---
title: "The Gambler · Игрок"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Игрок"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 6 of 17
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth, The Gambler · Игрок, section 6. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/"
---

# The Gambler · Игрок

*Fyodor Dostoevsky, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Игрок, Фёдор Достоевский

Roulettenburg, a general in debt and a tutor who cannot stop playing: Dostoevsky’s novella in Russian and English.

## 6. Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-gambler/6/#p-N

[¶0] Two days have passed since that day of lunacy. What a noise and a fuss and a chattering and an uproar there was! And what a welter of unseemliness and disorder and stupidity and bad manners! And _I_ the cause of it all! Yet part of the scene was also ridiculous—at all events to myself it was so. I am not quite sure what was the matter with me—whether I was merely stupefied or whether I purposely broke loose and ran amok. At times my mind seems all confused; while at other times I seem almost to be back in my childhood, at the school desk, and to have done the deed simply out of mischief.

> Russian: Вот уже два дня прошло после того глупого дня. И сколько крику, шуму, толку, стуку! И какая всё это беспорядица, неурядица, глупость и пошлость, и я всему причиною. А впрочем, иногда бывает смешно — мне по крайней мере. Я не умею себе дать отчета, что со мной сделалось, в исступленном ли я состоянии нахожусь, в самом деле, или просто с дороги соскочил и безобразничаю, пока не свяжут. Порой мне кажется, что у меня ум мешается. А порой кажется, что я еще не далеко от детства, от школьной скамейки, и просто грубо школьничаю.

[¶1] It all came of Polina—yes, of Polina. But for her, there might never have been a fracas. Or perhaps I did the deed in a fit of despair (though it may be foolish of me to think so)? What there is so attractive about her I cannot think. Yet there _is_ something attractive about her—something passing fair, it would seem. Others besides myself she has driven to distraction. She is tall and straight, and very slim. Her body looks as though it could be tied into a knot, or bent double, like a cord. The imprint of her foot is long and narrow. It is, a maddening imprint—yes, simply a maddening one! And her hair has a reddish tint about it, and her eyes are like cat’s eyes—though able also to glance with proud, disdainful mien. On the evening of my first arrival, four months ago, I remember that she was sitting and holding an animated conversation with De Griers in the salon. And the way in which she looked at him was such that later, when I retired to my own room upstairs, I kept fancying that she had smitten him in the face—that she had smitten him right on the cheek, so peculiar had been her look as she stood confronting him. Ever since that evening I have loved her.

> Russian: Это Полина, это всё Полина! Может быть, не было бы и школьничества, если бы не она. Кто знает, может быть, я это всё с отчаяния (как ни глупо, впрочем, так рассуждать). И не понимаю, не понимаю, что в ней хорошего! Хороша-то она, впрочем, хороша; кажется, хороша. Ведь она и других с ума сводит. Высокая и стройная. Очень тонкая только. Мне кажется, ее можно всю в узел завязать или перегнуть надвое. Следок ноги у ней узенький и длинный — мучительный. Именно мучительный. Волосы с рыжим оттенком. Глаза — настоящие кошачьи, но как она гордо и высокомерно умеет ими смотреть. Месяца четыре тому назад, когда я только что поступил, она, раз вечером, в зале с Де-Грие долго и горячо разговаривала. И так на него смотрела... что потом я, когда к себе пришел ложиться спать, вообразил, что она дала ему пощечину, — только что дала, стоит перед ним и на него смотрит... Вот с этого-то вечера я ее и полюбил.

[¶2] But to my tale.

> Russian: Впрочем, к делу.

[¶3] I stepped from the path into the carriage-way, and took my stand in the middle of it. There I awaited the Baron and the Baroness. When they were but a few paces distant from me I took off my hat, and bowed.

> Russian: Я спустился по дорожке в аллею, стал посредине аллеи и выжидал баронессу и барона. В пяти шагах расстояния я снял шляпу и поклонился.

[¶4] I remember that the Baroness was clad in a voluminous silk dress, pale grey in colour, and adorned with flounces and a crinoline and train. Also, she was short and inordinately stout, while her gross, flabby chin completely concealed her neck. Her face was purple, and the little eyes in it had an impudent, malicious expression. Yet she walked as though she were conferring a favour upon everybody by so doing. As for the Baron, he was tall, wizened, bony-faced after the German fashion, spectacled, and, apparently, about forty-five years of age. Also, he had legs which seemed to begin almost at his chest—or, rather, at his chin! Yet, for all his air of peacock-like conceit, his clothes sagged a little, and his face wore a sheepish air which might have passed for profundity.

> Russian: Помню, баронесса была в шелковом необъятной окружности платье, светло-серого цвета, с оборками, в кринолине и с хвостом. Она мала собой и толстоты необычайной, с ужасно толстым и отвислым подбородком, так что совсем не видно шеи. Лицо багровое. Глаза маленькие, злые и наглые. Идет — точно всех чести удостоивает. Барон сух, высок. Лицо, по немецкому обыкновению, кривое и в тысяче мелких морщинок; в очках; сорока пяти лет. Ноги у него начинаются чуть ли не с самой груди; это, значит, порода. Горд, как павлин. Мешковат немного. Что-то баранье в выражении лица, по-своему заменяющее глубокомыслие.

[¶5] These details I noted within a space of a few seconds.

> Russian: Всё это мелькнуло мне в глаза в три секунды.

[¶6] At first my bow and the fact that I had my hat in my hand barely caught their attention. The Baron only scowled a little, and the Baroness swept straight on. “Madame la Baronne,” said I, loudly and distinctly—embroidering each word, as it were—“j’ai l’honneur d’être votre esclave.”

> Russian: Мой поклон и моя шляпа в руках сначала едва-едва остановили их внимание. Только барон слегка насупил брови. Баронесса так и плыла прямо на меня. — Madame la baronne, — проговорил я отчетливо вслух, отчеканивая каждое слово, — j’ai l’honneur d’être votre esclave.

[¶7] Then I bowed again, put on my hat, and walked past the Baron with a rude smile on my face.

> Russian: Затем поклонился, надел шляпу и прошел мимо барона, вежливо обращая к нему лицо и улыбаясь.

[¶8] Polina had ordered me merely to take off my hat: the bow and the general effrontery were of my own invention. God knows what instigated me to perpetrate the outrage! In my frenzy I felt as though I were walking on air.

> Russian: Шляпу снять велела мне она, но поклонился и сошкольничал я уж сам от себя. Черт знает, что меня подтолкнуло? Я точно с горы летел.

[¶9] “Hein!” ejaculated—or, rather, growled—the Baron as he turned towards me in angry surprise.

> Russian: — Гейн!— крикнул, или лучше сказать, крякнул барон, оборачиваясь ко мне с сердитым удивлением.

[¶10] I too turned round, and stood waiting in pseudo-courteous expectation. Yet still I wore on my face an impudent smile as I gazed at him. He seemed to hesitate, and his brows contracted to their utmost limits. Every moment his visage was growing darker. The Baroness also turned in my direction, and gazed at me in wrathful perplexity, while some of the passers-by also began to stare at us, and others of them halted outright.

> Russian: Я обернулся и остановился в почтительном ожидании, продолжая на него смотреть и улыбаться. Он, видимо, недоумевал и подтянул брови до nec plus ultra. Лицо его всё более и более омрачалось. Баронесса тоже повернулась в мою сторону и тоже посмотрела в гневном недоумении. Из прохожих стали засматриваться. Иные даже приостанавливались.

[¶11] “Hein!” the Baron vociferated again, with a redoubled growl and a note of growing wrath in his voice.

> Russian: — Гейн! — крякнул опять барон с удвоенным кряк-том и с удвоенным гневом.

[¶12] “Ja wohl!” I replied, still looking him in the eyes.

> Russian: — Jawohl, — протянул я, продолжая смотреть ему прямо в глаза.

[¶13] “Sind Sie rasend?” he exclaimed, brandishing his stick, and, apparently, beginning to feel nervous. Perhaps it was my costume which intimidated him, for I was well and fashionably dressed, after the manner of a man who belongs to indisputably good society.

> Russian: — Sind Sie rasend? — крикнул он, махнув своей палкой и, кажется, немного начиная трусить. Его, может быть, смущал мой костюм. Я был очень прилично, даже щегольски одет, как человек, вполне принадлежащий к самой порядочной публике.

[¶14] “Ja wo-o-ohl!” cried I again with all my might with a longdrawn rolling of the “ohl” sound after the fashion of the Berliners (who constantly use the phrase “Ja wohl!” in conversation, and more or less prolong the syllable “ohl” according as they desire to express different shades of meaning or of mood).

> Russian: — Jawo-o-ohl! — крикнул я вдруг изо всей силы, протянув _о,_ как протягивают берлинцы, поминутно употребляющие в разговоре фразу «jawohl» и при этом протягивающие букву _о_более или менее, для выражения различных оттенков мыслей и ощущений.

[¶15] At this the Baron and the Baroness faced sharply about, and almost fled in their alarm. Some of the bystanders gave vent to excited exclamations, and others remained staring at me in astonishment. But I do not remember the details very well.

> Russian: Барон и баронесса быстро повернулись и почти побежали от меня в испуге. Из публики иные заговорили, другие смотрели на меня в недоумении. Впрочем, не помню хорошо.

[¶16] Wheeling quietly about, I returned in the direction of Polina Alexandrovna. But, when I had got within a hundred paces of her seat, I saw her rise and set out with the children towards the hotel.

> Russian: Я оборотился и пошел обыкновенным шагом к Полине Александровне. Но еще не доходя шагов сотни до ее скамейки, я увидел, что она встала и отправилась с детьми к отелю.

[¶17] At the portico I caught up to her.

> Russian: Я настиг ее у крыльца.

[¶18] “I have perpetrated the—the piece of idiocy,” I said as I came level with her.

> Russian: — Исполнил... дурачество, — сказал я, поравнявшись с нею.

[¶19] “Have you? Then you can take the consequences,” she replied without so much as looking at me. Then she moved towards the staircase.

> Russian: — Ну, так что ж? Теперь и разделывайтесь, — ответила она, даже и не взглянув на меня, и пошла по лестнице.

[¶20] I spent the rest of the evening walking in the park. Thence I passed into the forest, and walked on until I found myself in a neighbouring principality. At a wayside restaurant I partook of an omelette and some wine, and was charged for the idyllic repast a thaler and a half.

> Russian: Весь этот вечер я проходил в парке. Чрез парк и потом чрез лес я прошел даже в другое княжество. В одной избушке ел яичницу и пил вино: за эту идиллию с меня содрали целых полтора талера.

[¶21] Not until eleven o’clock did I return home—to find a summons awaiting me from the General.

> Russian: Только в одиннадцать часов я воротился домой. Тотчас же за мною прислали от генерала.

[¶22] Our party occupied two suites in the hotel; each of which contained two rooms. The first (the larger suite) comprised a salon and a smoking-room, with, adjoining the latter, the General’s study. It was here that he was awaiting me as he stood posed in a majestic attitude beside his writing-table. Lolling on a divan close by was De Griers.

> Russian: Наши в отеле занимают два номера; у них четыре комнаты. Первая, большая, — салон, с роялем. Рядом с нею тоже большая комната — кабинет генерала. Здесь ждал он меня, стоя среди кабинета в чрезвычайно величественном положении. Де-Грие сидел, развалясь на диване.

[¶23] “My good sir,” the General began, “may I ask you what this is that you have gone and done?”

> Russian: — Милостивый государь, позвольте спросить, что вы наделали? — начал генерал, обращаясь ко мне.

[¶24] “I should be glad,” I replied, “if we could come straight to the point. Probably you are referring to my encounter of today with a German?”

> Russian: — Я бы желал, генерал, чтобы вы приступили прямо к делу, — сказал я. — Вы, вероятно, хотите говорить о моей встрече сегодня с одним немцем?

[¶25] “With a German? Why, the German was the Baron Burmergelm—a most important personage! I hear that you have been rude both to him and to the Baroness?”

> Russian: — С одним немцем?! Этот немец — барон Вурмергельм и важное лицо-с! Вы наделали ему и баронессе грубостей.

[¶26] “No, I have not.”

> Russian: — Никаких.

[¶27] “But I understand that you simply terrified them, my good sir?” shouted the General.

> Russian: — Вы испугали их, милостивый государь, — крикнул генерал.

[¶28] “Not in the least,” I replied. “You must know that when I was in Berlin I frequently used to hear the Berliners repeat, and repellently prolong, a certain phrase—namely, ‘Ja wohl!’; and, happening to meet this couple in the carriage-drive, I found, for some reason or another, that this phrase suddenly recurred to my memory, and exercised a rousing effect upon my spirits. Moreover, on the three previous occasions that I have met the Baroness she has walked towards me as though I were a worm which could easily be crushed with the foot. Not unnaturally, I too possess a measure of self-respect; wherefore, on _this_ occasion I took off my hat, and said politely (yes, I assure you it was said politely): ‘Madame, j’ai l’honneur d’être votre esclave.’ Then the Baron turned round, and said ‘Hein!’; whereupon I felt moved to ejaculate in answer ‘Ja wohl!’ Twice I shouted it at him—the first time in an ordinary tone, and the second time with the greatest prolonging of the words of which I was capable. That is all.”

> Russian: — Да совсем же нет. Мне еще в Берлине запало в ухо беспрерывно повторяемое ко всякому слову «jawohl», которое они так отвратительно протягивают. Когда я встретился с ним в аллее, мне вдруг это «jawohl», не знаю почему, вскочило на память, ну и подействовало на меня раздражительно... Да к тому же баронесса вот уж три раза, встречаясь со мною, имеет обыкновение идти прямо на меня, как будто бы я был червяк, которого можно ногою давить. Согласитесь, я тоже могу иметь свое самолюбие. Я снял шляпу и вежливо (уверяю вас, что вежливо) сказал: «Madame, j’ai l’honneur d’être votre esclave». Когда барон обернулся и закричал «гейн!» — меня вдруг так и подтолкнуло тоже закричать: «Jawohl!» Я и крикнул два раза: первый раз обыкновенно, а второй — протянув изо всей силы. Вот и всё.

[¶29] I must confess that this puerile explanation gave me great pleasure. I felt a strong desire to overlay the incident with an even added measure of grossness; so, the further I proceeded, the more did the gusto of my proceeding increase.

> Russian: Признаюсь, я ужасно был рад этому в высшей степени мальчишескому объяснению. Мне удивительно хотелось размазывать всю эту историю как можно нелепее. И чем далее, тем я более во вкус входил.

[¶30] “You are only making fun of me!” vociferated the General as, turning to the Frenchman, he declared that my bringing about of the incident had been gratuitous. De Griers smiled contemptuously, and shrugged his shoulders.

> Russian: — Вы смеетесь, что ли, надо мною, — крикнул генерал. Он обернулся к французу и по-французски изложил ему, что я решительно напрашиваюсь на историю. Де-Грие презрительно усмехнулся и пожал плечами.

[¶31] “Do not think _that_,” I put in. “It was not so at all. I grant you that my behaviour was bad—I fully confess that it was so, and make no secret of the fact. I would even go so far as to grant you that my behaviour might well be called stupid and indecent tomfoolery; but, _more_ than that it was not. Also, let me tell you that I am very sorry for my conduct. Yet there is one circumstance which, in my eyes, almost absolves me from regret in the matter. Of late—that is to say, for the last two or three weeks—I have been feeling not at all well. That is to say, I have been in a sick, nervous, irritable, fanciful condition, so that I have periodically lost control over myself. For instance, on more than one occasion I have tried to pick a quarrel even with Monsieur le Marquise here; and, under the circumstances, he had no choice but to answer me. In short, I have recently been showing signs of ill-health. Whether the Baroness Burmergelm will take this circumstance into consideration when I come to beg her pardon (for I _do_ intend to make her amends) I do not know; but I doubt if she will, and the less so since, so far as I know, the circumstance is one which, of late, has begun to be abused in the legal world, in that advocates in criminal cases have taken to justifying their clients on the ground that, at the moment of the crime, they (the clients) were unconscious of what they were doing—that, in short, they were out of health. ‘My client committed the murder—that is true; but he has no recollection of having committed it.’ And doctors actually support these advocates by affirming that there really is such a malady—that there really _can_ arise temporary delusions which make a man remember nothing of a given deed, or only a half or a quarter of it! But the Baron and Baroness are members of an older generation, as well as Prussian Junkers and landowners. To them such a process in the medico-judicial world will be unknown, and therefore, they are the more unlikely to accept any such explanation. What is _your_ opinion about it, General?”

> Russian: — О, не имейте этой мысли, ничуть не бывало! — вскричал я генералу, — мой поступок, конечно, нехорош, я в высшей степени откровенно вам сознаюсь в этом. Мой поступок можно назвать даже глупым и неприличным школьничеством, но — не более. И знаете, генерал, я в высшей степени раскаиваюсь. Но тут есть одно обстоятельство, которое в моих глазах почти избавляет меня даже и от раскаяния. В последнее время, эдак недели две, даже три, я чувствую себя нехорошо: больным, нервным, раздражительным, фантастическим и, в иных случаях, теряю совсем над собою волю. Право, мне иногда ужасно хотелось несколько раз вдруг обратиться к маркизу Де-Грие и... А впрочем, нечего договаривать; может, ему будет обидно. Одним словом, это признаки болезни. Не знаю, примет ли баронесса Вурмергельм во внимание это обстоятельство, когда я буду просить у нее извинения (потому что я намерен просить у нее извинения)? Я полагаю, не примет, тем более что, сколько известно мне, этим обстоятельством начали в последнее время злоупотреблять в юридическом мире: адвокаты при уголовных процессах стали весьма часто оправдывать своих клиентов, преступников, тем, что они в момент преступления ничего не помнили и что это будто бы такая болезнь. «Прибил, дескать, и ничего не помнит», И представьте себе, генерал, медицина им поддакивает — действительно подтверждает, что бывает такая болезнь, такое временное помешательство, когда человек почти ничего не помнит, или полупомнит, или четверть помнит. Но барон и баронесса — люди поколения старого, притом прусские юнкеры и помещики. Им, должно быть, этот прогресс в юридически-медицинском мире еще неизвестен, а потому они и не примут моих объяснений. Как вы думаете, генерал?

[¶32] “Enough, sir!” he thundered with barely restrained fury. “Enough, I say! Once and for all I must endeavour to rid myself of you and your impertinence. To justify yourself in the eyes of the Baron and Baroness will be impossible. Any intercourse with you, even though it be confined to a begging of their pardons, they would look upon as a degradation. I may tell you that, on learning that you formed part of my household, the Baron approached me in the Casino, and demanded of me additional satisfaction. Do you understand, then, what it is that you have entailed upon me—upon _me_, my good sir? You have entailed upon me the fact of my being forced to sue humbly to the Baron, and to give him my word of honour that this very day you shall cease to belong to my establishment!”

> Russian: — Довольно, сударь! — резко и с сдержанным негодованием произнес генерал, — довольно! Я постараюсь раз навсегда избавить себя от вашего школьничества. Извиняться перед баронессою и бароном вы не будете. Всякие сношения с вами, даже хотя бы они состояли единственно в вашей просьбе о прощении, будут для них слишком унизительны. Барон, узнав, что вы принадлежите к моему дому, объяснялся уж со мною в воксале и, признаюсь вам, еще немного, и он потребовал бы у меня удовлетворения. Понимаете ли вы, чему подвергали вы меня, — меня, милостивый государь? Я, я принужден был просить у барона извинения и дал ему слово, что немедленно, сегодня же, вы не будете принадлежать к моему дому...

[¶33] “Excuse me, General,” I interrupted, “but did he make an express point of it that I should ‘cease to belong to your establishment,’ as you call it?”

> Russian: — Позвольте, позвольте, генерал, так это он сам непременно потребовал, чтоб я не принадлежал к вашему дому, как вы изволите выражаться?

[¶34] “No; I, of my own initiative, thought that I ought to afford him that satisfaction; and, with it he was satisfied. So we must part, good sir. It is my duty to hand over to you forty gülden, three florins, as per the accompanying statement. Here is the money, and here the account, which you are at liberty to verify. Farewell. From henceforth we are strangers. From you I have never had anything but trouble and unpleasantness. I am about to call the landlord, and explain to him that from tomorrow onwards I shall no longer be responsible for your hotel expenses. Also I have the honour to remain your obedient servant.”

> Russian: — Нет; но я сам почел себя обязанным дать ему это удовлетворение, и, разумеется, барон остался доволен, Мы расстаемся, милостивый государь. Вам следует дополучить с меня эти четыре фридрихсдора и три флорина на здешний расчет. Вот деньги, а вот и бумажка с расчетом; можете это проверить. Прощайте. С этих пор мы чужие. Кроме хлопот и неприятностей, я не видал от вас ничего. Я позову сейчас кельнера и объявлю ему, что с завтрашнего дня не отвечаю за ваши расходы в отеле. Честь имею пребыть вашим слугою.

[¶35] I took the money and the account (which was indicted in pencil), and, bowing low to the General, said to him very gravely:

> Russian: Я взял деньги, бумажку, на которой был карандашом написан расчет, поклонился генералу и весьма серьезно сказал ему:

[¶36] “The matter cannot end here. I regret very much that you should have been put to unpleasantness at the Baron’s hands; but, the fault (pardon me) is your own. How came you to answer for me to the Baron? And what did you mean by saying that I formed part of your household? I am merely your family tutor—not a son of yours, nor yet your ward, nor a person of any kind for whose acts you need be responsible. I am a judicially competent person, a man of twenty-five years of age, a university graduate, a gentleman, and, until I met yourself, a complete stranger to you. Only my boundless respect for your merits restrains me from demanding satisfaction at your hands, as well as a further explanation as to the reasons which have led you to take it upon yourself to answer for my conduct.”

> Russian: — Генерал, дело так окончиться не может. Мне очень жаль, что вы подвергались неприятностям от барона, но — извините меня— виною этому вы сами. Каким образом взяли вы на себя отвечать за меня барону? Что значит выражение, что я принадлежу к вашему дому? Я просто учитель в вашем доме, и только. Я не сын родной, не под опекой у вас, и за поступки мои вы не можете отвечать. Я сам — лицо юридически компетентное. Мне двадцать пять лет, я кандидат университета, я дворянин, я вам совершенно чужой. Только одно мое безграничное уважение к вашим достоинствам останавливает меня потребовать от вас теперь же удовлетворения и дальнейшего отчета в том, что вы взяли на себя право за меня отвечать.

[¶37] So struck was he with my words that, spreading out his hands, he turned to the Frenchman, and interpreted to him that I had challenged himself (the General) to a duel. The Frenchman laughed aloud.

> Russian: Генерал был до того поражен, что руки расставил, потом вдруг оборотился к французу и торопливо передал ему, что я чуть не вызвал его сейчас на дуэль. Француз громко захохотал.

[¶38] “Nor do I intend to let the Baron off,” I continued calmly, but with not a little discomfiture at De Griers’ merriment. “And since you, General, have today been so good as to listen to the Baron’s complaints, and to enter into his concerns—since you have made yourself a participator in the affair—I have the honour to inform you that, tomorrow morning at the latest, I shall, in my own name, demand of the said Baron a formal explanation as to the reasons which have led him to disregard the fact that the matter lies between him and myself alone, and to put a slight upon me by referring it to another person, as though I were unworthy to answer for my own conduct.”

> Russian: — Но барону я спустить не намерен, — продолжал я с полным хладнокровием, нимало не смущаясь смехом мсье Де-Грие, — и так как вы, генерал, согласившись сегодня выслушать жалобы барона и войдя в его интерес, поставили сами себя как бы участником во всем этом деле, то я честь имею вам доложить, что не позже как завтра поутру потребую у барона, от своего имени, формального объяснения причин, по которым он, имея дело со мною, обратился мимо меня к другому лицу, точно я не мог или был недостоин отвечать ему сам за себя.

[¶39] Then there happened what I had foreseen. The General on hearing of this further intended outrage, showed the white feather.

> Russian: Что я предчувствовал, то и случилось. Генерал, услышав эту новую глупость, струсил ужасно.

[¶40] “What?” he cried. “Do you intend to go on with this damned nonsense? Do you not realise the harm that it is doing me? I beg of you not to laugh at me, sir—not to laugh at me, for we have police authorities here who, out of respect for my rank, and for that of the Baron... In short, sir, I swear to you that I will have you arrested, and marched out of the place, to prevent any further brawling on your part. Do you understand what I say?” He was almost breathless with anger, as well as in a terrible fright.

> Russian: — Как, неужели вы намерены еще продолжать это проклятое дело! — вскричал он, — но что ж со мной-то вы делаете, о господи! Не смейте, не смейте, милостивый государь, или, клянусь вам!.. здесь есть тоже начальство, и я... я... одним словом, по моему чину... и барон тоже... одним словом, вас заарестуют и вышлют отсюда с полицией, чтоб вы не буянили! Понимаете это-с! — И хоть ему захватило дух от гнева, но все-таки он трусил ужасно.

[¶41] “General,” I replied with that calmness which he never could abide, “one cannot arrest a man for brawling until he has brawled. I have not so much as begun my explanations to the Baron, and you are altogether ignorant as to the form and time which my intended procedure is likely to assume. I wish but to disabuse the Baron of what is, to me, a shameful supposition—namely, that I am under the guardianship of a person who is qualified to exercise control over my free will. It is vain for you to disturb and alarm yourself.”

> Russian: — Генерал, — отвечал я с нестерпимым для него спокойствием, — заарестовать нельзя за буйство прежде совершения буйства. Я еще не начинал моих объяснений с бароном, а вам еще совершенно неизвестно, в каком виде и на каких основаниях я намерен приступить к этому делу. Я желаю только разъяснить обидное для меня предположение, что я нахожусь под опекой у лица, будто бы имеющего власть над моей свободной волею. Напрасно вы так себя тревожите и беспокоите.

[¶42] “For God’s sake, Alexis Ivanovitch, do put an end to this senseless scheme of yours!” he muttered, but with a sudden change from a truculent tone to one of entreaty as he caught me by the hand. “Do you know what is likely to come of it? Merely further unpleasantness. You will agree with me, I am sure, that at present I ought to move with especial care—yes, with very especial care. You cannot be fully aware of how I am situated. When we leave this place I shall be ready to receive you back into my household; but, for the time being I— Well, I cannot tell you all my reasons.” With that he wound up in a despairing voice: “O Alexis Ivanovitch, Alexis Ivanovitch!”

> Russian: — Ради бога, ради бога, Алексей Иванович, оставьте это бессмысленное намерение! — бормотал генерал, вдруг изменяя свой разгневанный тон на умоляющий и даже схватив меня за руки. — Ну, представьте, что из этого выйдет? опять неприятность! Согласитесь сами, я должен здесь держать себя особенным образом, особенно теперь!.. особенно теперь!.. О, вы не знаете, не знаете всех моих обстоятельств!.. Когда мы отсюда поедем, я готов опять принять вас к себе. Я теперь только так, ну, одним словом, — ведь вы понимаете же причины! — вскричал он отчаянно, — Алексей Иванович, Алексей Иванович!..

[¶43] I moved towards the door—begging him to be calm, and promising that everything should be done decently and in order; whereafter I departed.

> Russian: Ретируясь к дверям, я еще раз усиленно просил его не беспокоиться, обещал, что всё обойдется хорошо и прилично, и поспешил выйти.

[¶44] Russians, when abroad, are over-apt to play the poltroon, to watch all their words, and to wonder what people are thinking of their conduct, or whether such and such a thing is _comme il faut_. In short, they are over-apt to cosset themselves, and to lay claim to great importance. Always they prefer the form of behaviour which has once and for all become accepted and established. This they will follow slavishly whether in hotels, on promenades, at meetings, or when on a journey. But the General had avowed to me that, over and above such considerations as these, there were circumstances which compelled him to “move with especial care at present”, and that the fact had actually made him poor-spirited and a coward—it had made him altogether change his tone towards me. This fact I took into my calculations, and duly noted it, for, of course, he _might_ apply to the authorities tomorrow, and it behoved me to go carefully.

> Russian: Иногда русские за границей бывают слишком трусливы и ужасно боятся того, что скажут и как на них поглядят, и будет ли прилично вот то-то и то-то? — одним словом, держат себя точно в корсете, особенно претендующие на значение. Самое любое для них — какая-нибудь предвзятая, раз установленная форма, которой они рабски следуют — в отелях, на гуляньях, в собраниях, в дороге... Но генерал проговорился, что у него, сверх того, были какие-то особые обстоятельства, что ему надо как-то «особенно держаться». Оттого-то он так вдруг малодушно и струсил и переменил со мной тон. Я это принял к сведению и заметил. И конечно, он мог сдуру обратиться завтра к каким-нибудь властям, так что мне надо было в самом деле быть осторожным.

[¶45] Yet it was not the General but Polina that I wanted to anger. She had treated me with such cruelty, and had got me into such a hole, that I felt a longing to force her to beseech me to stop. Of course, my tomfoolery might compromise her; yet certain other feelings and desires had begun to form themselves in my brain. If I was never to rank in her eyes as anything but a nonentity, it would not greatly matter if I figured as a draggle-tailed cockerel, and the Baron were to give me a good thrashing; but, the fact was that I desired to have the laugh of them all, and to come out myself unscathed. Let people see what they _would_ see. Let Polina, for once, have a good fright, and be forced to whistle me to heel again. But, however much she might whistle, she should see that I was at least no draggle-tailed cockerel!

> Russian: Мне, впрочем, вовсе не хотелось сердить собственно генерала; но мне захотелось теперь посердить Полину. Полина обошлась со мною так жестоко и сама толкнула меня на такую глупую дорогу, что мне очень хотелось довести ее до того, чтобы она сама попросила меня остановиться. Мое школьничество могло, наконец, и ее компрометировать. Кроме того, во мне сформировались кой-какие другие ощущения и желания; если я, например, исчезаю пред нею самовольно в ничто, то это вовсе ведь не значит, что пред людьми я мокрая курица и уж, конечно, не барону «бить меня палкой». Мне захотелось над всеми ними насмеяться, а самому выйти молодцом. Пусть посмотрят. Небось! она испугается скандала и кликнет меня опять. А и не кликнет, так все-таки увидит, что я не мокрая курица...

[¶46] I have just received a surprising piece of news. I have just met our chambermaid on the stairs, and been informed by her that Maria Philipovna departed today, by the night train, to stay with a cousin at Carlsbad. What can that mean? The maid declares that Madame packed her trunks early in the day. Yet how is it that no one else seems to have been aware of the circumstance? Or is it that _I_ have been the only person to be unaware of it? Also, the maid has just told me that, three days ago, Maria Philipovna had some high words with the General. I understand, then! Probably the words were concerning Mlle. Blanche. Certainly something decisive is approaching.

> Russian: (Удивительное известие: сейчас только услышал от нашей няни, которую встретил на лестнице, что Марья Филипповна отправилась сегодня, одна-одинешенька, в Карлсбад, с вечерним поездом, к двоюродной сестре. Это что за известие? Няня говорит, что она давно собиралась; но как же этого никто не знал? Впрочем, может, я только не знал. Няня проговорилась мне, что Марья Филипповна с генералом еще третьего дня крупно поговорила. Понимаю-с. Это, наверное, — mademoiselle Blanche. Да, у нас наступает что-то решительное).