблюдения, особенно для того, кто пришел не для одного наблюдения, а сам искренно и добросовестно причисляет себя ко всей этой сволочи. Что же касается до моих сокровеннейших нравственных убеждений, то в настоящих рассуждениях моих им, конечно, нет места. Пусть уж это будет так; говорю для очистки совести. Но вот что я замечу: что во всё последнее время мне как-то ужасно противно было прикидывать поступки и мысли мои к какой бы то ни было нравственной мерке. Другое управляло мною... [¶3] As a matter of fact, the mob was playing in exceedingly foul fashion. Indeed, I have an idea that sheer robbery was going on around that gaming-table. The croupiers who sat at the two ends of it had not only to watch the stakes, but also to calculate the game—an immense amount of work for two men! As for the crowd itself—well, it consisted mostly of Frenchmen. Yet I was not then taking notes merely in order to be able to give you a description of roulette, but in order to get my bearings as to my behaviour when I myself should begin to play. For example, I noticed that nothing was more common than for another’s hand to stretch out and grab one’s winnings whenever one had won. Then there would arise a dispute, and frequently an uproar; and it would be a case of “I beg of you to prove, and to produce witnesses to the fact, that the stake is yours.” > Russian: Сволочь действительно играет очень грязно. Я даже не прочь от мысли, что тут у стола происходит много самого обыкновенного воровства. Круперам, которые сидят по концам стола, смотрят за ставками и рассчитываются, ужасно много работы, Вот еще сволочь-то! это большею частью французы. Впрочем, я здесь наблюдаю и замечаю вовсе не для того, чтобы описывать рулетку; я приноравливаюсь для себя, чтобы знать, как себя вести на будущее время. Я заметил, например, что нет ничего обыкновеннее, когда из-за стола протягивается вдруг чья-нибудь рука и берет себе то, что вы выиграли. Начинается спор, нередко крик, и — прошу покорно доказать, сыскать свидетелей, что ставка ваша! [¶4] At first the proceedings were pure Greek to me. I could only divine and distinguish that stakes were hazarded on numbers, on “odd” or “even,” and on colours. Polina’s money I decided to risk, that evening, only to the amount of 100 gülden. The thought that I was not going to play for myself quite unnerved me. It was an unpleasant sensation, and I tried hard to banish it. I had a feeling that, once I had begun to play for Polina, I should wreck my own fortunes. Also, I wonder if any one has _ever_ approached a gaming-table without falling an immediate prey to superstition? I began by pulling out fifty gülden, and staking them on “even.” The wheel spun and stopped at 13. I had lost! With a feeling like a sick qualm, as though I would like to make my way out of the crowd and go home, I staked another fifty gülden—this time on the red. The red turned up. Next time I staked the 100 gülden just where they lay—and again the red turned up. Again I staked the whole sum, and again the red turned up. Clutching my 400 gülden, I placed 200 of them on twelve figures, to see what would come of it. The result was that the croupier paid me out three times my total stake! Thus from 100 gülden my store had grown to 800! Upon that such a curious, such an inexplicable, unwonted feeling overcame me that I decided to depart. Always the thought kept recurring to me that if I had been playing for myself alone I should never have had such luck. Once more I staked the whole 800 gülden on the “even.” The wheel stopped at 4. I was paid out another 800 gülden, and, snatching up my pile of 1600, departed in search of Polina Alexandrovna. > Russian: Сначала вся эта штука была для меня тарабарскою грамотою; я только догадывался и различал кое-как, что ставки бывают на числа, на чет и нечет и на цвета. Из денег Полины Александровны я в этот вечер решился попытать сто гульденов. Мысль, что я приступаю к игре не для себя, как-то сбивала меня с толку. Ощущение было чрезвычайно неприятное, и мне захотелось поскорее развязаться с ним. Мне всё казалось, что, начиная для Полины, я подрываю собственное счастье. Неужели нельзя прикоснуться к игорному столу, чтобы тотчас же не заразиться суеверием? Я начал с того, что вынул пять фридрихсдоров, то есть пятьдесят гульденов, и поставил их на четку. Колесо обернулось, и вышло тринадцать — я проиграл. С каким-то болезненным ощущением, единственно чтобы как-нибудь развязаться и уйти, я поставил еще пять фридрихсдоров на красную. Вышла красная. Я поставил все десять фридрихсдоров — вышла опять красная. Я поставил опять всё за раз, вышла опять красная. Получив сорок фридрихсдоров, я поставил двадцать на двенадцать средних цифр, не зная, что из этого выйдет. Мне заплатили втрое. Таким образом, из десяти фридрихсдоров у меня появилось вдруг восемьдесят. Мне стало до того невыносимо от какого-то необыкновенного и странного ощущения, что я решился уйти. Мне показалось, что я вовсе бы не так играл, если б играл для себя. Я, однако ж, поставил все восемьдесят фридрихсдоров еще раз на четку. На этот раз вышло четыре; мне отсыпали еще восемьдесят фридрихсдоров, и, захватив всю кучу в сто шестьдесят фридрихсдоров, я отправился отыскивать Полину Александровну. [¶5] I found the whole party walking in the park, and was able to get an interview with her only after supper. This time the Frenchman was absent from the meal, and the General seemed to be in a more expansive vein. Among other things, he thought it necessary to remind me that he would be sorry to see me playing at the gaming-tables. In his opinion, such conduct would greatly compromise him—especially if I were to lose much. “And even if you were to _win_ much I should be compromised,” he added in a meaning sort of way. “Of course I have no _right_ to order your actions, but you yourself will agree that...” As usual, he did not finish his sentence. I answered drily that I had very little money in my possession, and that, consequently, I was hardly in a position to indulge in any conspicuous play, even if I did gamble. At last, when ascending to my own room, I succeeded in handing Polina her winnings, and told her that, next time, I should not play for her. > Russian: Они все где-то гуляли в парке, и я успел увидеться с нею только за ужином. На этот раз француза не было, и генерал развернулся: между прочим, он почел нужным опять мне заметить, что он бы не желал меня видеть за игорным столом. По его мнению, его очень скомпрометирует, если я как-нибудь слишком проиграюсь; «но если б даже вы и выиграли очень много, то и тогда я буду тоже скомпрометирован, — прибавил он значительно. — Конечно, я не имею права располагать вашими поступками, но согласитесь сами...» Тут он по обыкновению своему не докончил. Я сухо ответил ему, что у меня очень мало денег и что, следовательно, я не могу слишком приметно проиграться, если б даже и стал играть. Придя к себе наверх, я успел передать Полине ее выигрыш и объявил ей, что в другой раз уже не буду играть для нее. [¶6] “Why not?” she asked excitedly. > Russian: — Почему же? — спросила она тревожно. [¶7] “Because I wish to play _for myself_,” I replied with a feigned glance of astonishment. “That is my sole reason.” “Then are you so certain that your roulette-playing will get us out of our difficulties?” she inquired with a quizzical smile. I said very seriously, “Yes,” and then added: “Possibly my certainty about winning may seem to you ridiculous; yet, pray leave me in peace.” > Russian: — Потому что хочу играть для себя, — отвечал я, рассматривая ее с удивлением, — а это мешает. — Так вы решительно продолжаете быть убеждены, что рулетка ваш единственный исход и спасение? — спросила она насмешливо. Я отвечал опять очень серьезно, что да; что же касается до моей уверенности непременно выиграть, то пускай это будет смешно, я согласен, «но чтоб оставили меня в покое». [¶8] Nonetheless she insisted that I ought to go halves with her in the day’s winnings, and offered me 800 gülden on condition that henceforth, I gambled only on those terms; but I refused to do so, once and for all—stating, as my reason, that I found myself unable to play on behalf of any one else, “I am not unwilling so to do,” I added, “but in all probability I should lose.” > Russian: Полина Александровна настаивала, чтоб я непременно разделил с нею сегодняшний выигрыш пополам, и отдавала мне восемьдесят фридрихсдоров, предлагая и впредь продолжать игру на этом условии. Я отказался от половины решительно и окончательно и объявил, что для других не могу играть не потому, чтоб не желал, а потому, что наверное проиграю. [¶9] “Well, absurd though it be, I place great hopes on your playing of roulette,” she remarked musingly; “wherefore, you ought to play as my partner and on equal shares; wherefore, of course, you will do as I wish.” Then she left me without listening to any further protests on my part. > Russian: — И, однако ж, я сама, как ни глупо это, почти тоже надеюсь на одну рулетку, — сказала она задумываясь. — А потому вы непременно должны продолжать игру со мною вместе пополам, и — разумеется — будете. — Тут она ушла от меня, не слушая дальнейших моих возражений.