---
title: "The Idiot · Идиот"
author: "Fyodor Dostoevsky"
translator: "Eva Martin"
title_ru: "Идиот"
author_ru: "Фёдор Достоевский"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
url: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/
cite: "Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin, The Idiot · Идиот. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/"
---

# The Idiot · Идиот

*Fyodor Dostoevsky, tr. Eva Martin*

Russian: Идиот, Фёдор Достоевский

Prince Myshkin, a truly good man, comes home to Petersburg: Dostoevsky’s novel in Russian, English and French.

## Contents

1. [Part One · Chapter I](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/1.md)
2. [Part One · Chapter II](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/2.md)
3. [Part One · Chapter III](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3.md)
4. [Part One · Chapter IV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4.md)
5. [Part One · Chapter V](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/5.md)
6. [Part One · Chapter VI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/6.md)
7. [Part One · Chapter VII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/7.md)
8. [Part One · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/8.md)
9. [Part One · Chapter IX](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/9.md)
10. [Part One · Chapter X](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/10.md)
11. [Part One · Chapter XI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/11.md)
12. [Part One · Chapter XII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/12.md)
13. [Part One · Chapter XIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/13.md)
14. [Part One · Chapter XIV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/14.md)
15. [Part One · Chapter XV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/15.md)
16. [Part One · Chapter XVI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16.md)
17. [Part Two · Chapter I](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/17.md)
18. [Part Two · Chapter II](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/18.md)
19. [Part Two · Chapter III](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/19.md)
20. [Part Two · Chapter IV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/20.md)
21. [Part Two · Chapter V](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/21.md)
22. [Part Two · Chapter VI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22.md)
23. [Part Two · Chapter VII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/23.md)
24. [Part Two · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/24.md)
25. [Part Two · Chapter IX](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/25.md)
26. [Part Two · Chapter X](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/26.md)
27. [Part Two · Chapter XI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/27.md)
28. [Part Two · Chapter XII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/28.md)
29. [Part Three · Chapter I](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/29.md)
30. [Part Three · Chapter II](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/30.md)
31. [Part Three · Chapter III](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/31.md)
32. [Part Three · Chapter IV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32.md)
33. [Part Three · Chapter V](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/33.md)
34. [Part Three · Chapter VI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/34.md)
35. [Part Three · Chapter VII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35.md)
36. [Part Three · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/36.md)
37. [Part Three · Chapter IX](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/37.md)
38. [Part Three · Chapter X](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38.md)
39. [Part Four · Chapter I](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/39.md)
40. [Part Four · Chapter II](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/40.md)
41. [Part Four · Chapter III](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41.md)
42. [Part Four · Chapter IV](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/42.md)
43. [Part Four · Chapter V](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43.md)
44. [Part Four · Chapter VI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/44.md)
45. [Part Four · Chapter VII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/45.md)
46. [Part Four · Chapter VIII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/46.md)
47. [Part Four · Chapter IX](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/47.md)
48. [Part Four · Chapter X](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/48.md)
49. [Part Four · Chapter XI](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/49.md)
50. [Part Four · Chapter XII](https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/50.md)

## 1. Part One · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/1/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/1/#p-N

### Part One · Часть первая

[¶1] Towards the end of November, during a thaw, at nine o’clock one morning, a train on the Warsaw and Petersburg railway was approaching the latter city at full speed. The morning was so damp and misty that it was only with great difficulty that the day succeeded in breaking; and it was impossible to distinguish anything more than a few yards away from the carriage windows. Some of the passengers by this particular train were returning from abroad; but the third-class carriages were the best filled, chiefly with insignificant persons of various occupations and degrees, picked up at the different stations nearer town. All of them seemed weary, and most of them had sleepy eyes and a shivering expression, while their complexions generally appeared to have taken on the colour of the fog outside.

> Russian: В конце ноября, в оттепель, часов в девять утра, поезд Петербургско-Варшавской железной дороги на всех парах подходил к Петербургу. Было так сыро и туманно, что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона. Из пассажиров были и возвращавшиеся из-за границы; но более были наполнены отделения для третьего класса, и всё людом мелким и деловым, не из очень далека. Все, как водится, устали, у всех отяжелели за ночь глаза, все назяблись, все лица были бледно-желтые, под цвет тумана.

[¶2] When day dawned, two passengers in one of the third-class carriages found themselves opposite each other. Both were young fellows, both were rather poorly dressed, both had remarkable faces, and both were evidently anxious to start a conversation. If they had but known why, at this particular moment, they were both remarkable persons, they would undoubtedly have wondered at the strange chance which had set them down opposite to one another in a third-class carriage of the Warsaw Railway Company. One of them was a young fellow of about twenty-seven, not tall, with black curling hair, and small, grey, fiery eyes. His nose was broad and flat, and he had high cheek bones; his thin lips were constantly compressed into an impudent, ironical—it might almost be called a malicious—smile; but his forehead was high and well formed, and atoned for a good deal of the ugliness of the lower part of his face. A special feature of this physiognomy was its death-like pallor, which gave to the whole man an indescribably emaciated appearance in spite of his hard look, and at the same time a sort of passionate and suffering expression which did not harmonize with his impudent, sarcastic smile and keen, self-satisfied bearing. He wore a large fur—or rather astrachan—overcoat, which had kept him warm all night, while his neighbour had been obliged to bear the full severity of a Russian November night entirely unprepared. His wide sleeveless mantle with a large cape to it—the sort of cloak one sees upon travellers during the winter months in Switzerland or North Italy—was by no means adapted to the long cold journey through Russia, from Eydkuhnen to St. Petersburg. The wearer of this cloak was a young fellow, also of about twenty-six or twenty-seven years of age, slightly above the middle height, very fair, with a thin, pointed and very light coloured beard; his eyes were large and blue, and had an intent look about them, yet that heavy expression which some people affirm to be a peculiarity as well as evidence, of an epileptic subject. His face was decidedly a pleasant one for all that; refined, but quite colourless, except for the circumstance that at this moment it was blue with cold. He held a bundle made up of an old faded silk handkerchief that apparently contained all his travelling wardrobe, and wore thick shoes and gaiters, his whole appearance being very un-Russian. His black-haired neighbour inspected these peculiarities, having nothing better to do, and at length remarked, with that rude enjoyment of the discomforts of others which the common classes so often show:

> Russian: В одном из вагонов третьего класса, с рассвета, очутились друг против друга, у самого окна, два пассажира — оба люди молодые, оба почти налегке, оба не щегольски одетые, оба с довольно замечательными физиономиями и оба пожелавшие, наконец, войти друг с другом в разговор. Если б они оба знали один про другого, чем они особенно в эту минуту замечательны, то, конечно, подивились бы, что случай так странно посадил их друг против друга в третьеклассном вагоне петербургско-варшавского поезда. Один из них был небольшого роста, лет двадцати семи, курчавый и почти черноволосый, с серыми маленькими, но огненными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скулистое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую, насмешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая бледность, придававшая всей физиономии молодого человека изможденный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до страдания, не гармонировавшее с нахальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взглядом. Он был тепло одет, в широкий мерлушечий черный крытый тулуп, и за ночь не зяб, тогда как сосед его принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен. На нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко за границей, в Швейцарии или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга. Но что годилось и вполне удовлетворяло в Италии, то оказалось не совсем пригодным в России. Обладатель плаща с капюшоном был молодой человек, тоже лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, очень белокур, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того странного выражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого, полинялого фуляра, заключавший, кажется, всё его дорожное достояние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штиблетами, — всё не по-русски. Черноволосый сосед в крытом тулупе всё это разглядел, частию от нечего делать, и наконец спросил с тою неделикатною усмешкой, в которой так бесцеремонно и небрежно выражается иногда людское удовольствие при неудачах ближнего:

[¶3] “Cold?”

> Russian: — Зябко?

[¶4] “Very,” said his neighbour, readily, “and this is a thaw, too. Fancy if it had been a hard frost! I never thought it would be so cold in the old country. I’ve grown quite out of the way of it.”

> Russian: И повел плечами. — Очень, — ответил сосед с чрезвычайною готовностью, — и, заметьте, это еще оттепель. Что ж, если бы мороз? Я даже не думал, что у нас так холодно. Отвык.

[¶5] “What, been abroad, I suppose?”

> Russian: — Из-за границы, что ль?

[¶6] “Yes, straight from Switzerland.”

> Russian: — Да, из Швейцарии.

[¶7] “Wheugh! my goodness!” The black-haired young fellow whistled, and then laughed.

> Russian: — Фью! Эк ведь вас!.. Черноволосый присвистнул и захохотал.

[¶8] The conversation proceeded. The readiness of the fair-haired young man in the cloak to answer all his opposite neighbour’s questions was surprising. He seemed to have no suspicion of any impertinence or inappropriateness in the fact of such questions being put to him. Replying to them, he made known to the inquirer that he certainly had been long absent from Russia, more than four years; that he had been sent abroad for his health; that he had suffered from some strange nervous malady—a kind of epilepsy, with convulsive spasms. His interlocutor burst out laughing several times at his answers; and more than ever, when to the question, “whether he had been cured?” the patient replied: “No, they did not cure me.”

> Russian: Завязался разговор. Готовность белокурого молодого человека в швейцарском плаще отвечать на все вопросы своего черномазого соседа была удивительная и без всякого подозрения совершенной небрежности, неуместности и праздности иных вопросов. Отвечая, он объявил, между прочим, что действительно долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог. Слушая его, черномазый несколько раз усмехался; особенно засмеялся он, когда на вопрос: «Что же, вылечили?» — белокурый отвечал, что «нет, не вылечили».

[¶9] “Hey! that’s it! You stumped up your money for nothing, and we believe in those fellows, here!” remarked the black-haired individual, sarcastically.

> Russian: — Хе! Денег что, должно быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим, — язвительно заметил черномазый.

[¶10] “Gospel truth, sir, Gospel truth!” exclaimed another passenger, a shabbily dressed man of about forty, who looked like a clerk, and possessed a red nose and a very blotchy face. “Gospel truth! All they do is to get hold of our good Russian money free, gratis, and for nothing.”

> Russian: — Истинная правда! — ввязался в разговор один сидевший рядом и дурно одетый господин, нечто вроде закорузлого в подьячестве чиновника, лет сорока, сильного сложения, с красным носом и угреватым лицом, — истинная правда-с, только все русские силы даром к себе переводят!

[¶11] “Oh, but you’re quite wrong in my particular instance,” said the Swiss patient, quietly. “Of course I can’t argue the matter, because I know only my own case; but my doctor gave me money—and he had very little—to pay my journey back, besides having kept me at his own expense, while there, for nearly two years.”

> Russian: — О, как вы в моем случае ошибаетесь, — подхватил швейцарский пациент тихим и примиряющим голосом, — конечно, я спорить не могу, потому что всего не знаю, но мой доктор мне из своих последних еще на дорогу сюда дал да два почти года там на свой счет содержал.

[¶12] “Why? Was there no one else to pay for you?” asked the black-haired one.

> Russian: — Что ж, некому платить, что ли, было? — спросил черномазый.

[¶13] “No—Mr. Pavlicheff, who had been supporting me there, died a couple of years ago. I wrote to Mrs. General Epanchin at the time (she is a distant relative of mine), but she did not answer my letter. And so eventually I came back.”

> Russian: — Да, господин Павлищев, который меня там содержал, два года назад помер; я писал потом сюда генеральше Епанчиной, моей дальней родственнице, но ответа не получил. Так с тем и приехал.

[¶14] “And where have you come to?”

> Russian: — Куда же приехали-то?

[¶15] “That is—where am I going to stay? I—I really don’t quite know yet, I—”

> Russian: — То есть где остановлюсь?.. Да не знаю еще, право... так... — Не решились еще?

[¶16] Both the listeners laughed again.

> Russian: И оба слушателя снова захохотали.

[¶17] “I suppose your whole set-up is in that bundle, then?” asked the first.

> Russian: — И небось в этом узелке вся ваша суть заключается? — спросил черномазый.

[¶18] “I bet anything it is!” exclaimed the red-nosed passenger, with extreme satisfaction, “and that he has precious little in the luggage van!—though of course poverty is no crime—we must remember that!”

> Russian: — Об заклад готов биться, что так, — подхватил с чрезвычайно довольным видом красноносый чиновник, — и что дальнейшей поклажи в багажных вагонах не имеется, хотя бедность и не порок, чего опять-таки нельзя не заметить.

[¶19] It appeared that it was indeed as they had surmised. The young fellow hastened to admit the fact with wonderful readiness.

> Russian: Оказалось, что и это было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался.

[¶20] “Your bundle has some importance, however,” continued the clerk, when they had laughed their fill (it was observable that the subject of their mirth joined in the laughter when he saw them laughing); “for though I dare say it is not stuffed full of friedrichs d’or and louis d’or—judge from your costume and gaiters—still—if you can add to your possessions such a valuable property as a relation like Mrs. General Epanchin, then your bundle becomes a significant object at once. That is, of course, if you really are a relative of Mrs. Epanchin’s, and have not made a little error through—well, absence of mind, which is very common to human beings; or, say—through a too luxuriant fancy?”

> Russian: — Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, — продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), — и хотя можно побиться, что в нем не заключается золотых заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но... если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется в том только случае, если генеральша Епанчина вам действительно родственница и вы не ошибаетесь, по рассеянности... что очень и очень свойственно человеку, ну хоть... от излишка воображения.

[¶21] “Oh, you are right again,” said the fair-haired traveller, “for I really am _almost_ wrong when I say she and I are related. She is hardly a relation at all; so little, in fact, that I was not in the least surprised to have no answer to my letter. I expected as much.”

> Russian: — О, вы угадали опять, — подхватил белокурый молодой человек, — ведь действительно почти ошибаюсь, то есть почти что не родственница; до того даже, что я, право, нисколько и не удивился тогда, что мне туда не ответили. Я так и ждал.

[¶22] “H’m! you spent your postage for nothing, then. H’m! you are candid, however—and that is commendable. H’m! Mrs. Epanchin—oh yes! a most eminent person. I know her. As for Mr. Pavlicheff, who supported you in Switzerland, I know him too—at least, if it was Nicolai Andreevitch of that name? A fine fellow he was—and had a property of four thousand souls in his day.”

> Russian: — Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм... по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм... генерала же Епанчина знаем-с, собственно, потому, что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это был Николай Андреевич Павлищев, потому что их два двоюродные брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник, был человек почтенный, и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с...

[¶23] “Yes, Nicolai Andreevitch—that was his name,” and the young fellow looked earnestly and with curiosity at the all-knowing gentleman with the red nose.

> Russian: — Точно так, его звали Николай Андреевич Павлищев, — и, ответив, молодой человек пристально и пытливо оглядел господина всезнайку.

[¶24] This sort of character is met with pretty frequently in a certain class. They are people who know everyone—that is, they know where a man is employed, what his salary is, whom he knows, whom he married, what money his wife had, who are his cousins, and second cousins, etc., etc. These men generally have about a hundred pounds a year to live on, and they spend their whole time and talents in the amassing of this style of knowledge, which they reduce—or raise—to the standard of a science. During the latter part of the conversation the black-haired young man had become very impatient. He stared out of the window, and fidgeted, and evidently longed for the end of the journey. He was very absent; he would appear to listen—and heard nothing; and he would laugh of a sudden, evidently with no idea of what he was laughing about.

> Russian: Эти господа всезнайки встречаются иногда, даже довольно часто, в известном общественном слое. Они всё знают, вся беспокойная пытливость их ума и способности устремляются неудержимо в одну сторону, конечно за отсутствием более важных жизненных интересов и взглядов, как сказал бы современный мыслитель. Под словом «всё знают» нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то, с кем он знаком, сколько у него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял за женой, кто ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д., и т. д., и всё в этом роде. Большею частию эти всезнайки ходят с ободранными локтями и получают по семнадцати рублей в месяц жалованья. Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими, а между тем многие из них этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства. Да и наука соблазнительная. Я видал ученых, литераторов, поэтов, политических деятелей, обретавших и обретших в этой же науке свои высшие примирения и цели, даже положительно только этим сделавших карьеру. В продолжение всего этого разговора черномазый молодой человек зевал, смотрел без цели в окно и с нетерпением ждал конца путешествия. Он был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал, чему смеялся.

[¶25] “Excuse me,” said the red-nosed man to the young fellow with the bundle, rather suddenly; “whom have I the honour to be talking to?”

> Russian: — А позвольте, с кем имею честь... — обратился вдруг угреватый господин к белокурому молодому человеку с узелком.

[¶26] “Prince Lef Nicolaievitch Muishkin,” replied the latter, with perfect readiness.

> Russian: — Князь Лев Николаевич Мышкин, — отвечал тот с полною и немедленною готовностью.

[¶27] “Prince Muishkin? Lef Nicolaievitch? H’m! I don’t know, I’m sure! I may say I have never heard of such a person,” said the clerk, thoughtfully. “At least, the name, I admit, is historical. Karamsin must mention the family name, of course, in his history—but as an individual—one never hears of any Prince Muishkin nowadays.” “Of course not,” replied the prince; “there are none, except myself. I believe I am the last and only one. As to my forefathers, they have always been a poor lot; my own father was a sublieutenant in the army. I don’t know how Mrs. Epanchin comes into the Muishkin family, but she is descended from the Princess Muishkin, and she, too, is the last of her line.”

> Russian: — Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так что даже и не слыхивал-с, — отвечал в раздумье чиновник, — то есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с. — О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде... — Хе-хе-хе! Последняя в своем роде! Хе-хе! Как это вы оборотили, — захихикал чиновник. Усмехнулся тоже и черномазый. Белокурый несколько удивился, что ему удалось сказать, довольно, впрочем, плохой, каламбур. — А представьте, я совсем не думая сказал, — пояснил он наконец в удивлении. — Да уж понятно-с, понятно-с, — весело поддакнул чиновник.

[¶28] “And did you learn science and all that, with your professor over there?” asked the black-haired passenger.

> Russian: — А что вы, князь, и наукам там обучались, у профессора-то? — спросил вдруг черномазый.

[¶29] “Oh yes—I did learn a little, but—”

> Russian: — Да... учился...

[¶30] “I’ve never learned anything whatever,” said the other.

> Russian: — А я вот ничему никогда не обучался.

[¶31] “Oh, but I learned very little, you know!” added the prince, as though excusing himself. “They could not teach me very much on account of my illness.”

> Russian: — Да ведь и я так, кой-чему только, — прибавил князь, чуть не в извинение. — Меня по болезни не находили возможным систематически учить.

[¶32] “Do you know the Rogojins?” asked his questioner, abruptly.

> Russian: — Рогожиных знаете? — быстро спросил черномазый.

[¶33] “No, I don’t—not at all! I hardly know anyone in Russia. Why, is that your name?”

> Russian: — Нет, не знаю, совсем. Я ведь в России очень мало кого знаю. Это вы-то Рогожин?

[¶34] “Yes, I am Rogojin, Parfen Rogojin.”

> Russian: — Да, я, Рогожин, Парфен.

[¶35] “Parfen Rogojin? dear me—then don’t you belong to those very Rogojins, perhaps—” began the clerk, with a very perceptible increase of civility in his tone.

> Russian: — Парфен? Да уж это не тех ли самых Рогожиных... — начал было с усиленною важностью чиновник.

[¶36] “Yes—those very ones,” interrupted Rogojin, impatiently, and with scant courtesy. I may remark that he had not once taken any notice of the blotchy-faced passenger, and had hitherto addressed all his remarks direct to the prince.

> Russian: — Да, тех, тех самых, — быстро и с невежливым нетерпением перебил его черномазый, который вовсе, впрочем, и не обращался ни разу к угреватому чиновнику, а с самого начала говорил только одному князю.

[¶37] “Dear me—is it possible?” observed the clerk, while his face assumed an expression of great deference and servility—if not of absolute alarm: “what, a son of that very Semen Rogojin—hereditary honourable citizen—who died a month or so ago and left two million and a half of roubles?”

> Russian: — Да... как же это? — удивился до столбняка и чуть не выпучил глаза чиновник, у которого всё лицо тотчас же стало складываться во что-то благоговейное, и подобострастное, даже испуганное, — это того самого Семена Парфеновича Рогожина, потомственного почетного гражданина, что с месяц назад тому помре и два с половиной миллиона капиталу оставил?

[¶38] “And how do _you_ know that he left two million and a half of roubles?” asked Rogojin, disdainfully, and not deigning so much as to look at the other. “However, it’s true enough that my father died a month ago, and that here am I returning from Pskoff, a month after, with hardly a boot to my foot. They’ve treated me like a dog! I’ve been ill of fever at Pskoff the whole time, and not a line, nor farthing of money, have I received from my mother or my confounded brother!”

> Russian: — А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А это правда, что вот родитель мой помер, а я из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат, подлец, ни мать ни денег, ни уведомления — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал. — А теперь миллиончик с лишком разом получить приходится, и это по крайней мере, о господи! — всплеснул руками чиновник.

[¶39] “And now you’ll have a million roubles, at least—goodness gracious me!” exclaimed the clerk, rubbing his hands.

> Russian: — Ну чего ему, скажите, пожалуйста! — раздражительно и злобно кивнул на него опять Рогожин, — ведь я тебе ни копейки не дам, хоть ты тут вверх ногами предо мной ходи. — И буду, и буду ходить. — Вишь! Да ведь не дам, не дам, хошь целую неделю пляши!

[¶40] “Five weeks since, I was just like yourself,” continued Rogojin, addressing the prince, “with nothing but a bundle and the clothes I wore. I ran away from my father and came to Pskoff to my aunt’s house, where I caved in at once with fever, and he went and died while I was away. All honour to my respected father’s memory—but he uncommonly nearly killed me, all the same. Give you my word, prince, if I hadn’t cut and run then, when I did, he’d have murdered me like a dog.”

> Russian: — И не давай! Так мне и надо; не давай! А я буду плясать. Жену, детей малых брошу, а пред тобой буду плясать. Польсти, польсти! — Тьфу тебя! — сплюнул черномазый. — Пять недель назад я вот, как и вы, — обратился он к князю, — с одним узелком от родителя во Псков убег, к тетке; да в горячке там и слег, а он без меня и помре. Кондрашка пришиб. Вечная память покойнику, а чуть меня тогда до смерти не убил! Верите ли, князь, вот ей-богу! Не убеги я тогда, как раз бы убил.

[¶41] “I suppose you angered him somehow?” asked the prince, looking at the millionaire with considerable curiosity. But though there may have been something remarkable in the fact that this man was heir to millions of roubles there was something about him which surprised and interested the prince more than that. Rogojin, too, seemed to have taken up the conversation with unusual alacrity it appeared that he was still in a considerable state of excitement, if not absolutely feverish, and was in real need of someone to talk to for the mere sake of talking, as safety-valve to his agitation. As for his red-nosed neighbour, the latter—since the information as to the identity of Rogojin—hung over him, seemed to be living on the honey of his words and in the breath of his nostrils, catching at every syllable as though it were a pearl of great price.

> Russian: — Вы его чем-нибудь рассердили? — отозвался князь с некоторым особенным любопытством рассматривая миллионера в тулупе. Но хотя и могло быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически, чем нравственно; как-то более от рассеянности, чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить. Казалось, что он до сих пор в горячке, и уж по крайней мере в лихорадке. Что же касается до чиновника, так тот так и повис над Рогожиным, дыхнуть не смел, ловил и взвешивал каждое слово, точно бриллианта искал.

[¶42] “Oh, yes; I angered him—I certainly did anger him,” replied Rogojin. “But what puts me out so is my brother. Of course my mother couldn’t do anything—she’s too old—and whatever brother Senka says is law for her! But why couldn’t he let me know? He sent a telegram, they say. What’s the good of a telegram? It frightened my aunt so that she sent it back to the office unopened, and there it’s been ever since! It’s only thanks to Konief that I heard at all; he wrote me all about it. He says my brother cut off the gold tassels from my father’s coffin, at night ‘because they’re worth a lot of money!’ says he. Why, I can get him sent off to Siberia for that alone, if I like; it’s sacrilege. Here, you—scarecrow!” he added, addressing the clerk at his side, “is it sacrilege or not, by law?”

> Russian: — Рассердился-то он рассердился, да, может, и стоило, — отвечал Рогожин, — но меня пуще всего брат доехал. Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и что Сенька-брат порешит, так тому и быть. А он что же мне знать-то в свое время не дал? Понимаем-с! Оно правда, я тогда без памяти был. Тоже, говорят, телеграмма была пущена. Да телеграмма-то к тетке и приди. А она там тридцатый год вдовствует и всё с юродивыми сидит с утра до ночи. Монашенка не монашенка, а еще пуще того. Телеграммы-то она испужалась да, не распечатывая, в часть и представила, так она там и залегла до сих пор. Только Конев, Василий Васильич, выручил, всё отписал. С покрова парчового на гробе родителя, ночью, брат кисти литые, золотые, обрезал: «Они, дескать, эвона каких денег стоят». Да ведь он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому оно есть святотатство. Эй ты, пугало гороховое! — обратился он к чиновнику. — Как по закону: святотатство?

[¶43] “Sacrilege, certainly—certainly sacrilege,” said the latter.

> Russian: — Святотатство! Святотатство! — тотчас же поддакнул чиновник.

[¶44] “And it’s Siberia for sacrilege, isn’t it?” “Undoubtedly so; Siberia, of course!”

> Russian: — За это в Сибирь? — В Сибирь, в Сибирь! Тотчас в Сибирь!

[¶45] “They will think that I’m still ill,” continued Rogojin to the prince, “but I sloped off quietly, seedy as I was, took the train and came away. Aha, brother Senka, you’ll have to open your gates and let me in, my boy! I know he told tales about me to my father—I know that well enough but I certainly did rile my father about Nastasia Philipovna that’s very sure, and that was my own doing.”

> Russian: — Они всё думают, что я еще болен, — продолжал Рогожин князю, — а я, ни слова не говоря, потихоньку, еще больной, сел в вагон да и еду: отворяй ворота, братец Семен Семеныч! Он родителю покойному на меня наговаривал, я знаю. А что я действительно чрез Настасью Филипповну тогда родителя раздражил, так это правда. Тут уж я один. Попутал грех.

[¶46] “Nastasia Philipovna?” said the clerk, as though trying to think out something.

> Russian: — Чрез Настасью Филипповну? — подобострастно промолвил чиновник, как бы что-то соображая.

[¶47] “Come, you know nothing about _her_,” said Rogojin, impatiently.

> Russian: — Да ведь не знаешь! — крикнул на него в нетерпении Рогожин.

[¶48] “And supposing I do know something?” observed the other, triumphantly.

> Russian: — Ан и знаю! — победоносно отвечал чиновник.

[¶49] “Bosh! there are plenty of Nastasia Philipovnas. And what an impertinent beast you are!” he added angrily. “I thought some creature like you would hang on to me as soon as I got hold of my money.”

> Russian: — Эвона! Да мало ль Настасий Филипповн! И какая ты наглая, я тебе скажу, тварь! Ну, вот так и знал, что какая-нибудь вот этакая тварь так тотчас же и повиснет! — продолжал он князю.

[¶50] “Oh, but I do know, as it happens,” said the clerk in an aggravating manner. “Lebedeff knows all about her. You are pleased to reproach me, your excellency, but what if I prove that I am right after all? Nastasia Philipovna’s family name is Barashkoff—I know, you see—and she is a very well known lady, indeed, and comes of a good family, too. She is connected with one Totski, Afanasy Ivanovitch, a man of considerable property, a director of companies, and so on, and a great friend of General Epanchin, who is interested in the same matters as he is.”

> Russian: — Ан, может, и знаю-с! — тормошился чиновник. — Лебедев знает! Вы, ваша светлость, меня укорять изволите, а что коли я докажу? Ан та самая Настасья Филипповна и есть, чрез которую ваш родитель вам внушить пожелал калиновым посохом, а Настасья Филипповна есть Барашкова, так сказать даже знатная барыня, и тоже в своем роде княжна, а знается с некоим Тоцким, с Афанасием Ивановичем, с одним исключительно, помещиком и раскапиталистом, членом компаний и обществ, и большую дружбу на этот счет с генералом Епанчиным ведущие...

[¶51] “My eyes!” said Rogojin, really surprised at last. “The devil take the fellow, how does he know that?”

> Russian: — Эге, да ты вот что! — действительно удивился наконец Рогожин. — Тьфу, черт, да ведь он и впрямь знает.

[¶52] “Why, he knows everything—Lebedeff knows everything! I was a month or two with Lihachof after his father died, your excellency, and while he was knocking about—he’s in the debtor’s prison now—I was with him, and he couldn’t do a thing without Lebedeff; and I got to know Nastasia Philipovna and several people at that time.”

> Russian: — Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то есть все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того, что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много чего имел случай узнать.

[¶53] “Nastasia Philipovna? Why, you don’t mean to say that she and Lihachof—” cried Rogojin, turning quite pale.

> Russian: — Настасью Филипповну? А разве она с Лихачевым... — злобно посмотрел на него Рогожин, даже губы его побледнели и задрожали.

[¶54] “No, no, no, no, no! Nothing of the sort, I assure you!” said Lebedeff, hastily. “Oh dear no, not for the world! Totski’s the only man with any chance there. Oh, no! He takes her to his box at the opera at the French theatre of an evening, and the officers and people all look at her and say, ‘By Jove, there’s the famous Nastasia Philipovna!’ but no one ever gets any further than that, for there is nothing more to say.”

> Russian: — Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: «вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна», да и только; а насчет дальнейшего — ничего! Потому что и нет ничего.

[¶55] “Yes, it’s quite true,” said Rogojin, frowning gloomily; “so Zaleshoff told me. I was walking about the Nefsky one fine day, prince, in my father’s old coat, when she suddenly came out of a shop and stepped into her carriage. I swear I was all of a blaze at once. Then I met Zaleshoff—looking like a hair-dresser’s assistant, got up as fine as I don’t know who, while I looked like a tinker. ‘Don’t flatter yourself, my boy,’ said he; ‘she’s not for such as you; she’s a princess, she is, and her name is Nastasia Philipovna Barashkoff, and she lives with Totski, who wishes to get rid of her because he’s growing rather old—fifty-five or so—and wants to marry a certain beauty, the loveliest woman in all Petersburg.’ And then he told me that I could see Nastasia Philipovna at the opera-house that evening, if I liked, and described which was her box. Well, I’d like to see my father allowing any of us to go to the theatre; he’d sooner have killed us, any day. However, I went for an hour or so and saw Nastasia Philipovna, and I never slept a wink all night after. Next morning my father happened to give me two government loan bonds to sell, worth nearly five thousand roubles each. ‘Sell them,’ said he, ‘and then take seven thousand five hundred roubles to the office, give them to the cashier, and bring me back the rest of the ten thousand, without looking in anywhere on the way; look sharp, I shall be waiting for you.’ Well, I sold the bonds, but I didn’t take the seven thousand roubles to the office; I went straight to the English shop and chose a pair of earrings, with a diamond the size of a nut in each. They cost four hundred roubles more than I had, so I gave my name, and they trusted me. With the earrings I went at once to Zaleshoff’s. ‘Come on!’ I said, ‘come on to Nastasia Philipovna’s,’ and off we went without more ado. I tell you I hadn’t a notion of what was about me or before me or below my feet all the way; I saw nothing whatever. We went straight into her drawing-room, and then she came out to us. “I didn’t say right out who I was, but Zaleshoff said: ‘From Parfen Rogojin, in memory of his first meeting with you yesterday; be so kind as to accept these!’ “She opened the parcel, looked at the earrings, and laughed. “‘Thank your friend Mr. Rogojin for his kind attention,’ says she, and bowed and went off. Why didn’t I die there on the spot? The worst of it all was, though, that the beast Zaleshoff got all the credit of it! I was short and abominably dressed, and stood and stared in her face and never said a word, because I was shy, like an ass! And there was he all in the fashion, pomaded and dressed out, with a smart tie on, bowing and scraping; and I bet anything she took him for me all the while! “‘Look here now,’ I said, when we came out, ‘none of your interference here after this—do you understand?’ He laughed: ‘And how are you going to settle up with your father?’ says he. I thought I might as well jump into the Neva at once without going home first; but it struck me that I wouldn’t, after all, and I went home feeling like one of the damned.”

> Russian: — Это вот всё так и есть, — мрачно и насупившись подтвердил Рогожин, — тоже мне и Залёжев тогда говорил. Я тогда, князь, в третьегодняшней отцовской бекеше через Невский перебегал, а она из магазина выходит, в карету садится. Так меня тут и прожгло. Встречаю Залёжева, тот не мне чета, ходит как приказчик от парикмахера, и лорнет в глазу, а мы у родителя в смазных сапогах да на постных щах отличались. Это, говорит, не тебе чета, это, говорит, княгиня, а зовут ее Настасьей Филипповной, фамилией Барашкова, и живет с Тоцким, а Тоцкий от нее как отвязаться теперь не знает, потому совсем то есть лет достиг настоящих, пятидесяти пяти, и жениться на первейшей раскрасавице во всем Петербурге хочет. Тут он мне и внушил, что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре, будет сидеть. У нас, у родителя, попробуй-ка в балет сходить, — одна расправа, убьет! Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не спал. Наутро покойник дает мне два пятипроцентные билета, по пяти тысяч каждый, сходи, дескать, да продай, да семь тысяч пятьсот к Андреевым на контору снеси, уплати, а остальную сдачу с десяти тысяч, не заходя никуда, мне представь; буду тебя дожидаться. Билеты-то я продал, деньги взял, а к Андреевым в контору не заходил, а пошел, никуда не глядя, в английский магазин да на все пару подвесок и выбрал, по одному бриллиантику в каждой, этак почти как по ореху будут, четыреста рублей должен остался, имя сказал, поверили. С подвесками я к Залёжеву: так и так, идем, брат, к Настасье Филипповне. Отправились. Что у меня тогда под ногами, что предо мною, что по бокам — ничего я этого не знаю и не помню. Прямо к ней в залу вошли, сама вышла к нам. Я то есть тогда не сказался, что это я самый и есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина, — говорит Залёжев, — вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять». Раскрыла, взглянула, усмехнулась: «Благодарите, говорит, вашего друга господина Рогожина за его любезное внимание», — откланялась и ушла. Ну, вот зачем я тут не помер тогда же! Да если и пошел, так потому, что думал: «Всё равно, живой не вернусь!» А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил. Я и ростом мал, и одет как холуй, и стою, молчу, на нее глаза пялю, потому стыдно, а он по всей моде, в помаде и завитой, румяный, галстух клетчатый, — так и рассыпается, так и расшаркивается, и уж наверно она его тут вместо меня приняла! «Ну, говорю, как мы вышли, ты у меня теперь тут не смей и подумать, понимаешь!» Смеется: «А вот как-то ты теперь Семену Парфенычу отчет отдавать будешь?» Я, правда, хотел было тогда же в воду, домой не заходя, да думаю: «Ведь уж всё равно», — и как окаянный воротился домой.

[¶56] “My goodness!” shivered the clerk. “And his father,” he added, for the prince’s instruction, “and his father would have given a man a ticket to the other world for ten roubles any day—not to speak of ten thousand!” The prince observed Rogojin with great curiosity; he seemed paler than ever at this moment.

> Russian: — Эх! Ух! — кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, — а ведь покойник не то что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, — кивнул он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот был еще бледнее в эту минуту.

[¶57] “What do you know about it?” cried the latter. “Well, my father learned the whole story at once, and Zaleshoff blabbed it all over the town besides. So he took me upstairs and locked me up, and swore at me for an hour. ‘This is only a foretaste,’ says he; ‘wait a bit till night comes, and I’ll come back and talk to you again.’ “Well, what do you think? The old fellow went straight off to Nastasia Philipovna, touched the floor with his forehead, and began blubbering and beseeching her on his knees to give him back the diamonds. So after awhile she brought the box and flew out at him. ‘There,’ she says, ‘take your earrings, you wretched old miser; although they are ten times dearer than their value to me now that I know what it must have cost Parfen to get them! Give Parfen my compliments,’ she says, ‘and thank him very much!’ Well, I meanwhile had borrowed twenty-five roubles from a friend, and off I went to Pskoff to my aunt’s. The old woman there lectured me so that I left the house and went on a drinking tour round the public-houses of the place. I was in a high fever when I got to Pskoff, and by nightfall I was lying delirious in the streets somewhere or other!”

> Russian: — «Сживывал»! — переговорил Рогожин. — Ты что знаешь? Тотчас, — продолжал он князю, — про всё узнал, да и Залёжев каждому встречному пошел болтать. Взял меня родитель, и наверху запер, и целый час поучал. «Это я только, говорит, предуготовляю тебя, а вот я с тобой еще на ночь попрощаться зайду». Что ж ты думаешь? Поехал седой к Настасье Филипповне, земно ей кланялся, умолял и плакал; вынесла она ему наконец коробку, шваркнула: «Вот, говорит, тебе, старая борода, твои серьги, а они мне теперь в десять раз дороже ценой, коли из-под такой грозы их Парфен добывал. Кланяйся, говорит, и благодари Парфена Семеныча». Ну, а я этой порой, по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал да во Псков по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян сижу, да пошел потом по кабакам на последние, да в бесчувствии всю ночь на улице и провалялся, ан к утру горячка, а тем временем за ночь еще собаки обгрызли. Насилу очнулся.

[¶58] “Oho! we’ll make Nastasia Philipovna sing another song now!” giggled Lebedeff, rubbing his hands with glee. “Hey, my boy, we’ll get her some proper earrings now! We’ll get her such earrings that—”

> Russian: — Ну-с, ну-с, теперь запоет у нас Настасья Филипповна! — потирая руки, хихикал чиновник, — теперь, сударь, что подвески! Теперь мы такие подвески вознаградим...

[¶59] “Look here,” cried Rogojin, seizing him fiercely by the arm, “look here, if you so much as name Nastasia Philipovna again, I’ll tan your hide as sure as you sit there!”

> Russian: — А то, что если ты хоть раз про Настасью Филипповну какое слово молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с Лихачевым ездил, — вскрикнул Рогожин, крепко схватив его за руку.

[¶60] “Aha! do—by all means! if you tan my hide you won’t turn me away from your society. You’ll bind me to you, with your lash, for ever. Ha, ha! here we are at the station, though.”

> Russian: — А коли высечешь, значит, и не отвергнешь! Секи! Высек, и тем самым запечатлел... А вот и приехали!

[¶61] Sure enough, the train was just steaming in as he spoke. Though Rogojin had declared that he left Pskoff secretly, a large collection of friends had assembled to greet him, and did so with profuse waving of hats and shouting.

> Russian: Действительно, въезжали в воксал. Хотя Рогожин и говорил, что он уехал тихонько, но его уже поджидали несколько человек. Они кричали и махали ему шапками.

[¶62] “Why, there’s Zaleshoff here, too!” he muttered, gazing at the scene with a sort of triumphant but unpleasant smile. Then he suddenly turned to the prince: “Prince, I don’t know why I have taken a fancy to you; perhaps because I met you just when I did. But no, it can’t be that, for I met this fellow” (nodding at Lebedeff) “too, and I have not taken a fancy to him by any means. Come to see me, prince; we’ll take off those gaiters of yours and dress you up in a smart fur coat, the best we can buy. You shall have a dress coat, best quality, white waistcoat, anything you like, and your pocket shall be full of money. Come, and you shall go with me to Nastasia Philipovna’s. Now then will you come or no?”

> Russian: — Ишь, и Залёжев тут! — пробормотал Рогожин, смотря на них с торжествующею и даже как бы злобною улыбкой, и вдруг оборотился к князю. — Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил. Может, оттого, что в этакую минуту встретил, да вот ведь и его встретил (он указал на Лебедева), а ведь не полюбил же его. Приходи ко мне, князь. Мы эти штиблетишки-то с тебя поснимаем, одену тебя в кунью шубу в первейшую, фрак тебе сошью первейший, жилетку белую али какую хошь, денег полны карманы набью, и... поедем к Настасье Филипповне! Придешь али нет?

[¶63] “Accept, accept, Prince Lef Nicolaievitch” said Lebedef solemnly; “don’t let it slip! Accept, quick!”

> Russian: — Внимайте, князь Лев Николаевич! — внушительно и торжественно подхватил Лебедев. — Ой, не упускайте! Ой, не упускайте!..

[¶64] Prince Muishkin rose and stretched out his hand courteously, while he replied with some cordiality:

> Russian: Князь Мышкин привстал, вежливо протянул Рогожину руку и любезно сказал ему:

[¶65] “I will come with the greatest pleasure, and thank you very much for taking a fancy to me. I dare say I may even come today if I have time, for I tell you frankly that I like you very much too. I liked you especially when you told us about the diamond earrings; but I liked you before that as well, though you have such a dark-clouded sort of face. Thanks very much for the offer of clothes and a fur coat; I certainly shall require both clothes and coat very soon. As for money, I have hardly a copeck about me at this moment.”

> Russian: — С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то, что вы меня полюбили. Даже, может быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанные мне платья и за шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.

[¶66] “You shall have lots of money; by the evening I shall have plenty; so come along!”

> Russian: — Деньги будут, к вечеру будут, приходи!

[¶67] “That’s true enough, he’ll have lots before evening!” put in Lebedeff.

> Russian: — Будут, будут, — подхватил чиновник, — к вечеру, до зари еще, будут!

[¶68] “But, look here, are you a great hand with the ladies? Let’s know that first?” asked Rogojin. “Oh no, oh no!” said the prince; “I couldn’t, you know—my illness—I hardly ever saw a soul.”

> Russian: — А до женского пола вы, князь, охотник большой? Сказывайте раньше! — Я, н-н-нет! Я ведь... Вы, может быть, не знаете, я ведь по прирожденной болезни моей даже совсем женщин не знаю. — Ну коли так, — воскликнул Рогожин, — совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, бог любит!

[¶69] “H’m! well—here, you fellow—you can come along with me now if you like!” cried Rogojin to Lebedeff, and so they all left the carriage.

> Russian: — И таких господь бог любит, — подхватил чиновник. — А ты ступай за мной, строка, — сказал Рогожин Лебедеву, и все вышли из вагона.

[¶70] Lebedeff had his desire. He went off with the noisy group of Rogojin’s friends towards the Voznesensky, while the prince’s route lay towards the Litaynaya. It was damp and wet. The prince asked his way of passers-by, and finding that he was a couple of miles or so from his destination, he determined to take a droshky.

> Russian: Лебедев кончил тем, что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по направлению к Вознесенскому проспекту. Князю надо было повернуть к Литейной. Было сыро и мокро; князь расспросил прохожих, — до конца предстоявшего ему пути выходило версты три, и он решился взять извозчика.

## 2. Part One · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/2/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/2/#p-N

[¶0] General Epanchin lived in his own house near the Litaynaya. Besides this large residence—five-sixths of which was let in flats and lodgings—the general was owner of another enormous house in the Sadovaya bringing in even more rent than the first. Besides these houses he had a delightful little estate just out of town, and some sort of factory in another part of the city. General Epanchin, as everyone knew, had a good deal to do with certain government monopolies; he was also a voice, and an important one, in many rich public companies of various descriptions; in fact, he enjoyed the reputation of being a well-to-do man of busy habits, many ties, and affluent means. He had made himself indispensable in several quarters, amongst others in his department of the government; and yet it was a known fact that Fedor Ivanovitch Epanchin was a man of no education whatever, and had absolutely risen from the ranks. This last fact could, of course, reflect nothing but credit upon the general; and yet, though unquestionably a sagacious man, he had his own little weaknesses—very excusable ones,—one of which was a dislike to any allusion to the above circumstance. He was undoubtedly clever. For instance, he made a point of never asserting himself when he would gain more by keeping in the background; and in consequence many exalted personages valued him principally for his humility and simplicity, and because “he knew his place.” And yet if these good people could only have had a peep into the mind of this excellent fellow who “knew his place” so well! The fact is that, in spite of his knowledge of the world and his really remarkable abilities, he always liked to appear to be carrying out other people’s ideas rather than his own. And also, his luck seldom failed him, even at cards, for which he had a passion that he did not attempt to conceal. He played for high stakes, and moved, altogether, in very varied society. As to age, General Epanchin was in the very prime of life; that is, about fifty-five years of age,—the flowering time of existence, when real enjoyment of life begins. His healthy appearance, good colour, sound, though discoloured teeth, sturdy figure, preoccupied air during business hours, and jolly good humour during his game at cards in the evening, all bore witness to his success in life, and combined to make existence a bed of roses to his excellency. The general was lord of a flourishing family, consisting of his wife and three grown-up daughters. He had married young, while still a lieutenant, his wife being a girl of about his own age, who possessed neither beauty nor education, and who brought him no more than fifty souls of landed property, which little estate served, however, as a nest-egg for far more important accumulations. The general never regretted his early marriage, or regarded it as a foolish youthful escapade; and he so respected and feared his wife that he was very near loving her. Mrs. Epanchin came of the princely stock of Muishkin, which if not a brilliant, was, at all events, a decidedly ancient family; and she was extremely proud of her descent. With a few exceptions, the worthy couple had lived through their long union very happily. While still young the wife had been able to make important friends among the aristocracy, partly by virtue of her family descent, and partly by her own exertions; while, in after life, thanks to their wealth and to the position of her husband in the service, she took her place among the higher circles as by right.

> Russian: Генерал Епанчин жил в собственном своем доме, несколько в стороне от Литейной, к Спасу Преображения. Кроме этого (превосходного) дома, пять шестых которого отдавались внаем, генерал Епанчин имел еще огромный дом на Садовой, приносивший тоже чрезвычайный доход. Кроме этих двух домов, у него было под самым Петербургом весьма выгодное и значительное поместье; была еще в Петербургском уезде какая-то фабрика. В старину генерал Епанчин, как всем известно было, участвовал в откупах. Ныне он участвовал и имел весьма значительный голос в некоторых солидных акционерных компаниях. Слыл он человеком с большими деньгами, с большими занятиями и с большими связями. В иных местах он сумел сделаться совершенно необходимым, между прочим и на своей службе. А между тем известно тоже было, что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный был человек, был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков. Но умный и ловкий человек он был бесспорно. Он, например, имел систему не выставляться, где надо — стушевываться, и его многие ценили именно за его простоту, именно за то, что он знал всегда свое место. А между тем, если бы только ведали эти судьи, что происходило иногда на душе у Ивана Федоровича, так хорошо знавшего свое место! Хоть и действительно он имел и практику, и опыт в житейских делах, и некоторые очень замечательные способности, но он любил выставлять себя более исполнителем чужой идеи, чем с своим царем в голове, человеком «без лести преданным», и — куда нейдет век? — даже русским и сердечным. В последнем отношении с ним приключилось даже несколько забавных анекдотов; но генерал никогда не унывал, даже и при самых забавных анекдотах; к тому же и везло ему, даже в картах, а он играл по чрезвычайно большой и даже с намерением не только не хотел скрывать эту свою маленькую будто бы слабость к картишкам, так существенно и во многих случаях ему пригождавшуюся, но и выставлял ее. Общества он был смешанного, разумеется во всяком случае «тузового». Но всё было впереди, время терпело, время всё терпело, и всё должно было прийти со временем и своим чередом. Да и летами генерал Епанчин был еще, как говорится, в самом соку, то есть пятидесяти шести лет и никак не более, что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается _истинная_ жизнь. Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные, зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии поутру на службе, веселое ввечеру за картами или у его сиятельства — всё способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь его превосходительства розами. Генерал обладал цветущим семейством. Правда, тут уже не всё были розы, но было зато и много такого, на чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства. Да и что, какая цель в жизни важнее и святее целей родительских? К чему прикрепиться, как не к семейству? Семейство генерала состояло из супруги и трех взрослых дочерей. Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием, за которою он взял всего только пятьдесят душ, — правда, и послуживших к основанию его дальнейшей фортуны. Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил. Генеральша была из княжеского рода Мышкиных, рода хотя и не блестящего, но весьма древнего, и за свое происхождение весьма уважала себя. Некто из тогдашних влиятельных лиц, один из тех покровителей, которым покровительство, впрочем, ничего не стоит, согласился заинтересоваться браком молодой княжны. Он отворил калитку молодому офицеру и толкнул его в ход, а тому даже и не толчка, а только разве одного взгляда надо было — не пропал бы даром! За немногими исключениями, супруги прожили всё время своего долгого юбилея согласно. Еще в очень молодых летах своих генеральша умела найти себе, как урожденная княжна и последняя в роде, а может быть и по личным качествам, некоторых очень высоких покровительниц. Впоследствии, при богатстве и служебном значении своего супруга, она начала в этом высшем кругу даже несколько и освоиваться.

[¶1] During these last few years all three of the general’s daughters—Alexandra, Adelaida, and Aglaya—had grown up and matured. Of course they were only Epanchins, but their mother’s family was noble; they might expect considerable fortunes; their father had hopes of attaining to very high rank indeed in his country’s service—all of which was satisfactory. All three of the girls were decidedly pretty, even the eldest, Alexandra, who was just twenty-five years old. The middle daughter was now twenty-three, while the youngest, Aglaya, was twenty. This youngest girl was absolutely a beauty, and had begun of late to attract considerable attention in society. But this was not all, for every one of the three was clever, well educated, and accomplished. It was a matter of general knowledge that the three girls were very fond of one another, and supported each other in every way; it was even said that the two elder ones had made certain sacrifices for the sake of the idol of the household, Aglaya. In society they not only disliked asserting themselves, but were actually retiring. Certainly no one could blame them for being too arrogant or haughty, and yet everybody was well aware that they were proud and quite understood their own value. The eldest was musical, while the second was a clever artist, which fact she had concealed until lately. In a word, the world spoke well of the girls; but they were not without their enemies, and occasionally people talked with horror of the number of books they had read. They were in no hurry to marry. They liked good society, but were not too keen about it. All this was the more remarkable, because everyone was well aware of the hopes and aims of their parents.

> Russian: В эти последние годы подросли и созрели все три генеральские дочери — Александра, Аделаида и Аглая. Правда, все три были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым немалым, с родителем, претендующим впоследствии, может быть, и на очень высокое место, и, что тоже довольно важно, — все три были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет. Средней было двадцать три года, а младшей, Аглае, только что исполнилось двадцать. Эта младшая была даже совсем красавица и начинала в свете обращать на себя большое внимание. Но и это было еще не всё: все три отличались образованием, умом и талантами. Известно было, что они замечательно любили друг друга и одна другую поддерживали. Упоминалось даже о каких-то будто бы пожертвованиях двух старших в пользу общего домашнего идола — младшей. В обществе они не только не любили выставляться, но даже были слишком скромны. Никто не мог их упрекнуть в высокомерии и заносчивости, а между тем знали, что они горды и цену себе понимают. Старшая была музыкантша, средняя была замечательный живописец; но об этом почти никто не знал многие годы, и обнаружилось это только в самое последнее время, да и то нечаянно. Одним словом, про них говорилось чрезвычайно много похвального. Но были и недоброжелатели. С ужасом говорилось о том, сколько книг они прочитали. Замуж они не торопились; известным кругом общества хотя и дорожили, но всё же не очень. Это тем более было замечательно, что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.

[¶2] It was about eleven o’clock in the forenoon when the prince rang the bell at General Epanchin’s door. The general lived on the first floor or flat of the house, as modest a lodging as his position permitted. A liveried servant opened the door, and the prince was obliged to enter into long explanations with this gentleman, who, from the first glance, looked at him and his bundle with grave suspicion. At last, however, on the repeated positive assurance that he really was Prince Muishkin, and must absolutely see the general on business, the bewildered domestic showed him into a little ante-chamber leading to a waiting-room that adjoined the general’s study, there handing him over to another servant, whose duty it was to be in this ante-chamber all the morning, and announce visitors to the general. This second individual wore a dress coat, and was some forty years of age; he was the general’s special study servant, and well aware of his own importance.

> Russian: Было уже около одиннадцати часов, когда князь позвонил в квартиру генерала. Генерал жил во втором этаже и занимал помещение по возможности скромное, хотя и пропорциональное своему значению. Князю отворил ливрейный слуга, и ему долго нужно было объясняться с этим человеком, с самого начала посмотревшим на него и на его узелок подозрительно. Наконец на неоднократное и точное заявление, что он действительно князь Мышкин и что ему непременно надо видеть генерала по делу необходимому, недоумевающий человек препроводил его рядом, в маленькую переднюю, перед самою приемной, у кабинета, и сдал его с рук на руки другому человеку, дежурившему по утрам в этой передней и докладывавшему генералу о посетителях. Этот другой человек был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.

[¶3] “Wait in the next room, please; and leave your bundle here,” said the door-keeper, as he sat down comfortably in his own easy-chair in the ante-chamber. He looked at the prince in severe surprise as the latter settled himself in another chair alongside, with his bundle on his knees.

> Russian: — Подождите в приемной, а узелок здесь оставьте, — проговорил он, неторопливо и важно усаживаясь в свое кресло и с строгим удивлением посматривая на князя, расположившегося тут же рядом подле него на стуле, с своим узелком в руках.

[¶4] “If you don’t mind, I would rather sit here with you,” said the prince; “I should prefer it to sitting in there.”

> Russian: — Если позволите, — сказал князь, — я бы подождал лучше здесь с вами, а там что ж мне одному?

[¶5] “Oh, but you can’t stay here. You are a visitor—a guest, so to speak. Is it the general himself you wish to see?”

> Russian: — В передней вам не стать, потому вы посетитель, иначе гость. Вам к самому генералу?

[¶6] The man evidently could not take in the idea of such a shabby-looking visitor, and had decided to ask once more.

> Russian: Лакей, видимо, не мог примириться с мыслью впустить такого посетителя и еще раз решился спросить его.

[¶7] “Yes—I have business—” began the prince.

> Russian: — Да, у меня дело... — начал было князь.

[¶8] “I do not ask you what your business may be, all I have to do is to announce you; and unless the secretary comes in here I cannot do that.”

> Russian: — Я вас не спрашиваю, какое именно дело, — мое дело только об вас доложить. А без секретаря, я сказал, докладывать о вас не пойду.

[¶9] The man’s suspicions seemed to increase more and more. The prince was too unlike the usual run of daily visitors; and although the general certainly did receive, on business, all sorts and conditions of men, yet in spite of this fact the servant felt great doubts on the subject of this particular visitor. The presence of the secretary as an intermediary was, he judged, essential in this case.

> Russian: Подозрительность этого человека, казалось, всё более и более увеличивалась; слишком уж князь не подходил под разряд вседневных посетителей, и хотя генералу довольно часто, чуть не ежедневно, в известный час приходилось принимать, особенно по _делам,_ иногда даже очень разнообразных гостей, но, несмотря на привычку и инструкцию, довольно широкую, камердинер был в большом сомнении; посредничество секретаря для доклада было необходимо.

[¶10] “Surely you—are from abroad?” he inquired at last, in a confused sort of way. He had begun his sentence intending to say, “Surely you are not Prince Muishkin, are you?”

> Russian: — Да вы точно... из-за границы? — как-то невольно спросил он наконец — и сбился; он хотел, может быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкин?»

[¶11] “Yes, straight from the train! Did not you intend to say, ‘Surely you are not Prince Muishkin?’ just now, but refrained out of politeness?”

> Russian: — Да, сейчас только из вагона. Мне кажется, вы хотели спросить: точно ли я князь Мышкин? да не спросили из вежливости.

[¶12] “H’m!” grunted the astonished servant.

> Russian: — Гм... — промычал удивленный лакей.

[¶13] “I assure you I am not deceiving you; you shall not have to answer for me. As to my being dressed like this, and carrying a bundle, there’s nothing surprising in that—the fact is, my circumstances are not particularly rosy at this moment.”

> Russian: — Уверяю вас, что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не будете. А что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.

[¶14] “H’m!—no, I’m not afraid of that, you see; I have to announce you, that’s all. The secretary will be out directly—that is, unless you—yes, that’s the rub—unless you—come, you must allow me to ask you—you’ve not come to beg, have you?”

> Russian: — Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы... Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно, узнать?

[¶15] “Oh dear no, you can be perfectly easy on that score. I have quite another matter on hand.”

> Russian: — О нет, в этом будьте совершенно удостоверены. У меня другое дело.

[¶16] “You must excuse my asking, you know. Your appearance led me to think—but just wait for the secretary; the general is busy now, but the secretary is sure to come out.”

> Russian: — Вы меня извините, а я на вас глядя спросил. Подождите секретаря; сам теперь занят с полковником, а затем придет и секретарь... компанейский.

[¶17] “Oh—well, look here, if I have some time to wait, would you mind telling me, is there any place about where I could have a smoke? I have my pipe and tobacco with me.”

> Russian: — Стало быть, если долго ждать, то я бы вас попросил: нельзя ли здесь где-нибудь покурить? У меня трубка и табак с собой.

[¶18] “_Smoke?_” said the man, in shocked but disdainful surprise, blinking his eyes at the prince as though he could not believe his senses. “No, sir, you cannot smoke here, and I wonder you are not ashamed of the very suggestion. Ha, ha! a cool idea that, I declare!”

> Russian: — По-ку-рить? — с презрительным недоумением вскинул на него глаза камердинер, как бы всё еще не веря ушам, — покурить? Нет, здесь вам нельзя покурить, а к тому же вам стыдно и в мыслях это содержать. Хе... чудно-с!

[¶19] “Oh, I didn’t mean in this room! I know I can’t smoke here, of course. I’d adjourn to some other room, wherever you like to show me to. You see, I’m used to smoking a good deal, and now I haven’t had a puff for three hours; however, just as you like.”

> Russian: — О, я ведь не в этой комнате просил; я ведь знаю; а я бы вышел куда-нибудь, где бы вы указали, потому я привык, а вот уж часа три не курил. Впрочем, как вам угодно, и, знаете, есть пословица: в чужой монастырь...

[¶20] “Now how on earth am I to announce a man like that?” muttered the servant. “In the first place, you’ve no right in here at all; you ought to be in the waiting-room, because you’re a sort of visitor—a guest, in fact—and I shall catch it for this. Look here, do you intend to take up you abode with us?” he added, glancing once more at the prince’s bundle, which evidently gave him no peace.

> Russian: — Ну как я об вас об таком доложу? — пробормотал почти невольно камердинер. — Первое то, что вам здесь и находиться не следует, а в приемной сидеть, потому вы сами на линии посетителя, иначе гость, и с меня спросится... Да вы что же, у нас жить, что ли, намерены? — прибавил он, еще раз накосившись на узелок князя, очевидно не дававший ему покоя.

[¶21] “No, I don’t think so. I don’t think I should stay even if they were to invite me. I’ve simply come to make their acquaintance, and nothing more.”

> Russian: — Нет, не думаю. Даже если б и пригласили, так не останусь. Я просто познакомиться только приехал, и больше ничего.

[¶22] “Make their acquaintance?” asked the man, in amazement, and with redoubled suspicion. “Then why did you say you had business with the general?”

> Russian: — Как? Познакомиться? — с удивлением и с утроенною подозрительностью спросил камердинер. — Как же вы сказали сперва, что по делу?

[¶23] “Oh well, very little business. There is one little matter—some advice I am going to ask him for; but my principal object is simply to introduce myself, because I am Prince Muishkin, and Madame Epanchin is the last of her branch of the house, and besides herself and me there are no other Muishkins left.”

> Russian: — О, почти не по делу! То есть, если хотите, и есть одно дело, так, только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.

[¶24] “What—you’re a relation then, are you?” asked the servant, so bewildered that he began to feel quite alarmed.

> Russian: — Так вы еще и родственник? — встрепенулся уже почти совсем испуганный лакей.

[¶25] “Well, hardly so. If you stretch a point, we are relations, of course, but so distant that one cannot really take cognizance of it. I once wrote to your mistress from abroad, but she did not reply. However, I have thought it right to make acquaintance with her on my arrival. I am telling you all this in order to ease your mind, for I see you are still far from comfortable on my account. All you have to do is to announce me as Prince Muishkin, and the object of my visit will be plain enough. If I am received—very good; if not, well, very good again. But they are sure to receive me, I should think; Madame Epanchin will naturally be curious to see the only remaining representative of her family. She values her Muishkin descent very highly, if I am rightly informed.”

> Russian: — И это почти что нет. Впрочем, если натягивать, конечно, родственники, но до того отдаленные, что, по-настоящему, и считаться даже нельзя. Я раз обращался к генеральше из-за границы с письмом, но она мне не ответила. Я все-таки почел нужным завязать сношения по возвращении. Вам же всё это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы всё еще беспокоитесь: доложите, что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна будет. Примут — хорошо, не примут — тоже, может быть, очень хорошо. Только не могут, кажется, не принять: генеральша, уж конечно, захочет видеть старшего и единственного представителя своего рода, а она породу свою очень ценит, как я об ней в точности слышал.

[¶26] The prince’s conversation was artless and confiding to a degree, and the servant could not help feeling that as from visitor to common serving-man this state of things was highly improper. His conclusion was that one of two things must be the explanation—either that this was a begging impostor, or that the prince, if prince he were, was simply a fool, without the slightest ambition; for a sensible prince with any ambition would certainly not wait about in ante-rooms with servants, and talk of his own private affairs like this. In either case, how was he to announce this singular visitor? “I really think I must request you to step into the next room!” he said, with all the insistence he could muster. “Why? If I had been sitting there now, I should not have had the opportunity of making these personal explanations. I see you are still uneasy about me and keep eyeing my cloak and bundle. Don’t you think you might go in yourself now, without waiting for the secretary to come out?”

> Russian: Казалось бы, разговор князя был самый простой; но чем он был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то, что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с _человеком._ А так как _люди_ гораздо умнее, чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову, что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало быть, и в том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать? — А все-таки вам в приемную бы пожаловать, — заметил он по возможности настойчивее. — Да вот сидел бы там, так вам бы всего и не объяснил, — весело засмеялся князь, — а, стало быть, вы всё еще беспокоились бы, глядя на мой плащ и узелок. А теперь вам, может, и секретаря ждать нечего, а пойти бы и доложить самим.

[¶27] “No, no! I can’t announce a visitor like yourself without the secretary. Besides the general said he was not to be disturbed—he is with the Colonel C—. Gavrila Ardalionovitch goes in without announcing.”

> Russian: — Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.

[¶28] “Who may that be? a clerk?” “What? Gavrila Ardalionovitch? Oh no; he belongs to one of the companies. Look here, at all events put your bundle down, here.”

> Russian: — Чиновник-то? — Гаврила-то Ардалионыч? Нет. Он в Компании от себя служит. Узелок-то постановьте хоть вон сюда.

[¶29] “Yes, I will if I may; and—can I take off my cloak”

> Russian: — Я уж об этом думал; если позволите. И, знаете, сниму я и плащ?

[¶30] “Of course; you can’t go in _there_ with it on, anyhow.”

> Russian: — Конечно, не в плаще же входить к нему.

[¶31] The prince rose and took off his mantle, revealing a neat enough morning costume—a little worn, but well made. He wore a steel watch chain and from this chain there hung a silver Geneva watch. Fool the prince might be, still, the general’s servant felt that it was not correct for him to continue to converse thus with a visitor, in spite of the fact that the prince pleased him somehow.

> Russian: Князь встал, поспешно снял с себя плащ и остался в довольно приличном и ловко сшитом, хотя и поношенном уже пиджаке. По жилету шла стальная цепочка. На цепочке оказались женевские серебряные часы. Хотя князь был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то что князь ему почему-то нравился, в своем роде конечно. Но, с другой точки зрения, он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.

[¶32] “And what time of day does the lady receive?” the latter asked, reseating himself in his old place.

> Russian: — А генеральша когда принимает? — спросил князь, усаживаясь опять на прежнее место.

[¶33] “Oh, that’s not in _my_ province! I believe she receives at any time; it depends upon the visitors. The dressmaker goes in at eleven. Gavrila Ardalionovitch is allowed much earlier than other people, too; he is even admitted to early lunch now and then.”

> Russian: — Это уж не мое дело-с. Принимают розно, судя по лицу. Модистку и в одиннадцать допустит. Гаврилу Ардалионыча тоже раньше других допускают, даже к раннему завтраку допускают.

[¶34] “It is much warmer in the rooms here than it is abroad at this season,” observed the prince; “but it is much warmer there out of doors. As for the houses—a Russian can’t live in them in the winter until he gets accustomed to them.”

> Russian: — Здесь у вас в комнатах теплее, чем за границей зимой, — заметил князь, — а вот там зато на улицах теплее нашего, а в домах зимой — так русскому человеку и жить с непривычки нельзя.

[¶35] “Don’t they heat them at all?”

> Russian: — Не топят?

[¶36] “Well, they do heat them a little; but the houses and stoves are so different to ours.”

> Russian: — Да, да и дома устроены иначе, то есть печи и окна.

[¶37] “H’m! were you long away?”

> Russian: — Гм! А долго вы изволили ездить?

[¶38] “Four years! and I was in the same place nearly all the time,—in one village.”

> Russian: — Да четыре года. Впрочем, я всё на одном почти месте сидел, в деревне.

[¶39] “You must have forgotten Russia, hadn’t you?” “Yes, indeed I had—a good deal; and, would you believe it, I often wonder at myself for not having forgotten how to speak Russian? Even now, as I talk to you, I keep saying to myself ‘how well I am speaking it.’ Perhaps that is partly why I am so talkative this morning. I assure you, ever since yesterday evening I have had the strongest desire to go on and on talking Russian.”

> Russian: — Отвыкли от нашего-то? — И это правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня всё говорить по-русски хочется.

[¶40] “H’m! yes; did you live in Petersburg in former years?” This good flunkey, in spite of his conscientious scruples, really could not resist continuing such a very genteel and agreeable conversation.

> Russian: — Гм! Хе! В Петербурге-то прежде живали? (Как ни крепился лакей, а невозможно было не поддержать такой учтивый и вежливый разговор).

[¶41] “In Petersburg? Oh no! hardly at all, and now they say so much is changed in the place that even those who did know it well are obliged to relearn what they knew. They talk a good deal about the new law courts, and changes there, don’t they?”

> Russian: — В Петербурге? Совсем почти нет, так, только проездом. И прежде ничего здесь не знал, а теперь столько, слышно, нового, что, говорят, кто и знал-то, так сызнова узнавать переучивается. Здесь про суды теперь много говорят.

[¶42] “H’m! yes, that’s true enough. Well now, how is the law over there, do they administer it more justly than here?”

> Russian: — Гм!.. Суды. Суды-то оно правда, что суды. А что, как там, справедливее в суде или нет?

[¶43] “Oh, I don’t know about that! I’ve heard much that is good about our legal administration, too. There is no capital punishment here for one thing.”

> Russian: — Не знаю. Я про наши много хорошего слышал. Вот, опять, у нас смертной казни нет.

[¶44] “Is there over there?” “Yes—I saw an execution in France—at Lyons. Schneider took me over with him to see it.”

> Russian: — А там казнят? — Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал.

[¶45] “What, did they hang the fellow?”

> Russian: — Вешают?

[¶46] “No, they cut off people’s heads in France.”

> Russian: — Нет, во Франции всё головы рубят.

[¶47] “What did the fellow do?—yell?”

> Russian: — Что же, кричит?

[¶48] “Oh no—it’s the work of an instant. They put a man inside a frame and a sort of broad knife falls by machinery—they call the thing a guillotine—it falls with fearful force and weight—the head springs off so quickly that you can’t wink your eye in between. But all the preparations are so dreadful. When they announce the sentence, you know, and prepare the criminal and tie his hands, and cart him off to the scaffold—that’s the fearful part of the business. The people all crowd round—even women—though they don’t at all approve of women looking on.”

> Russian: — Куды! В одно мгновение. Человека кладут, и падает этакий широкий нож, по машине, гильотиной называется, тяжело, сильно... Голова отскочит так, что и глазом не успеешь мигнуть. Приготовления тяжелы. Вот когда объявляют приговор, снаряжают, вяжут, на эшафот взводят, вот тут ужасно! Народ сбегается, даже женщины, хоть там и не любят, чтобы женщины глядели.

[¶49] “No, it’s not a thing for women.”

> Russian: — Не их дело.

[¶50] “Of course not—of course not!—bah! The criminal was a fine intelligent fearless man; Le Gros was his name; and I may tell you—believe it or not, as you like—that when that man stepped upon the scaffold he _cried_, he did indeed,—he was as white as a bit of paper. Isn’t it a dreadful idea that he should have cried—cried! Whoever heard of a grown man crying from fear—not a child, but a man who never had cried before—a grown man of forty-five years. Imagine what must have been going on in that man’s mind at such a moment; what dreadful convulsions his whole spirit must have endured; it is an outrage on the soul that’s what it is. Because it is said ‘thou shalt not kill,’ is he to be killed because he murdered some one else? No, it is not right, it’s an impossible theory. I assure you, I saw the sight a month ago and it’s dancing before my eyes to this moment. I dream of it, often.”

> Russian: — Конечно! Конечно! Этакую муку!.. Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил — плакал, белый как бумага. Разве это возможно? Разве не ужас? Ну кто же со страху плачет? Я и не думал, чтоб от страху можно было заплакать не ребенку, человеку, который никогда не плакал, человеку в сорок пять лет. Что же с душой в эту минуту делается, до каких судорог ее доводят? Надругательство над душой, больше ничего! Сказано: «Не убий», так за то, что он убил, и его убивать? Нет, это нельзя. Вот я уж месяц назад это видел, а до сих пор у меня как пред глазами. Раз пять снилось.

[¶51] The prince had grown animated as he spoke, and a tinge of colour suffused his pale face, though his way of talking was as quiet as ever. The servant followed his words with sympathetic interest. Clearly he was not at all anxious to bring the conversation to an end. Who knows? Perhaps he too was a man of imagination and with some capacity for thought.

> Russian: Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не хотелось; может быть, тоже был человек с воображением и попыткой на мысль.

[¶52] “Well, at all events it is a good thing that there’s no pain when the poor fellow’s head flies off,” he remarked.

> Russian: — Хорошо еще вот, что муки немного, — заметил он, — когда голова отлетает.

[¶53] “Do you know, though,” cried the prince warmly, “you made that remark now, and everyone says the same thing, and the machine is designed with the purpose of avoiding pain, this guillotine I mean; but a thought came into my head then: what if it be a bad plan after all? You may laugh at my idea, perhaps—but I could not help its occurring to me all the same. Now with the rack and tortures and so on—you suffer terrible pain of course; but then your torture is bodily pain only (although no doubt you have plenty of that) until you die. But _here_ I should imagine the most terrible part of the whole punishment is, not the bodily pain at all—but the certain knowledge that in an hour,—then in ten minutes, then in half a minute, then now—this very _instant_—your soul must quit your body and that you will no longer be a man—and that this is certain, _certain!_ That’s the point—the certainty of it. Just that instant when you place your head on the block and hear the iron grate over your head—then—that quarter of a second is the most awful of all. “This is not my own fantastical opinion—many people have thought the same; but I feel it so deeply that I’ll tell you what I think. I believe that to execute a man for murder is to punish him immeasurably more dreadfully than is equivalent to his crime. A murder by sentence is far more dreadful than a murder committed by a criminal. The man who is attacked by robbers at night, in a dark wood, or anywhere, undoubtedly hopes and hopes that he may yet escape until the very moment of his death. There are plenty of instances of a man running away, or imploring for mercy—at all events hoping on in some degree—even after his throat was cut. But in the case of an execution, that last hope—having which it is so immeasurably less dreadful to die,—is taken away from the wretch and _certainty_ substituted in its place! There is his sentence, and with it that terrible certainty that he cannot possibly escape death—which, I consider, must be the most dreadful anguish in the world. You may place a soldier before a cannon’s mouth in battle, and fire upon him—and he will still hope. But read to that same soldier his death-sentence, and he will either go mad or burst into tears. Who dares to say that any man can suffer this without going mad? No, no! it is an abuse, a shame, it is unnecessary—why should such a thing exist? Doubtless there may be men who have been sentenced, who have suffered this mental anguish for a while and then have been reprieved; perhaps such men may have been able to relate their feelings afterwards. Our Lord Christ spoke of this anguish and dread. No! no! no! No man should be treated so, no man, no man!”

> Russian: — Знаете ли что? — горячо подхватил князь. — Вот вы это заметили, и это все точно так же замечают, как вы, и машина для того выдумана, гильотина. А мне тогда же пришла в голову одна мысль: а что, если это даже и хуже? Вам это смешно, вам это дико кажется, а при некотором воображении даже и такая мысль в голову вскочит. Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало быть, всё это от душевного страдания отвлекает, так что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь. А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что это уж наверно; главное то, что _наверно._ Вот как голову кладешь под самый нож и слышишь, как он склизнет над головой, вот эти-то четверть секунды всего и страшнее. Знаете ли, что это не моя фантазия, а что так многие говорили? Я до того этому верю, что прямо вам скажу мое мнение. Убивать за убийство несоразмерно большее наказание, чем самое преступление. Убийство по приговору несоразмерно ужаснее, чем убийство разбойничье. Тот, кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу, или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения. Примеры бывали, что уж горло перерезано, а он еще надеется, или бежит, или просит. А тут всю эту последнюю надежду, с которою умирать в десять раз легче, отнимают _наверно;_ тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете. Приведите и поставьте солдата против самой пушки на сражении и стреляйте в него, он еще всё будет надеяться, но прочтите этому самому солдату приговор _наверно,_ и он с ума сойдет или заплачет. Кто сказал, что человеческая природа в состоянии вынести это без сумасшествия? Зачем такое ругательство, безобразное, ненужное, напрасное? Может быть, и есть такой человек, которому прочли приговор, дали помучиться, а потом сказали: «Ступай, тебя прощают». Вот этакой человек, может быть, мог бы рассказать. Об этой муке и об этом ужасе и Христос говорил. Нет, с человеком так нельзя поступать!

[¶54] The servant, though of course he could not have expressed all this as the prince did, still clearly entered into it and was greatly conciliated, as was evident from the increased amiability of his expression. “If you are really very anxious for a smoke,” he remarked, “I think it might possibly be managed, if you are very quick about it. You see they might come out and inquire for you, and you wouldn’t be on the spot. You see that door there? Go in there and you’ll find a little room on the right; you can smoke there, only open the window, because I ought not to allow it really, and—.” But there was no time, after all. A young fellow entered the ante-room at this moment, with a bundle of papers in his hand. The footman hastened to help him take off his overcoat. The new arrival glanced at the prince out of the corners of his eyes.

> Russian: Камердинер хотя и не мог бы так выразить всё это, как князь, но, конечно, хотя не всё, но главное понял, что видно было даже по умилившемуся лицу его. — Если уж так вам желательно, — промолвил он, — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка: там можно, только форточку растворите, потому оно не порядок... Но князь не успел сходить покурить. В переднюю вдруг вошел молодой человек с бумагами в руках. Камердинер стал снимать с него шубу. Молодой человек скосил глаза на князя.

[¶55] “This gentleman declares, Gavrila Ardalionovitch,” began the man, confidentially and almost familiarly, “that he is Prince Muishkin and a relative of Madame Epanchin’s. He has just arrived from abroad, with nothing but a bundle by way of luggage—.”

> Russian: — Это, Гаврила Ардалионыч, — начал конфиденциально и почти фамильярно камердинер, — докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только...

[¶56] The prince did not hear the rest, because at this point the servant continued his communication in a whisper. Gavrila Ardalionovitch listened attentively, and gazed at the prince with great curiosity. At last he motioned the man aside and stepped hurriedly towards the prince.

> Russian: Дальнейшего князь не услышал, потому что камердинер начал шептать. Гаврила Ардалионович слушал внимательно и поглядывал на князя с большим любопытством, наконец перестал слушать и нетерпеливо приблизился к нему.

[¶57] “Are you Prince Muishkin?” he asked, with the greatest courtesy and amiability. He was a remarkably handsome young fellow of some twenty-eight summers, fair and of middle height; he wore a small beard, and his face was most intelligent. Yet his smile, in spite of its sweetness, was a little thin, if I may so call it, and showed his teeth too evenly; his gaze though decidedly good-humoured and ingenuous, was a trifle too inquisitive and intent to be altogether agreeable.

> Russian: — Вы князь Мышкин? — спросил он чрезвычайно любезно и вежливо. Это был очень красивый молодой человек, тоже лет двадцати восьми, стройный блондин, средне-высокого роста, с маленькою, наполеоновскою бородкой, с умным и очень красивым лицом. Только улыбка его, при всей ее любезности, была что-то уж слишком тонка; зубы выставлялись при этом что-то уж слишком жемчужно-ровно; взгляд, несмотря на всю веселость и видимое простодушие его, был что-то уж слишком пристален и испытующ.

[¶58] “Probably when he is alone he looks quite different, and hardly smiles at all!” thought the prince.

> Russian: «Он, должно быть, когда один, совсем не так смотрит и, может быть, никогда не смеется», — почувствовалось как-то князю.

[¶59] He explained about himself in a few words, very much the same as he had told the footman and Rogojin beforehand. Gavrila Ardalionovitch meanwhile seemed to be trying to recall something.

> Russian: Князь объяснил всё, что мог, наскоро, почти то же самое, что уже прежде объяснял камердинеру и еще прежде Рогожину. Гаврила Ардалионович меж тем как будто что-то припоминал.

[¶60] “Was it not you, then, who sent a letter a year or less ago—from Switzerland, I think it was—to Elizabetha Prokofievna (Mrs. Epanchin)?” “It was.”

> Russian: — Не вы ли, — спросил он, — изволили с год назад или даже ближе прислать письмо, кажется из Швейцарии, к Елизавете Прокофьевне? — Точно так.

[¶61] “Oh, then, of course they will remember who you are. You wish to see the general? I’ll tell him at once—he will be free in a minute; but you—you had better wait in the ante-chamber,—hadn’t you? Why is he here?” he added, severely, to the man.

> Russian: — Так вас здесь знают и наверно помнят. Вы к его превосходительству? Сейчас я доложу... Он сейчас будет свободен. Только вы бы... вам бы пожаловать пока в приемную... Зачем они здесь? — строго обратился он к камердинеру.

[¶62] “I tell you, sir, he wished it himself!”

> Russian: — Говорю, сами не захотели...

[¶63] At this moment the study door opened, and a military man, with a portfolio under his arm, came out talking loudly, and after bidding good-bye to someone inside, took his departure.

> Russian: В это время вдруг отворилась дверь из кабинета и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.

[¶64] “You there, Gania?” cried a voice from the study, “come in here, will you?”

> Russian: — Ты здесь, Ганя? — крикнул голос из кабинета, — а пожалуй-ка сюда!

[¶65] Gavrila Ardalionovitch nodded to the prince and entered the room hastily.

> Russian: Гаврила Ардалионович кивнул головой князю и поспешно прошел в кабинет.

[¶66] A couple of minutes later the door opened again and the affable voice of Gania cried:

> Russian: Минуты через две дверь отворилась снова и послышался звонкий и приветливый голос Гаврилы Ардалионовича:

[¶67] “Come in please, prince!”

> Russian: — Князь, пожалуйте!

## 3. Part One · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/3/#p-N

[¶0] General Ivan Fedorovitch Epanchin was standing in the middle of the room, and gazed with great curiosity at the prince as he entered. He even advanced a couple of steps to meet him. The prince came forward and introduced himself.

> Russian: Генерал, Иван Федорович Епанчин, стоял посреди своего кабинета и с чрезвычайным любопытством смотрел на входящего князя, даже шагнул к нему два шага. Князь подошел и отрекомендовался.

[¶1] “Quite so,” replied the general, “and what can I do for you?”

> Russian: — Так-с, — отвечал генерал, — чем же могу служить?

[¶2] “Oh, I have no special business; my principal object was to make your acquaintance. I should not like to disturb you. I do not know your times and arrangements here, you see, but I have only just arrived. I came straight from the station. I am come direct from Switzerland.”

> Russian: — Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить, так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений... Но я только что сам из вагона... приехал из Швейцарии...

[¶3] The general very nearly smiled, but thought better of it and kept his smile back. Then he reflected, blinked his eyes, stared at his guest once more from head to foot; then abruptly motioned him to a chair, sat down himself, and waited with some impatience for the prince to speak. Gania stood at his table in the far corner of the room, turning over papers.

> Russian: Генерал чуть-чуть было усмехнулся, но подумал и приостановился; потом еще подумал, прищурился, оглядел еще раз своего гостя с ног до головы, затем быстро указал ему стул, сам сел несколько наискось и в нетерпеливом ожидании повернулся к князю. Ганя стоял в углу кабинета, у бюро, и разбирал бумаги.

[¶4] “I have not much time for making acquaintances, as a rule,” said the general, “but as, of course, you have your object in coming, I—”

> Russian: — Для знакомств вообще я мало времени имею, — сказал генерал, — но так как вы, конечно, имеете свою цель, то...

[¶5] “I felt sure you would think I had some object in view when I resolved to pay you this visit,” the prince interrupted; “but I give you my word, beyond the pleasure of making your acquaintance I had no personal object whatever.”

> Russian: — Я так и предчувствовал, — перебил князь, — что вы непременно увидите в посещении моем какую-нибудь особенную цель. Но, ей-богу, кроме удовольствия познакомиться, у меня нет никакой частной цели.

[¶6] “The pleasure is, of course, mutual; but life is not all pleasure, as you are aware. There is such a thing as business, and I really do not see what possible reason there can be, or what we have in common to—” “Oh, there is no reason, of course, and I suppose there is nothing in common between us, or very little; for if I am Prince Muishkin, and your wife happens to be a member of my house, that can hardly be called a ‘reason.’ I quite understand that. And yet that was my whole motive for coming. You see I have not been in Russia for four years, and knew very little about anything when I left. I had been very ill for a long time, and I feel now the need of a few good friends. In fact, I have a certain question upon which I much need advice, and do not know whom to go to for it. I thought of your family when I was passing through Berlin. ‘They are almost relations,’ I said to myself, ‘so I’ll begin with them; perhaps we may get on with each other, I with them and they with me, if they are kind people;’ and I have heard that you are very kind people!” “Oh, thank you, thank you, I’m sure,” replied the general, considerably taken aback. “May I ask where you have taken up your quarters?”

> Russian: — Удовольствие, конечно, и для меня чрезвычайное, но не всё же забавы, иногда, знаете, случаются и дела... Притом же я никак не могу до сих пор разглядеть между нами общего... так сказать, причины... — Причины нет, бесспорно, и общего, конечно, мало. Потому что если я князь Мышкин и ваша супруга из нашего рода, то это, разумеется, не причина. Я это очень понимаю. Но, однако ж, весь-то мой повод в этом только и заключается. Я года четыре в России не был, с лишком; да и что я выехал: почти не в своем уме! И тогда ничего не знал, а теперь еще пуще. В людях хороших нуждаюсь; даже вот и дело одно имею и не знаю, куда сунуться. Еще в Берлине подумал: «Это почти родственники, начну с них; может быть, мы друг другу и пригодимся, они мне, я им, — если они люди хорошие». А я слышал, что вы люди хорошие. — Очень благодарен-с, — удивлялся генерал, — позвольте узнать, где остановились?

[¶7] “Nowhere, as yet.”

> Russian: — Я еще нигде не остановился.

[¶8] “What, straight from the station to my house? And how about your luggage?”

> Russian: — Значит, прямо из вагона ко мне? И... с поклажей?

[¶9] “I only had a small bundle, containing linen, with me, nothing more. I can carry it in my hand, easily. There will be plenty of time to take a room in some hotel by the evening.”

> Russian: — Да со мной поклажи всего один маленький узелок с бельем, и больше ничего; я его в руке обыкновенно несу. Я номер успею и вечером занять.

[¶10] “Oh, then you _do_ intend to take a room?”

> Russian: — Так вы всё еще имеете намерение номер занять?

[¶11] “Of course.”

> Russian: — О да, конечно.

[¶12] “To judge from your words, you came straight to my house with the intention of staying there.”

> Russian: — Судя по вашим словам, я было подумал, что вы уж так прямо ко мне.

[¶13] “That could only have been on your invitation. I confess, however, that I should not have stayed here even if you had invited me, not for any particular reason, but because it is—well, contrary to my practice and nature, somehow.” “Oh, indeed! Then it is perhaps as well that I neither _did_ invite you, nor _do_ invite you now. Excuse me, prince, but we had better make this matter clear, once for all. We have just agreed that with regard to our relationship there is not much to be said, though, of course, it would have been very delightful to us to feel that such relationship did actually exist; therefore, perhaps—”

> Russian: — Это могло быть, но не иначе как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так... по характеру. — Ну, стало быть, и кстати, что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом всё разъяснить: так как вот мы сейчас договорились, что насчет родственности между нами и слова не может быть, — хотя мне, разумеется, весьма было бы лестно, — то, стало быть...

[¶14] “Therefore, perhaps I had better get up and go away?” said the prince, laughing merrily as he rose from his place; just as merrily as though the circumstances were by no means strained or difficult. “And I give you my word, general, that though I know nothing whatever of manners and customs of society, and how people live and all that, yet I felt quite sure that this visit of mine would end exactly as it has ended now. Oh, well, I suppose it’s all right; especially as my letter was not answered. Well, good-bye, and forgive me for having disturbed you!”

> Russian: — То, стало быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал, что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло. Что ж, может быть, оно так и надо... Да и тогда мне тоже на письмо не ответили... Ну, прощайте и извините, что обеспокоил.

[¶15] The prince’s expression was so good-natured at this moment, and so entirely free from even a suspicion of unpleasant feeling was the smile with which he looked at the general as he spoke, that the latter suddenly paused, and appeared to gaze at his guest from quite a new point of view, all in an instant.

> Russian: Взгляд князя был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения, что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.

[¶16] “Do you know, prince,” he said, in quite a different tone, “I do not know you at all, yet, and after all, Elizabetha Prokofievna would very likely be pleased to have a peep at a man of her own name. Wait a little, if you don’t mind, and if you have time to spare?”

> Russian: — А знаете, князь, — сказал он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца... Подождите, если у вас время терпит.

[¶17] “Oh, I assure you I’ve lots of time, my time is entirely my own!” And the prince immediately replaced his soft, round hat on the table. “I confess, I thought Elizabetha Prokofievna would very likely remember that I had written her a letter. Just now your servant—outside there—was dreadfully suspicious that I had come to beg of you. I noticed that! Probably he has very strict instructions on that score; but I assure you I did not come to beg. I came to make some friends. But I am rather bothered at having disturbed you; that’s all I care about.—”

> Russian: — О, у меня время терпит; у меня время совершенно мое (и князь тотчас же поставил свою мягкую, кругло-полую шляпу на стол). Я, признаюсь, так и рассчитывал, что, может быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит, что я ей писал. Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал, что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись. Вот только думаю немного, что я вам помешал, и это меня беспокоит.

[¶18] “Look here, prince,” said the general, with a cordial smile, “if you really are the sort of man you appear to be, it may be a source of great pleasure to us to make your better acquaintance; but, you see, I am a very busy man, and have to be perpetually sitting here and signing papers, or off to see his excellency, or to my department, or somewhere; so that though I should be glad to see more of people, nice people—you see, I—however, I am sure you are so well brought up that you will see at once, and—but how old are you, prince?”

> Russian: — Вот что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит, что я хоть и рад людям... хорошим то есть... но... Впрочем, я так убежден, что вы превосходно воспитаны, что... А сколько вам лет, князь?

[¶19] “Twenty-six.”

> Russian: — Двадцать шесть.

[¶20] “No? I thought you very much younger.”

> Russian: — Ух! А я думал, гораздо меньше.

[¶21] “Yes, they say I have a ‘young’ face. As to disturbing you I shall soon learn to avoid doing that, for I hate disturbing people. Besides, you and I are so differently constituted, I should think, that there must be very little in common between us. Not that I will ever believe there is _nothing_ in common between any two people, as some declare is the case. I am sure people make a great mistake in sorting each other into groups, by appearances; but I am boring you, I see, you—”

> Russian: — Да, говорят, у меня лицо моложавое. А не мешать вам я научусь и скоро пойму, потому что сам очень не люблю мешать... И, наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид... по многим обстоятельствам, что у нас, пожалуй, и не может быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть... это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти... А впрочем, я, может быть, скучно начал? Вы, как будто...

[¶22] “Just two words: have you any means at all? Or perhaps you may be intending to undertake some sort of employment? Excuse my questioning you, but—”

> Russian: — Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние? Или, может быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять? Извините, что я так...

[¶23] “Oh, my dear sir, I esteem and understand your kindness in putting the question. No; at present I have no means whatever, and no employment either, but I hope to find some. I was living on other people abroad. Schneider, the professor who treated me and taught me, too, in Switzerland, gave me just enough money for my journey, so that now I have but a few copecks left. There certainly is one question upon which I am anxious to have advice, but—”

> Russian: — Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда, есть одно, и я нуждаюсь в совете, но...

[¶24] “Tell me, how do you intend to live now, and what are your plans?” interrupted the general.

> Russian: — Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? — перебил генерал.

[¶25] “I wish to work, somehow or other.”

> Russian: — Трудиться как-нибудь хотел.

[¶26] “Oh yes, but then, you see, you are a philosopher. Have you any talents, or ability in any direction—that is, any that would bring in money and bread? Excuse me again—”

> Russian: — О, да вы философ; а впрочем... знаете за собой таланты, способности, хотя бы некоторые, то есть из тех, которые насущный хлеб дают? Извините опять...

[¶27] “Oh, don’t apologize. No, I don’t think I have either talents or special abilities of any kind; on the contrary. I have always been an invalid and unable to learn much. As for bread, I should think—”

> Russian: — О, не извиняйтесь. Нет-с, я думаю, что не имею ни талантов, ни особых способностей; даже напротив, потому что я больной человек и правильно не учился. Что же касается до хлеба, то мне кажется...

[¶28] The general interrupted once more with questions; while the prince again replied with the narrative we have heard before. It appeared that the general had known Pavlicheff; but why the latter had taken an interest in the prince, that young gentleman could not explain; probably by virtue of the old friendship with his father, he thought. The prince had been left an orphan when quite a little child, and Pavlicheff had entrusted him to an old lady, a relative of his own, living in the country, the child needing the fresh air and exercise of country life. He was educated, first by a governess, and afterwards by a tutor, but could not remember much about this time of his life. His fits were so frequent then, that they made almost an idiot of him (the prince used the expression “idiot” himself). Pavlicheff had met Professor Schneider in Berlin, and the latter had persuaded him to send the boy to Switzerland, to Schneider’s establishment there, for the cure of his epilepsy, and, five years before this time, the prince was sent off. But Pavlicheff had died two or three years since, and Schneider had himself supported the young fellow, from that day to this, at his own expense. Although he had not quite cured him, he had greatly improved his condition; and now, at last, at the prince’s own desire, and because of a certain matter which came to the ears of the latter, Schneider had despatched the young man to Russia.

> Russian: Генерал опять перебил и опять стал расспрашивать. Князь снова рассказал всё, что было уже рассказано. Оказалось, что генерал слышал о покойном Павлищеве и даже знавал лично. Почему Павлищев интересовался его воспитанием, князь и сам не мог объяснить, — впрочем, просто, может быть, по старой дружбе с покойным отцом его. Остался князь после родителей еще малым ребенком, всю жизнь проживал и рос по деревням, так как и здоровье его требовало сельского воздуха. Павлищев доверил его каким-то старым помещицам, своим родственницам; для него нанималась сначала гувернантка, потом гувернер; он объявил, впрочем, что хотя и всё помнит, но мало может удовлетворительно объяснить, потому что во многом не давал себе отчета. Частые припадки его болезни сделали из него совсем почти идиота (князь так и сказал «идиота»). Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще за духовное развитие; что Павлищев отправил его к нему в Швейцарию лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал его еще года два; что он его не вылечил, но очень много помог, и что, наконец, по его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил его теперь в Россию.

[¶29] The general was much astonished.

> Russian: Генерал очень удивился.

[¶30] “Then you have no one, absolutely _no_ one in Russia?” he asked.

> Russian: — И у вас в России никого, решительно никого? — спросил он.

[¶31] “No one, at present; but I hope to make friends; and then I have a letter from—”

> Russian: — Теперь никого, но я надеюсь... притом я получил письмо...

[¶32] “At all events,” put in the general, not listening to the news about the letter, “at all events, you must have learned _something_, and your malady would not prevent your undertaking some easy work, in one of the departments, for instance?”

> Russian: — По крайней мере, — перебил генерал, не расслышав о письме, — вы чему-нибудь обучались, и ваша болезнь не помешает вам занять какое-нибудь, например, нетрудное место, в какой-нибудь службе?

[¶33] “Oh dear no, oh no! As for a situation, I should much like to find one for I am anxious to discover what I really am fit for. I have learned a good deal in the last four years, and, besides, I read a great many Russian books.”

> Russian: — О, наверно не помешает. И насчет места я бы очень даже желал, потому что самому хочется посмотреть, к чему я способен. Учился же я все четыре года постоянно, хотя и не совсем правильно, а так, по особой его системе, и при этом очень много русских книг удалось прочесть.

[¶34] “Russian books, indeed? Then, of course, you can read and write quite correctly?”

> Russian: — Русских книг? Стало быть, грамоту знаете и писать без ошибок можете?

[¶35] “Oh dear, yes!”

> Russian: — О, очень могу.

[¶36] “Capital! And your handwriting?” “Ah, there I am _really_ talented! I may say I am a real caligraphist. Let me write you something, just to show you,” said the prince, with some excitement.

> Russian: — Прекрасно-с; а почерк? — А почерк превосходный. Вот в этом у меня, пожалуй, и талант; в этом я просто каллиграф. Дайте мне, я вам сейчас напишу что-нибудь для пробы, — с жаром сказал князь.

[¶37] “With pleasure! In fact, it is very necessary. I like your readiness, prince; in fact, I must say—I—I—like you very well, altogether,” said the general.

> Russian: — Сделайте одолжение. И это даже надо... И люблю я эту вашу готовность, князь, вы очень, право, милы.

[¶38] “What delightful writing materials you have here, such a lot of pencils and things, and what beautiful paper! It’s a charming room altogether. I know that picture, it’s a Swiss view. I’m sure the artist painted it from nature, and that I have seen the very place—”

> Russian: — У вас же такие славные письменные принадлежности, и сколько у вас карандашей, сколько перьев, какая плотная, славная бумага... И какой славный у вас кабинет! Вот этот пейзаж я знаю; это вид швейцарский. Я уверен, что живописец с натуры писал, и я уверен, что это место я видел: это в кантоне Ури...

[¶39] “Quite likely, though I bought it here. Gania, give the prince some paper. Here are pens and paper; now then, take this table. What’s this?” the general continued to Gania, who had that moment taken a large photograph out of his portfolio, and shown it to his senior. “Halloa! Nastasia Philipovna! Did she send it you herself? Herself?” he inquired, with much curiosity and great animation.

> Russian: — Очень может быть, хотя это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на этот столик пожалуйте. Что это? — обратился генерал к Гане, который тем временем вынул из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна! Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.

[¶40] “She gave it me just now, when I called in to congratulate her. I asked her for it long ago. I don’t know whether she meant it for a hint that I had come empty-handed, without a present for her birthday, or what,” added Gania, with an unpleasant smile.

> Russian: — Сейчас, когда я был с поздравлением, дала. Я давно уже просил. Не знаю, уж не намек ли это с ее стороны, что я сам приехал с пустыми руками, без подарка, в такой день, — прибавил Ганя, неприятно улыбаясь.

[¶41] “Oh, nonsense, nonsense,” said the general, with decision. “What extraordinary ideas you have, Gania! As if she would hint; that’s not her way at all. Besides, what could _you_ give her, without having thousands at your disposal? You might have given her your portrait, however. Has she ever asked you for it?”

> Russian: — Ну нет, — с убеждением перебил генерал, — и какой, право, у тебя склад мыслей! Станет она намекать... да и не интересантка совсем. И притом, чем ты станешь дарить: ведь тут надо тысячи! Разве портретом? А что, кстати, не просила еще она у тебя портрета?

[¶42] “No, not yet. Very likely she never will. I suppose you haven’t forgotten about tonight, have you, Ivan Fedorovitch? You were one of those specially invited, you know.”

> Russian: — Нет, еще не просила; да, может быть, и никогда не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.

[¶43] “Oh no, I remember all right, and I shall go, of course. I should think so! She’s twenty-five years old today! And, you know, Gania, you must be ready for great things; she has promised both myself and Afanasy Ivanovitch that she will give a decided answer tonight, yes or no. So be prepared!”

> Russian: — Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм... А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя вечером скажет последнее слово: быть или не быть! Так смотри же, знай.

[¶44] Gania suddenly became so ill at ease that his face grew paler than ever.

> Russian: Ганя вдруг смутился, до того, что даже побледнел немного.

[¶45] “Are you sure she said that?” he asked, and his voice seemed to quiver as he spoke.

> Russian: — Она это наверно сказала? — спросил он, и голос его как бы дрогнул.

[¶46] “Yes, she promised. We both worried her so that she gave in; but she wished us to tell you nothing about it until the day.”

> Russian: — Третьего дня слово дала. Мы так приставали оба, что вынудили. Только тебе просила до времени не передавать.

[¶47] The general watched Gania’s confusion intently, and clearly did not like it.

> Russian: Генерал пристально рассматривал Ганю; смущение Гани ему видимо не нравилось.

[¶48] “Remember, Ivan Fedorovitch,” said Gania, in great agitation, “that I was to be free too, until her decision; and that even then I was to have my ‘yes or no’ free.”

> Russian: — Вспомните, Иван Федорович, — сказал тревожливо и колеблясь Ганя, — что ведь она дала мне полную свободу решенья до тех самых пор, пока не решит сама дела, да и тогда всё еще мое слово за мной...

[¶49] “Why, don’t you, aren’t you—” began the general, in alarm.

> Russian: — Так разве ты... так разве ты... — испугался вдруг генерал.

[¶50] “Oh, don’t misunderstand—”

> Russian: — Я ничего.

[¶51] “But, my dear fellow, what are you doing, what do you mean?”

> Russian: — Помилуй, что же ты с нами-то хочешь делать?

[¶52] “Oh, I’m not rejecting her. I may have expressed myself badly, but I didn’t mean that.”

> Russian: — Я ведь не отказываюсь. Я, может быть, не так выразился...

[¶53] “Reject her! I should think not!” said the general with annoyance, and apparently not in the least anxious to conceal it. “Why, my dear fellow, it’s not a question of your rejecting her, it is whether you are prepared to receive her consent joyfully, and with proper satisfaction. How are things going on at home?”

> Russian: — Еще бы ты-то отказывался! — с досадой проговорил генерал, не желая даже и сдерживать досады. — Тут, брат, дело уж не в том, что ты _не_ отказываешься, а дело в твоей готовности, в удовольствии, в радости, с которою примешь ее слова... Что у тебя дома делается?

[¶54] “At home? Oh, I can do as I like there, of course; only my father will make a fool of himself, as usual. He is rapidly becoming a general nuisance. I don’t ever talk to him now, but I hold him in check, safe enough. I swear if it had not been for my mother, I should have shown him the way out, long ago. My mother is always crying, of course, and my sister sulks. I had to tell them at last that I intended to be master of my own destiny, and that I expect to be obeyed at home. At least, I gave my sister to understand as much, and my mother was present.”

> Russian: — Да что дома? Дома всё состоит в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право, если бы не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня... слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.

[¶55] “Well, I must say, I cannot understand it!” said the general, shrugging his shoulders and dropping his hands. “You remember your mother, Nina Alexandrovna, that day she came and sat here and groaned—and when I asked her what was the matter, she says, ‘Oh, it’s such a _dishonour_ to us!’ dishonour! Stuff and nonsense! I should like to know who can reproach Nastasia Philipovna, or who can say a word of any kind against her. Did she mean because Nastasia had been living with Totski? What nonsense it is! You would not let her come near your daughters, says Nina Alexandrovna. What next, I wonder? I don’t see how she can fail to—to understand—”

> Russian: — А я, брат, продолжаю не постигать, — задумчиво заметил генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки. — Нина Александровна тоже намедни, вот когда приходила-то, помнишь? стонет и охает; «чего вы?» — спрашиваю. Выходит, что им будто бы тут _бесчестье._ Какое же тут бесчестье, позвольте спросить? Кто в чем может Настасью Филипповну укорить или что-нибудь про нее указать? Неужели то, что она с Тоцким была? Но ведь это такой уже вздор, при известных обстоятельствах особенно! «Вы, говорит, не пустите ее к вашим дочерям?» Ну! Эвона! Ай да Нина Александровна! То есть как это не понимать, как это не понимать...

[¶56] “Her own position?” prompted Gania. “She does understand. Don’t be annoyed with her. I have warned her not to meddle in other people’s affairs. However, although there’s comparative peace at home at present, the storm will break if anything is finally settled tonight.”

> Russian: — Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела не совались. И однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще не сказано, а гроза грянет. Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и всё скажется.

[¶57] The prince heard the whole of the foregoing conversation, as he sat at the table, writing. He finished at last, and brought the result of his labour to the general’s desk.

> Russian: Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой. Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.

[¶58] “So this is Nastasia Philipovna,” he said, looking attentively and curiously at the portrait. “How wonderfully beautiful!” he immediately added, with warmth. The picture was certainly that of an unusually lovely woman. She was photographed in a black silk dress of simple design, her hair was evidently dark and plainly arranged, her eyes were deep and thoughtful, the expression of her face passionate, but proud. She was rather thin, perhaps, and a little pale. Both Gania and the general gazed at the prince in amazement.

> Russian: — Так это Настасья Филипповна? — промолвил он, внимательно и любопытно поглядев на портрет. — Удивительно хороша! — прибавил он тотчас же с жаром. На портрете была изображена действительно необыкновенной красоты женщина. Она была сфотографирована в черном шелковом платье, чрезвычайно простого и изящного фасона; волосы, по-видимому темно-русые, были убраны просто, по-домашнему; глаза темные, глубокие, лоб задумчивый; выражение лица страстное и как бы высокомерное. Она была несколько худа лицом, может быть, и бледна... Ганя и генерал с изумлением посмотрели на князя...

[¶59] “How do you know it’s Nastasia Philipovna?” asked the general; “you surely don’t know her already, do you?” “Yes, I do! I have only been one day in Russia, but I have heard of the great beauty!” And the prince proceeded to narrate his meeting with Rogojin in the train and the whole of the latter’s story.

> Russian: — Как, Настасья Филипповна! Разве вы уж знаете и Настасью Филипповну? — спросил генерал. — Да; всего только сутки в России, а уж такую раскрасавицу знаю, — ответил князь и тут же рассказал про свою встречу с Рогожиным и передал весь рассказ его.

[¶60] “There’s news!” said the general in some excitement, after listening to the story with engrossed attention. “Oh, of course it’s nothing but humbug!” cried Gania, a little disturbed, however. “It’s all humbug; the young merchant was pleased to indulge in a little innocent recreation! I have heard something of Rogojin!”

> Russian: — Вот еще новости! — опять затревожился генерал, чрезвычайно внимательно выслушавший рассказ, и пытливо поглядел на Ганю. — Вероятно, одно только безобразие, — пробормотал тоже несколько замешавшийся Ганя, — купеческий сынок гуляет: Я про него что-то уже слышал.

[¶61] “Yes, so have I!” replied the general. “Nastasia Philipovna told us all about the earrings that very day. But now it is quite a different matter. You see the fellow really has a million of roubles, and he is passionately in love. The whole story smells of passion, and we all know what this class of gentry is capable of when infatuated. I am much afraid of some disagreeable scandal, I am indeed!”

> Russian: — Да и я, брат, слышал, — подхватил генерал. — Тогда же, после серег, Настасья Филипповна весь анекдот пересказывала. Да ведь дело-то теперь уже другое. Тут, может быть, действительно миллион сидит и... страсть, безобразная страсть, положим, но все-таки страстью пахнет, а ведь известно, на что эти господа способны, во всем хмелю!.. Гм!.. Не вышло бы анекдота какого-нибудь! — заключил генерал задумчиво.

[¶62] “You are afraid of the million, I suppose,” said Gania, grinning and showing his teeth.

> Russian: — Вы миллиона опасаетесь? — осклабился Ганя.

[¶63] “And you are _not_, I presume, eh?”

> Russian: — А ты нет, конечно?

[¶64] “How did he strike you, prince?” asked Gania, suddenly. “Did he seem to be a serious sort of a man, or just a common rowdy fellow? What was your own opinion about the matter?”

> Russian: — Как вам показалось, князь, — обратился вдруг к нему Ганя, — что это, серьезный какой-нибудь человек или только так, безобразник? Собственно ваше мнение?

[¶65] While Gania put this question, a new idea suddenly flashed into his brain, and blazed out, impatiently, in his eyes. The general, who was really agitated and disturbed, looked at the prince too, but did not seem to expect much from his reply.

> Russian: В Гане что-то происходило особенное, когда он задавал этот вопрос. Точно новая и особенная какая-то идея загорелась у него в мозгу и нетерпеливо засверкала в глазах его. Генерал же, который искренно и простосердечно беспокоился, тоже покосился на князя, но как бы не ожидая много от его ответа.

[¶66] “I really don’t quite know how to tell you,” replied the prince, “but it certainly did seem to me that the man was full of passion, and not, perhaps, quite healthy passion. He seemed to be still far from well. Very likely he will be in bed again in a day or two, especially if he lives fast.”

> Russian: — Не знаю, как вам сказать, — ответил князь, — только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно если закутит.

[¶67] “No! do you think so?” said the general, catching at the idea.

> Russian: — Так? Вам так показалось? — уцепился генерал за эту идею.

[¶68] “Yes, I do think so!”

> Russian: — Да, показалось.

[¶69] “Yes, but the sort of scandal I referred to may happen at any moment. It may be this very evening,” remarked Gania to the general, with a smile. “Of course; quite so. In that case it all depends upon what is going on in her brain at this moment.”

> Russian: — И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и не в несколько дней, а еще до вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, — усмехнулся генералу Ганя. — Гм!.. Конечно... Пожалуй, а уж тогда всё дело в том, как у ней в голове мелькнет, — сказал генерал.

[¶70] “You know the kind of person she is at times.” “How? What kind of person is she?” cried the general, arrived at the limits of his patience. “Look here, Gania, don’t you go annoying her tonight. What you are to do is to be as agreeable towards her as ever you can. Well, what are you smiling at? You must understand, Gania, that I have no interest whatever in speaking like this. Whichever way the question is settled, it will be to my advantage. Nothing will move Totski from his resolution, so I run no risk. If there is anything I desire, you must know that it is your benefit only. Can’t you trust me? You are a sensible fellow, and I have been counting on you; for, in this matter, that, that—”

> Russian: — А ведь вы знаете, какова она иногда? — То есть какова же? — вскинулся опять генерал, достигший чрезвычайного расстройства. — Послушай, Ганя, ты, пожалуйста, сегодня ей много не противоречь и постарайся этак, знаешь, быть... одним словом, быть по душе... Гм!.. Что ты так рот-то кривишь? Слушай, Гаврила Ардалионыч, кстати, очень даже кстати будет теперь сказать: из-за чего мы хлопочем? Понимаешь, что я относительно моей собственной выгоды, которая тут сидит, уже давно обеспечен; я так или иначе, а в свою пользу дело решу. Тоцкий решение свое принял непоколебимо, стало быть, и я совершенно уверен. И потому если я теперь желаю чего, так это единственно твоей пользы. Сам посуди; не доверяешь ты, что ли, мне? Притом же ты человек... человек... одним словом, человек умный, и я на тебя понадеялся... а это в настоящем случае, это... это...

[¶71] “Yes, that’s the chief thing,” said Gania, helping the general out of his difficulties again, and curling his lips in an envenomed smile, which he did not attempt to conceal. He gazed with his fevered eyes straight into those of the general, as though he were anxious that the latter might read his thoughts. The general grew purple with anger.

> Russian: — Это главное, — договорил Ганя, опять помогая затруднившемуся генералу и скорчив свои губы в ядовитейшую улыбку, которую уже не хотел скрывать. Он глядел своим воспаленным взглядом прямо в глаза генералу, как бы даже желая, чтобы тот прочел в его взгляде всю его мысль. Генерал побагровел и вспылил.

[¶72] “Yes, of course it is the chief thing!” he cried, looking sharply at Gania. “What a very curious man you are, Gania! You actually seem to be _glad_ to hear of this millionaire fellow’s arrival—just as though you wished for an excuse to get out of the whole thing. This is an affair in which you ought to act honestly with both sides, and give due warning, to avoid compromising others. But, even now, there is still time. Do you understand me? I wish to know whether you desire this arrangement or whether you do not? If not, say so,—and—and welcome! No one is trying to force you into the snare, Gavrila Ardalionovitch, if you see a snare in the matter, at least.”

> Russian: — Ну да, ум главное! — поддакнул он, резко смотря на Ганю. — И смешной же ты человек, Гаврила Ардалионыч! Ты ведь точно рад, я замечаю, этому купчику, как выходу для себя. Да тут именно чрез ум надо бы с самого начала дойти; тут именно надо понять и... и поступить с обеих сторон честно и прямо, не то... предуведомить заранее, чтобы не компрометировать других, тем паче что и времени к тому было довольно, и даже еще и теперь его остается довольно (генерал значительно поднял брови), несмотря на то что остается всего только несколько часов... Ты понял? Понял? Хочешь ты или не хочешь, в самом деле? Если не хочешь, скажи, и — милости просим. Никто вас, Гаврила Ардалионыч, не удерживает, никто насильно в капкан не тащит, если вы только видите тут капкан.

[¶73] “I do desire it,” murmured Gania, softly but firmly, lowering his eyes; and he relapsed into gloomy silence.

> Russian: — Я хочу, — вполголоса, но твердо промолвил Ганя, потупил глаза и мрачно замолк.

[¶74] The general was satisfied. He had excited himself, and was evidently now regretting that he had gone so far. He turned to the prince, and suddenly the disagreeable thought of the latter’s presence struck him, and the certainty that he must have heard every word of the conversation. But he felt at ease in another moment; it only needed one glance at the prince to see that in that quarter there was nothing to fear.

> Russian: Генерал был удовлетворен. Генерал погорячился, но уж видимо раскаивался, что далеко зашел. Он вдруг оборотился к князю, и, казалось, по лицу его вдруг прошла беспокойная мысль, что ведь князь был тут и всё-таки слышал. Но он мгновенно успокоился: при одном взгляде на князя можно было вполне успокоиться.

[¶75] “Oh!” cried the general, catching sight of the prince’s specimen of caligraphy, which the latter had now handed him for inspection. “Why, this is simply beautiful; look at that, Gania, there’s real talent there!”

> Russian: — Ого! — вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, — да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

[¶76] On a sheet of thick writing-paper the prince had written in medieval characters the legend:

> Russian: На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу:

[¶77] “The gentle Abbot Pafnute signed this.”

> Russian: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

[¶78] “There,” explained the prince, with great delight and animation, “there, that’s the abbot’s real signature—from a manuscript of the fourteenth century. All these old abbots and bishops used to write most beautifully, with such taste and so much care and diligence. Have you no copy of Pogodin, general? If you had one I could show you another type. Stop a bit—here you have the large round writing common in France during the eighteenth century. Some of the letters are shaped quite differently from those now in use. It was the writing current then, and employed by public writers generally. I copied this from one of them, and you can see how good it is. Look at the well-rounded a and d. I have tried to translate the French character into the Russian letters—a difficult thing to do, but I think I have succeeded fairly. Here is a fine sentence, written in a good, original hand—‘Zeal triumphs over all.’ That is the script of the Russian War Office. That is how official documents addressed to important personages should be written. The letters are round, the type black, and the style somewhat remarkable. A stylist would not allow these ornaments, or attempts at flourishes—just look at these unfinished tails!—but it has distinction and really depicts the soul of the writer. He would like to give play to his imagination, and follow the inspiration of his genius, but a soldier is only at ease in the guard-room, and the pen stops half-way, a slave to discipline. How delightful! The first time I met an example of this handwriting, I was positively astonished, and where do you think I chanced to find it? In Switzerland, of all places! Now that is an ordinary English hand. It can hardly be improved, it is so refined and exquisite—almost perfection. This is an example of another kind, a mixture of styles. The copy was given me by a French commercial traveller. It is founded on the English, but the downstrokes are a little blacker, and more marked. Notice that the oval has some slight modification—it is more rounded. This writing allows for flourishes; now a flourish is a dangerous thing! Its use requires such taste, but, if successful, what a distinction it gives to the whole! It results in an incomparable type—one to fall in love with!”

> Russian: — Вот это, — разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, — это собственная подпись игумена Пафнутия, со снимка четырнадцатого столетия. Они превосходно подписывались, все эти наши старые игумены и митрополиты, и с каким иногда вкусом, с каким старанием! Неужели у вас нет хоть погодинского издания, генерал? Потом я вот тут написал другим шрифтом: это круглый крупный французский шрифт прошлого столетия, иные буквы даже иначе писались, шрифт площадной, шрифт публичных писцов, заимствованный с их образчиков (у меня был один), — согласитесь сами, что он не без достоинств. Взгляните на эти круглые _д, а._ Я перевел французский характер в русские буквы, что очень трудно, а вышло удачно. Вот и еще прекрасный и оригинальный шрифт, вот эта фраза: «Усердие всё превозмогает». Это шрифт русский, писарский или, если хотите, военно-писарский. Так пишется казенная бумага к важному лицу, тоже круглый шрифт, славный, _черный_ шрифт, черно написано, но с замечательным вкусом. Каллиграф не допустил бы этих росчерков, или, лучше сказать, этих попыток расчеркнуться, вот этих недоконченных полухвостиков, — замечаете, — а в целом, посмотрите, оно составляет ведь характер, и, право, вся тут военно-писарская душа проглянула: разгуляться бы и хотелось, и талант просится, да воротник военный туго на крючок стянут, дисциплина и в почерке вышла, прелесть! Это недавно меня один образчик такой поразил, случайно нашел, да еще где? в Швейцарии! Ну, вот это простой, обыкновенный и чистейший английский шрифт: дальше уж изящество не может идти, тут всё прелесть, бисер, жемчуг; это законченно; но вот и вариация, и опять французская, я ее у одного французского путешествующего комми заимствовал: тот же английский шрифт, но черная линия капельку почернее и потолще, чем в английском, ан — пропорция света и нарушена; и заметьте тоже: овал изменен, капельку круглее, и вдобавок позволен росчерк, а росчерк — это наиопаснейшая вещь! Росчерк требует необыкновенного вкуса; но если только он удался, если только найдена пропорция, то этакой шрифт ни с чем не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.

[¶79] “Dear me! How you have gone into all the refinements and details of the question! Why, my dear fellow, you are not a caligraphist, you are an artist! Eh, Gania?”

> Russian: — Ого! да в какие вы тонкости заходите, — смеялся генерал, — да вы, батюшка, не просто каллиграф, вы артист, а? Ганя?

[¶80] “Wonderful!” said Gania. “And he knows it too,” he added, with a sarcastic smile.

> Russian: — Удивительно, — сказал Ганя, — и даже с сознанием своего назначения, — прибавил он, смеясь насмешливо

[¶81] “You may smile,—but there’s a career in this,” said the general. “You don’t know what a great personage I shall show this to, prince. Why, you can command a situation at thirty-five roubles per month to start with. However, it’s half-past twelve,” he concluded, looking at his watch; “so to business, prince, for I must be setting to work and shall not see you again today. Sit down a minute. I have told you that I cannot receive you myself very often, but I should like to be of some assistance to you, some small assistance, of a kind that would give you satisfaction. I shall find you a place in one of the State departments, an easy place—but you will require to be accurate. Now, as to your plans—in the house, or rather in the family of Gania here—my young friend, whom I hope you will know better—his mother and sister have prepared two or three rooms for lodgers, and let them to highly recommended young fellows, with board and attendance. I am sure Nina Alexandrovna will take you in on my recommendation. There you will be comfortable and well taken care of; for I do not think, prince, that you are the sort of man to be left to the mercy of Fate in a town like Petersburg. Nina Alexandrovna, Gania’s mother, and Varvara Alexandrovna, are ladies for whom I have the highest possible esteem and respect. Nina Alexandrovna is the wife of General Ardalion Alexandrovitch, my old brother in arms, with whom, I regret to say, on account of certain circumstances, I am no longer acquainted. I give you all this information, prince, in order to make it clear to you that I am personally recommending you to this family, and that in so doing, I am more or less taking upon myself to answer for you. The terms are most reasonable, and I trust that your salary will very shortly prove amply sufficient for your expenditure. Of course pocket-money is a necessity, if only a little; do not be angry, prince, if I strongly recommend you to avoid carrying money in your pocket. But as your purse is quite empty at the present moment, you must allow me to press these twenty-five roubles upon your acceptance, as something to begin with. Of course we will settle this little matter another time, and if you are the upright, honest man you look, I anticipate very little trouble between us on that score. Taking so much interest in you as you may perceive I do, I am not without my object, and you shall know it in good time. You see, I am perfectly candid with you. I hope, Gania, you have nothing to say against the prince’s taking up his abode in your house?”

> Russian: — Смейся, смейся, а ведь тут карьера, — сказал генерал, — Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу. Однако уж половина первого, — заключил он, взглянув на часы, — к делу, князь, потому мне надо поспешить, а сегодня, может, мы с вами не встретимся! Присядьте-ка на минутку; я вам уже изъяснил, что принимать вас очень часто не в состоянии; но помочь вам капельку искренно желаю, капельку разумеется, то есть в виде необходимейшего, а там как уж вам самим будет угодно. Местечко в канцелярии я вам приищу, не тугое, но потребует аккуратности. Теперь-с насчет дальнейшего: в доме, то есть в семействе Гаврилы Ардалионыча Иволгина, вот этого самого молодого моего друга, с которым прошу познакомиться, маменька его и сестрица очистили в своей квартире две-три меблированные комнаты и отдают их отлично рекомендованным жильцам, со столом и прислугой. Мою рекомендацию, я уверен, Нина Александровна примет. Для вас же, князь, это даже больше чем клад, во-первых, потому, что вы будете не один, а, так сказать, в недрах семейства, а, по моему взгляду, вам нельзя с первого шагу очутиться одним в такой столице, как Петербург. Нина Александровна, маменька, и Варвара Ардалионовна, сестрица Гаврилы Ардалионыча, — дамы, которых я уважаю чрезмерно. Нина Александровна, супруга Ардалиона Александровича, отставленного генерала, моего бывшего товарища по первоначальной службе, но с которым я, по некоторым обстоятельствам, прекратил сношения, что, впрочем, не мешает мне в своем роде уважать его. Всё это я вам изъясняю, князь, с тем, чтобы вы поняли, что я вас, так сказать, лично рекомендую, следственно, за вас как бы тем ручаюсь. Плата самая умеренная, и, я надеюсь, жалованье ваше вскорости будет совершенно к тому достаточно. Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане. Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей. Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может. Если же я вами так интересуюсь, то у меня на ваш счет есть даже некоторая цель; впоследствии вы ее узнаете. Видите, я с вами совершенно просто; надеюсь, Ганя, ты ничего не имеешь против помещения князя в вашей квартире?

[¶82] “Oh, on the contrary! my mother will be very glad,” said Gania, courteously and kindly.

> Russian: — О, напротив! И мамаша будет очень рада... — вежливо и предупредительно подтвердил Ганя.

[¶83] “I think only one of your rooms is engaged as yet, is it not? That fellow Ferd-Ferd—” “Ferdishenko.”

> Russian: — У вас ведь, кажется, только еще одна комната и занята. Этот, как его, Ферд... Фер... — Фердыщенко.

[¶84] “Yes—I don’t like that Ferdishenko. I can’t understand why Nastasia Philipovna encourages him so. Is he really her cousin, as he says?”

> Russian: — Ну да; не нравится мне этот ваш Фердыщенко: сальный шут какой-то. И не понимаю, почему его так поощряет Настасья Филипповна? Да он взаправду, что ли, ей родственник?

[¶85] “Oh dear no, it’s all a joke. No more cousin than I am.” “Well, what do you think of the arrangement, prince?”

> Russian: — О нет, всё это шутка! И не пахнет родственником. — Ну, черт с ним! Ну, так как же вы, князь, довольны или нет?

[¶86] “Thank you, general; you have behaved very kindly to me; all the more so since I did not ask you to help me. I don’t say that out of pride. I certainly did not know where to lay my head tonight. Rogojin asked me to come to his house, of course, but—”

> Russian: — Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не из гордости это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.

[¶87] “Rogojin? No, no, my good fellow. I should strongly recommend you, paternally,—or, if you prefer it, as a friend,—to forget all about Rogojin, and, in fact, to stick to the family into which you are about to enter.”

> Russian: — Рогожин? Ну нет; я бы вам посоветовал отечески или, если больше любите, дружески и забыть о господине Рогожине. Да и вообще советовал бы вам придерживаться семейства, в которое вы поступите.

[¶88] “Thank you,” began the prince; “and since you are so very kind there is just one matter which I—” “You must really excuse me,” interrupted the general, “but I positively haven’t another moment now. I shall just tell Elizabetha Prokofievna about you, and if she wishes to receive you at once—as I shall advise her—I strongly recommend you to ingratiate yourself with her at the first opportunity, for my wife may be of the greatest service to you in many ways. If she cannot receive you now, you must be content to wait till another time. Meanwhile you, Gania, just look over these accounts, will you? We mustn’t forget to finish off that matter—”

> Russian: — Если уж вы так добры, — начал было князь, — то вот у меня одно дело. Я получил уведомление... — Ну, извините, — перебил генерал, — теперь ни минуты более не имею. Сейчас я скажу о вас Лизавете Прокофьевне: если она пожелает принять вас теперь же (я уж в таком виде постараюсь вас отрекомендовать), то советую воспользоваться случаем и понравиться, потому Лизавета Прокофьевна очень может вам пригодиться; вы же однофамилец. Если не пожелает, то не взыщите, когда-нибудь в другое время. А ты, Ганя, взгляни-ка покамест на эти счеты, мы давеча с Федосеевым бились. Их надо бы не забыть включить...

[¶89] The general left the room, and the prince never succeeded in broaching the business which he had on hand, though he had endeavoured to do so four times. Gania lit a cigarette and offered one to the prince. The latter accepted the offer, but did not talk, being unwilling to disturb Gania’s work. He commenced to examine the study and its contents. But Gania hardly so much as glanced at the papers lying before him; he was absent and thoughtful, and his smile and general appearance struck the prince still more disagreeably now that the two were left alone together. Suddenly Gania approached our hero who was at the moment standing over Nastasia Philipovna’s portrait, gazing at it.

> Russian: Генерал вышел, и князь так и не успел рассказать о своем деле, о котором начинал было чуть ли не в четвертый раз. Ганя закурил папиросу и предложил другую князю; князь принял, но не заговаривал, не желая помешать, и стал рассматривать кабинет; но Ганя едва взглянул на лист бумаги, исписанный цифрами, указанный ему генералом. Он был рассеян; улыбка, взгляд, задумчивость Гани стали еще более тяжелы, на взгляд князя, когда они оба остались наедине. Вдруг он подошел к князю; тот в эту минуту стоял опять над портретом Настасьи Филипповны и рассматривал его.

[¶90] “Do you admire that sort of woman, prince?” he asked, looking intently at him. He seemed to have some special object in the question.

> Russian: — Так вам нравится такая женщина, князь? — спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намерение.

[¶91] “It’s a wonderful face,” said the prince, “and I feel sure that her destiny is not by any means an ordinary, uneventful one. Her face is smiling enough, but she must have suffered terribly—hasn’t she? Her eyes show it—those two bones there, the little points under her eyes, just where the cheek begins. It’s a proud face too, terribly proud! And I—I can’t say whether she is good and kind, or not. Oh, if she be but good! That would make all well!”

> Russian: — Удивительное лицо! — ответил князь, — и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!

[¶92] “And would you marry a woman like that, now?” continued Gania, never taking his excited eyes off the prince’s face.

> Russian: — А женились бы _вы_ на такой женщине? — продолжал Ганя, не спуская с него своего воспаленного взгляда.

[¶93] “I cannot marry at all,” said the latter. “I am an invalid.”

> Russian: — Я не могу жениться ни на ком, я нездоров. — сказал князь.

[¶94] “Would Rogojin marry her, do you think?” “Why not? Certainly he would, I should think. He would marry her tomorrow!—marry her tomorrow and murder her in a week!”

> Russian: — А Рогожин женился бы? Как вы думаете? — Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

[¶95] Hardly had the prince uttered the last word when Gania gave such a fearful shudder that the prince almost cried out.

> Russian: Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул.

[¶96] “What’s the matter?” said he, seizing Gania’s hand.

> Russian: — Что с вами? — проговорил он, хватая его за руку.

[¶97] “Your highness! His excellency begs your presence in her excellency’s apartments!” announced the footman, appearing at the door. The prince immediately followed the man out of the room.

> Russian: — Ваше сиятельство! Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, — возвестил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед за лакеем.

## 4. Part One · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/4/#p-N

[¶0] All three of the Miss Epanchins were fine, healthy girls, well-grown, with good shoulders and busts, and strong—almost masculine—hands; and, of course, with all the above attributes, they enjoyed capital appetites, of which they were not in the least ashamed.

> Russian: Все три девицы Епанчины были барышни здоровые, цветущие, рослые, с удивительными плечами, с мощною грудью, с сильными, почти как у мужчин, руками, и, конечно вследствие своей силы и здоровья, любили иногда хорошо покушать, чего вовсе и не желали скрывать.

[¶1] Elizabetha Prokofievna sometimes informed the girls that they were a little too candid in this matter, but in spite of their outward deference to their mother these three young women, in solemn conclave, had long agreed to modify the unquestioning obedience which they had been in the habit of according to her; and Mrs. General Epanchin had judged it better to say nothing about it, though, of course, she was well aware of the fact.

> Russian: Маменька их, генеральша Лизавета Прокофьевна, иногда косилась на откровенность их аппетита, но так как иные мнения ее, несмотря на всю наружную почтительность, с которою принимались дочерьми, в сущности, давно уже потеряли первоначальный и бесспорный авторитет между ними, и до такой даже степени, что установившийся согласный конклав трех девиц сплошь да рядом начинал пересиливать, то и генеральша, в видах собственного достоинства, нашла удобнее не спорить и уступать.

[¶2] It is true that her nature sometimes rebelled against these dictates of reason, and that she grew yearly more capricious and impatient; but having a respectful and well-disciplined husband under her thumb at all times, she found it possible, as a rule, to empty any little accumulations of spleen upon his head, and therefore the harmony of the family was kept duly balanced, and things went as smoothly as family matters can.

> Russian: Правда, характер весьма часто не слушался и не подчинялся решениям благоразумия; Лизавета Прокофьевна становилась с каждым годом всё капризнее и нетерпеливее, стала даже какая-то чудачка, но так как под рукой все-таки оставался весьма покорный и приученный муж, то излишнее и накопившееся изливалось обыкновенно на его голову, а затем гармония в семействе восстановлялась опять, и всё шло как не надо лучше.

[¶3] Mrs. Epanchin had a fair appetite herself, and generally took her share of the capital mid-day lunch which was always served for the girls, and which was nearly as good as a dinner. The young ladies used to have a cup of coffee each before this meal, at ten o’clock, while still in bed. This was a favourite and unalterable arrangement with them. At half-past twelve, the table was laid in the small dining-room, and occasionally the general himself appeared at the family gathering, if he had time.

> Russian: Генеральша, впрочем, и сама не теряла аппетита и обыкновенно, в половине первого, принимала участие в обильном завтраке, похожем почти на обед, вместе с дочерьми. По чашке кофею выпивалось барышнями еще раньше, ровно в десять часов, в постелях, в минуту пробуждения. Так им полюбилось и установилось раз навсегда. В половине же первого накрывался стол в маленькой столовой, близ мамашиных комнат, и к этому семейному и интимному завтраку являлся иногда и сам генерал, если позволяло время.

[¶4] Besides tea and coffee, cheese, honey, butter, pan-cakes of various kinds (the lady of the house loved these best), cutlets, and so on, there was generally strong beef soup, and other substantial delicacies.

> Russian: Кроме чаю, кофею, сыру, меду, масла, особых оладий, излюбленных самою генеральшей, котлет и прочего, подавался даже крепкий горячий бульон.

[¶5] On the particular morning on which our story has opened, the family had assembled in the dining-room, and were waiting the general’s appearance, the latter having promised to come this day. If he had been one moment late, he would have been sent for at once; but he turned up punctually.

> Russian: В то утро, в которое начался наш рассказ, всё семейство собралось в столовой в ожидании генерала, обещавшего явиться к половине первого. Если б он опоздал хоть минуту, за ним тотчас же послали бы; но он явился аккуратно.

[¶6] As he came forward to wish his wife good-morning and kiss her hands, as his custom was, he observed something in her look which boded ill. He thought he knew the reason, and had expected it, but still, he was not altogether comfortable. His daughters advanced to kiss him, too, and though they did not look exactly angry, there was something strange in their expression as well.

> Russian: Подойдя поздороваться с супругой и поцеловать у ней ручку, он заметил в лице ее на этот раз что-то слишком особенное. И хотя он еще накануне предчувствовал, что так именно и будет сегодня по одному «анекдоту» (как он сам по привычке своей выражался), и, уже засыпая вчера, об этом беспокоился, но все-таки теперь опять струсил. Дочери подошли с ним поцеловаться; тут хотя и не сердились на него, но все-таки и тут было тоже как бы что-то особенное.

[¶7] The general was, owing to certain circumstances, a little inclined to be too suspicious at home, and needlessly nervous; but, as an experienced father and husband, he judged it better to take measures at once to protect himself from any dangers there might be in the air.

> Russian: Правда, генерал, по некоторым обстоятельствам, стал излишне подозрителен; но так как он был отец и супруг опытный и ловкий, то тотчас же и взял свои меры.

[¶8] However, I hope I shall not interfere with the proper sequence of my narrative too much, if I diverge for a moment at this point, in order to explain the mutual relations between General Epanchin’s family and others acting a part in this history, at the time when we take up the thread of their destiny. I have already stated that the general, though he was a man of lowly origin, and of poor education, was, for all that, an experienced and talented husband and father. Among other things, he considered it undesirable to hurry his daughters to the matrimonial altar and to worry them too much with assurances of his paternal wishes for their happiness, as is the custom among parents of many grown-up daughters. He even succeeded in ranging his wife on his side on this question, though he found the feat very difficult to accomplish, because unnatural; but the general’s arguments were conclusive, and founded upon obvious facts. The general considered that the girls’ taste and good sense should be allowed to develop and mature deliberately, and that the parents’ duty should merely be to keep watch, in order that no strange or undesirable choice be made; but that the selection once effected, both father and mother were bound from that moment to enter heart and soul into the cause, and to see that the matter progressed without hindrance until the altar should be happily reached.

> Russian: Может быть, мы не очень повредим выпуклости нашего рассказа, если остановимся здесь и прибегнем к помощи некоторых пояснений для прямой и точнейшей постановки тех отношений и обстоятельств, в которых мы находим семейство генерала Епанчина в начале нашей повести. Мы уже сказали сейчас, что сам генерал хотя был человек и не очень образованный, а, напротив, как он сам выражался о себе, «человек самоучный», но был, однако же, опытным супругом и ловким отцом. Между прочим, он принял систему не торопить дочерей своих замуж, то есть не «висеть у них над душой» и не беспокоить их слишком томлением своей родительской любви об их счастии, как невольно и естественно происходит сплошь да рядом даже в самых умных семействах, в которых накопляются взрослые дочери. Он даже достиг того, что склонил и Лизавету Прокофьевну к своей системе, хотя дело вообще было трудное, — трудное потому, что и неестественное; но аргументы генерала были чрезвычайно значительны, основывались на осязаемых фактах. Да и предоставленные вполне своей воле и своим решениям невесты, натурально, принуждены же будут наконец взяться сами за ум, и тогда дело загорится, потому что возьмутся за дело охотой, отложив капризы и излишнюю разборчивость; родителям оставалось бы только неусыпнее и как можно неприметнее наблюдать, чтобы не произошло какого-нибудь странного выбора или неестественного уклонения, а затем, улучив надлежащий момент, разом помочь всеми силами и направить дело всеми влияниями.

[¶9] Besides this, it was clear that the Epanchins’ position gained each year, with geometrical accuracy, both as to financial solidity and social weight; and, therefore, the longer the girls waited, the better was their chance of making a brilliant match.

> Russian: Наконец, уж одно то, что с каждым годом, например, росло в геометрической прогрессии их состояние и общественное значение; следственно, чем больше уходило время, тем более выигрывали и дочери, даже как невесты.

[¶10] But again, amidst the incontrovertible facts just recorded, one more, equally significant, rose up to confront the family; and this was, that the eldest daughter, Alexandra, had imperceptibly arrived at her twenty-fifth birthday. Almost at the same moment, Afanasy Ivanovitch Totski, a man of immense wealth, high connections, and good standing, announced his intention of marrying. Afanasy Ivanovitch was a gentleman of fifty-five years of age, artistically gifted, and of most refined tastes. He wished to marry well, and, moreover, he was a keen admirer and judge of beauty.

> Russian: Но среди всех этих неотразимых фактов наступил и еще один факт: старшей дочери, Александре, вдруг и совсем почти неожиданно (как и всегда это так бывает), минуло двадцать пять лет. Почти в то же самое время и Афанасий Иванович Тоцкий, человек высшего света, с высшими связями и необыкновенного богатства, опять обнаружил свое старинное желание жениться. Это был человек лет пятидесяти пяти, изящного характера, с необыкновенною утонченностию вкуса. Ему хотелось жениться хорошо; ценитель красоты он был чрезвычайный.

[¶11] Now, since Totski had, of late, been upon terms of great cordiality with Epanchin, which excellent relations were intensified by the fact that they were, so to speak, partners in several financial enterprises, it so happened that the former now put in a friendly request to the general for counsel with regard to the important step he meditated. Might he suggest, for instance, such a thing as a marriage between himself and one of the general’s daughters?

> Russian: Так как с некоторого времени он с генералом Епанчиным состоял в необыкновенной дружбе, особенно усиленной взаимным участием в некоторых финансовых предприятиях, то и сообщил ему, так сказать, прося дружеского совета и руководства: возможно или нет предложение о браке с одною из его дочерей?

[¶12] Evidently the quiet, pleasant current of the family life of the Epanchins was about to undergo a change.

> Russian: В тихом и прекрасном течении семейной жизни генерала Епанчина наступал очевидный переворот.

[¶13] The undoubted beauty of the family, _par excellence_, was the youngest, Aglaya, as aforesaid. But Totski himself, though an egotist of the extremest type, realized that he had no chance there; Aglaya was clearly not for such as he.

> Russian: Бесспорною красавицей в семействе, как уже сказано было, была младшая, Аглая. Но даже сам Тоцкий, человек чрезвычайного эгоизма, понял, что не тут ему надо искать и что Аглая не ему предназначена.

[¶14] Perhaps the sisterly love and friendship of the three girls had more or less exaggerated Aglaya’s chances of happiness. In their opinion, the latter’s destiny was not merely to be very happy; she was to live in a heaven on earth. Aglaya’s husband was to be a compendium of all the virtues, and of all success, not to speak of fabulous wealth. The two elder sisters had agreed that all was to be sacrificed by them, if need be, for Aglaya’s sake; her dowry was to be colossal and unprecedented.

> Russian: Может быть, несколько слепая любовь и слишком горячая дружба сестер и преувеличивали дело, но судьба Аглаи предназначалась между ними, самым искренним образом, быть не просто судьбой, а возможным идеалом земного рая. Будущий муж Аглаи должен был быть обладателем всех совершенств и успехов, не говоря уже о богатстве. Сестры даже положили между собой, и как-то без особенных лишних слов, о возможности, если надо, пожертвования с их стороны в пользу Аглаи: приданое для Аглаи предназначалось колоссальное и из ряду вон.

[¶15] The general and his wife were aware of this agreement, and, therefore, when Totski suggested himself for one of the sisters, the parents made no doubt that one of the two elder girls would probably accept the offer, since Totski would certainly make no difficulty as to dowry. The general valued the proposal very highly. He knew life, and realized what such an offer was worth.

> Russian: Родители знали об этом соглашении двух старших сестер, и потому, когда Тоцкий попросил совета, между ними почти и сомнений не было, что одна из старших сестер наверно не откажется увенчать их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого. Предложение же Тоцкого сам генерал оценил тотчас же, с свойственным ему знанием жизни, чрезвычайно высоко.

[¶16] The answer of the sisters to the communication was, if not conclusive, at least consoling and hopeful. It made known that the eldest, Alexandra, would very likely be disposed to listen to a proposal.

> Russian: Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется.

[¶17] Alexandra was a good-natured girl, though she had a will of her own. She was intelligent and kind-hearted, and, if she were to marry Totski, she would make him a good wife. She did not care for a brilliant marriage; she was eminently a woman calculated to soothe and sweeten the life of any man; decidedly pretty, if not absolutely handsome. What better could Totski wish?

> Russian: Это была девушка хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?

[¶18] So the matter crept slowly forward. The general and Totski had agreed to avoid any hasty and irrevocable step. Alexandra’s parents had not even begun to talk to their daughters freely upon the subject, when suddenly, as it were, a dissonant chord was struck amid the harmony of the proceedings. Mrs. Epanchin began to show signs of discontent, and that was a serious matter. A certain circumstance had crept in, a disagreeable and troublesome factor, which threatened to overturn the whole business.

> Russian: И однако же, дело продолжало идти всё еще ощупью. Взаимно и дружески между Тоцким и генералом положено было избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого всё дело могло расстроиться безвозвратно.

[¶19] This circumstance had come into existence eighteen years before. Close to an estate of Totski’s, in one of the central provinces of Russia, there lived, at that time, a poor gentleman whose estate was of the wretchedest description. This gentleman was noted in the district for his persistent ill-fortune; his name was Barashkoff, and, as regards family and descent, he was vastly superior to Totski, but his estate was mortgaged to the last acre. One day, when he had ridden over to the town to see a creditor, the chief peasant of his village followed him shortly after, with the news that his house had been burnt down, and that his wife had perished with it, but his children were safe.

> Russian: Этот мудреный и хлопотливый «случай» (как выражался сам Тоцкий) начался очень давно, лет восемнадцать этак назад. Рядом с одним из богатейших поместий Афанасия Ивановича, в одной из срединных губерний, бедствовал один мелкопоместный и беднейший помещик. Это был человек замечательный по своим беспрерывным и анекдотическим неудачам, — один отставной офицер, хорошей дворянской фамилии, и даже в этом отношении почище Тоцкого, некто Филипп Александрович Барашков. Весь задолжавшийся и заложившийся, он успел уже наконец после каторжных, почти мужичьих трудов устроить кое-как свое маленькое хозяйство удовлетворительно. При малейшей удаче он необыкновенно ободрялся. Ободренный и просиявший надеждами, он отлучился на несколько дней в свой, уездный городок, чтобы повидаться и, буде возможно, столковаться окончательно с одним из главнейших своих кредиторов.

[¶20] Even Barashkoff, inured to the storms of evil fortune as he was, could not stand this last stroke. He went mad and died shortly after in the town hospital. His estate was sold for the creditors; and the little girls—two of them, of seven and eight years of age respectively,—were adopted by Totski, who undertook their maintenance and education in the kindness of his heart. They were brought up together with the children of his German bailiff. Very soon, however, there was only one of them left—Nastasia Philipovna—for the other little one died of whooping-cough. Totski, who was living abroad at this time, very soon forgot all about the child; but five years after, returning to Russia, it struck him that he would like to look over his estate and see how matters were going there, and, arrived at his bailiff’s house, he was not long in discovering that among the children of the latter there now dwelt a most lovely little girl of twelve, sweet and intelligent, and bright, and promising to develop beauty of most unusual quality—as to which last Totski was an undoubted authority.

> Russian: На третий день по прибытии его в город явился к нему из его деревеньки его староста, верхом, с обожженною щекой и обгоревшею бородой, и возвестил ему, что «вотчина сгорела», вчера, в самый полдень, причем «изволили сгореть и супруга, а деточки целы остались». Этого сюрприза даже и Барашков, приученный к «синякам фортуны», не мог вынести; он сошел с ума и чрез месяц помер в горячке. Сгоревшее имение, с разбредшимися по миру мужиками, было продано за долги; двух же маленьких девочек, шести и семи лет, детей Барашкова, по великодушию своему, принял на свое иждивение и воспитание Афанасий Иванович Тоцкий. Они стали воспитываться вместе с детьми управляющего Афанасия Ивановича, одного отставного и многосемейного чиновника и притом немца. Вскоре осталась одна только девочка, Настя, а младшая умерла от коклюша; Тоцкий же вскоре совсем и забыл о них обеих, проживая за границей. Лет пять спустя, однажды, Афанасий Иванович, проездом, вздумал заглянуть в свое поместье и вдруг заметил в деревенском своем доме, в семействе своего немца, прелестного ребенка, девочку лет двенадцати, резвую, милую, умненькую и обещавшую необыкновенную красоту; в этом отношении Афанасий Иванович был знаток безошибочный.

[¶21] He only stayed at his country seat a few days on this occasion, but he had time to make his arrangements. Great changes took place in the child’s education; a good governess was engaged, a Swiss lady of experience and culture. For four years this lady resided in the house with little Nastia, and then the education was considered complete. The governess took her departure, and another lady came down to fetch Nastia, by Totski’s instructions. The child was now transported to another of Totski’s estates in a distant part of the country. Here she found a delightful little house, just built, and prepared for her reception with great care and taste; and here she took up her abode together with the lady who had accompanied her from her old home. In the house there were two experienced maids, musical instruments of all sorts, a charming “young lady’s library,” pictures, paint-boxes, a lap-dog, and everything to make life agreeable. Within a fortnight Totski himself arrived, and from that time he appeared to have taken a great fancy to this part of the world and came down each summer, staying two and three months at a time. So passed four years peacefully and happily, in charming surroundings.

> Russian: В этот раз он пробыл в поместье всего несколько дней, но успел распорядиться; в воспитании девочки произошла значительная перемена: приглашена была почтенная и пожилая гувернантка, опытная в высшем воспитании девиц, швейцарка, образованная и преподававшая, кроме французского языка, и разные науки. Она поселилась в деревенском доме, и воспитание маленькой Настасьи приняло чрезвычайные размеры. Ровно чрез четыре года это воспитание кончилось; гувернантка уехала, а за Настей приехала одна барыня, тоже какая-то помещица и тоже соседка господина Тоцкого по имению, но уже в другой, далекой губернии, и взяла Настю с собой вследствие инструкции и полномочия от Афанасия Ивановича. В этом небольшом поместье оказался тоже, хотя и небольшой, только что отстроенный деревянный дом; убран он был особенно изящно, да и деревенька, как нарочно, называлась сельцо Отрадное. Помещица привезла Настю прямо в этот тихий домик, и так как сама она, бездетная вдова, жила всего в одной версте, то и сама поселилась вместе с Настей. Около Насти явилась старуха ключница и молодая, опытная горничная. В доме нашлись музыкальные инструменты, изящная девичья библиотека, картины, эстампы, карандаши, кисти, краски, удивительная левретка, а чрез две недели пожаловал и сам Афанасий Иванович... С тех пор он как-то особенно полюбил эту глухую степную свою деревеньку, заезжал каждое лето, гостил по два, даже по три месяца, и так прошло довольно долгое время, года четыре, спокойно и счастливо, со вкусом и изящно.

[¶22] At the end of that time, and about four months after Totski’s last visit (he had stayed but a fortnight on this occasion), a report reached Nastasia Philipovna that he was about to be married in St. Petersburg, to a rich, eminent, and lovely woman. The report was only partially true, the marriage project being only in an embryo condition; but a great change now came over Nastasia Philipovna. She suddenly displayed unusual decision of character; and without wasting time in thought, she left her country home and came up to St. Petersburg, straight to Totski’s house, all alone.

> Russian: Однажды случилось, что как-то в начале зимы, месяца четыре спустя после одного из летних приездов Афанасия Ивановича в Отрадное, заезжавшего на этот раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию. Слух этот оказался потом не во всех подробностях верным: свадьба и тогда была еще только в проекте, и всё еще было очень неопределенно, но в судьбе Настасьи Филипповны все-таки произошел с этого времени чрезвычайный переворот. Она вдруг выказала необыкновенную решимость и обнаружила самый неожиданный характер. Долго не думая, она бросила свой деревенский домик и вдруг явилась в Петербург, прямо к Тоцкому, одна-одинехонька.

[¶23] The latter, amazed at her conduct, began to express his displeasure; but he very soon became aware that he must change his voice, style, and everything else, with this young lady; the good old times were gone. An entirely new and different woman sat before him, between whom and the girl he had left in the country last July there seemed nothing in common.

> Russian: Тот изумился, начал было говорить; но вдруг оказалось, почти с первого слова, что надобно совершенно изменить слог, диапазон голоса, прежние темы приятных и изящных разговоров, употреблявшиеся доселе с таким успехом, логику — всё, всё, всё! Перед ним сидела совершенно другая женщина, нисколько не похожая на ту, которую он знал доселе и оставил всего только в июле месяце, в сельце Отрадном.

[¶24] In the first place, this new woman understood a good deal more than was usual for young people of her age; so much indeed, that Totski could not help wondering where she had picked up her knowledge. Surely not from her “young lady’s library”? It even embraced legal matters, and the “world” in general, to a considerable extent. Her character was absolutely changed. No more of the girlish alternations of timidity and petulance, the adorable naivete, the reveries, the tears, the playfulness... It was an entirely new and hitherto unknown being who now sat and laughed at him, and informed him to his face that she had never had the faintest feeling for him of any kind, except loathing and contempt—contempt which had followed closely upon her sensations of surprise and bewilderment after her first acquaintance with him.

> Russian: Эта новая женщина, оказалось, во-первых, необыкновенно много знала и понимала, — так много, что надо было глубоко удивляться, откуда могла она приобрести такие сведения, выработать в себе такие точные понятия. (Неужели из своей девичьей библиотеки?). Мало того, она даже юридически чрезвычайно много понимала и имела положительное знание если не света, то о том по крайней мере, как некоторые дела текут на свете; во-вторых, это был совершенно не тот характер, как прежде, то есть не что-то робкое, пансионски неопределенное, иногда очаровательное по своей оригинальной резвости и наивности, иногда грустное и задумчивое, удивленное, недоверчивое плачущее и беспокойное. Нет: тут хохотало пред ним и кололо его ядовитейшими сарказмами необыкновенное и неожиданное существо, прямо заявившее ему, что никогда оно не имело к нему в своем сердце ничего, кроме глубочайшего презрения, презрения до тошноты, наступившего тотчас же после первого удивления.

[¶25] This new woman gave him further to understand that though it was absolutely the same to her whom he married, yet she had decided to prevent this marriage—for no particular reason, but that she _chose_ to do so, and because she wished to amuse herself at his expense for that it was “quite her turn to laugh a little now!”

> Russian: Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле всё равно будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну, хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».

[¶26] Such were her words—very likely she did not give her real reason for this eccentric conduct; but, at all events, that was all the explanation she deigned to offer.

> Russian: Так по крайней мере она выражалась; всего, что было у ней на уме, она, может быть, и не высказала.

[¶27] Meanwhile, Totski thought the matter over as well as his scattered ideas would permit. His meditations lasted a fortnight, however, and at the end of that time his resolution was taken. The fact was, Totski was at that time a man of fifty years of age; his position was solid and respectable; his place in society had long been firmly fixed upon safe foundations; he loved himself, his personal comforts, and his position better than all the world, as every respectable gentleman should!

> Russian: Но покамест новая Настасья Филипповна хохотала и всё это излагала, Афанасий Иванович обдумывал про себя это дело и по возможности приводил в порядок несколько разбитые свои мысли. Это обдумывание продолжалось немало времени; он вникал и решался окончательно почти две недели; но через две недели его решение было принято. Дело в том, что Афанасию Ивановичу в то время было уже около пятидесяти лет, и человек он был в высшей степени солидный и установившийся. Постановка его в свете и в обществе давным-давно совершилась на самых прочных основаниях. Себя, свой покой и комфорт он любил и ценил более всего на свете, как и следовало в высшей степени порядочному человеку.

[¶28] At the same time his grasp of things in general soon showed Totski that he now had to deal with a being who was outside the pale of the ordinary rules of traditional behaviour, and who would not only threaten mischief but would undoubtedly carry it out, and stop for no one.

> Russian: Ни малейшего нарушения, ни малейшего колебания не могло быть допущено в том, что всею жизнью устанавливалось и приняло такую прекрасную форму. С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь дело с существом совершенно из ряду вон, что это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно.

[¶29] There was evidently, he concluded, something at work here; some storm of the mind, some paroxysm of romantic anger, goodness knows against whom or what, some insatiable contempt—in a word, something altogether absurd and impossible, but at the same time most dangerous to be met with by any respectable person with a position in society to keep up.

> Russian: Тут, очевидно, было что-то другое, подразумевалась какая-то душевная и сердечная бурда, — что-то вроде какого-то романического негодования бог знает на кого и за что, какого-то ненасытимого чувства презрения, совершенно выскочившего из мерки, — одним словом, что-то в высшей степени смешное и недозволенное в порядочном обществе и с чем встретиться для всякого порядочного человека составляет чистейшее божие наказание.

[¶30] For a man of Totski’s wealth and standing, it would, of course, have been the simplest possible matter to take steps which would rid him at once from all annoyance; while it was obviously impossible for Nastasia Philipovna to harm him in any way, either legally or by stirring up a scandal, for, in case of the latter danger, he could so easily remove her to a sphere of safety. However, these arguments would only hold good in case of Nastasia acting as others might in such an emergency. She was much more likely to overstep the bounds of reasonable conduct by some extraordinary eccentricity. Here the sound judgment of Totski stood him in good stead. He realized that Nastasia Philipovna must be well aware that she could do nothing by legal means to injure him, and that her flashing eyes betrayed some entirely different intention.

> Russian: Разумеется, с богатством и со связями Тоцкого можно было тотчас же сделать какое-нибудь маленькое и совершенно невинное злодейство, чтоб избавиться от неприятности. С другой стороны, было очевидно, что и сама Настасья Филипповна почти ничего не в состоянии сделать вредного, в смысле, например, хоть юридическом; даже и скандала не могла бы сделать значительного, потому что так легко ее можно было всегда ограничить. Но всё это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать, как все и как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично из мерки. Но тут-то и пригодилась Тоцкому его верность взгляда: он сумел разгадать, что Настасья Филипповна и сама отлично понимает, как безвредна она в смысле юридическом, но что у ней совсем другое на уме и... в сверкавших глазах ее.

[¶31] Nastasia Philipovna was quite capable of ruining herself, and even of perpetrating something which would send her to Siberia, for the mere pleasure of injuring a man for whom she had developed so inhuman a sense of loathing and contempt. He had sufficient insight to understand that she valued nothing in the world—herself least of all—and he made no attempt to conceal the fact that he was a coward in some respects. For instance, if he had been told that he would be stabbed at the altar, or publicly insulted, he would undoubtedly have been frightened; but not so much at the idea of being murdered, or wounded, or insulted, as at the thought that if such things were to happen he would be made to look ridiculous in the eyes of society.

> Russian: Ничем не дорожа, а пуще всего собой (нужно было очень много ума и проникновения, чтобы догадаться в эту минуту, что она давно уже перестала дорожить собой, и чтоб ему, скептику и светскому цинику, поверить серьезности этого чувства), Настасья Филипповна в состоянии была самое себя погубить, безвозвратно и безобразно, Сибирью и каторгой, лишь бы надругаться над человеком, к которому она питала такое бесчеловечное отвращение. Афанасий Иванович никогда не скрывал, что он был несколько трусоват или, лучше сказать, в высшей степени консервативен. Если б он знал, например, что его убьют под венцом или произойдет что-нибудь в этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он, конечно бы, испугался, но при этом не столько того, что его убьют и ранят до крови или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это произойдет с ним в такой неестественной и неприятной форме.

[¶32] He knew well that Nastasia thoroughly understood him and where to wound him and how, and therefore, as the marriage was still only in embryo, Totski decided to conciliate her by giving it up. His decision was strengthened by the fact that Nastasia Philipovna had curiously altered of late. It would be difficult to conceive how different she was physically, at the present time, to the girl of a few years ago. She was pretty then... but now!... Totski laughed angrily when he thought how short-sighted he had been. In days gone by he remembered how he had looked at her beautiful eyes, how even then he had marvelled at their dark mysterious depths, and at their wondering gaze which seemed to seek an answer to some unknown riddle. Her complexion also had altered. She was now exceedingly pale, but, curiously, this change only made her more beautiful. Like most men of the world, Totski had rather despised such a cheaply-bought conquest, but of late years he had begun to think differently about it. It had struck him as long ago as last spring that he ought to be finding a good match for Nastasia; for instance, some respectable and reasonable young fellow serving in a government office in another part of the country. How maliciously Nastasia laughed at the idea of such a thing, now! However, it appeared to Totski that he might make use of her in another way; and he determined to establish her in St. Petersburg, surrounding her with all the comforts and luxuries that his wealth could command. In this way he might gain glory in certain circles.

> Russian: А ведь Настасья Филипповна именно это и пророчила, хотя еще и молчала об этом; он знал, что она в высшей степени его понимала и изучила, а следственно, знала, чем в него и ударить. А так как свадьба действительно была еще только в намерении, то Афанасий Иванович смирился и уступил Настасье Филипповне. Решению его помогло и еще одно обстоятельство: трудно было вообразить себе, до какой степени не походила эта новая Настасья Филипповна на прежнюю лицом. Прежде это была только очень хорошенькая девочка, а теперь... Тоцкий долго не мог простить себе, что он четыре года глядел и не разглядел. Правда, много значит и то, когда с обеих сторон, внутренно и внезапно, происходит переворот. Он припоминал, впрочем, и прежде мгновения, когда иногда странные мысли приходили ему при взгляде, например, на эти глаза: как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Этот взгляд глядел — точно задавал загадку. В последние два года он часто удивлялся изменению цвета лица Настасьи Филипповны: она становилась ужасно бледна и — странно — даже хорошела от этого. Тоцкий, который, как все погулявшие на своем веку джентльмены, с презрением смотрел вначале, как дешево досталась ему эта нежившая душа, в последнее время несколько усумнился в своем взгляде. Во всяком случае, у него положено было еще прошлою весной, в скором времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж за какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой губернии. (О, как ужасно и как зло смеялась над этим теперь Настасья Филипповна!). Но теперь Афанасий Иванович, прельщенный новизной, подумал даже, что он мог бы вновь эксплуатировать эту женщину. Он решился поселить Настасью Филипповну в Петербурге и окружить роскошным комфортом. Если не то, так другое: Настасьей Филипповной можно было щегольнуть и даже потщеславиться в известном кружке. Афанасий же Иванович так дорожил своею славой по этой части.

[¶33] Five years of this Petersburg life went by, and, of course, during that time a great deal happened. Totski’s position was very uncomfortable; having “funked” once, he could not totally regain his ease. He was afraid, he did not know why, but he was simply _afraid_ of Nastasia Philipovna. For the first two years or so he had suspected that she wished to marry him herself, and that only her vanity prevented her telling him so. He thought that she wanted him to approach her with a humble proposal from his own side. But to his great, and not entirely pleasurable amazement, he discovered that this was by no means the case, and that were he to offer himself he would be refused. He could not understand such a state of things, and was obliged to conclude that it was pride, the pride of an injured and imaginative woman, which had gone to such lengths that it preferred to sit and nurse its contempt and hatred in solitude rather than mount to heights of hitherto unattainable splendour. To make matters worse, she was quite impervious to mercenary considerations, and could not be bribed in any way.

> Russian: Прошло уже пять лет петербургской жизни, и, разумеется, в такой срок многое определилось. Положение Афанасия Ивановича было неутешительное; всего хуже было то, что он, струсив раз, уже никак потом не мог успокоиться. Он боялся — и даже сам не знал чего, — просто боялся Настасьи Филипповны. Некоторое время, в первые-два года, он стал было подозревать, что Настасья Филипповна сама желает вступить с ним в брак, но молчит из необыкновенного тщеславия и ждет настойчивого его предложения. Претензия была бы странная; Афанасий Иванович морщился и тяжело задумывался. К большому и (таково сердце человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному случаю, убедился, что если бы даже он и сделал предложение, то его бы не приняли. Долгое время он не понимал этого. Ему показалось возможным одно только объяснение, что гордость «оскорбленной и фантастической женщины» доходит уже до такого исступления, что ей скорее приятнее высказать раз свое презрение в отказе, чем навсегда определить свое положение и достигнуть недосягаемого величия. Хуже всего было то, что Настасья Филипповна ужасно много взяла верху. На интерес тоже не поддавалась, даже на очень крупный, и хотя приняла предложенный ей комфорт, но жила очень скромно и почти ничего в эти пять лет не скопила.

[¶34] Finally, Totski took cunning means to try to break his chains and be free. He tried to tempt her in various ways to lose her heart; he invited princes, hussars, secretaries of embassies, poets, novelists, even Socialists, to see her; but not one of them all made the faintest impression upon Nastasia. It was as though she had a pebble in place of a heart, as though her feelings and affections were dried up and withered for ever.

> Russian: Афанасий Иванович рискнул было на очень хитрое средство, чтобы разбить свои цепи: неприметно и искусно он стал соблазнять ее, чрез ловкую помощь, разными идеальнейшими соблазнами; но олицетворенные идеалы: князья, гусары, секретари посольств, поэты, романисты, социалисты даже — ничто не произвело никакого впечатления на Настасью Филипповну, как будто у ней вместо сердца был камень, а чувства иссохли и вымерли раз навсегда.

[¶35] She lived almost entirely alone; she read, she studied, she loved music. Her principal acquaintances were poor women of various grades, a couple of actresses, and the family of a poor schoolteacher. Among these people she was much beloved.

> Russian: Жила она больше уединенно, читала, даже училась, любила музыку. Знакомств имела мало: она всё зналась с какими-то бедными и смешными чиновницами, знала двух каких-то актрис, каких-то старух, очень любила многочисленное семейство одного почтенного учителя, и в семействе этом и ее очень любили и с удовольствием принимали.

[¶36] She received four or five friends sometimes, of an evening. Totski often came. Lately, too, General Epanchin had been enabled with great difficulty to introduce himself into her circle. Gania made her acquaintance also, and others were Ferdishenko, an ill-bred, and would-be witty, young clerk, and Ptitsin, a money-lender of modest and polished manners, who had risen from poverty. In fact, Nastasia Philipovna’s beauty became a thing known to all the town; but not a single man could boast of anything more than his own admiration for her; and this reputation of hers, and her wit and culture and grace, all confirmed Totski in the plan he had now prepared.

> Russian: Довольно часто по вечерам сходились к ней пять-шесть человек знакомых, не более. Тоцкий являлся очень часто и аккуратно. В последнее время не без труда познакомился с Настасьей Филипповной генерал Епанчин. В то же время совершенно легко и без всякого труда познакомился с ней и один молодой чиновник, по фамилии Фердыщенко, очень неприличный и сальный шут, с претензиями на веселость и выпивающий. Был знаком один молодой и странный человек, по фамилии Птицын, скромный, аккуратный и вылощенный, происшедший из нищеты и сделавшийся ростовщиком. Познакомился, наконец, и Гаврила Ардалионович... Кончилось тем, что про Настасью Филипповну установилась странная слава: о красоте ее знали все, но и только; никто не мог ничем похвалиться, никто не мог ничего рассказать. Такая репутация, ее образование, изящная манера, остроумие — всё это утвердило Афанасия Ивановича окончательно на известном плане.

[¶37] And it was at this moment that General Epanchin began to play so large and important a part in the story.

> Russian: Тут-то и начинается тот момент, с которого принял в этой истории такое деятельное и чрезвычайное участие сам генерал Епанчин.

[¶38] When Totski had approached the general with his request for friendly counsel as to a marriage with one of his daughters, he had made a full and candid confession. He had said that he intended to stop at no means to obtain his freedom; even if Nastasia were to promise to leave him entirely alone in future, he would not (he said) believe and trust her; words were not enough for him; he must have solid guarantees of some sort. So he and the general determined to try what an attempt to appeal to her heart would effect. Having arrived at Nastasia’s house one day, with Epanchin, Totski immediately began to speak of the intolerable torment of his position. He admitted that he was to blame for all, but candidly confessed that he could not bring himself to feel any remorse for his original guilt towards herself, because he was a man of sensual passions which were inborn and ineradicable, and that he had no power over himself in this respect; but that he wished, seriously, to marry at last, and that the whole fate of the most desirable social union which he contemplated, was in her hands; in a word, he confided his all to her generosity of heart.

> Russian: Когда Тоцкий так любезно обратился к нему за дружеским советом насчет одной из его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал полнейшие и откровенные признания. Он открыл, что решился уже не останавливаться _ни пред какими_ средствами, чтобы получить свою свободу; что он не успокоился бы, если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые полные гарантии. Столковались и решились действовать сообща. Первоначально положено было испытать средства самые мягкие и затронуть, так сказать, одни «благородные струны сердца». Оба приехали к Настасье Филипповне, и Тоцкий прямехонько начал с того, что объявил ей о невыносимом ужасе своего положения; обвинил он себя во всем; откровенно сказал, что не может раскаяться в первоначальном поступке с нею, потому что он сластолюбец закоренелый и в себе не властен, но что теперь он хочет жениться и что вся судьба этого в высшей степени приличного и светского брака в ее руках; одним словом, что он ждет всего от ее благородного сердца.

[¶39] General Epanchin took up his part and spoke in the character of father of a family; he spoke sensibly, and without wasting words over any attempt at sentimentality, he merely recorded his full admission of her right to be the arbiter of Totski’s destiny at this moment. He then pointed out that the fate of his daughter, and very likely of both his other daughters, now hung upon her reply.

> Russian: Затем стал говорить генерал Епанчин, в своем качестве отца, и говорил резонно, избегнул трогательного, упомянул только, что вполне признает ее право на решение судьбы Афанасия Ивановича, ловко щегольнул собственным смирением, представив на вид, что судьба его дочери, а может быть и двух других дочерей, зависит теперь от ее же решения. На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?»

[¶40] To Nastasia’s question as to what they wished her to do, Totski confessed that he had been so frightened by her, five years ago, that he could never now be entirely comfortable until she herself married. He immediately added that such a suggestion from him would, of course, be absurd, unless accompanied by remarks of a more pointed nature. He very well knew, he said, that a certain young gentleman of good family, namely, Gavrila Ardalionovitch Ivolgin, with whom she was acquainted, and whom she received at her house, had long loved her passionately, and would give his life for some response from her. The young fellow had confessed this love of his to him (Totski) and had also admitted it in the hearing of his benefactor, General Epanchin. Lastly, he could not help being of opinion that Nastasia must be aware of Gania’s love for her, and if he (Totski) mistook not, she had looked with some favour upon it, being often lonely, and rather tired of her present life. Having remarked how difficult it was for him, of all people, to speak to her of these matters, Totski concluded by saying that he trusted Nastasia Philipovna would not look with contempt upon him if he now expressed his sincere desire to guarantee her future by a gift of seventy-five thousand roubles. He added that the sum would have been left her all the same in his will, and that therefore she must not consider the gift as in any way an indemnification to her for anything, but that there was no reason, after all, why a man should not be allowed to entertain a natural desire to lighten his conscience, etc., etc.; in fact, all that would naturally be said under the circumstances. Totski was very eloquent all through, and, in conclusion, just touched on the fact that not a soul in the world, not even General Epanchin, had ever heard a word about the above seventy-five thousand roubles, and that this was the first time he had ever given expression to his intentions in respect to them.

> Russian: — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой признался ей, что он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор пока Настасья Филипповна сама не выйдет за кого-нибудь замуж. Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно, с его стороны нелепа, если б он не имел насчет ее некоторых оснований. Он очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит ее всею силой страсти и, конечно, отдал бы половину жизни за одну надежду приобресть ее симпатию. Признания эти Гаврила Ардалионович сделал ему, Афанасию Ивановичу, сам, и давно уже, по-дружески и от чистого молодого сердца, и что об этом давно уже знает и Иван Федорович, благодетельствующий молодому человеку. Наконец, если только он, Афанасий Иванович, не ошибается, любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филипповне, и ему показалось даже, что она смотрит на эту любовь снисходительно. Конечно, ему всех труднее говорить об этом. Но если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм, не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны. Повторив еще раз, что ему труднее других говорить, что не может отказаться от надежды, что Настасья Филипповна не ответит ему презрением, если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее участь в будущем и предложит ей сумму в семьдесят пять тысяч рублей. Он прибавил в пояснение, что эта сумма всё равно назначена уже ей в его завещании; одним словом, что тут вовсе не вознаграждение какое-нибудь... и что, наконец, почему же не допустить и не извинить в нем человеческого желания хоть чем-нибудь облегчить свою совесть и т. д., и т. д., всё, что говорится в подобных случаях на эту тему. Афанасий Иванович говорил долго и красноречиво, присовокупив, так сказать мимоходом, очень любопытное сведение, что об этих семидесяти пяти тысячах он заикнулся теперь в первый раз и что о них не знал даже и сам Иван Федорович, который вот тут сидит; одним словом, не знает _никто._

[¶41] Nastasia Philipovna’s reply to this long rigmarole astonished both the friends considerably.

> Russian: Ответ Настасьи Филипповны изумил обоих друзей.

[¶42] Not only was there no trace of her former irony, of her old hatred and enmity, and of that dreadful laughter, the very recollection of which sent a cold chill down Totski’s back to this very day; but she seemed charmed and really glad to have the opportunity of talking seriously with him for once in a way. She confessed that she had long wished to have a frank and free conversation and to ask for friendly advice, but that pride had hitherto prevented her; now, however, that the ice was broken, nothing could be more welcome to her than this opportunity.

> Russian: Не только не было заметно в ней хотя бы малейшего появления прежней насмешки, прежней вражды и ненависти, прежнего хохоту, от которого, при одном воспоминании, до сих пор проходил холод по спине Тоцкого, но, напротив, она как будто обрадовалась тому, что может наконец поговорить с кем-нибудь откровенно и по-дружески. Она призналась, что сама давно желала спросить дружеского совета, что мешала только гордость, но что теперь, когда лед разбит, ничего и не могло быть лучше.

[¶43] First, with a sad smile, and then with a twinkle of merriment in her eyes, she admitted that such a storm as that of five years ago was now quite out of the question. She said that she had long since changed her views of things, and recognized that facts must be taken into consideration in spite of the feelings of the heart. What was done was done and ended, and she could not understand why Totski should still feel alarmed.

> Russian: Сначала с грустною улыбкой, а потом весело и резво рассмеявшись, она призналась, что прежней бури во всяком случае и быть не могло; что она давно уже изменила отчасти свой взгляд на вещи и что хотя и не изменилась в сердце, но все-таки принуждена была очень многое допустить в виде совершившихся фактов; что сделано, то сделано, что прошло, то прошло, так что ей даже странно, что Афанасий Иванович всё еще продолжает быть так напуганным.

[¶44] She next turned to General Epanchin and observed, most courteously, that she had long since known of his daughters, and that she had heard none but good report; that she had learned to think of them with deep and sincere respect. The idea alone that she could in any way serve them, would be to her both a pride and a source of real happiness.

> Russian: Тут она обратилась к Ивану Федоровичу и с видом глубочайшего уважения объявила, что она давно уже слышала очень многое об его дочерях и давно уже привыкла глубоко и искренно уважать их. Одна мысль о том, что она могла бы быть для них хоть чем-нибудь полезною, была бы, кажется, для нее счастьем и гордостью.

[¶45] It was true that she was lonely in her present life; Totski had judged her thoughts aright. She longed to rise, if not to love, at least to family life and new hopes and objects, but as to Gavrila Ardalionovitch, she could not as yet say much. She thought it must be the case that he loved her; she felt that she too might learn to love him, if she could be sure of the firmness of his attachment to herself; but he was very young, and it was a difficult question to decide. What she specially liked about him was that he worked, and supported his family by his toil.

> Russian: Это правда, что ей теперь тяжело и скучно, очень скучно; Афанасий Иванович угадал мечты ее; она желала бы воскреснуть, хоть не в любви, так в семействе, сознав новую цель; но что о Гавриле Ардалионовиче она почти ничего не может сказать. Кажется, правда, что он ее любит; она чувствует, что могла бы и сама его полюбить, если бы могла поверить в твердость его привязанности; но он очень молод, если даже и искренен; тут решение трудно. Ей, впрочем, нравится больше всего то, что он работает, трудится и один поддерживает всё семейство.

[¶46] She had heard that he was proud and ambitious; she had heard much that was interesting of his mother and sister, she had heard of them from Mr. Ptitsin, and would much like to make their acquaintance, but—another question!—would they like to receive her into their house? At all events, though she did not reject the idea of this marriage, she desired not to be hurried. As for the seventy-five thousand roubles, Mr. Totski need not have found any difficulty or awkwardness about the matter; she quite understood the value of money, and would, of course, accept the gift. She thanked him for his delicacy, however, but saw no reason why Gavrila Ardalionovitch should not know about it.

> Russian: Она слышала, что он человек с энергией, с гордостью, хочет карьеры, хочет пробиться. Слышала тоже, что Нина Александровна Иволгина, мать Гаврилы Ардалионовича, превосходная и в высшей степени уважаемая женщина; что сестра его, Варвара Ардалионовна, очень замечательная и энергичная девушка; она много слышала о ней от Птицына. Она слышала, что они бодро переносят свои несчастия; она очень бы желала с ними познакомиться, но еще вопрос, радушно ли они примут ее в их семью? Вообще она ничего не говорит против возможности этого брака, но об этом еще слишком надо подумать; она желала бы, чтоб ее не торопили. Насчет же семидесяти пяти тысяч — напрасно Афанасий Иванович так затруднялся говорить о них. Она понимает, сама цену деньгам и, конечно, их возьмет. Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он даже и генералу об этом не говорил, не только Гавриле Ардалионовичу, но, однако ж, почему же и ему не знать об этом заранее?

[¶47] She would not marry the latter, she said, until she felt persuaded that neither on his part nor on the part of his family did there exist any sort of concealed suspicions as to herself. She did not intend to ask forgiveness for anything in the past, which fact she desired to be known. She did not consider herself to blame for anything that had happened in former years, and she thought that Gavrila Ardalionovitch should be informed as to the relations which had existed between herself and Totski during the last five years. If she accepted this money it was not to be considered as indemnification for her misfortune as a young girl, which had not been in any degree her own fault, but merely as compensation for her ruined life.

> Russian: Ей нечего стыдиться за эти деньги, входя в их семью. Во всяком случае, она ни у кого не намерена просить прощения ни в чем и желает, чтоб это знали. Она не выйдет за Гаврилу Ардалионовича, пока не убедится, что ни в нем, ни в семействе его нет какой-нибудь затаенной мысли на ее счет. Во всяком случае, она ни в чем не считает себя виновною, и пусть бы лучше Гаврила Ардалионович узнал, на каких основаниях она прожила все эти пять лет в Петербурге, в каких отношениях к Афанасию Ивановичу и много ли скопила состояния. Наконец, если она и принимает теперь капитал, то вовсе не как плату за свой девичий позор, в котором она не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу.

[¶48] She became so excited and agitated during all these explanations and confessions that General Epanchin was highly gratified, and considered the matter satisfactorily arranged once for all. But the once bitten Totski was twice shy, and looked for hidden snakes among the flowers. However, the special point to which the two friends particularly trusted to bring about their object (namely, Gania’s attractiveness for Nastasia Philipovna), stood out more and more prominently; the pourparlers had commenced, and gradually even Totski began to believe in the possibility of success.

> Russian: Под конец она даже так разгорячилась и раздражилась, излагая всё это (что, впрочем, было так естественно), что генерал Епанчин был очень доволен и считал дело оконченным; но раз напуганный Тоцкий и теперь не совсем поверил и долго боялся, нет ли и тут змеи под цветами. Переговоры, однако, начались; пункт, на котором был основан весь маневр обоих друзей, а именно возможность увлечения Настасьи Филипповны к Гане, начал мало-помалу выясняться и оправдываться, так что даже Тоцкий начинал иногда верить в возможность успеха.

[¶49] Before long Nastasia and Gania had talked the matter over. Very little was said—her modesty seemed to suffer under the infliction of discussing such a question. But she recognized his love, on the understanding that she bound herself to nothing whatever, and that she reserved the right to say “no” up to the very hour of the marriage ceremony. Gania was to have the same right of refusal at the last moment.

> Russian: Тем временем Настасья Филипповна объяснилась с Ганей: слов было сказано очень мало, точно ее целомудрие страдало при этом. Она допускала, однако ж, и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.

[¶50] It soon became clear to Gania, after scenes of wrath and quarrellings at the domestic hearth, that his family were seriously opposed to the match, and that Nastasia was aware of this fact was equally evident. She said nothing about it, though he daily expected her to do so.

> Russian: Вскоре Ганя узнал положительно, чрез услужливый случай, что недоброжелательство всей его семьи к этому браку и к Настасье Филипповне лично, обнаруживавшееся домашними сценами, уже известно Настасье Филипповне в большой подробности; сама она с ним об этом не заговаривала, хотя он и ждал ежедневно. Впрочем, можно было бы и еще много рассказать из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов.

[¶51] There were several rumours afloat, before long, which upset Totski’s equanimity a good deal, but we will not now stop to describe them; merely mentioning an instance or two. One was that Nastasia had entered into close and secret relations with the Epanchin girls—a most unlikely rumour; another was that Nastasia had long satisfied herself of the fact that Gania was merely marrying her for money, and that his nature was gloomy and greedy, impatient and selfish, to an extraordinary degree; and that although he had been keen enough in his desire to achieve a conquest before, yet since the two friends had agreed to exploit his passion for their own purposes, it was clear enough that he had begun to consider the whole thing a nuisance and a nightmare.

> Russian: Например, будто бы Тоцкий откуда-то узнал, что Настасья Филипповна вошла в какие-то неопределенные и секретные от всех сношения с девицами Епанчиными, — слух совершенно невероятный. Зато другому слуху он невольно верил и боялся его до кошмара: он слышал за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, не пропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу и купить Ганю продажей ему Настасьи Филипповны в законные жены, то он возненавидел ее, как свой кошмар.

[¶52] In his heart passion and hate seemed to hold divided sway, and although he had at last given his consent to marry the woman (as he said), under the stress of circumstances, yet he promised himself that he would “take it out of her,” after marriage.

> Russian: В его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «скверной женщине», но сам поклялся в душе горько отметить ей за это и «доехать» ее потом, как он будто бы сам выразился.

[¶53] Nastasia seemed to Totski to have divined all this, and to be preparing something on her own account, which frightened him to such an extent that he did not dare communicate his views even to the general. But at times he would pluck up his courage and be full of hope and good spirits again, acting, in fact, as weak men do act in such circumstances.

> Russian: Всё это Настасья Филипповна будто бы знала и что-то втайне готовила. Тоцкий до того было уже струсил, что даже и Епанчину перестал сообщать о своих беспокойствах; но бывали мгновения, что он, как слабый человек, решительно вновь ободрялся и быстро воскресал духом: он ободрился, например, чрезвычайно, когда Настасья Филипповна дала наконец слово обоим друзьям, что вечером, в день своего рождения, скажет последнее слово.

[¶54] However, both the friends felt that the thing looked rosy indeed when one day Nastasia informed them that she would give her final answer on the evening of her birthday, which anniversary was due in a very short time.

> Russian: Зато самый странный и самый невероятный слух, касавшийся самого уважаемого Ивана Федоровича, увы! всё более и более оказывался верным. Тут с первого взгляда всё казалось чистейшею дичью.

[¶55] A strange rumour began to circulate, meanwhile; no less than that the respectable and highly respected General Epanchin was himself so fascinated by Nastasia Philipovna that his feeling for her amounted almost to passion. What he thought to gain by Gania’s marriage to the girl it was difficult to imagine. Possibly he counted on Gania’s complaisance; for Totski had long suspected that there existed some secret understanding between the general and his secretary. At all events the fact was known that he had prepared a magnificent present of pearls for Nastasia’s birthday, and that he was looking forward to the occasion when he should present his gift with the greatest excitement and impatience. The day before her birthday he was in a fever of agitation.

> Russian: Трудно было поверить, что будто бы Иван Федорович, на старости своих почтенных лет, при своем превосходном уме и положительном знании жизни и пр., и пр., соблазнился сам Настасьей Филипповной, — но так будто бы, до такой будто бы степени, что этот каприз почти походил на страсть. На что он надеялся в этом случае — трудно себе и представить; может быть, даже на содействие самого Гани. Тоцкому подозревалось по крайней мере что-то в этом роде, подозревалось существование какого-то почти безмолвного договора, основанного на взаимном проникновении, между генералом и Ганей. Впрочем, известно, что человек, слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того, теряет рассудок и действует, как глупый ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу. Известно было, что генерал приготовил ко дню рождения Настасьи Филипповны от себя в подарок удивительный жемчуг, стоивший огромной суммы, и подарком этим очень интересовался, хотя и знал, что Настасья Филипповна — женщина бескорыстная. Накануне дня рождения Настасьи Филипповны он был как в лихорадке, хотя и ловко скрывал себя.

[¶56] Mrs. Epanchin, long accustomed to her husband’s infidelities, had heard of the pearls, and the rumour excited her liveliest curiosity and interest. The general remarked her suspicions, and felt that a grand explanation must shortly take place—which fact alarmed him much.

> Russian: Об этом-то именно жемчуге и прослышала генеральша Епанчина. Правда, Елизавета Прокофьевна уже с давних пор начала испытывать ветреность своего супруга, даже отчасти привыкла к ней; но ведь невозможно же было пропустить такой случай: слух о жемчуге чрезвычайно интересовал ее. Генерал выследил это заблаговременно; еще накануне были сказаны иные словечки; он предчувствовал объяснение капитальное и боялся его.

[¶57] This is the reason why he was so unwilling to take lunch (on the morning upon which we took up this narrative) with the rest of his family. Before the prince’s arrival he had made up his mind to plead business, and “cut” the meal; which simply meant running away.

> Russian: Вот почему ему ужасно не хотелось в то утро, с которого мы начали рассказ, идти завтракать в недра семейства. Еще до князя он положил отговориться делами и избежать. Избежать у генерала иногда значило просто-запросто убежать.

[¶58] He was particularly anxious that this one day should be passed—especially the evening—without unpleasantness between himself and his family; and just at the right moment the prince turned up—“as though Heaven had sent him on purpose,” said the general to himself, as he left the study to seek out the wife of his bosom.

> Russian: Ему хоть один этот день и, главное, сегодняшний вечер хотелось выиграть без неприятностей. И вдруг так кстати пришелся князь. «Точно бог послал!» — подумал генерал про себя, входя к своей супруге.

## 5. Part One · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/5/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/5/#p-N

[¶0] Mrs. General Epanchin was a proud woman by nature. What must her feelings have been when she heard that Prince Muishkin, the last of his and her line, had arrived in beggar’s guise, a wretched idiot, a recipient of charity—all of which details the general gave out for greater effect! He was anxious to steal her interest at the first swoop, so as to distract her thoughts from other matters nearer home.

> Russian: Генеральша была ревнива к своему происхождению. Каково же ей было, прямо и без приготовления, услышать, что этот последний в роде князь Мышкин, о котором она уже что-то слышала, не больше как жалкий идиот и почти что нищий и принимает подаяние на бедность. Генерал именно бил на эффект, чтобы разом заинтересовать, отвлечь всё как-нибудь в другую сторону.

[¶1] Mrs. Epanchin was in the habit of holding herself very straight, and staring before her, without speaking, in moments of excitement. She was a fine woman of the same age as her husband, with a slightly hooked nose, a high, narrow forehead, thick hair turning a little grey, and a sallow complexion. Her eyes were grey and wore a very curious expression at times. She believed them to be most effective—a belief that nothing could alter.

> Russian: В крайних случаях генеральша обыкновенно чрезвычайно выкатывала глаза и, несколько откинувшись назад корпусом, неопределенно смотрела перед собой, не говоря ни слова. Это была рослая женщина, одних лет с своим мужем, с темными, с большою проседью, но еще густыми волосами, с несколько горбатым носом, сухощавая, с желтыми, ввалившимися щеками и тонкими, впалыми губами. Лоб ее был высок, но узок; серые, довольно большие глаза имели самое неожиданное иногда выражение. Когда-то у ней была слабость поверить, что взгляд ее необыкновенно эффектен; это убеждение осталось в ней неизгладимо.

[¶2] “What, receive him! Now, at once?” asked Mrs. Epanchin, gazing vaguely at her husband as he stood fidgeting before her.

> Russian: — Принять? Вы говорите, его принять, теперь, сейчас? — и генеральша изо всех сил выкатила свои глаза на суетившегося пред ней Ивана Федоровича.

[¶3] “Oh, dear me, I assure you there is no need to stand on ceremony with him,” the general explained hastily. “He is quite a child, not to say a pathetic-looking creature. He has fits of some sort, and has just arrived from Switzerland, straight from the station, dressed like a German and without a farthing in his pocket. I gave him twenty-five roubles to go on with, and am going to find him some easy place in one of the government offices. I should like you to ply him well with the victuals, my dears, for I should think he must be very hungry.”

> Russian: — О, на этот счет можно без всякой церемонии, если только тебе, мой друг, угодно его видеть, — спешил разъяснить генерал. — Совершенный ребенок, и даже такой жалкий; припадки у него какие-то болезненные; он сейчас из Швейцарии, только что из вагона, одет странно, как-то по-немецкому, и вдобавок ни копейки, буквально; чуть не плачет. Я ему двадцать пять рублей подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и голоден...

[¶4] “You astonish me,” said the lady, gazing as before. “Fits, and hungry too! What sort of fits?”

> Russian: — Вы меня удивляете, — продолжала по-прежнему генеральша, — голоден и припадки! Какие припадки?

[¶5] “Oh, they don’t come on frequently, besides, he’s a regular child, though he seems to be fairly educated. I should like you, if possible, my dears,” the general added, making slowly for the door, “to put him through his paces a bit, and see what he is good for. I think you should be kind to him; it is a good deed, you know—however, just as you like, of course—but he is a sort of relation, remember, and I thought it might interest you to see the young fellow, seeing that this is so.”

> Russian: — О, они не повторяются так часто, и притом он почти как ребенок, впрочем образованный. Я было вас, mesdames, — обратился он опять к дочерям, — хотел попросить проэкзаменовать его, все-таки хорошо бы узнать, к чему он способен. — Про-эк-за-ме-но-вать? — протянула генеральша и в глубочайшем изумлении стала опять перекатывать глаза с дочерей на мужа и обратно. — Ах, друг мой, не придавай такого смыслу... впрочем, ведь как тебе угодно; я имел в виду обласкать его и ввести к нам, потому что это почти доброе дело. — Ввести к нам? Из Швейцарии?! — Швейцария тут не помешает, а впрочем, повторяю, как хочешь. Я ведь потому, что, во-первых, однофамилец и, может быть, даже родственник, а во-вторых, не знает, где главу приклонить. Я даже подумал, что тебе несколько интересно будет, так как все-таки из нашей фамилии.

[¶6] “Oh, of course, mamma, if we needn’t stand on ceremony with him, we must give the poor fellow something to eat after his journey; especially as he has not the least idea where to go to,” said Alexandra, the eldest of the girls.

> Russian: — Разумеется, maman, если с ним можно без церемонии; к тому же он с дороги есть хочет, почему не накормить, если он не знает куда деваться? — сказала старшая, Александра.

[¶7] “Besides, he’s quite a child; we can entertain him with a little hide-and-seek, in case of need,” said Adelaida.

> Russian: — И вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть.

[¶8] “Hide-and-seek? What do you mean?” inquired Mrs. Epanchin.

> Russian: — В жмурки играть? Каким образом? — Ах, maman, перестаньте представляться, пожалуйста, — с досадой перебила Аглая.

[¶9] “Oh, do stop pretending, mamma,” cried Aglaya, in vexation. “Send him up, father; mother allows.” The general rang the bell and gave orders that the prince should be shown in.

> Russian: Средняя, Аделаида, смешливая, не выдержала и рассмеялась. — Позовите его, papa, maman позволяет, — решила Аглая. Генерал позвонил и велел звать князя.

[¶10] “Only on condition that he has a napkin under his chin at lunch, then,” said Mrs. Epanchin, “and let Fedor, or Mavra, stand behind him while he eats. Is he quiet when he has these fits? He doesn’t show violence, does he?”

> Russian: — Но с тем чтобы непременно завязать ему салфетку на шее, когда он сядет за стол, — решила генеральша, — позвать Федора, или пусть Мавра... чтобы стоять за ним и смотреть за ним, когда он будет есть. Спокоен ли он по крайней мере в припадках? Не делает ли жестов?

[¶11] “On the contrary, he seems to be very well brought up. His manners are excellent—but here he is himself. Here you are, prince—let me introduce you, the last of the Muishkins, a relative of your own, my dear, or at least of the same name. Receive him kindly, please. They’ll bring in lunch directly, prince; you must stop and have some, but you must excuse me. I’m in a hurry, I must be off—”

> Russian: — Напротив, даже очень мило воспитан и с прекрасными манерами. Немного слишком простоват иногда... Да вот он и сам! Вот-с, рекомендую, последний в роде князь Мышкин, однофамилец и, может быть, даже родственник, примите, обласкайте. Сейчас пойдут завтракать, князь, так сделайте честь... А я уж, извините, опоздал, спешу...

[¶12] “We all know where _you_ must be off to!” said Mrs. Epanchin, in a meaning voice.

> Russian: — Известно, куда вы спешите, — важно проговорила генеральша.

[¶13] “Yes, yes—I must hurry away, I’m late! Look here, dears, let him write you something in your albums; you’ve no idea what a wonderful caligraphist he is, wonderful talent! He has just written out ‘Abbot Pafnute signed this’ for me. Well, _au revoir!_”

> Russian: — Спешу, спешу, мой друг, опоздал! Да дайте ему ваши альбомы, mesdames, пусть он вам там напишет; какой он каллиграф, так на редкость! Талант; там он так у меня расчеркнулся старинным почерком: «Игумен Пафнутий руку приложил»... Ну, до свидания.

[¶14] “Stop a minute; where are you off to? Who is this abbot?” cried Mrs. Epanchin to her retreating husband in a tone of excited annoyance.

> Russian: — Пафнутий? Игумен? Да постойте, постойте, куда вы и какой там Пафнутий? — с настойчивою досадой и чуть не в тревоге прокричала генеральша убегавшему супругу.

[¶15] “Yes, my dear, it was an old abbot of that name—I must be off to see the count, he’s waiting for me, I’m late—Good-bye! _Au revoir_, prince!”—and the general bolted at full speed.

> Russian: — Да, да, друг мой, это такой в старину был игумен... а я к графу, ждет, давно, и, главное, сам назначил... Князь, до свидания! Генерал быстрыми шагами удалился.

[¶16] “Oh, yes—I know what count you’re going to see!” remarked his wife in a cutting manner, as she turned her angry eyes on the prince. “Now then, what’s all this about?—What abbot—Who’s Pafnute?” she added, brusquely.

> Russian: — Знаю я, к какому он графу! — резко проговорила Елизавета Прокофьевна и раздражительно перевела глаза на князя. — Что бишь! — начала она, брезгливо и досадливо припоминая, — ну, что там! Ах да: ну, какой там игумен?

[¶17] “Mamma!” said Alexandra, shocked at her rudeness.

> Russian: — Maman, — начала было Александра, а Аглая даже топнула ножкой.

[¶18] Aglaya stamped her foot. “Nonsense! Let me alone!” said the angry mother. “Now then, prince, sit down here, no, nearer, come nearer the light! I want to have a good look at you. So, now then, who is this abbot?”

> Russian: — Не мешайте мне, Александра Ивановна, — отчеканила ей генеральша, — я тоже хочу знать. Садитесь вот тут, князь, вот на этом кресле, напротив, нет, сюда, к солнцу, к свету ближе подвиньтесь, чтоб я могла видеть. Ну, какой там игумен?

[¶19] “Abbot Pafnute,” said our friend, seriously and with deference.

> Russian: — Игумен Пафнутий, — отвечал князь внимательно и серьезно.

[¶20] “Pafnute, yes. And who was he?” Mrs. Epanchin put these questions hastily and brusquely, and when the prince answered she nodded her head sagely at each word he said.

> Russian: — Пафнутий? Это интересно; ну, что же он? Генеральша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко, не сводя глаз с князя, а когда князь отвечал, она кивала головой вслед за каждым его словом.

[¶21] “The Abbot Pafnute lived in the fourteenth century,” began the prince; “he was in charge of one of the monasteries on the Volga, about where our present Kostroma government lies. He went to Oreol and helped in the great matters then going on in the religious world; he signed an edict there, and I have seen a print of his signature; it struck me, so I copied it. When the general asked me, in his study, to write something for him, to show my handwriting, I wrote ‘The Abbot Pafnute signed this,’ in the exact handwriting of the abbot. The general liked it very much, and that’s why he recalled it just now.”

> Russian: — Игумен Пафнутий, четырнадцатого столетия, — начал князь, — он правил пустынью на Волге, в нынешней нашей Костромской губернии. Известен был святою жизнью, ездил в Орду, помогал устраивать тогдашние дела и подписался под одною грамотой, а снимок с этой подписи я видел. Мне понравился почерк, и я его заучил. Когда давеча генерал захотел посмотреть, как я пишу, чтоб определить меня к месту, то я написал несколько фраз разными шрифтами, и между прочим «Игумен Пафнутий руку приложил» собственным почерком игумена Пафнутия. Генералу очень понравилось, вот он теперь и вспомнил.

[¶22] “Aglaya, make a note of ‘Pafnute,’ or we shall forget him. H’m! and where is this signature?”

> Russian: — Аглая, — сказала генеральша, — запомни: Пафнутий, или лучше запиши, а то я всегда забываю. Впрочем, я думала, будет интереснее. Где же эта подпись?

[¶23] “I think it was left on the general’s table.”

> Russian: — Осталась, кажется, в кабинете у генерала, на столе.

[¶24] “Let it be sent for at once!”

> Russian: — Сейчас же послать и принести.

[¶25] “Oh, I’ll write you a new one in half a minute,” said the prince, “if you like!”

> Russian: — Да я вам лучше другой раз напишу, если вам угодно.

[¶26] “Of course, mamma!” said Alexandra. “But let’s have lunch now, we are all hungry!” “Yes; come along, prince,” said the mother, “are you very hungry?”

> Russian: — Конечно, maman, — сказала Александра, — а теперь лучше бы завтракать; мы есть хотим. — И то, — решила генеральша. — Пойдемте, князь; вы очень хотите кушать?

[¶27] “Yes; I must say that I am pretty hungry, thanks very much.” “H’m! I like to see that you know your manners; and you are by no means such a person as the general thought fit to describe you. Come along; you sit here, opposite to me,” she continued, “I wish to be able to see your face. Alexandra, Adelaida, look after the prince! He doesn’t seem so very ill, does he? I don’t think he requires a napkin under his chin, after all; are you accustomed to having one on, prince?”

> Russian: — Да, теперь захотел очень и очень вам благодарен. — Это очень хорошо, что вы вежливы, и я замечаю, что вы вовсе не такой... чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что он вовсе не такой... больной? Может, и салфетку не надо... Вам князь, подвязывали салфетку за кушаньем?

[¶28] “Formerly, when I was seven years old or so. I believe I wore one; but now I usually hold my napkin on my knee when I eat.”

> Russian: — Прежде, когда я лет семи был, кажется, подвязывали, а теперь я обыкновенно к себе на колени салфетку кладу, когда ем.

[¶29] “Of course, of course! And about your fits?”

> Russian: — Так и надо. А припадки?

[¶30] “Fits?” asked the prince, slightly surprised. “I very seldom have fits nowadays. I don’t know how it may be here, though; they say the climate may be bad for me.”

> Russian: — Припадки? — удивился немного князь, — припадки теперь у меня довольно редко бывают. Впрочем, не знаю; говорят, здешний климат мне будет вреден.

[¶31] “He talks very well, you know!” said Mrs. Epanchin, who still continued to nod at each word the prince spoke. “I really did not expect it at all; in fact, I suppose it was all stuff and nonsense on the general’s part, as usual. Eat away, prince, and tell me where you were born, and where you were brought up. I wish to know all about you, you interest me very much!”

> Russian: — Он хорошо говорит, — заметила генеральша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, — я даже не ожидала. Стало быть, всё пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу всё знать; вы чрезвычайно меня интересуете.

[¶32] The prince expressed his thanks once more, and eating heartily the while, recommenced the narrative of his life in Switzerland, all of which we have heard before. Mrs. Epanchin became more and more pleased with her guest; the girls, too, listened with considerable attention. In talking over the question of relationship it turned out that the prince was very well up in the matter and knew his pedigree off by heart. It was found that scarcely any connection existed between himself and Mrs. Epanchin, but the talk, and the opportunity of conversing about her family tree, gratified the latter exceedingly, and she rose from the table in great good humour.

> Russian: Князь поблагодарил и, кушая с большим аппетитом, стал снова передавать всё то, о чем ему уже неоднократно приходилось говорить в это утро. Генеральша становилась всё довольнее и довольнее. Девицы тоже довольно внимательно слушали. Сочлись родней; оказалось, что князь знал свою родословную довольно хорошо; но как ни подводили, а между ним и генеральшей не оказалось почти никакого родства. Между дедами и бабками можно бы было еще счесться отдаленным родством. Эта сухая материя особенно понравилась генеральше, которой почти никогда не удавалось говорить о своей родословной, при всем желании, так что она встала из-за стола в возбужденном состоянии духа.

[¶33] “Let’s all go to my boudoir,” she said, “and they shall bring some coffee in there. That’s the room where we all assemble and busy ourselves as we like best,” she explained. “Alexandra, my eldest, here, plays the piano, or reads or sews; Adelaida paints landscapes and portraits (but never finishes any); and Aglaya sits and does nothing. I don’t work too much, either. Here we are, now; sit down, prince, near the fire and talk to us. I want to hear you relate something. I wish to make sure of you first and then tell my old friend, Princess Bielokonski, about you. I wish you to know all the good people and to interest them. Now then, begin!”

> Russian: — Пойдемте все в нашу сборную, — сказала она, — и кофе туда принесут. У нас такая общая комната есть, — обратилась она к князю, уводя его, — попросту моя маленькая гостиная, где мы, когда одни сидим, собираемся и каждая своим делом занимается: Александра, вот эта, моя старшая дочь, на фортепиано играет, или читает, или шьет; Аделаида — пейзажи и портреты пишет (и ничего кончить не может), а Аглая сидит, ничего не делает. У меня тоже дело из рук валится: ничего не выходит. Ну вот и пришли; садитесь, князь, сюда, к камину, и рассказывайте. Я хочу знать, как вы рассказываете что-нибудь. Я хочу вполне убедиться, и когда с княгиней Белоконской увижусь, со старухой, ей про вас всё расскажу. Я хочу, чтобы вы их всех тоже заинтересовали. Ну, говорите же.

[¶34] “Mamma, it’s rather a strange order, that!” said Adelaida, who was fussing among her paints and paint-brushes at the easel. Aglaya and Alexandra had settled themselves with folded hands on a sofa, evidently meaning to be listeners. The prince felt that the general attention was concentrated upon himself.

> Russian: — Maman, да ведь этак очень странно рассказывать, — заметила Аделаида, которая тем временем поправила свой мольберт, взяла кисти, палитру и принялась было копировать давно уже начатый пейзаж с эстампа. Александра и Аглая сели вместе на маленьком диване и, сложа руки, приготовились слушать разговор. Князь заметил, что на него со всех сторон устремлено особенное внимание.

[¶35] “I should refuse to say a word if _I_ were ordered to tell a story like that!” observed Aglaya.

> Russian: — Я бы ничего не рассказала, если бы мне так велели, — заметила Аглая.

[¶36] “Why? what’s there strange about it? He has a tongue. Why shouldn’t he tell us something? I want to judge whether he is a good story-teller; anything you like, prince—how you liked Switzerland, what was your first impression, anything. You’ll see, he’ll begin directly and tell us all about it beautifully.”

> Russian: — Почему? Что тут странного? Отчего ему не рассказывать? Язык есть. Я хочу знать, как он умеет говорить. Ну, о чем-нибудь. Расскажите, как вам понравилась Швейцария, первое впечатление. Вот вы увидите, вот он сейчас начнет, и прекрасно начнет.

[¶37] “The impression was forcible—” the prince began.

> Russian: — Впечатление было сильное... — начал было князь.

[¶38] “There, you see, girls,” said the impatient lady, “he _has_ begun, you see.”

> Russian: — Вот-вот, — подхватила нетерпеливая Лизавета Прокофьевна, обращаясь к дочерям, — начал же.

[¶39] “Well, then, _let_ him talk, mamma,” said Alexandra. “This prince is a great humbug and by no means an idiot,” she whispered to Aglaya.

> Russian: — Дайте же ему по крайней мере, maman, говорить, — остановила ее Александра. — Этот князь, может быть, большой плут, а вовсе не идиот, — шепнула она Аглае.

[¶40] “Oh, I saw that at once,” replied the latter. “I don’t think it at all nice of him to play a part. What does he wish to gain by it, I wonder?”

> Russian: — Наверно так, я давно это вижу, — ответила Аглая. — И подло с его стороны роль разыгрывать. Что он, выиграть, что ли, этим хочет?

[¶41] “My first impression was a very strong one,” repeated the prince. “When they took me away from Russia, I remember I passed through many German towns and looked out of the windows, but did not trouble so much as to ask questions about them. This was after a long series of fits. I always used to fall into a sort of torpid condition after such a series, and lost my memory almost entirely; and though I was not altogether without reason at such times, yet I had no logical power of thought. This would continue for three or four days, and then I would recover myself again. I remember my melancholy was intolerable; I felt inclined to cry; I sat and wondered and wondered uncomfortably; the consciousness that everything was strange weighed terribly upon me; I could understand that it was all foreign and strange. I recollect I awoke from this state for the first time at Basle, one evening; the bray of a donkey aroused me, a donkey in the town market. I saw the donkey and was extremely pleased with it, and from that moment my head seemed to clear.”

> Russian: — Первое впечатление было очень сильное, — повторил князь. — Когда меня везли из России, чрез разные немецкие города, я только молча смотрел и, помню, даже ни о чем не расспрашивал. Это было после ряда сильных и мучительных припадков моей болезни, а я всегда, если болезнь усиливалась и припадки повторялись несколько раз сряду, впадал в полное отупение, терял совершенно память, а ум хотя и работал, но логическое течение мысли как бы обрывалось. Больше двух или трех идей последовательно я не мог связать сряду. Так мне кажется. Когда же припадки утихали, я опять становился и здоров и силен, вот как теперь. Помню: грусть во мне была нестерпимая; мне даже хотелось плакать; я всё удивлялся и беспокоился: ужасно на меня подействовало, что всё это _чужое;_ это я понял. Чужое меня убивало. Совершенно пробудился я от этого мрака, помню я, вечером, в Базеле, при въезде в Швейцарию, и меня разбудил крик осла на городском рынке. Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы всё прояснело.

[¶42] “A donkey? How strange! Yet it is not strange. Anyone of us might fall in love with a donkey! It happened in mythological times,” said Madame Epanchin, looking wrathfully at her daughters, who had begun to laugh. “Go on, prince.”

> Russian: — Осел? Это странно, — заметила генеральша. — А впрочем, ничего нет странного, иная из нас в осла еще влюбится, — заметила она, гневливо посмотрев на смеявшихся девиц. — Это еще в мифологии было. Продолжайте, князь.

[¶43] “Since that evening I have been specially fond of donkeys. I began to ask questions about them, for I had never seen one before; and I at once came to the conclusion that this must be one of the most useful of animals—strong, willing, patient, cheap; and, thanks to this donkey, I began to like the whole country I was travelling through; and my melancholy passed away.”

> Russian: — С тех пор я ужасно люблю ослов. Это даже какая-то во мне симпатия. Я стал о них расспрашивать, потому что прежде их не видывал, и тотчас же сам убедился, что это преполезнейшее животное, рабочее, сильное, терпеливое, дешевое, переносливое; и чрез этого осла мне вдруг вся Швейцария стала нравиться, так что совершенно прошла прежняя грусть.

[¶44] “All this is very strange and interesting,” said Mrs. Epanchin. “Now let’s leave the donkey and go on to other matters. What are you laughing at, Aglaya? and you too, Adelaida? The prince told us his experiences very cleverly; he saw the donkey himself, and what have you ever seen? _You_ have never been abroad.”

> Russian: — Всё это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на другую тему. Чего ты всё смеешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно рассказал об осле. Он сам его видел, а ты что видела? Ты не была за границей?

[¶45] “I have seen a donkey though, mamma!” said Aglaya.

> Russian: — Я осла видела, maman, — сказала Аделаида.

[¶46] “And I’ve heard one!” said Adelaida. All three of the girls laughed out loud, and the prince laughed with them.

> Russian: — А я и слышала, — подхватила Аглая. Все три опять засмеялись. Князь засмеялся вместе с ними.

[¶47] “Well, it’s too bad of you,” said mamma. “You must forgive them, prince; they are good girls. I am very fond of them, though I often have to be scolding them; they are all as silly and mad as march hares.”

> Russian: — Это очень дурно с вашей стороны, — заметила генеральша. — Вы их извините, князь, а они добрые. Я с ними вечно бранюсь, но я их люблю. Они ветрены, легкомысленны, сумасшедшие.

[¶48] “Oh, why shouldn’t they laugh?” said the prince. “I shouldn’t have let the chance go by in their place, I know. But I stick up for the donkey, all the same; he’s a patient, good-natured fellow.”

> Russian: — Почему же? — смеялся князь. — И я бы не упустил на их месте случай. А я все-таки стою за осла: осел добрый и полезный человек.

[¶49] “Are you a patient man, prince? I ask out of curiosity,” said Mrs. Epanchin.

> Russian: — А вы добрый, князь? Я из любопытства спрашиваю, — спросила генеральша.

[¶50] All laughed again.

> Russian: Все опять засмеялись.

[¶51] “Oh, that wretched donkey again, I see!” cried the lady. “I assure you, prince, I was not guilty of the least—”

> Russian: — Опять этот проклятый осел подвернулся; я о нем и не думала! — вскрикнула генеральша. — Поверьте мне, пожалуйста, князь, я без всякого...

[¶52] “Insinuation? Oh! I assure you, I take your word for it.” And the prince continued laughing merrily.

> Russian: — Намека? О, верю, без сомнения! И князь смеялся не переставая.

[¶53] “I must say it’s very nice of you to laugh. I see you really are a kind-hearted fellow,” said Mrs. Epanchin.

> Russian: — Это очень хорошо, что вы смеетесь. Я вижу, что вы добрейший молодой человек, — сказала генеральша. — Иногда недобрый, — отвечал князь.

[¶54] “I’m not always kind, though.” “I am kind myself, and _always_ kind too, if you please!” she retorted, unexpectedly; “and that is my chief fault, for one ought not to be always kind. I am often angry with these girls and their father; but the worst of it is, I am always kindest when I am cross. I was very angry just before you came, and Aglaya there read me a lesson—thanks, Aglaya, dear—come and kiss me—there—that’s enough” she added, as Aglaya came forward and kissed her lips and then her hand. “Now then, go on, prince. Perhaps you can think of something more exciting than about the donkey, eh?”

> Russian: — А я добрая, — неожиданно вставила генеральша, — и, если хотите, я всегда добрая, и это мой единственный недостаток, потому что не надо быть всегда доброю. Я злюсь очень часто, вот на них, на Ивана Федоровича особенно, но скверно то, что я всего добрее, когда злюсь. Я давеча, пред вашим приходом, рассердилась и представилась, что ничего не понимаю и понять не могу. Это со мной бывает; точно ребенок. Аглая мне урок дала; спасибо тебе, Аглая. Впрочем, всё вздор. Я еще не так глупа, как кажусь и как меня дочки представить хотят. Я с характером и не очень стыдлива. Я, впрочем, это без злобы говорю. Поди сюда, Аглая, поцелуй меня, ну... и довольно нежностей, — заметила она, когда Аглая с чувством поцеловала ее в губы и в руку. — Продолжайте, князь. Может быть, что-нибудь и поинтереснее осла вспомните.

[¶55] “I must say, again, _I_ can’t understand how you can expect anyone to tell you stories straight away, so,” said Adelaida. “I know I never could!”

> Russian: — Я опять-таки не понимаю, как это можно так прямо рассказывать, — заметила опять Аделаида, — я бы никак не нашлась.

[¶56] “Yes, but the prince can, because he is clever—cleverer than you are by ten or twenty times, if you like. There, that’s so, prince; and seriously, let’s drop the donkey now—what else did you see abroad, besides the donkey?”

> Russian: — А князь найдется, потому что князь чрезвычайно умен и умнее тебя по крайней мере в десять раз, а может, и в двенадцать. Надеюсь, ты почувствуешь после этого. Докажите им это, князь; продолжайте. Осла и в самом деле можно наконец мимо. Ну, что вы, кроме осла, за границей видели?

[¶57] “Yes, but the prince told us about the donkey very cleverly, all the same,” said Alexandra. “I have always been most interested to hear how people go mad and get well again, and that sort of thing. Especially when it happens suddenly.”

> Russian: — Да и об осле было умно, — заметила Александра, — князь рассказал очень интересно свой болезненный случай и как всё понравилось чрез один внешний толчок. Мне всегда было интересно, как люди сходят с ума и потом опять выздоравливают. Особенно если это вдруг сделается.

[¶58] “Quite so, quite so!” cried Mrs. Epanchin, delighted. “I see you _can_ be sensible now and then, Alexandra. You were speaking of Switzerland, prince?”

> Russian: — Не правда ли? Не правда ли? — вскинулась генеральша. — Я вижу, что и ты иногда бываешь умна; ну, довольно смеяться! Вы остановились, кажется, на швейцарской природе, князь, ну!

[¶59] “Yes. We came to Lucerne, and I was taken out in a boat. I felt how lovely it was, but the loveliness weighed upon me somehow or other, and made me feel melancholy.”

> Russian: — Мы приехали в Люцерн, и меня повезли по озеру. Я чувствовал, как оно хорошо, но мне ужасно было тяжело при этом, — сказал князь.

[¶60] “Why?” asked Alexandra.

> Russian: — Почему? — спросила Александра.

[¶61] “I don’t know; I always feel like that when I look at the beauties of nature for the first time; but then, I was ill at that time, of course!”

> Russian: — Не понимаю. Мне всегда тяжело и беспокойно смотреть на такую природу в первый раз; и хорошо, и беспокойно; впрочем, всё это еще в болезни было.

[¶62] “Oh, but I should like to see it!” said Adelaida; “and I don’t know _when_ we shall ever go abroad. I’ve been two years looking out for a good subject for a picture. I’ve done all I know. ‘The North and South I know by heart,’ as our poet observes. Do help me to a subject, prince.”

> Russian: — Ну нет, я бы очень хотела посмотреть, — сказала Аделаида. — И не понимаю, когда мы за границу соберемся. Я вот сюжета для картины два года найти не могу: Найдите мне, князь, сюжет для картины.

[¶63] “Oh, but I know nothing about painting. It seems to me one only has to look, and paint what one sees.”

> Russian: — Я в этом ничего не понимаю. Мне кажется, взглянуть и писать.

[¶64] “But I don’t know _how_ to see!”

> Russian: — Взглянуть не умею.

[¶65] “Nonsense, what rubbish you talk!” the mother struck in. “Not know how to see! Open your eyes and look! If you can’t see here, you won’t see abroad either. Tell us what you saw yourself, prince!”

> Russian: — Да что вы загадки-то говорите? Ничего не понимаю! — перебила генеральша. — Как это взглянуть не умею? Есть глаза, и гляди. Не умеешь здесь взглянуть, так и за границей не выучишься. Лучше расскажите-ка, как вы сами-то глядели, князь.

[¶66] “Yes, that’s better,” said Adelaida; “the prince _learned to see_ abroad.” “Oh, I hardly know! You see, I only went to restore my health. I don’t know whether I learned to see, exactly. I was very happy, however, nearly all the time.”

> Russian: — Вот это лучше будет, — прибавила Аделаида. — Князь ведь за границей выучился глядеть. — Не знаю; я там только здоровье поправил; не знаю, научился ли я глядеть. Я, впрочем, почти всё время был очень счастлив.

[¶67] “Happy! you can be happy?” cried Aglaya. “Then how can you say you did not learn to see? I should think you could teach _us_ to see!”

> Russian: — Счастлив! Вы умеете быть счастливым? — вскричала Аглая. — Так как же вы говорите, что не научились глядеть? Еще нас поучите.

[¶68] “Oh! _do_ teach us,” laughed Adelaida. “Oh! I can’t do that,” said the prince, laughing too. “I lived almost all the while in one little Swiss village; what can I teach you? At first I was only just not absolutely dull; then my health began to improve—then every day became dearer and more precious to me, and the longer I stayed, the dearer became the time to me; so much so that I could not help observing it; but why this was so, it would be difficult to say.”

> Russian: — Научите, пожалуйста, — смеялась Аделаида. — Ничему не могу научить, — смеялся и князь, — я всё почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же я вас научу? Сначала мне было только нескучно; я стал скоро выздоравливать; потом мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что я стал это замечать. Ложился спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это всё — довольно трудно рассказать.

[¶69] “So that you didn’t care to go away anywhere else?”

> Russian: — Так что вам уж никуда и не хотелось, никуда вас не позывало? — спросила Александра.

[¶70] “Well, at first I did; I was restless; I didn’t know however I should manage to support life—you know there are such moments, especially in solitude. There was a waterfall near us, such a lovely thin streak of water, like a thread but white and moving. It fell from a great height, but it looked quite low, and it was half a mile away, though it did not seem fifty paces. I loved to listen to it at night, but it was then that I became so restless. Sometimes I went and climbed the mountain and stood there in the midst of the tall pines, all alone in the terrible silence, with our little village in the distance, and the sky so blue, and the sun so bright, and an old ruined castle on the mountain-side, far away. I used to watch the line where earth and sky met, and longed to go and seek there the key of all mysteries, thinking that I might find there a new life, perhaps some great city where life should be grander and richer—and then it struck me that life may be grand enough even in a prison.”

> Russian: — Сначала, с самого начала, да, позывало, и я впадал в большое беспокойство. Всё думал, как я буду жить; свою судьбу хотел испытать, особенно в иные минуты бывал беспокоен. Вы знаете, такие минуты есть, особенно в уединении. У нас там водопад был, небольшой, высоко с горы падал и такою тонкою ниткой, почти перпендикулярно, — белый, шумливый, пенистый; падал высоко, а казалось, довольно низко, был в полверсте, а казалось, что до него пятьдесят шагов. Я по ночам любил слушать его шум; вот в эти минуты доходил иногда до большого беспокойства. Тоже иногда в полдень, когда зайдешь куда-нибудь в горы, станешь один посредине горы, кругом сосны, старые, большие, смолистые; вверху на скале старый замок средневековый, развалины; наша деревенька далеко внизу, чуть видна; солнце яркое, небо голубое, тишина страшная. Вот тут-то, бывало, и зовет всё куда-то, и мне всё казалось, что если пойти всё прямо, идти долго-долго и зайти вот за эту линию, за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас; такой большой город мне всё мечтался, как Неаполь, в нем все дворцы, шум, гром, жизнь... Да мало ли что мечталось! А потом мне показалось, что и в тюрьме можно огромную жизнь найти.

[¶71] “I read that last most praiseworthy thought in my manual, when I was twelve years old,” said Aglaya.

> Russian: — Последнюю похвальную мысль я еще в моей «Хрестоматии», когда мне двенадцать лет было, читала, — сказала Аглая.

[¶72] “All this is pure philosophy,” said Adelaida. “You are a philosopher, prince, and have come here to instruct us in your views.” “Perhaps you are right,” said the prince, smiling. “I think I am a philosopher, perhaps, and who knows, perhaps I do wish to teach my views of things to those I meet with?” “Your philosophy is rather like that of an old woman we know, who is rich and yet does nothing but try how little she can spend. She talks of nothing but money all day. Your great philosophical idea of a grand life in a prison and your four happy years in that Swiss village are like this, rather,” said Aglaya.

> Russian: — Это всё философия, — заметила Аделаида, — вы философ и нас приехали поучать. — Вы, может, и правы, — улыбнулся князь, — я действительно, пожалуй, философ, и кто знает, может, и в самом деле мысль имею поучать... Это может быть; право, может быть. — И философия ваша точно такая же, как у Евлампии Николавны, — подхватила опять Аглая, — такая чиновница, вдова, к нам ходит, вроде приживалки. У ней вся задача в жизни — дешевизна; только чтоб было дешевле прожить, только о копейках и говорит, и, заметьте, у ней деньги есть, она плутовка. Так точно и ваша огромная жизнь в тюрьме, а может быть, и ваше четырехлетнее счастье в деревне, за которое вы ваш город Неаполь продали, и, кажется, с барышом, несмотря на то что на копейки.

[¶73] “As to life in a prison, of course there may be two opinions,” said the prince. “I once heard the story of a man who lived twelve years in a prison—I heard it from the man himself. He was one of the persons under treatment with my professor; he had fits, and attacks of melancholy, then he would weep, and once he tried to commit suicide. _His_ life in prison was sad enough; his only acquaintances were spiders and a tree that grew outside his grating—but I think I had better tell you of another man I met last year. There was a very strange feature in this case, strange because of its extremely rare occurrence. This man had once been brought to the scaffold in company with several others, and had had the sentence of death by shooting passed upon him for some political crime. Twenty minutes later he had been reprieved and some other punishment substituted; but the interval between the two sentences, twenty minutes, or at least a quarter of an hour, had been passed in the certainty that within a few minutes he must die. I was very anxious to hear him speak of his impressions during that dreadful time, and I several times inquired of him as to what he thought and felt. He remembered everything with the most accurate and extraordinary distinctness, and declared that he would never forget a single iota of the experience. “About twenty paces from the scaffold, where he had stood to hear the sentence, were three posts, fixed in the ground, to which to fasten the criminals (of whom there were several). The first three criminals were taken to the posts, dressed in long white tunics, with white caps drawn over their faces, so that they could not see the rifles pointed at them. Then a group of soldiers took their stand opposite to each post. My friend was the eighth on the list, and therefore he would have been among the third lot to go up. A priest went about among them with a cross: and there was about five minutes of time left for him to live. “He said that those five minutes seemed to him to be a most interminable period, an enormous wealth of time; he seemed to be living, in these minutes, so many lives that there was no need as yet to think of that last moment, so that he made several arrangements, dividing up the time into portions—one for saying farewell to his companions, two minutes for that; then a couple more for thinking over his own life and career and all about himself; and another minute for a last look around. He remembered having divided his time like this quite well. While saying good-bye to his friends he recollected asking one of them some very usual everyday question, and being much interested in the answer. Then having bade farewell, he embarked upon those two minutes which he had allotted to looking into himself; he knew beforehand what he was going to think about. He wished to put it to himself as quickly and clearly as possible, that here was he, a living, thinking man, and that in three minutes he would be nobody; or if somebody or something, then what and where? He thought he would decide this question once for all in these last three minutes. A little way off there stood a church, and its gilded spire glittered in the sun. He remembered staring stubbornly at this spire, and at the rays of light sparkling from it. He could not tear his eyes from these rays of light; he got the idea that these rays were his new nature, and that in three minutes he would become one of them, amalgamated somehow with them. “The repugnance to what must ensue almost immediately, and the uncertainty, were dreadful, he said; but worst of all was the idea, ‘What should I do if I were not to die now? What if I were to return to life again? What an eternity of days, and all mine! How I should grudge and count up every minute of it, so as to waste not a single instant!’ He said that this thought weighed so upon him and became such a terrible burden upon his brain that he could not bear it, and wished they would shoot him quickly and have done with it.”

> Russian: — Насчет жизни в тюрьме можно еще и не согласиться, — сказал князь, — я слышал один рассказ человека, который просидел в тюрьме лет двенадцать; это был один из больных, у моего профессора и лечился. У него были припадки, он был иногда беспокоен, плакал и даже пытался раз убить себя. Жизнь его в тюрьме была очень грустная, уверяю вас, но, уж конечно, не копеечная. А всё знакомство-то у него было с пауком да с деревцем, что под окном выросло... Но я вам лучше расскажу про другую мою встречу прошлого года с одним человеком. Тут одно обстоятельство очень странное было, — странное тем, собственно, что случай такой очень редко бывает. Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет. Мне ужасно хотелось слушать, когда он иногда припоминал свои тогдашние впечатления, и я несколько раз начинал его вновь расспрашивать. Он помнил всё с необыкновенною ясностью и говорил, что никогда ничего из этих минут не забудет. Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек. Троих первых повели к столбам, привязали, надели на них смертный костюм (белые длинные балахоны), а на глаза надвинули им белые колпаки, чтобы не видно было ружей; затем против каждого столба выстроилась команда из нескольких человек солдат. Мой знакомый стоял восьмым по очереди, стало быть, ему приходилось идти к столбам в третью очередь. Священник обошел всех с крестом. Выходило, что остается жить минут пять, не больше. Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что в эти пять минут он проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать в последний раз про себя, а потом, чтобы в последний раз кругом поглядеть. Он очень хорошо помнил, что сделал именно эти три распоряжения и именно так рассчитал. Он умирал двадцати семи лет, здоровый и сильный; прощаясь с товарищами, он помнил, что одному из них задал довольно посторонний вопрос и даже очень заинтересовался ответом. Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы _думать про себя;_ он знал заранее, о чем он будет думать: ему всё хотелось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже _нечто,_ кто-то или что-то, — так кто же? где же? Всё это он думал в эти две минуты решить! Невдалеке была церковь, и вершина собора с позолоченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее сверкавшие; оторваться не мог от лучей; ему казалось, что эти лучи его новая природа, что он чрез три минуты как-нибудь сольется с ними... Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль: «Что, если бы не умирать! Что, если бы воротить жизнь, — какая бесконечность! И всё это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!». Он говорил, что эта мысль у него наконец в такую злобу переродилась, что ему уж хотелось, чтобы его поскорей застрелили.

[¶74] The prince paused and all waited, expecting him to go on again and finish the story.

> Russian: Князь вдруг замолчал; все ждали, что он будет продолжать и выведет заключение.

[¶75] “Is that all?” asked Aglaya. “All? Yes,” said the prince, emerging from a momentary reverie.

> Russian: — Вы кончили? — спросила Аглая. — Что? кончил, — сказал князь, выходя из минутной задумчивости.

[¶76] “And why did you tell us this?”

> Russian: — Да для чего же вы про это рассказали?

[¶77] “Oh, I happened to recall it, that’s all! It fitted into the conversation—”

> Russian: — Так... мне припомнилось... я к разговору...

[¶78] “You probably wish to deduce, prince,” said Alexandra, “that moments of time cannot be reckoned by money value, and that sometimes five minutes are worth priceless treasures. All this is very praiseworthy; but may I ask about this friend of yours, who told you the terrible experience of his life? He was reprieved, you say; in other words, they did restore to him that ‘eternity of days.’ What did he do with these riches of time? Did he keep careful account of his minutes?”

> Russian: — Вы очень обрывисты, — заметила Александра, — вы, князь, верно, хотели вывести, что ни одного мгновения на копейки ценить нельзя, и иногда пять минут дороже сокровища. Всё это похвально, но позвольте, однако же, как же этот приятель, который вам такие страсти рассказывал... ведь ему переменили же наказание, стало быть, подарили же эту «бесконечную жизнь». Ну, что же он с этим богатством сделал потом? Жил ли каждую минуту «счетом»?

[¶79] “Oh no, he didn’t! I asked him myself. He said that he had not lived a bit as he had intended, and had wasted many, and many a minute.” “Very well, then there’s an experiment, and the thing is proved; one cannot live and count each moment; say what you like, but one _cannot_.”

> Russian: — О нет, он мне сам говорил, — я его уже про это спрашивал, — вовсе не так жил и много-много минут потерял. — Ну, стало быть, вот вам и опыт, стало быть, и нельзя жить, взаправду «отсчитывая счетом». Почему-нибудь да нельзя же.

[¶80] “That is true,” said the prince, “I have thought so myself. And yet, why shouldn’t one do it?”

> Russian: — Да, почему-нибудь да нельзя же, — повторил князь, — мне самому это казалось... А все-таки как-то не верится...

[¶81] “You think, then, that you could live more wisely than other people?” said Aglaya.

> Russian: — То есть вы думаете, что умнее всех проживете? — сказала Аглая.

[¶82] “I have had that idea.”

> Russian: — Да, мне и это иногда думалось.

[¶83] “And you have it still?”

> Russian: — И думается?

[¶84] “Yes—I have it still,” the prince replied. He had contemplated Aglaya until now, with a pleasant though rather timid smile, but as the last words fell from his lips he began to laugh, and looked at her merrily.

> Russian: — И... думается, — отвечал князь, по-прежнему с тихою и даже робкою улыбкой смотря на Аглаю; но тотчас же рассмеялся опять и весело посмотрел на нее.

[¶85] “You are not very modest!” said she.

> Russian: — Скромно! — сказала Аглая, почти раздражаясь.

[¶86] “But how brave you are!” said he. “You are laughing, and I—that man’s tale impressed me so much, that I dreamt of it afterwards; yes, I dreamt of those five minutes...”

> Russian: — А какие, однако же, вы храбрые, вот вы смеетесь, а меня так всё это поразило в его рассказе, что я потом во сне видел, именно эти пять минут видел...

[¶87] He looked at his listeners again with that same serious, searching expression.

> Russian: Он пытливо и серьезно еще раз обвел глазами своих слушательниц.

[¶88] “You are not angry with me?” he asked suddenly, and with a kind of nervous hurry, although he looked them straight in the face.

> Russian: — Вы не сердитесь на меня за что-нибудь? — спросил он вдруг, как бы в замешательстве, но, однако же, прямо смотря всем в глаза.

[¶89] “Why should we be angry?” they cried.

> Russian: — За что? — вскричали все три девицы в удивлении.

[¶90] “Only because I seem to be giving you a lecture, all the time!”

> Russian: — Да вот, что я всё как будто учу...

[¶91] At this they laughed heartily.

> Russian: Все засмеялись.

[¶92] “Please don’t be angry with me,” continued the prince. “I know very well that I have seen less of life than other people, and have less knowledge of it. I must appear to speak strangely sometimes...”

> Russian: — Если сердитесь, то не сердитесь, — сказал он, — я ведь сам знаю, что меньше других жил и меньше всех понимаю в жизни. Я, может быть, иногда очень странно говорю...

[¶93] He said the last words nervously.

> Russian: И он решительно сконфузился.

[¶94] “You say you have been happy, and that proves you have lived, not less, but more than other people. Why make all these excuses?” interrupted Aglaya in a mocking tone of voice. “Besides, you need not mind about lecturing us; you have nothing to boast of. With your quietism, one could live happily for a hundred years at least. One might show you the execution of a felon, or show you one’s little finger. You could draw a moral from either, and be quite satisfied. That sort of existence is easy enough.”

> Russian: — Коли говорите, что были счастливы, стало быть, жили не меньше, а больше; зачем же вы кривите и извиняетесь? — строго и привязчиво начала Аглая. — И не беспокойтесь, пожалуйста, что вы нас поучаете, тут никакого нет торжества с вашей стороны. С вашим квиетизмом можно и сто лет жизни счастьем наполнить. Вам покажи смертную казнь и покажи вам пальчик, вы из того и из другого одинаково похвальную мысль выведете да еще довольны останетесь. Этак можно прожить.

[¶95] “I can’t understand why you always fly into a temper,” said Mrs. Epanchin, who had been listening to the conversation and examining the faces of the speakers in turn. “I do not understand what you mean. What has your little finger to do with it? The prince talks well, though he is not amusing. He began all right, but now he seems sad.”

> Russian: — За что ты всё злишься, не понимаю, — подхватила генеральша, давно наблюдавшая лица говоривших, — и о чем вы говорите, тоже не могу понять. Какой пальчик и что за вздор? Князь прекрасно говорит, только немного грустно. Зачем ты его обескураживаешь? Он когда начал, то смеялся, а теперь совсем осовел.

[¶96] “Never mind, mamma! Prince, I wish you had seen an execution,” said Aglaya. “I should like to ask you a question about that, if you had.”

> Russian: — Ничего, maman. A жаль, князь, что вы смертной казни не видели, я бы вас об одном спросила.

[¶97] “I have seen an execution,” said the prince.

> Russian: — Я видел смертную казнь, — отвечал князь.

[¶98] “You have!” cried Aglaya. “I might have guessed it. That’s a fitting crown to the rest of the story. If you have seen an execution, how can you say you lived happily all the while?” “But is there capital punishment where you were?” asked Adelaida.

> Russian: — Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает всё дело. Если видели, как же вы говорите, что всё время счастливо прожили? Ну, не правду ли я вам сказала? — А разве в вашей деревне казнят? — спросила Аделаида.

[¶99] “I saw it at Lyons. Schneider took us there, and as soon as we arrived we came in for that.”

> Russian: — Я в Лионе видел, я туда с Шнейдером ездил, он меня брал. Как приехал, так и попал.

[¶100] “Well, and did you like it very much? Was it very edifying and instructive?” asked Aglaya.

> Russian: — Что же, вам очень понравилось? Много назидательного? Полезного? — спрашивала Аглая.

[¶101] “No, I didn’t like it at all, and was ill after seeing it; but I confess I stared as though my eyes were fixed to the sight. I could not tear them away.”

> Russian: — Мне это вовсе не понравилось, и я после того немного болен был, но признаюсь, что смотрел как прикованный, глаз оторвать не мог.

[¶102] “I, too, should have been unable to tear my eyes away,” said Aglaya.

> Russian: — Я бы тоже глаз оторвать не могла, — сказала Аглая.

[¶103] “They do not at all approve of women going to see an execution there. The women who do go are condemned for it afterwards in the newspapers.”

> Russian: — Там очень не любят, когда женщины ходят смотреть, даже в газетах потом пишут об этих женщинах.

[¶104] “That is, by contending that it is not a sight for women they admit that it is a sight for men. I congratulate them on the deduction. I suppose you quite agree with them, prince?”

> Russian: — Значит, коль находят, что это не женское дело, так тем самым хотят сказать (а стало быть, оправдать), что это дело мужское. Поздравляю за логику. И вы так же, конечно, думаете?

[¶105] “Tell us about the execution,” put in Adelaida.

> Russian: — Расскажите про смертную казнь, — перебила Аделаида.

[¶106] “I would much rather not, just now,” said the prince, a little disturbed and frowning slightly.

> Russian: — Мне бы очень не хотелось теперь... — смешался и как бы нахмурился князь.

[¶107] “You don’t seem to want to tell us,” said Aglaya, with a mocking air.

> Russian: — Вам точно жалко нам рассказывать, — кольнула Аглая.

[¶108] “No,—the thing is, I was telling all about the execution a little while ago, and—”

> Russian: — Нет, я потому, что я уже про эту самую смертную казнь давеча рассказывал.

[¶109] “Whom did you tell about it?”

> Russian: — Кому рассказывали?

[¶110] “The man-servant, while I was waiting to see the general.”

> Russian: — Вашему камердинеру, когда дожидался...

[¶111] “Our man-servant?” exclaimed several voices at once.

> Russian: — Какому камердинеру? — раздалось со всех сторон.

[¶112] “Yes, the one who waits in the entrance hall, a greyish, red-faced man—”

> Russian: — А вот что в передней сидит, такой с проседью, красноватое лицо; я в передней сидел, чтобы к Ивану Федоровичу войти.

[¶113] “The prince is clearly a democrat,” remarked Aglaya.

> Russian: — Это странно, — заметила генеральша.

[¶114] “Well, if you could tell Aleksey about it, surely you can tell us too.”

> Russian: — Князь — демократ, — отрезала Аглая, — ну, если Алексею рассказывали, нам уж не можете отказать.

[¶115] “I do so want to hear about it,” repeated Adelaida.

> Russian: — Я непременно хочу слышать, — повторила Аделаида.

[¶116] “Just now, I confess,” began the prince, with more animation, “when you asked me for a subject for a picture, I confess I had serious thoughts of giving you one. I thought of asking you to draw the face of a criminal, one minute before the fall of the guillotine, while the wretched man is still standing on the scaffold, preparatory to placing his neck on the block.”

> Russian: — Давеча действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного за минуту до удара гильотины, когда еще он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску

[¶117] “What, his face? only his face?” asked Adelaida. “That would be a strange subject indeed. And what sort of a picture would that make?”

> Russian: — Как лицо? Одно лицо? — спросила Аделаида — Странный будет сюжет, и какая же тут картина?

[¶118] “Oh, why not?” the prince insisted, with some warmth. “When I was in Basle I saw a picture very much in that style—I should like to tell you about it; I will some time or other; it struck me very forcibly.”

> Russian: — Не знаю, почему же? — с жаром настаивал князь. — Я в Базеле недавно одну такую картину видел. Мне очень хочется вам рассказать. Я когда-нибудь расскажу — очень меня поразила.

[¶119] “Oh, you shall tell us about the Basle picture another time; now we must have all about the execution,” said Adelaida. “Tell us about that face as it appeared to your imagination—how should it be drawn?—just the face alone, do you mean?”

> Russian: — О базельской картине вы непременно расскажете после, — сказала Аделаида, — а теперь растолкуйте мне картину из этой казни. Можете передать так, как вы это себе представляете? Как же это лицо нарисовать? Так, одно лицо? Какое же это лицо?

[¶120] “It was just a minute before the execution,” began the prince, readily, carried away by the recollection and evidently forgetting everything else in a moment; “just at the instant when he stepped off the ladder on to the scaffold. He happened to look in my direction: I saw his eyes and understood all, at once—but how am I to describe it? I do so wish you or somebody else could draw it, you, if possible. I thought at the time what a picture it would make. You must imagine all that went before, of course, all—all. He had lived in the prison for some time and had not expected that the execution would take place for at least a week yet—he had counted on all the formalities and so on taking time; but it so happened that his papers had been got ready quickly. At five o’clock in the morning he was asleep—it was October, and at five in the morning it was cold and dark. The governor of the prison comes in on tip-toe and touches the sleeping man’s shoulder gently. He starts up. ‘What is it?’ he says. ‘The execution is fixed for ten o’clock.’ He was only just awake, and would not believe at first, but began to argue that his papers would not be out for a week, and so on. When he was wide awake and realized the truth, he became very silent and argued no more—so they say; but after a bit he said: ‘It comes very hard on one so suddenly’ and then he was silent again and said nothing. “The three or four hours went by, of course, in necessary preparations—the priest, breakfast, (coffee, meat, and some wine they gave him; doesn’t it seem ridiculous?) And yet I believe these people give them a good breakfast out of pure kindness of heart, and believe that they are doing a good action. Then he is dressed, and then begins the procession through the town to the scaffold. I think he, too, must feel that he has an age to live still while they cart him along. Probably he thought, on the way, ‘Oh, I have a long, long time yet. Three streets of life yet! When we’ve passed this street there’ll be that other one; and then that one where the baker’s shop is on the right; and when shall we get there? It’s ages, ages!’ Around him are crowds shouting, yelling—ten thousand faces, twenty thousand eyes. All this has to be endured, and especially the thought: ‘Here are ten thousand men, and not one of them is going to be executed, and yet I am to die.’ Well, all that is preparatory. “At the scaffold there is a ladder, and just there he burst into tears—and this was a strong man, and a terribly wicked one, they say! There was a priest with him the whole time, talking; even in the cart as they drove along, he talked and talked. Probably the other heard nothing; he would begin to listen now and then, and at the third word or so he had forgotten all about it. “At last he began to mount the steps; his legs were tied, so that he had to take very small steps. The priest, who seemed to be a wise man, had stopped talking now, and only held the cross for the wretched fellow to kiss. At the foot of the ladder he had been pale enough; but when he set foot on the scaffold at the top, his face suddenly became the colour of paper, positively like white notepaper. His legs must have become suddenly feeble and helpless, and he felt a choking in his throat—you know the sudden feeling one has in moments of terrible fear, when one does not lose one’s wits, but is absolutely powerless to move? If some dreadful thing were suddenly to happen; if a house were just about to fall on one;—don’t you know how one would long to sit down and shut one’s eyes and wait, and wait? Well, when this terrible feeling came over him, the priest quickly pressed the cross to his lips, without a word—a little silver cross it was—and he kept on pressing it to the man’s lips every second. And whenever the cross touched his lips, the eyes would open for a moment, and the legs moved once, and he kissed the cross greedily, hurriedly—just as though he were anxious to catch hold of something in case of its being useful to him afterwards, though he could hardly have had any connected religious thoughts at the time. And so up to the very block. “How strange that criminals seldom swoon at such a moment! On the contrary, the brain is especially active, and works incessantly—probably hard, hard, hard—like an engine at full pressure. I imagine that various thoughts must beat loud and fast through his head—all unfinished ones, and strange, funny thoughts, very likely!—like this, for instance: ‘That man is looking at me, and he has a wart on his forehead! and the executioner has burst one of his buttons, and the lowest one is all rusty!’ And meanwhile he notices and remembers everything. There is one point that cannot be forgotten, round which everything else dances and turns about; and because of this point he cannot faint, and this lasts until the very final quarter of a second, when the wretched neck is on the block and the victim listens and waits and _knows_—that’s the point, he _knows_ that he is just _now_ about to die, and listens for the rasp of the iron over his head. If I lay there, I should certainly listen for that grating sound, and hear it, too! There would probably be but the tenth part of an instant left to hear it in, but one would certainly hear it. And imagine, some people declare that when the head flies off it is _conscious_ of having flown off! Just imagine what a thing to realize! Fancy if consciousness were to last for even five seconds! “Draw the scaffold so that only the top step of the ladder comes in clearly. The criminal must be just stepping on to it, his face as white as note-paper. The priest is holding the cross to his blue lips, and the criminal kisses it, and knows and sees and understands everything. The cross and the head—there’s your picture; the priest and the executioner, with his two assistants, and a few heads and eyes below. Those might come in as subordinate accessories—a sort of mist. There’s a picture for you.” The prince paused, and looked around.

> Russian: — Это ровно за минуту до смерти, — с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый момент, когда он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот. Тут он взглянул в мою сторону; я поглядел на его лицо и всё понял... Впрочем, ведь как это рассказать! Мне ужасно бы, ужасно бы хотелось, чтобы вы или кто-нибудь это нарисовал! Лучше бы, если бы вы! Я тогда же подумал, что картина будет полезная. Знаете, тут нужно всё представить, что было заранее, всё, всё. Он жил. в тюрьме и ждал казни по крайней мере еще чрез неделю; он как-то рассчитывал на обыкновенную формалистику, что бумага еще должна куда-то пойти и только чрез неделю выйдет. А тут вдруг по какому-то случаю дело было сокращено. В пять часов утра он спал. Это было в конце октября; в пять часов еще холодно и темно. Вошел тюремный пристав, тихонько, со стражей, и осторожно тронул его за плечо; тот приподнялся, облокотился, — видит свет: «Что такое?» — «В десятом часу смертная казнь». Он со сна не поверил, начал было спорить, что бумага выйдет чрез неделю, но когда совсем очнулся, перестал спорить и замолчал, — так рассказывали, — потом сказал: «Все-таки тяжело так вдруг...» — и опять замолк, и уже ничего не хотел говорить. Тут часа три-четыре проходят на известные вещи: на священника, на завтрак, к которому ему вино, кофей и говядину дают (ну, не насмешка ли это? Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные люди от чистого сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет преступника?), наконец, везут по городу до эшафота... Я думаю, что вот тут тоже кажется, что еще бесконечно жить остается, пока везут Мне кажется, он, наверно, думал дорогой: «Еще долго, еще жить три улицы остается; вот эту проеду, потом еще та останется, потом еще та, где булочник направо... еще когда-то доедем до булочника!». Кругом народ, крик, шум, десять тысяч лиц, десять тысяч глаз, — все это надо перенести, а главное, мысль: «Вот их десять тысяч, а их никого не казнят, а меня-то казнят!». Ну, вот это всё предварительно. На эшафот ведет лесенка; тут он пред лесенкой вдруг заплакал, а это был сильный и мужественный человек, большой злодей, говорят, был. С ним всё время неотлучно был священник, и в тележке с ним ехал, и все говорил, — вряд ли тот слышал: и начнет слушать, а с третьего слова уж не понимает. Так, должно быть. Наконец стал всходить на лесенку; тут ноги перевязаны, и потому движутся шагами мелкими. Священник, должно быть, человек умный, перестал говорить, а всё ему крест давал целовать. В низу лесенки он был очень бледен, а как поднялся и стал на эшафот, стал вдруг белый как бумага, совершенно как белая писчая бумага Наверно, у него ноги слабели и деревенели, и тошнота была, — как будто что его давит в горле, и от этого точно щекотно, — чувствовали вы это когда-нибудь в испуге или в очень страшные ми нуты, когда и весь рассудок остается, но никакой уже власти не имеет? Мне кажется, если, например, неминуемая гибель, дом на вас валится, то тут вдруг ужасно захочется сесть и закрыть глаза и ждать — будь что будет!.. Вот тут-то, когда начиналась эта слабость, священник поскорей, скорым таким жестом и молча, ему крест к самым губам вдруг подставлял, маленький такой крест, серебряный, четырехконечный, — часто подставлял, поминутно И как только крест касался губ, он глаза открывал, и опять на несколько секунд как бы оживлялся, и ноги шли. Крест он с жадностию целовал, спешил целовать, точно спешил не забыть захватить что-то про запас, на всякий случай, но вряд ли в эту минуту что-нибудь религиозное сознавал. И так было до самой доски... Странно, что редко в эти самые последние секунды в обморок падают! Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу; я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные, и может быть, и смешные, посторонние такие мысли: «Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела»... а между тем всё знаешь и всё помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок упасть нельзя, и всё около нее, около этой точки, ходит и вертится. И подумать, что это так до самой последней четверти секунды, когда уже голова на плахе лежит, и ждет, и... _знает,_ и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Я бы, если бы лежал, я бы нарочно слушал и услышал! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь! И представьте же, до сих пор еще спорят, что, может быть, голова когда и отлетит, то еще с секунду, может быть, знает, что она отлетела, — каково понятие! А что если пять секунд!.. Нарисуйте эшафот так, чтобы видна была ясно и близко одна только последняя ступень; преступник ступил на нее: голова, лицо бледное как бумага, священник протягивает крест, тот с жадностию протягивает свои синие губы, и глядит, и — _всё знает._ Крест и голова — вот картина, лицо священника, палача, его двух служителей и несколько голов и глаз снизу, — всё это можно нарисовать как бы на третьем плане, в тумане, для аксессуара... Вот какая картина. Князь замолк и поглядел на всех.

[¶121] “Certainly that isn’t much like quietism,” murmured Alexandra, half to herself.

> Russian: — Это, конечно, непохоже на квиетизм, — проговорила про себя Александра.

[¶122] “Now tell us about your love affairs,” said Adelaida, after a moment’s pause.

> Russian: — Ну, теперь расскажите, как вы были влюблены, — сказала Аделаида.

[¶123] The prince gazed at her in amazement.

> Russian: Князь с удивлением посмотрел на нее.

[¶124] “You know,” Adelaida continued, “you owe us a description of the Basle picture; but first I wish to hear how you fell in love. Don’t deny the fact, for you did, of course. Besides, you stop philosophizing when you are telling about anything.”

> Russian: — Слушайте, — как бы торопилась Аделаида, — за вами рассказ о базельской картине, но теперь я хочу слышать о том, как вы были влюблены; не отпирайтесь, вы были. К тому же вы, сейчас как начнете рассказывать, перестаете быть философом.

[¶125] “Why are you ashamed of your stories the moment after you have told them?” asked Aglaya, suddenly. “How silly you are!” said Mrs. Epanchin, looking indignantly towards the last speaker.

> Russian: — Вы, как кончите рассказывать, тотчас же и застыдитесь того, что рассказали, — заметила вдруг Аглая. — Отчего это? — Как это, наконец, глупо, — отрезала генеральша, с негодованием смотря на Аглаю.

[¶126] “Yes, that wasn’t a clever remark,” said Alexandra.

> Russian: — Не умно, — подтвердила Александра.

[¶127] “Don’t listen to her, prince,” said Mrs. Epanchin; “she says that sort of thing out of mischief. Don’t think anything of their nonsense, it means nothing. They love to chaff, but they like you. I can see it in their faces—I know their faces.”

> Russian: — Не верьте ей, князь, — обратилась к нему генеральша — она это нарочно с какой-то злости делает; она вовсе не так глупо воспитана; не подумайте чего-нибудь, что они вас так тормошат. Они, верно, что-нибудь затеяли, но они уже вас любят. Я их лица знаю.

[¶128] “I know their faces, too,” said the prince, with a peculiar stress on the words.

> Russian: — И я их лица знаю, — сказал князь, особенно ударяя на свои слова

[¶129] “How so?” asked Adelaida, with curiosity.

> Russian: — Это как? — спросила Аделаида с любопытством.

[¶130] “What do _you_ know about our faces?” exclaimed the other two, in chorus.

> Russian: — Что вы знаете про наши лица? — залюбопытствовали и две другие.

[¶131] But the prince was silent and serious. All awaited his reply.

> Russian: Но князь молчал и был серьезен; все ждали его ответа.

[¶132] “I’ll tell you afterwards,” he said quietly.

> Russian: — Я вам после скажу, — сказал он тихо и серьезно.

[¶133] “Ah, you want to arouse our curiosity!” said Aglaya. “And how terribly solemn you are about it!”

> Russian: — Вы решительно хотите заинтересовать нас, — вскричала Аглая, — и какая торжественность!

[¶134] “Very well,” interrupted Adelaida, “then if you can read faces so well, you _must_ have been in love. Come now; I’ve guessed—let’s have the secret!”

> Russian: — Ну, хорошо, — заторопилась опять Аделаида, — но если уж вы такой знаток лиц, то наверно были и влюблены, я, стало быть, угадала. Рассказывайте же.

[¶135] “I have not been in love,” said the prince, as quietly and seriously as before. “I have been happy in another way.”

> Russian: — Я не был влюблен, — отвечал князь так же тихо и серьезно, — я... был счастлив иначе.

[¶136] “How, how?”

> Russian: — Как же, чем же?

[¶137] “Well, I’ll tell you,” said the prince, apparently in a deep reverie.

> Russian: — Хорошо, я вам расскажу, — проговорил князь как бы в глубоком раздумье.

## 6. Part One · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/6/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/6/#p-N

[¶0] “Here you all are,” began the prince, “settling yourselves down to listen to me with so much curiosity, that if I do not satisfy you you will probably be angry with me. No, no! I’m only joking!” he added, hastily, with a smile.

> Russian: — Вот вы все теперь, — начал князь, — смотрите на меня с таким любопытством, что, не удовлетвори я его, вы на меня, пожалуй, и рассердитесь. Нет, я шучу, — прибавил он поскорее с улыбкой.

[¶1] “Well, then—they were all children there, and I was always among children and only with children. They were the children of the village in which I lived, and they went to the school there—all of them. I did not teach them, oh no; there was a master for that, one Jules Thibaut. I may have taught them some things, but I was among them just as an outsider, and I passed all four years of my life there among them. I wished for nothing better; I used to tell them everything and hid nothing from them. Their fathers and relations were very angry with me, because the children could do nothing without me at last, and used to throng after me at all times. The schoolmaster was my greatest enemy in the end! I had many enemies, and all because of the children. Even Schneider reproached me. What were they afraid of? One can tell a child everything, anything. I have often been struck by the fact that parents know their children so little. They should not conceal so much from them. How well even little children understand that their parents conceal things from them, because they consider them too young to understand! Children are capable of giving advice in the most important matters. How can one deceive these dear little birds, when they look at one so sweetly and confidingly? I call them birds because there is nothing in the world better than birds!

> Russian: — Там... там были всё дети, и я всё время был там с детьми, с одними детьми. Это были дети той деревни, вся ватага, которая в школе училась. Я не то чтоб учил их; о нет, там для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли. Мне ничего другого не надобно было. Я им всё говорил, ничего от них не утаивал. Их отцы и родственники на меня рассердились все, потому что дети наконец без меня обойтись не могли и всё вокруг меня толпились, а школьный учитель даже стал мне наконец первым врагом. У меня много стало там врагов, и всё из-за детей. Даже Шнейдер стыдил меня. И чего они так боялись? Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей. От детей ничего не надо утаивать под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они всё понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет. О боже! когда на вас глядит эта хорошенькая птичка, доверчиво и счастливо, вам ведь стыдно ее обмануть! Я потому их птичками зову, что лучше птички нет ничего на свете.

[¶2] “However, most of the people were angry with me about one and the same thing; but Thibaut simply was jealous of me. At first he had wagged his head and wondered how it was that the children understood what I told them so well, and could not learn from him; and he laughed like anything when I replied that neither he nor I could teach them very much, but that _they_ might teach us a good deal.

> Russian: Впрочем, на меня все в деревне рассердились больше по одному случаю... а Тибо просто мне завидовал; он сначала всё качал головой и дивился, как это дети у меня всё понимают, а у него почти ничего, а потом стал надо мной смеяться, когда я ему сказал, что мы оба их ничему не научим, а они еще нас научат.

[¶3] “How he could hate me and tell scandalous stories about me, living among children as he did, is what I cannot understand. Children soothe and heal the wounded heart. I remember there was one poor fellow at our professor’s who was being treated for madness, and you have no idea what those children did for him, eventually. I don’t think he was mad, but only terribly unhappy. But I’ll tell you all about him another day. Now I must get on with this story.

> Russian: И как он мог мне завидовать и клеветать на меня, когда сам жил с детьми! Через детей душа лечится... Там был один больной в заведении Шнейдера, один очень несчастный человек. Это было такое ужасное несчастие, что подобное вряд ли и может быть. Он был отдан на излечение от помешательства; по-моему, он был не помешанный, он только ужасно страдал, — вот и вся его болезнь была. И если бы вы знали, чем стали под конец для него наши дети... Но я вам про этого больного потом лучше расскажу; я расскажу теперь, как это всё началось.

[¶4] “The children did not love me at first; I was such a sickly, awkward kind of a fellow then—and I know I am ugly. Besides, I was a foreigner. The children used to laugh at me, at first; and they even went so far as to throw stones at me, when they saw me kiss Marie. I only kissed her once in my life—no, no, don’t laugh!” The prince hastened to suppress the smiles of his audience at this point. “It was not a matter of _love_ at all! If only you knew what a miserable creature she was, you would have pitied her, just as I did. She belonged to our village. Her mother was an old, old woman, and they used to sell string and thread, and soap and tobacco, out of the window of their little house, and lived on the pittance they gained by this trade. The old woman was ill and very old, and could hardly move. Marie was her daughter, a girl of twenty, weak and thin and consumptive; but still she did heavy work at the houses around, day by day. Well, one fine day a commercial traveller betrayed her and carried her off; and a week later he deserted her. She came home dirty, draggled, and shoeless; she had walked for a whole week without shoes; she had slept in the fields, and caught a terrible cold; her feet were swollen and sore, and her hands torn and scratched all over. She never had been pretty even before; but her eyes were quiet, innocent, kind eyes.

> Russian: Дети сначала меня не полюбили. Я был такой большой, я всегда такой мешковатый; я знаю, что я и собой дурен... наконец, и то, что я был иностранец. Дети надо мной сначала смеялись, а потом даже камнями в меня стали кидать, когда подглядели, что я поцеловал Мари. А я всего один раз поцеловал ее... Нет, не смейтесь, — поспешил остановить князь усмешку своих слушательниц, — тут вовсе не было любви. Если бы вы знали, какое это было несчастное создание, то вам бы самим стало ее очень жаль, как и мне. Она была из нашей деревни. Мать ее была старая старуха, и у ней, в их маленьком, совсем ветхом домишке, в два окна, было отгорожено одно окно, по дозволению деревенского начальства; из этого окна ей позволяли торговать снурками, нитками, табаком, мылом, всё на самые мелкие гроши, тем она и пропитывалась. Она была больная, и у ней всё ноги пухли, так что всё сидела на месте. Мари была ее дочь, лет двадцати, слабая и худенькая; у ней давно начиналась чахотка, но она всё ходила по домам в тяжелую работу наниматься поденно — полы мыла, белье, дворы обметала, скот убирала. Один проезжий французский комми соблазнил ее и увез, а через неделю на дороге бросил одну и тихонько уехал Она пришла домой, побираясь, вся испачканная, вся в лохмотьях, с ободранными башмаками, шла она пешком всю неделю, ночевала в поле и очень простудилась; ноги были в ранах, руки опухли и растрескались. Она, впрочем, и прежде была собой не хороша; глаза только были тихие, добрые, невинные.

[¶5] “She was very quiet always—and I remember once, when she had suddenly begun singing at her work, everyone said, ‘Marie tried to sing today!’ and she got so chaffed that she was silent for ever after. She had been treated kindly in the place before; but when she came back now—ill and shunned and miserable—not one of them all had the slightest sympathy for her. Cruel people! Oh, what hazy understandings they have on such matters! Her mother was the first to show the way. She received her wrathfully, unkindly, and with contempt. ‘You have disgraced me,’ she said. She was the first to cast her into ignominy; but when they all heard that Marie had returned to the village, they ran out to see her and crowded into the little cottage—old men, children, women, girls—such a hurrying, stamping, greedy crowd. Marie was lying on the floor at the old woman’s feet, hungry, torn, draggled, crying, miserable.

> Russian: Молчалива была ужасно. Раз, прежде еще, она за работой вдруг запела, и я помню, что все удивились и стали смеяться: «Мари запела! Как? Мари запела!» — и она ужасно законфузилась и уж навек потом замолчала. Тогда еще ее ласкали, но когда она воротилась больная и истерзанная, никакого-то к ней сострадания не было ни в ком! Какие они на это жестокие! Какие у них тяжелые на это понятия! Мать, первая, приняла ее со злобой и с презреньем: «Ты меня теперь обесчестила» Она первая ее и выдала на позор: когда в деревне услышали, что Мари воротилась; то все побежали смотреть Мари, и чуть не вся деревня сбежалась в избу к старухе: старики, дети, женщины, девушки, все, такою торопливою, жадною толпой. Мари лежала на полу, у ног старухи, голодная, оборванная, и плакала.

[¶6] “When everyone crowded into the room she hid her face in her dishevelled hair and lay cowering on the floor. Everyone looked at her as though she were a piece of dirt off the road. The old men scolded and condemned, and the young ones laughed at her. The women condemned her too, and looked at her contemptuously, just as though she were some loathsome insect.

> Russian: Когда все набежали, она закрылась своими разбившимися волосами и так и приникла ничком к полу. Все кругом смотрели на нее как на гадину; старики осуждали и бранили, молодые даже смеялись, женщины бранили ее, осуждали, смотрели с презреньем таким, как на паука какого.

[¶7] “Her mother allowed all this to go on, and nodded her head and encouraged them. The old woman was very ill at that time, and knew she was dying (she really did die a couple of months later), and though she felt the end approaching she never thought of forgiving her daughter, to the very day of her death. She would not even speak to her. She made her sleep on straw in a shed, and hardly gave her food enough to support life. “Marie was very gentle to her mother, and nursed her, and did everything for her; but the old woman accepted all her services without a word and never showed her the slightest kindness. Marie bore all this; and I could see when I got to know her that she thought it quite right and fitting, considering herself the lowest and meanest of creatures.

> Russian: Мать всё это позволила, сама тут сидела, кивала головой и одобряла. Мать в то время уж очень больна была и почти умирала; чрез два месяца она и в самом деле померла; она знала, что она умирает, но все-таки с дочерью помириться не подумала до самой смерти, даже не говорила с ней ни слова, гнала спать в сени, даже почти не кормила. Ей нужно было часто ставить свои больные ноги в теплую воду; Мари каждый день обмывала ей ноги и ходила за ней; она принимала все ее услуги молча и ни одного слова не сказала ей ласково. Мари всё переносила, и я потом, когда познакомился с нею, заметил, что она и сама всё это одобряла, и сама считала себя за какую-то самую последнюю тварь.

[¶8] “When the old woman took to her bed finally, the other old women in the village sat with her by turns, as the custom is there; and then Marie was quite driven out of the house. They gave her no food at all, and she could not get any work in the village; none would employ her. The men seemed to consider her no longer a woman, they said such dreadful things to her. Sometimes on Sundays, if they were drunk enough, they used to throw her a penny or two, into the mud, and Marie would silently pick up the money. She had began to spit blood at that time.

> Russian: Когда старуха слегла совсем, то за ней пришли ухаживать деревенские старухи, по очереди, так там устроено. Тогда Мари совсем уже перестали кормить; а в деревне все ее гнали и никто даже ей работы не хотел дать, как прежде. Все точно плевали на нее, а мужчины даже за женщину перестали ее считать, всё такие скверности ей говорили. Иногда, очень редко, когда пьяные напивались в воскресенье, для смеху бросали ей гроши, так, прямо на землю; Мари молча поднимала. Она уже тогда начала кашлять кровью.

[¶9] “At last her rags became so tattered and torn that she was ashamed of appearing in the village any longer. The children used to pelt her with mud; so she begged to be taken on as assistant cowherd, but the cowherd would not have her. Then she took to helping him without leave; and he saw how valuable her assistance was to him, and did not drive her away again; on the contrary, he occasionally gave her the remnants of his dinner, bread and cheese. He considered that he was being very kind. When the mother died, the village parson was not ashamed to hold Marie up to public derision and shame. Marie was standing at the coffin’s head, in all her rags, crying.

> Russian: Наконец ее отрепья стали уж совсем лохмотьями, так что стыдно было показаться в деревне; ходила же она с самого возвращения босая. Вот тут-то, особенно дети, всею ватагой, — их было человек сорок с лишком школьников, — стали дразнить ее и даже грязью в нее кидали. Она попросилась к пастуху, чтобы пустил ее коров стеречь, но пастух прогнал. Тогда она сама, без позволения, стала со стадом уходить на целый день из дому. Так как она очень много пользы приносила пастуху и он заметил это, то уж и не прогонял ее и иногда даже ей остатки от своего обеда давал, сыру и хлеба. Он это за великую милость с своей стороны почитал. Когда же мать померла, то пастор в церкви не постыдился всенародно опозорить Мари. Мари стояла за гробом, как была, в своих лохмотьях, и плакала.

[¶10] “A crowd of people had collected to see how she would cry. The parson, a young fellow ambitious of becoming a great preacher, began his sermon and pointed to Marie. ‘There,’ he said, ‘there is the cause of the death of this venerable woman’—(which was a lie, because she had been ill for at least two years)—‘there she stands before you, and dares not lift her eyes from the ground, because she knows that the finger of God is upon her. Look at her tatters and rags—the badge of those who lose their virtue. Who is she? her daughter!’ and so on to the end.

> Russian: Сошлось много народу смотреть, как она будет плакать и за гробом идти; тогда пастор, — он еще был молодой человек, и вся его амбиция была сделаться большим проповедником, — обратился ко всем и указал на Мари. «Вот кто была причиной смерти этой почтенной женщины» (и неправда, потому что та уже два года была больна), «вот она стоит пред вами и не смеет взглянуть, потому что она отмечена перстом божиим; вот она босая и в лохмотьях, — пример тем, которые теряют добродетель! Кто же она? Это дочь ее!», и всё в этом роде.

[¶11] “And just fancy, this infamy pleased them, all of them, nearly. Only the children had altered—for then they were all on my side and had learned to love Marie.

> Russian: И представьте, эта низость почти всем им понравилась, но... тут вышла особенная история; тут вступились дети, потому что в это время дети были все уже на моей стороне и стали любить Мари.

[¶12] “This is how it was: I had wished to do something for Marie; I longed to give her some money, but I never had a farthing while I was there. But I had a little diamond pin, and this I sold to a travelling pedlar; he gave me eight francs for it—it was worth at least forty.

> Russian: Это вот как вышло. Мне захотелось что-нибудь сделать Мари; ей очень надо было денег дать, но денег там у меня никогда не было ни копейки. У меня была маленькая бриллиантовая булавка, и я ее продал одному перекупщику: он по деревням ездил и старым платьем торговал. Он мне дал восемь франков, а она стоила верных сорок.

[¶13] “I long sought to meet Marie alone; and at last I did meet her, on the hillside beyond the village. I gave her the eight francs and asked her to take care of the money because I could get no more; and then I kissed her and said that she was not to suppose I kissed her with any evil motives or because I was in love with her, for that I did so solely out of pity for her, and because from the first I had not accounted her as guilty so much as unfortunate. I longed to console and encourage her somehow, and to assure her that she was not the low, base thing which she and others strove to make out; but I don’t think she understood me. She stood before me, dreadfully ashamed of herself, and with downcast eyes; and when I had finished she kissed my hand. I would have kissed hers, but she drew it away. Just at this moment the whole troop of children saw us. (I found out afterwards that they had long kept a watch upon me.) They all began whistling and clapping their hands, and laughing at us. Marie ran away at once; and when I tried to talk to them, they threw stones at me. All the village heard of it the same day, and Marie’s position became worse than ever. The children would not let her pass now in the streets, but annoyed her and threw dirt at her more than before. They used to run after her—she racing away with her poor feeble lungs panting and gasping, and they pelting her and shouting abuse at her.

> Russian: Я долго старался встретить Мари одну; наконец мы встретились за деревней, у изгороди, на боковой тропинке в гору, за деревом. Тут я ей дал восемь франков и сказал ей, чтоб она берегла, потому что у меня больше уж не будет, а потом поцеловал ее и сказал, чтоб она не думала, что у меня какое-нибудь нехорошее намерение, и что целую я ее не потому, что влюблен в нее, а потому, что мне ее очень жаль и что я с самого начала ее нисколько за виноватую не почитал, а только за несчастную. Мне очень хотелось тут же и утешить и уверить ее, что она не должна себя такою низкою считать пред всеми, но она, кажется, не поняла. Я это сейчас заметил, хотя она всё время почти молчала и стояла предо мной, потупив глаза и ужасно стыдясь. Когда я кончил, она мне руку поцеловала, и я тотчас же взял ее руку и хотел поцеловать, но она поскорей отдернула. Вдруг в это время нас подглядели дети, целая толпа; я потом узнал, что они давно за мной подсматривали. Они начали свистать, хлопать в ладошки и смеяться, а Мари бросилась бежать. Я хотел было говорить, но они в меня стали камнями кидать. В тот же день все узнали, вся деревня; всё обрушилось опять на Мари: ее еще пуще стали не любить. Я слыхал даже, что ее хотели присудить к наказанию, но, слава богу, прошло так; зато уж дети ей проходу не стали давать, дразнили пуще прежнего, грязью кидались; гонят ее, она бежит от них с своею слабою грудью, задохнется, они за ней, кричат, бранятся. Один раз я даже бросился с ними драться.

[¶14] “Once I had to interfere by force; and after that I took to speaking to them every day and whenever I could. Occasionally they stopped and listened; but they teased Marie all the same.

> Russian: Потом я стал им говорить, говорил каждый день, когда только мог. Они иногда останавливались и слушали, хотя всё еще бранились.

[¶15] “I told them how unhappy Marie was, and after a while they stopped their abuse of her, and let her go by silently. Little by little we got into the way of conversing together, the children and I. I concealed nothing from them, I told them all. They listened very attentively and soon began to be sorry for Marie. At last some of them took to saying ‘Good-morning’ to her, kindly, when they met her. It is the custom there to salute anyone you meet with ‘Good-morning’ whether acquainted or not. I can imagine how astonished Marie was at these first greetings from the children.

> Russian: Я им рассказал, какая Мари несчастная; скоро они перестали разговаривать, я от них ничего не таил; я им всё рассказал. Они очень любопытно слушали и скоро стали жалеть Мари. Иные, встречаясь с нею, стали ласково с нею здороваться; там в обычае, встречая друг друга, — знакомые или нет, — кланяться и говорить: «Здравствуйте». Воображаю, как Мари удивлялась.

[¶16] “Once two little girls got hold of some food and took it to her, and came back and told me. They said she had burst into tears, and that they loved her very much now. Very soon after that they all became fond of Marie, and at the same time they began to develop the greatest affection for myself. They often came to me and begged me to tell them stories. I think I must have told stories well, for they did so love to hear them. At last I took to reading up interesting things on purpose to pass them on to the little ones, and this went on for all the rest of my time there, three years. Later, when everyone—even Schneider—was angry with me for hiding nothing from the children, I pointed out how foolish it was, for they always knew things, only they learnt them in a way that soiled their minds but not so from me. One has only to remember one’s own childhood to admit the truth of this. But nobody was convinced... It was two weeks before her mother died that I had kissed Marie; and when the clergyman preached that sermon the children were all on my side.

> Russian: Однажды две девочки достали кушанья и снесли к ней, отдали, пришли и мне сказали. Они говорили, что Мари расплакалась и что они теперь ее очень любят. Скоро и все стали любить ее, а вместе с тем и меня вдруг стали любить. Они стали часто приходить ко мне и всё просили, чтоб я им рассказывал; мне кажется, что я хорошо рассказывал, потому что они очень любили меня слушать. А впоследствии я и учился и читал всё только для того, чтоб им потом рассказать, и все три года потом я им рассказывал. Когда потом все меня обвиняли, — Шнейдер тоже, — зачем я с ними говорю как с большими _и_ничего от них не скрываю, то я им отвечал, что лгать им стыдно, что они и без того всё знают, как ни таи от них, и узнают, пожалуй, скверно, а от меня не скверно узнают. Стоило только всякому вспомнить, как сам был ребенком. Они не согласны были... Я поцеловал Мари еще за две недели до того, как ее мать умерла; когда же пастор проповедь говорил, то все дети были уже на моей стороне.

[¶17] “When I told them what a shame it was of the parson to talk as he had done, and explained my reason, they were so angry that some of them went and broke his windows with stones. Of course I stopped them, for that was not right, but all the village heard of it, and how I caught it for spoiling the children! Everyone discovered now that the little ones had taken to being fond of Marie, and their parents were terribly alarmed; but Marie was so happy. The children were forbidden to meet her; but they used to run out of the village to the herd and take her food and things; and sometimes just ran off there and kissed her, and said, ‘_Je vous aime, Marie!_’ and then trotted back again. They imagined that I was in love with Marie, and this was the only point on which I did not undeceive them, for they got such enjoyment out of it. And what delicacy and tenderness they showed!

> Russian: Я им тотчас же рассказал и растолковал поступок пастора; все на него рассердились, а некоторые до того, что ему камнями стекла в окнах разбили. Я их остановил, потому что уж это было дурно; но тотчас же в деревне все всё узнали, и вот тут и начали обвинять меня, что я испортил детей. Потом все узнали, что дети любят Мари, и ужасно перепугались; но Мари уже была счастлива. Детям запретили даже и встречаться с нею, но они бегали потихоньку к ней в стадо, довольно далеко, почти в полверсте от деревни; они носили ей гостинцев, а иные просто прибегали для того, чтоб обнять ее, поцеловать, сказать: «Je vous aime, Marie!» — и потом стремглав бежать _назад._ Мари чуть с ума не сошла от такого внезапного счастия; ей это даже и не грезилось; она стыдилась и радовалась, а главное, детям хотелось, особенно девочкам, бегать к ней, чтобы передавать ей, что я ее люблю и очень много о ней им говорю. Они ей рассказали, что это я им всё пересказал и что они теперь ее любят и жалеют, и всегда так будут. Потом забегали ко мне и с такими радостными, хлопотливыми личиками передавали, что они сейчас видели Мари и что Мари мне кланяется.

[¶18] “In the evening I used to walk to the waterfall. There was a spot there which was quite closed in and hidden from view by large trees; and to this spot the children used to come to me. They could not bear that their dear Leon should love a poor girl without shoes to her feet and dressed all in rags and tatters. So, would you believe it, they actually clubbed together, somehow, and bought her shoes and stockings, and some linen, and even a dress! I can’t understand how they managed it, but they did it, all together. When I asked them about it they only laughed and shouted, and the little girls clapped their hands and kissed me. I sometimes went to see Marie secretly, too. She had become very ill, and could hardly walk. She still went with the herd, but could not help the herdsman any longer. She used to sit on a stone near, and wait there almost motionless all day, till the herd went home. Her consumption was so advanced, and she was so weak, that she used to sit with closed eyes, breathing heavily. Her face was as thin as a skeleton’s, and sweat used to stand on her white brow in large drops. I always found her sitting just like that. I used to come up quietly to look at her; but Marie would hear me, open her eyes, and tremble violently as she kissed my hands. I did not take my hand away because it made her happy to have it, and so she would sit and cry quietly. Sometimes she tried to speak; but it was very difficult to understand her. She was almost like a madwoman, with excitement and ecstasy, whenever I came. Occasionally the children came with me; when they did so, they would stand some way off and keep guard over us, so as to tell me if anybody came near. This was a great pleasure to them.

> Russian: По вечерам я ходил к водопаду; там было одно совсем закрытое со стороны деревни место, и кругом росли тополи; туда-то они ко мне по вечерам и сбегались, иные даже украдкой. Мне кажется, для них была ужасным наслаждением моя любовь к Мари, и вот в этом одном, во всю тамошнюю жизнь мою, я и обманул их. Я не разуверял их, что я вовсе не люблю Мари, то есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль было; я по всему видел, что им так больше хотелось, как они сами вообразили и положили промеж себя, и потому молчал и показывал вид, что они угадали. И до какой степени были деликатны и нежны эти маленькие сердца: им, между прочим, показалось невозможным, что их добрый Léon так любит Мари, а Мари так дурно одета и без башмаков. Представьте себе, они достали ей и башмаки, и чулки, и белье, и даже какое-то платье; как это они ухитрились, не понимаю; всею ватагой работали. Когда я их расспрашивал, они только весело смеялись, а девочки били в ладошки и целовали меня. Я иногда ходил тоже потихоньку повидаться с Мари. Она уж становилась очень больна и едва ходила; наконец перестала совсем служить пастуху, но все-таки каждое утро уходила со стадом. Она садилась в стороне; там у одной, почти прямой, отвесной скалы был выступ; она садилась в самый угол, от всех закрытый, на камень и сидела почти без движения весь день, с самого утра до того часа, когда стадо уходило. Она уже была так слаба от чахотки, что всё больше сидела с закрытыми глазами, прислонив голову к скале, и дремала, тяжело дыша; лицо ее похудело, как у скелета, и пот проступал на лбу и на висках. Так я всегда заставал ее. Я приходил на минуту, и мне тоже не хотелось, чтобы меня видели. Как я только показывался, Мари тотчас же вздрагивала, открывала глаза и бросалась целовать мне руки. Я уже не отнимал, потому что для нее это было счастьем; она всё время, как я сидел, дрожала и плакала; правда, несколько раз она принималась было говорить, но ее трудно было и понять. Она бывала как безумная, в ужасном волнении и восторге. Иногда дети приходили со мной. В таком случае они обыкновенно становились неподалеку и начинали нас стеречь от чего-то и от кого-то, и это было для них необыкновенно приятно.

[¶19] “When we left her, Marie used to relapse at once into her old condition, and sit with closed eyes and motionless limbs. One day she could not go out at all, and remained at home all alone in the empty hut; but the children very soon became aware of the fact, and nearly all of them visited her that day as she lay alone and helpless in her miserable bed.

> Russian: Когда мы уходили, Мари опять оставалась одна, по-прежнему без движения, закрыв глаза и прислонясь головой к скале; она, может быть, о чем-нибудь грезила. Однажды поутру она уже не могла выйти к стаду и осталась у себя в пустом своем доме. Дети тотчас же узнали и почти все перебывали у ней в этот день навестить ее; она лежала в своей постели одна-одинехонька.

[¶20] “For two days the children looked after her, and then, when the village people got to know that Marie was really dying, some of the old women came and took it in turns to sit by her and look after her a bit. I think they began to be a little sorry for her in the village at last; at all events they did not interfere with the children any more, on her account.

> Russian: Два дня ухаживали за ней одни дети, забегая по очереди, но потом, когда в деревне прослышали, что Мари уже в самом деле умирает, то к ней стали ходить из деревни старухи, сидеть и дежурить. В деревне, кажется, стали жалеть Мари, по крайней мере детей уже не останавливали и не бранили, как прежде.

[¶21] “Marie lay in a state of uncomfortable delirium the whole while; she coughed dreadfully. The old women would not let the children stay in the room; but they all collected outside the window each morning, if only for a moment, and shouted ‘_Bon jour, notre bonne Marie!_’ and Marie no sooner caught sight of, or heard them, and she became quite animated at once, and, in spite of the old women, would try to sit up and nod her head and smile at them, and thank them. The little ones used to bring her nice things and sweets to eat, but she could hardly touch anything. Thanks to them, I assure you, the girl died almost perfectly happy. She almost forgot her misery, and seemed to accept their love as a sort of symbol of pardon for her offence, though she never ceased to consider herself a dreadful sinner. They used to flutter at her window just like little birds, calling out: ‘_Nous t’aimons, Marie!_’

> Russian: Мари всё время была в дремоте, сон у ней был беспокойный: она ужасно кашляла. Старухи отгоняли детей, но те подбегали под окно, иногда только на одну минуту, чтобы только сказать: «Bonjour, notre bonne Marie». A та, только завидит или заслышит их, вся оживлялась и тотчас же, не слушая старух, силилась приподняться на локоть, кивала им головой, благодарила. Они по-прежнему приносили ей гостинцев, но она почти ничего не ела. Через них, уверяю вас, она умерла почти счастливая. Через них она забыла свою черную беду, как бы прощение от них приняла, потому что до самого конца считала себя великою преступницею. Они, как птички, бились крылышками в ее окна и кричали ей каждое утро: «Nous t’aimons, Marie».

[¶22] “She died very soon; I had thought she would live much longer. The day before her death I went to see her for the last time, just before sunset. I think she recognized me, for she pressed my hand.

> Russian: Она очень скоро умерла. Я думал, она гораздо дольше проживет. Накануне ее смерти, пред закатом солнца, я к ней заходил; кажется, она меня узнала, и я в последний раз пожал ее руку; как иссохла у ней рука!

[¶23] “Next morning they came and told me that Marie was dead. The children could not be restrained now; they went and covered her coffin with flowers, and put a wreath of lovely blossoms on her head. The pastor did not throw any more shameful words at the poor dead woman; but there were very few people at the funeral. However, when it came to carrying the coffin, all the children rushed up, to carry it themselves. Of course they could not do it alone, but they insisted on helping, and walked alongside and behind, crying.

> Russian: А тут вдруг наутро приходят и говорят мне, что Мари умерла. Тут детей и удержать нельзя было: они убрали ей весь гроб цветами и надели ей венок на голову. Пастор в церкви уже не срамил мертвую, да и на похоронах очень мало было, так только, из любопытства, зашли некоторые; но когда надо было нести гроб, то дети бросились все разом, чтобы самим нести. Так как они не могли снести, то помогали, все бежали за гробом и все плакали.

[¶24] “They have planted roses all round her grave, and every year they look after the flowers and make Marie’s resting-place as beautiful as they can. I was in ill odour after all this with the parents of the children, and especially with the parson and schoolmaster. Schneider was obliged to promise that I should not meet them and talk to them; but we conversed from a distance by signs, and they used to write me sweet little notes. Afterwards I came closer than ever to those little souls, but even then it was very dear to me, to have them so fond of me.

> Russian: С тех пор могилка Мари постоянно почиталась детьми: они убирают ее каждый год цветами, обсадили кругом розами. Но с этих похорон и началось на меня главное гонение всей деревни из-за детей. Главные зачинщики были пастор и школьный учитель. Детям решительно запретили даже встречаться со мной, а Шнейдер обязался даже смотреть за этим. Но мы все-таки виделись, издалека объяснялись знаками. Они присылали мне свои маленькие записочки. Впоследствии это всё уладилось, но тогда было очень хорошо: я даже еще ближе сошелся с детьми через это гонение. В последний год я даже почти помирился с Тибо и с пастором.

[¶25] “Schneider said that I did the children great harm by my pernicious ‘system’; what nonsense that was! And what did he mean by my system? He said afterwards that he believed I was a child myself—just before I came away. ‘You have the form and face of an adult’ he said, ‘but as regards soul, and character, and perhaps even intelligence, you are a child in the completest sense of the word, and always will be, if you live to be sixty.’ I laughed very much, for of course that is nonsense. But it is a fact that I do not care to be among grown-up people and much prefer the society of children. However kind people may be to me, I never feel quite at home with them, and am always glad to get back to my little companions. Now my companions have always been children, not because I was a child myself once, but because young things attract me. On one of the first days of my stay in Switzerland, I was strolling about alone and miserable, when I came upon the children rushing noisily out of school, with their slates and bags, and books, their games, their laughter and shouts—and my soul went out to them. I stopped and laughed happily as I watched their little feet moving so quickly. Girls and boys, laughing and crying; for as they went home many of them found time to fight and make peace, to weep and play. I forgot my troubles in looking at them. And then, all those three years, I tried to understand why men should be for ever tormenting themselves. I lived the life of a child there, and thought I should never leave the little village; indeed, I was far from thinking that I should ever return to Russia. But at last I recognized the fact that Schneider could not keep me any longer. And then something so important happened, that Schneider himself urged me to depart. I am going to see now if can get good advice about it. Perhaps my lot in life will be changed; but that is not the principal thing. The principal thing is the entire change that has already come over me. I left many things behind me—too many. They have gone. On the journey I said to myself, ‘I am going into the world of men. I don’t know much, perhaps, but a new life has begun for me.’ I made up my mind to be honest, and steadfast in accomplishing my task. Perhaps I shall meet with troubles and many disappointments, but I have made up my mind to be polite and sincere to everyone; more cannot be asked of me. People may consider me a child if they like. I am often called an idiot, and at one time I certainly was so ill that I was nearly as bad as an idiot; but I am not an idiot now. How can I possibly be so when I know myself that I am considered one?

> Russian: А Шнейдер много мне говорил и спорил со мной о моей вредной «системе» с детьми. Какая у меня система! Наконец Шнейдер мне высказал одну очень странную свою мысль, — это уж было пред самым моим отъездом, — он сказал мне, что он вполне убедился, что я сам совершенный ребенок, то есть вполне ребенок, что я только ростом и лицом похож на взрослого, но что развитием, душой, характером и может быть, даже умом я не взрослый, и так и останусь, хотя бы я до шестидесяти лет прожил. Я очень смеялся: он, конечно, не прав, потому что какой же я маленький? Но одно только правда, я и в самом деле не люблю быть со взрослыми, с людьми, с большими, — и это я давно заметил, — не люблю, потому что не умею. Что бы они ни говорили со мной, как бы добры ко мне ни были, все-таки с ними мне всегда тяжело почему-то, и я ужасно рад, когда могу уйти поскорее к товарищам, а товарищи мои всегда были дети, но не потому, что я сам был ребенок, а потому что меня просто тянуло к детям. Когда я, еще в начале моего житья в деревне, — вот когда я уходил тосковать один в горы, — когда я, бродя один, стал встречать иногда, особенно в полдень, когда выпускали из школы, всю эту ватагу, шумную, бегущую с их мешочками и грифельными досками, с криком, со смехом, с играми, то вся душа моя начинала вдруг стремиться к ним. Не знаю, но я стал ощущать какое-то чрезвычайно сильное и счастливое ощущение при каждой встрече с ними. Я останавливался и смеялся от счастья, глядя на их маленькие, мелькающие и вечно бегущие ножки, на мальчиков и девочек, бегущих вместе, на смех и слезы (потому что многие уже успевали подраться, расплакаться, опять помириться и поиграть, покамест из школы до дому добегали), и я забывал тогда всю мою тоску. Потом же, во все эти три года, я и понять не мог, как тоскуют и зачем тоскуют люди? Вся судьба моя пошла на них. Я никогда и не рассчитывал покидать деревню, и на ум мне не приходило, что я поеду когда-нибудь сюда, в Россию. Мне казалось, что я всё буду там, но я увидал наконец, что Шнейдеру нельзя же было содержать меня, а тут подвернулось дело до того, кажется, важное, что Шнейдер сам заторопил меня ехать и за меня отвечал сюда. Я вот посмотрю, что это такое, и с кем-нибудь посоветуюсь. Может, моя участь совсем переменится, но это всё не то и не главное. Главное в том, что уже переменилась вся моя жизнь. Я там много оставил, слишком много. Всё исчезло. Я сидел в вагоне и думал: «Теперь я к людям иду; я, может быть, ничего не знаю, но наступила новая жизнь». Я положил исполнить свое дело честно и твердо. С людьми мне будет, может быть, скучно и тяжело. На первый случай я положил быть со всеми вежливым и откровенным; больше от меня ведь никто не потребует. Может быть, и здесь меня сочтут за ребенка, — так пусть! Меня тоже за идиота считают все почему-то, я действительно был так болен когда-то, что тогда и похож был на идиота; но какой же я идиот теперь, когда я сам понимаю, что меня считают за идиота? Я вхожу и думаю: «Вот меня считают за идиота, а я все-таки умный, а они и не догадываются...». У меня часто эта мысль.

[¶26] “When I received a letter from those dear little souls, while passing through Berlin, I only then realized how much I loved them. It was very, very painful, getting that first little letter. How melancholy they had been when they saw me off! For a month before, they had been talking of my departure and sorrowing over it; and at the waterfall, of an evening, when we parted for the night, they would hug me so tight and kiss me so warmly, far more so than before. And every now and then they would turn up one by one when I was alone, just to give me a kiss and a hug, to show their love for me. The whole flock went with me to the station, which was about a mile from the village, and every now and then one of them would stop to throw his arms round me, and all the little girls had tears in their voices, though they tried hard not to cry. As the train steamed out of the station, I saw them all standing on the platform waving to me and crying ‘Hurrah!’ till they were lost in the distance.

> Russian: Когда я в Берлине получил оттуда несколько маленьких писем, которые они уже успели мне написать, то тут только я и понял, как их любил. Очень тяжело получить первое письмо! Как они тосковали, провожая меня! Еще за месяц начали провожать: «Léon s’en va. Léon s’en va pour toujours!». Мы каждый вечер сбирались по-прежнему у водопада и всё говорили о том, как мы расстанемся. Иногда бывало так же весело, как и прежде; только, расходясь на ночь, они стали крепко и горячо обнимать меня, чего не было прежде. Иные забегали ко мне потихоньку от всех, по одному, для того только, чтоб обнять и поцеловать меня наедине, не при всех. Когда я уже отправлялся на дорогу, все, всею гурьбой, провожали меня до станции. Станция железной дороги была примерно от нашей деревни в версте. Они удерживались, чтобы не плакать, но многие не могли и плакали в голос, особенно девочки. Мы спешили, чтобы не опоздать, но иной вдруг из толпы бросался ко мне среди дороги, обнимал меня своими маленькими ручонками и целовал, только для того и останавливал всю толпу; а мы хоть и спешили, но все останавливались и ждали, пока он простится. Когда я сел в вагон и вагон тронулся, они все мне прокричали «ура!» и долго стояли на месте, пока совсем не ушел вагон.

[¶27] “I assure you, when I came in here just now and saw your kind faces (I can read faces well) my heart felt light for the first time since that moment of parting. I think I must be one of those who are born to be in luck, for one does not often meet with people whom one feels he can love from the first sight of their faces; and yet, no sooner do I step out of the railway carriage than I happen upon you!

> Russian: И я тоже смотрел... Послушайте, когда я давеча вошел сюда и посмотрел на ваши милые лица, — я теперь очень всматриваюсь в лица, — и услышал ваши первые слова, то у меня, в первый раз с того времени, стало на душе легко. Я давеча уже подумал, что, может быть, я и впрямь из счастливых: я ведь знаю, что таких, которых тотчас полюбишь, не скоро встретишь, а я вас, только что из вагона вышел, тотчас встретил.

[¶28] “I know it is more or less a shamefaced thing to speak of one’s feelings before others; and yet here am I talking like this to you, and am not a bit ashamed or shy. I am an unsociable sort of fellow and shall very likely not come to see you again for some time; but don’t think the worse of me for that. It is not that I do not value your society; and you must never suppose that I have taken offence at anything.

> Russian: Я очень хорошо знаю, что про свои чувства говорить всем стыдно, а вот вам я говорю, и с вами мне не стыдно. Я нелюдим, и, может быть, долго к вам не приду. Не примите только этого за дурную мысль: я не из того сказал, что вами не дорожу, и не подумайте тоже, что я чем-нибудь обиделся.

[¶29] “You asked me about your faces, and what I could read in them; I will tell you with the greatest pleasure. You, Adelaida Ivanovna, have a very happy face; it is the most sympathetic of the three. Not to speak of your natural beauty, one can look at your face and say to one’s self, ‘She has the face of a kind sister.’ You are simple and merry, but you can see into another’s heart very quickly. That’s what I read in your face.

> Russian: Вы спрашивали меня про ваши лица и что я заметил в них. Я вам с большим удовольствием это скажу. У вас, Аделаида Ивановна, счастливое лицо, из всех трех лиц самое симпатичное. Кроме того, что вы очень хороши собой, на вас смотришь и говоришь: «У ней лицо, как у доброй сестры». Вы подходите спроста и весело, но и сердце умеете скоро узнать. Вот так мне кажется про ваше лицо.

[¶30] “You too, Alexandra Ivanovna, have a very lovely face; but I think you may have some secret sorrow. Your heart is undoubtedly a kind, good one, but you are not merry. There is a certain suspicion of ‘shadow’ in your face, like in that of Holbein’s Madonna in Dresden. So much for your face. Have I guessed right?

> Russian: У вас, Александра Ивановна, лицо тоже прекрасное и очень милое, но, может быть, у вас есть какая-нибудь тайная грусть; душа у вас, без сомнения, добрейшая, но вы невеселы. У вас какой-то особенный оттенок в лице, похоже как у Гольбейновой Мадонны в Дрездене. Ну, вот и про ваше лицо; хорош я угадчик? Сами же вы меня за угадчика считаете.

[¶31] “As for your face, Lizabetha Prokofievna, I not only think, but am perfectly _sure_, that you are an absolute child—in all, in all, mind, both good and bad—and in spite of your years. Don’t be angry with me for saying so; you know what my feelings for children are. And do not suppose that I am so candid out of pure simplicity of soul. Oh dear no, it is by no means the case! Perhaps I have my own very profound object in view.”

> Russian: Но про ваше лицо, Лизавета Прокофьевна, — обратился он вдруг к генеральше, — про ваше лицо уж мне не только кажется, а я просто уверен, что вы совершенный ребенок во всем, во всем, во всем хорошем и во всем дурном, несмотря на то что вы в таких летах. Вы ведь на меня не сердитесь, что я это так говорю? Ведь вы знаете, за кого я детей почитаю? И не подумайте, что я с простоты так откровенно всё это говорил сейчас вам про ваши лица, о нет, совсем нет! Может быть, и я свою мысль имел.

## 7. Part One · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/7/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/7/#p-N

[¶0] When the prince ceased speaking all were gazing merrily at him—even Aglaya; but Lizabetha Prokofievna looked the jolliest of all.

> Russian: Когда князь замолчал, все на него смотрели весело, даже и Аглая, но особенно Лизавета Прокофьевна.

[¶1] “Well!” she cried, “we _have_ ‘put him through his paces,’ with a vengeance! My dears, you imagined, I believe, that you were about to patronize this young gentleman, like some poor _protégé_ picked up somewhere, and taken under your magnificent protection. What fools we were, and what a specially big fool is your father! Well done, prince! I assure you the general actually asked me to put you through your paces, and examine you. As to what you said about my face, you are absolutely correct in your judgment. I am a child, and know it. I knew it long before you said so; you have expressed my own thoughts. I think your nature and mine must be extremely alike, and I am very glad of it. We are like two drops of water, only you are a man and I a woman, and I’ve not been to Switzerland, and that is all the difference between us.”

> Russian: — Вот и проэкзаменовали! — вскричала она. — Что, милостивые государыни, вы думали, что вы же его будете протежировать, как бедненького, а он вас сам едва избрать удостоил, да еще с оговоркой, что приходить будет только изредка. Вот мы и в дурах, и я рада; а пуще всего Иван Федорович. Браво, князь, вас давеча проэкзаменовать велели. А то, что вы про мое лицо сказали, то всё совершенная правда: я ребенок и знаю это. Я еще прежде вашего знала про это; вы именно выразили мою мысль в одном слове. Ваш характер я считаю совершенно сходным с моим и очень рада; как две капли воды. Только вы мужчина, а я женщина и в Швейцарии не была; вот и вся разница.

[¶2] “Don’t be in a hurry, mother; the prince says that he has some motive behind his simplicity,” cried Aglaya.

> Russian: — Не торопитесь, maman, — вскричала Аглая, — князь говорит, что он во всех своих признаниях особую мысль имел и неспроста говорил.

[¶3] “Yes, yes, so he does,” laughed the others.

> Russian: — Да, да, — смеялись другие.

[¶4] “Oh, don’t you begin bantering him,” said mamma. “He is probably a good deal cleverer than all three of you girls put together. We shall see. Only you haven’t told us anything about Aglaya yet, prince; and Aglaya and I are both waiting to hear.”

> Russian: — Не труните, милые, еще он, может быть, похитрее всех вас трех вместе. Увидите. Но только что ж вы, князь, про Аглаю ничего не сказали? Аглая ждет, и я жду.

[¶5] “I cannot say anything at present. I’ll tell you afterwards.”

> Russian: — Я ничего не могу сейчас сказать; я скажу потом.

[¶6] “Why? Her face is clear enough, isn’t it?”

> Russian: — Почему? Кажется, заметна?

[¶7] “Oh yes, of course. You are very beautiful, Aglaya Ivanovna, so beautiful that one is afraid to look at you.”

> Russian: — О да, заметна; вы чрезвычайная красавица, Аглая Ивановна. Вы так хороши, что на вас боишься смотреть.

[¶8] “Is that all? What about her character?” persisted Mrs. Epanchin.

> Russian: — И только? А свойства? — настаивала генеральша.

[¶9] “It is difficult to judge when such beauty is concerned. I have not prepared my judgment. Beauty is a riddle.”

> Russian: — Красоту трудно судить; я еще не приготовился. Красота — загадка.

[¶10] “That means that you have set Aglaya a riddle!” said Adelaida. “Guess it, Aglaya! But she’s pretty, prince, isn’t she?”

> Russian: — Это значит, что вы Аглае загадали загадку, — сказала Аделаида, — разгадай-ка, Аглая. А хороша она, князь, хороша?

[¶11] “Most wonderfully so,” said the latter, warmly, gazing at Aglaya with admiration. “Almost as lovely as Nastasia Philipovna, but quite a different type.”

> Russian: — Чрезвычайно! — с жаром ответил князь, с увлечением взглянув на Аглаю, — почти как Настасья Филипповна, хотя лицо совсем другое!..

[¶12] All present exchanged looks of surprise.

> Russian: Все переглянулись в удивлении.

[¶13] “As lovely as _who?_” said Mrs. Epanchin. “As _Nastasia Philipovna?_ Where have you seen Nastasia Philipovna? What Nastasia Philipovna?”

> Russian: — Как кто-о-о? — протянула генеральша, — как Настасья Филипповна? Где вы видели Настасью Филипповну? Какая Настасья Филипповна?

[¶14] “Gavrila Ardalionovitch showed the general her portrait just now.”

> Russian: — Давеча Гаврила Ардалионович Ивану Федоровичу портрет показывал.

[¶15] “How so? Did he bring the portrait for my husband?”

> Russian: — Как, Ивану Федоровичу портрет принес?

[¶16] “Only to show it. Nastasia Philipovna gave it to Gavrila Ardalionovitch today, and the latter brought it here to show to the general.”

> Russian: — Показать. Настасья Филипповна подарила сегодня Гавриле Ардалионовичу свой портрет, а тот принес показать.

[¶17] “I must see it!” cried Mrs. Epanchin. “Where is the portrait? If she gave it to him, he must have it; and he is still in the study. He never leaves before four o’clock on Wednesdays. Send for Gavrila Ardalionovitch at once. No, I don’t long to see _him_ so much. Look here, dear prince, _be_ so kind, will you? Just step to the study and fetch this portrait! Say we want to look at it. Please do this for me, will you?”

> Russian: — Я хочу видеть! — вскинулась генеральша. — Где этот портрет? Если ему подарила, так и должен быть у него, а он, конечно, еще в кабинете. По средам он всегда приходит работать и никогда раньше четырех не уходит. Позвать сейчас Гаврилу Ардалионовича! Нет, я не слишком-то умираю от желания его видеть. Сделайте одолжение, князь, голубчик, сходите в кабинет, возьмите у него портрет и принесите сюда. Скажите, что посмотреть. Пожалуйста.

[¶18] “He is a nice fellow, but a little too simple,” said Adelaida, as the prince left the room.

> Russian: — Хорош, да уж простоват слишком, — сказала Аделаида, когда вышел князь.

[¶19] “He is, indeed,” said Alexandra; “almost laughably so at times.”

> Russian: — Да, уж что-то слишком, — подтвердила Александра, — так что даже и смешон немножко.

[¶20] Neither one nor the other seemed to give expression to her full thoughts.

> Russian: И та и другая как будто не выговаривали всю свою мысль.

[¶21] “He got out of it very neatly about our faces, though,” said Aglaya. “He flattered us all round, even mamma.”

> Russian: — Он, впрочем, хорошо с нашими лицами вывернулся, — сказала Аглая, — всем польстил, даже и maman.

[¶22] “Nonsense!” cried the latter. “He did not flatter me. It was I who found his appreciation flattering. I think you are a great deal more foolish than he is. He is simple, of course, but also very knowing. Just like myself.”

> Russian: — Не остри, пожалуйста! — вскричала генеральша. — Не он польстил, а я польщена. — Ты думаешь, он вывертывался? — спросила Аделаида. — Мне кажется, он не так простоват. — Ну, пошла! — рассердилась генеральша. — А по-моему, вы еще его смешнее. Простоват, да себе на уме, в самом благородном отношении разумеется. Совершенно как я.

[¶23] “How stupid of me to speak of the portrait,” thought the prince as he entered the study, with a feeling of guilt at his heart, “and yet, perhaps I was right after all.” He had an idea, unformed as yet, but a strange idea.

> Russian: «Конечно, скверно, что я про портрет проговорился, — соображал князь про себя, проходя в кабинет и чувствуя некоторое угрызение. — Но... может быть, я и хорошо сделал, что проговорился...». У него начинала мелькать одна странная идея, впрочем еще не совсем ясная.

[¶24] Gavrila Ardalionovitch was still sitting in the study, buried in a mass of papers. He looked as though he did not take his salary from the public company, whose servant he was, for a sinecure. He grew very wroth and confused when the prince asked for the portrait, and explained how it came about that he had spoken of it.

> Russian: Гаврила Ардалионович еще сидел в кабинете и был погружен в свои бумаги. Должно быть, он действительно не даром брал жалованье из акционерного общества. Он страшно смутился, когда князь спросил портрет и рассказал, каким образом про портрет там узнали.

[¶25] “Oh, curse it all,” he said; “what on earth must you go blabbing for? You know nothing about the thing, and yet—idiot!” he added, muttering the last word to himself in irrepressible rage.

> Russian: — Э-э-эх! И зачем вам было болтать! — вскричал он в злобной досаде. — Не знаете вы ничего... Идиот! — пробормотал он про себя.

[¶26] “I am very sorry; I was not thinking at the time. I merely said that Aglaya was almost as beautiful as Nastasia Philipovna.”

> Russian: — Виноват, я совершенно не думавши; к слову пришлось. Я сказал, что Аглая почти так же хороша, как Настасьи Филипповна.

[¶27] Gania asked for further details; and the prince once more repeated the conversation. Gania looked at him with ironical contempt the while.

> Russian: Ганя попросил рассказать подробнее; князь рассказал. Ганя вновь насмешливо посмотрел на него.

[¶28] “Nastasia Philipovna,” he began, and there paused; he was clearly much agitated and annoyed. The prince reminded him of the portrait.

> Russian: — Далась же вам Настасья Филипповна... — пробормотал он, но, не докончив, задумался. Он был в видимой тревоге. Князь напомнил о портрете.

[¶29] “Listen, prince,” said Gania, as though an idea had just struck him, “I wish to ask you a great favour, and yet I really don’t know—” He paused again, he was trying to make up his mind to something, and was turning the matter over. The prince waited quietly. Once more Gania fixed him with intent and questioning eyes.

> Russian: — Послушайте, князь, — сказал вдруг Ганя, как будто внезапная мысль осенила его, — у меня до вас есть огромная просьба... Но я, право, не знаю... Он смутился и не договорил; он на что-то решался и как бы боролся сам с собой. Князь ожидал молча. Ганя еще раз испытующим, пристальным взглядом оглядел его.

[¶30] “Prince,” he began again, “they are rather angry with me, in there, owing to a circumstance which I need not explain, so that I do not care to go in at present without an invitation. I particularly wish to speak to Aglaya, but I have written a few words in case I shall not have the chance of seeing her” (here the prince observed a small note in his hand), “and I do not know how to get my communication to her. Don’t you think you could undertake to give it to her at once, but only to her, mind, and so that no one else should see you give it? It isn’t much of a secret, but still—Well, will you do it?”

> Russian: — Князь, — начал он опять, — там на меня теперь... по одному совершенно странному обстоятельству... и смешному... и в котором я не виноват... ну, одним словом, это лишнее, — там на меня, кажется, немножко сердятся, так что я некоторое время не хочу входить туда без зова. Мне ужасно нужно бы поговорить теперь с Аглаей Ивановной. Я на всякий случай написал несколько слов (в руках его очутилась маленькая сложенная бумажка) — и вот не знаю, как передать. Не возьметесь ли вы, князь, передать Аглае Ивановне, сейчас, но только одной Аглае Ивановне, так то есть, чтоб никто не увидал, понимаете? Это не бог знает какой секрет, тут нет ничего такого... но... сделаете?

[¶31] “I don’t quite like it,” replied the prince.

> Russian: — Мне это не совсем приятно, — отвечал князь.

[¶32] “Oh, but it is absolutely necessary for me,” Gania entreated. “Believe me, if it were not so, I would not ask you; how else am I to get it to her? It is most important, dreadfully important!”

> Russian: — Ах, князь, мне крайняя надобность! — стал просить Ганя. — Она, может быть, ответит... Поверьте, что я только в крайнем, в самом крайнем случае мог обратиться... С кем же мне послать?.. Это очень важно... Ужасно для меня важно...

[¶33] Gania was evidently much alarmed at the idea that the prince would not consent to take his note, and he looked at him now with an expression of absolute entreaty.

> Russian: Ганя ужасно робел, что князь не согласится, и с трусливою просьбой заглядывал ему в глаза.

[¶34] “Well, I will take it then.”

> Russian: — Пожалуй, я передам.

[¶35] “But mind, nobody is to see!” cried the delighted Gania “And of course I may rely on your word of honour, eh?”

> Russian: — Но только так, чтобы никто не заметил, — умолял обрадованный Ганя, — и вот что, князь, я надеюсь ведь на ваше честное слово, а?

[¶36] “I won’t show it to anyone,” said the prince.

> Russian: — Я никому не покажу, — сказал князь.

[¶37] “The letter is not sealed—” continued Gania, and paused in confusion.

> Russian: — Записка не запечатана, но... — проговорился было слишком суетившийся Ганя и остановился в смущении.

[¶38] “Oh, I won’t read it,” said the prince, quite simply. He took up the portrait, and went out of the room.

> Russian: — О, я не прочту, — совершенно просто отвечал князь, взял портрет и пошел из кабинета.

[¶39] Gania, left alone, clutched his head with his hands.

> Russian: Ганя, оставшись один, схватил себя за голову.

[¶40] “One word from her,” he said, “one word from her, and I may yet be free.”

> Russian: — Одно ее слово, и я... и я, право, может быть, порву!

[¶41] He could not settle himself to his papers again, for agitation and excitement, but began walking up and down the room from corner to corner.

> Russian: Он уже не мог снова сесть за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по кабинету из угла в угол.

[¶42] The prince walked along, musing. He did not like his commission, and disliked the idea of Gania sending a note to Aglaya at all; but when he was two rooms distant from the drawing-room, where they all were, he stopped as though recalling something; went to the window, nearer the light, and began to examine the portrait in his hand.

> Russian: Князь шел задумавшись, его неприятно поразило поручение, неприятно поразила и мысль о записке Гани к Аглае. Но не доходя двух комнат до гостиной, он вдруг остановился, как будто вспомнил о чем. осмотрелся кругом, подошел к окну, ближе к свету, и стал глядеть на портрет Настасьи Филипповны.

[¶43] He longed to solve the mystery of something in the face of Nastasia Philipovna, something which had struck him as he looked at the portrait for the first time; the impression had not left him. It was partly the fact of her marvellous beauty that struck him, and partly something else. There was a suggestion of immense pride and disdain in the face almost of hatred, and at the same time something confiding and very full of simplicity. The contrast aroused a deep sympathy in his heart as he looked at the lovely face. The blinding loveliness of it was almost intolerable, this pale thin face with its flaming eyes; it was a strange beauty. The prince gazed at it for a minute or two, then glanced around him, and hurriedly raised the portrait to his lips. When, a minute after, he reached the drawing-room door, his face was quite composed. But just as he reached the door he met Aglaya coming out alone.

> Russian: Ему как бы хотелось разгадать что-то скрывавшееся в этом лице и поразившее его давеча. Давешнее впечатление почти не оставляло его, и теперь он спешил как бы что-то вновь проверить. Это необыкновенное по своей красоте и еще почему-то лицо сильнее еще поразило его теперь. Как будто необъятная гордость и презрение, почти ненависть, были в этом лице, и в то же самое время что-то доверчивое, что-то удивительно простодушное; эти два контраста возбуждали как будто даже какое-то сострадание при взгляде на эти черты. Эта ослепляющая красота была даже невыносима, красота бледного лица, чуть не впалых щек и горевших глаз; странная красота! Князь смотрел с минуту, потом »друг спохватился, огляделся кругом, поспешно приблизил портрет к губам и поцеловал его. Когда через минуту он вошел в гостиную, лицо его было совершенно спокойно. Но только что он вступил в столовую (еще через одну комнату от гостиной), с ним в дверях почти столкнулась выходившая Аглая. Она была одна.

[¶44] “Gavrila Ardalionovitch begged me to give you this,” he said, handing her the note.

> Russian: — Гаврила Ардалионович просил меня вам передать, — сказал князь, подавая ей записку.

[¶45] Aglaya stopped, took the letter, and gazed strangely into the prince’s eyes. There was no confusion in her face; a little surprise, perhaps, but that was all. By her look she seemed merely to challenge the prince to an explanation as to how he and Gania happened to be connected in this matter. But her expression was perfectly cool and quiet, and even condescending. So they stood for a moment or two, confronting one another. At length a faint smile passed over her face, and she passed by him without a word. Mrs. Epanchin examined the portrait of Nastasia Philipovna for some little while, holding it critically at arm’s length.

> Russian: Аглая остановилась, взяла записку и как-то странно поглядела на князя. Ни малейшего смущения не было в ее взгляде, разве только проглянуло некоторое удивление, да и то, казалось, относившееся к одному только князю. Аглая своим взглядом точно требовала от него отчета — каким образом он очутился в этом деле вместе с Ганей? — и требовала спокойно и свысока. Они простояли два-три мгновения друг против друга, наконец что-то насмешливое чуть-чуть обозначилось в лице ее; она слегка улыбнулась и прошла мимо. Генеральша несколько времени, молча и с некоторым оттенком пренебрежения, рассматривала портрет Настасьи Филипповны, который она держала пред собой в протянутой руке, чрезвычайно и эффектно отдалив от глаз.

[¶46] “Yes, she is pretty,” she said at last, “even very pretty. I have seen her twice, but only at a distance. So you admire this kind of beauty, do you?” she asked the prince, suddenly.

> Russian: — Да, хороша, — проговорила она наконец, — очень даже. Я два раза ее видела, только издали. Так вы такую-то красоту цените? — обратилась она вдруг к князю.

[¶47] “Yes, I do—this kind.”

> Russian: — Да... такую... — отвечал князь с некоторым усилием

[¶48] “Do you mean especially this kind?”

> Russian: — То есть именно такую?

[¶49] “Yes, especially this kind.”

> Russian: — Именно такую.

[¶50] “Why?”

> Russian: — За что?

[¶51] “There is much suffering in this face,” murmured the prince, more as though talking to himself than answering the question.

> Russian: — В этом лице... страдания много... — проговорил князь как бы невольно, как бы сам с собою говоря, а не на вопрос отвечая.

[¶52] “I think you are wandering a little, prince,” Mrs. Epanchin decided, after a lengthened survey of his face; and she tossed the portrait on to the table, haughtily.

> Russian: — Вы, впрочем, может быть, бредите, — решила генеральша и надменным жестом откинула от себя портрет на стол.

[¶53] Alexandra took it, and Adelaida came up, and both the girls examined the photograph. Just then Aglaya entered the room.

> Russian: Александра взяла его, к ней подошла Аделаида, обе стали рассматривать. В эту минуту Аглая возвратилась опять в гостиную.

[¶54] “What a power!” cried Adelaida suddenly, as she earnestly examined the portrait over her sister’s shoulder.

> Russian: — Этакая сила! — вскричала вдруг Аделаида, жадно всматриваясь в портрет из-за плеча сестры.

[¶55] “Whom? What power?” asked her mother, crossly.

> Russian: — Где? Какая сила? — резко спросила Лизавета Прокофьевна.

[¶56] “Such beauty is real power,” said Adelaida. “With such beauty as that one might overthrow the world.” She returned to her easel thoughtfully. Aglaya merely glanced at the portrait—frowned, and put out her underlip; then went and sat down on the sofa with folded hands. Mrs. Epanchin rang the bell.

> Russian: — Такая красота — сила, — горячо сказала Аделаида, — с этакою красотой можно мир перевернуть! Она задумчиво отошла к своему мольберту. Аглая взглянула на портрет только мельком, прищурилась, выдвинула нижнюю губку, отошла и села к стороне, сложив руки. Генеральша позвонила.

[¶57] “Ask Gavrila Ardalionovitch to step this way,” said she to the man who answered.

> Russian: — Позвать сюда Гаврилу Ардалионовича, он в кабинете, — приказала она вошедшему слуге.

[¶58] “Mamma!” cried Alexandra, significantly.

> Russian: — Maman! — значительно воскликнула Александра.

[¶59] “I shall just say two words to him, that’s all,” said her mother, silencing all objection by her manner; she was evidently seriously put out. “You see, prince, it is all secrets with us, just now—all secrets. It seems to be the etiquette of the house, for some reason or other. Stupid nonsense, and in a matter which ought to be approached with all candour and open-heartedness. There is a marriage being talked of, and I don’t like this marriage—”

> Russian: — Я хочу ему два слова сказать — и довольно! — быстро отрезала генеральша, останавливая возражение. Она была видимо раздражена. — У нас, видите ли, князь, здесь теперь всё секреты. Всё секреты! Так требуется, этикет какой-то, глупо. И это в таком деле, в котором требуется наиболее откровенности, ясности, честности. Начинаются браки, не нравятся мне эти браки...

[¶60] “Mamma, what are you saying?” said Alexandra again, hurriedly.

> Russian: — Maman, что вы это? — опять поспешила остановить ее Александра.

[¶61] “Well, what, my dear girl? As if you can possibly like it yourself? The heart is the great thing, and the rest is all rubbish—though one must have sense as well. Perhaps sense is really the great thing. Don’t smile like that, Aglaya. I don’t contradict myself. A fool with a heart and no brains is just as unhappy as a fool with brains and no heart. I am one and you are the other, and therefore both of us suffer, both of us are unhappy.”

> Russian: — Чего тебе, милая дочка? Тебе самой разве нравятся? А что князь слушает, так мы друзья. Я с ним по крайней мере. Бог ищет людей, хороших, конечно, а злых и капризных ему не надо; капризных особенно, которые сегодня решают одно, а завтра говорят другое. Понимаете, Александра Ивановна? Они, князь, говорят, что я чудачка, а я умею различать. Потому сердце главное, а остальное вздор. Ум тоже нужен, конечно... может быть, ум-то и самое главное. Не усмехайся, Аглая, я себе не противоречу: дура с сердцем и без ума такая же несчастная дура, как и дура с умом без сердца. Старая истина. Я вот дура с сердцем без ума, а ты дура с умом без сердца; обе мы и несчастны, обе и страдаем.

[¶62] “Why are you so unhappy, mother?” asked Adelaida, who alone of all the company seemed to have preserved her good temper and spirits up to now.

> Russian: — Чем же вы уж так несчастны, maman? — не утерпела Аделаида, которая одна, кажется, из всей компании не утратила веселого расположения духа.

[¶63] “In the first place, because of my carefully brought-up daughters,” said Mrs. Epanchin, cuttingly; “and as that is the best reason I can give you we need not bother about any other at present. Enough of words, now! We shall see how both of you (I don’t count Aglaya) will manage your business, and whether you, most revered Alexandra Ivanovna, will be happy with your fine mate.” “Ah!” she added, as Gania suddenly entered the room, “here’s another marrying subject. How do you do?” she continued, in response to Gania’s bow; but she did not invite him to sit down. “You are going to be married?”

> Russian: — Во-первых, от ученых дочек, — отрезала генеральша, — а так как этого и одного довольно, то об остальном нечего и распространяться. Довольно многословия было. Посмотрим, как-то вы обе (я Аглаю не считаю) с вашим умом и многословием вывернетесь, и будете ли вы, многоуважаемая Александра Ивановна, счастливы с вашим почтенным господином?.. А!... — воскликнула она, увидев входящего Ганю, — вот еще идет один брачный союз. Здравствуйте! — ответила она на поклон Гани, не пригласив его садиться. — Вы вступаете в брак?

[¶64] “Married? how—what marriage?” murmured Gania, overwhelmed with confusion. “Are you about to take a wife? I ask,—if you prefer that expression.”

> Russian: — В брак?.. Как?.. В какой брак?.. — бормотал ошеломленный Гаврила Ардалионович. Он ужасно смешался. — Вы женитесь? спрашиваю я, если вы только лучше любите такое выражение?

[¶65] “No, no I—I—no!” said Gania, bringing out his lie with a tell-tale blush of shame. He glanced keenly at Aglaya, who was sitting some way off, and dropped his eyes immediately. Aglaya gazed coldly, intently, and composedly at him, without taking her eyes off his face, and watched his confusion.

> Russian: — Н-нет... я... н-нет, — солгал Гаврила Ардалионович, и краска стыда залила ему лицо. Он бегло взглянул на сидевшую в стороне Аглаю и быстро отвел глаза. Аглая холодно, пристально, спокойно глядела на него, не отрывая глаз и наблюдала его смущение.

[¶66] “No? You say no, do you?” continued the pitiless Mrs. General. “Very well, I shall remember that you told me this Wednesday morning, in answer to my question, that you are not going to be married. What day is it, Wednesday, isn’t it?”

> Russian: — Нет? Вы сказали «нет»? — настойчиво допрашивала неумолимая Лизавета Прокофьевна. — Довольно, я буду помнить, что вы сегодня, в среду утром, на мой вопрос сказали мне «нет». Что у нас сегодня, среда?

[¶67] “Yes, I think so!” said Adelaida.

> Russian: — Кажется, среда, maman. — ответила Аделаида.

[¶68] “You never know the day of the week; what’s the day of the month?”

> Russian: — Никогда дней не знают. Которое число?

[¶69] “Twenty-seventh!” said Gania.

> Russian: — Двадцать седьмое, — ответил Ганя.

[¶70] “Twenty-seventh; very well. Good-bye now; you have a good deal to do, I’m sure, and I must dress and go out. Take your portrait. Give my respects to your unfortunate mother, Nina Alexandrovna. _Au revoir_, dear prince, come in and see us often, do; and I shall tell old Princess Bielokonski about you. I shall go and see her on purpose. And listen, my dear boy, I feel sure that God has sent you to Petersburg from Switzerland on purpose for me. Maybe you will have other things to do, besides, but you are sent chiefly for my sake, I feel sure of it. God sent you to me! _Au revoir!_ Alexandra, come with me, my dear.” Mrs. Epanchin left the room. Gania—confused, annoyed, furious—took up his portrait, and turned to the prince with a nasty smile on his face.

> Russian: — Двадцать седьмое? Это хорошо по некоторому расчету. Прощайте, у вас, кажется, много занятий, а мне пора одеваться и ехать; возьмите ваш портрет. Передайте мой поклон несчастной Нине Александровне. До свидания, князь, голубчик! Заходи почаще, а я к старухе Белоконской нарочно заеду о тебе сказать. И послушайте, милый: я верую, что вас именно для меня бог привел в Петербург из Швейцарии. Может быть, будут у вас и другие дела, но главное, для меня. Бог именно так рассчитал. До свидания, милые. Александра, зайди ко мне, друг мой. Генеральша вышла. Ганя, опрокинутый, потерявшийся, злобный, взял со стола портрет и с искривленною улыбкой обратился к князю:

[¶71] “Prince,” he said, “I am just going home. If you have not changed your mind as to living with us, perhaps you would like to come with me. You don’t know the address, I believe?”

> Russian: — Князь, я сейчас домой. Если вы не переменили намерения жить у нас, то я вас доведу, а то вы и адреса не знаете.

[¶72] “Wait a minute, prince,” said Aglaya, suddenly rising from her seat, “do write something in my album first, will you? Father says you are a most talented caligraphist; I’ll bring you my book in a minute.” She left the room.

> Russian: — Постойте, князь, — сказала Аглая, вдруг подымаясь с своего кресла, — вы мне еще в альбом напишете. Папа сказал, что вы каллиграф. Я вам сейчас принесу... И она вышла.

[¶73] “Well, _au revoir_, prince,” said Adelaida, “I must be going too.” She pressed the prince’s hand warmly, and gave him a friendly smile as she left the room. She did not so much as look at Gania.

> Russian: — До свидания, князь, и я ухожу, — сказала Аделаида. Она крепко пожала руку князю, приветливо и ласково улыбнулась ему и вышла. На Ганю она не посмотрела.

[¶74] “This is your doing, prince,” said Gania, turning on the latter so soon as the others were all out of the room. “This is your doing, sir! _You_ have been telling them that I am going to be married!” He said this in a hurried whisper, his eyes flashing with rage and his face ablaze. “You shameless tattler!”

> Russian: — Это вы, — заскрежетал Ганя, вдруг набрасываясь на князя, только что все вышли, — это вы разболтали им, что я женюсь! — бормотал он скорым полушепотом, с бешеным лицом и злобно сверкая глазами, — бесстыдный вы болтунишка!

[¶75] “I assure you, you are under a delusion,” said the prince, calmly and politely. “I did not even know that you were to be married.”

> Russian: — Уверяю вас, что вы ошибаетесь, — спокойно и вежливо отвечал князь, — я и не знал, что вы женитесь.

[¶76] “You heard me talking about it, the general and me. You heard me say that everything was to be settled today at Nastasia Philipovna’s, and you went and blurted it out here. You lie if you deny it. Who else could have told them? Devil take it, sir, who could have told them except yourself? Didn’t the old woman as good as hint as much to me?”

> Russian: — Вы слышали давеча, как Иван Федорович говорил, что сегодня вечером всё решится у Настасьи Филипповны, вы это и передали! Лжете вы! Откуда они могли узнать? Кто же, черт возьми, мог им передать, кроме вас? Разве старуха не намекала мне?

[¶77] “If she hinted to you who told her you must know best, of course; but I never said a word about it.”

> Russian: — Вам лучше знать, кто передал, если вам только кажется, что вам намекали, я ни слова про это не говорил.

[¶78] “Did you give my note? Is there an answer?” interrupted Gania, impatiently. But at this moment Aglaya came back, and the prince had no time to reply.

> Russian: — Передали записку? Ответ? — с горячечным нетерпением перебил его Ганя. Но в самую эту минуту воротилась Аглая, и князь ничего не успел ответить.

[¶79] “There, prince,” said she, “there’s my album. Now choose a page and write me something, will you? There’s a pen, a new one; do you mind a steel one? I have heard that you caligraphists don’t like steel pens.”

> Russian: — Вот, князь, — сказала Аглая, положив на столик свой альбом, — выберите страницу и напишите мне что-нибудь. Вот перо, и еще новое. Ничего, что стальное? Каллиграфы, я слышала, стальными не пишут.

[¶80] Conversing with the prince, Aglaya did not even seem to notice that Gania was in the room. But while the prince was getting his pen ready, finding a page, and making his preparations to write, Gania came up to the fireplace where Aglaya was standing, to the right of the prince, and in trembling, broken accents said, almost in her ear:

> Russian: Разговаривая с князем, она как бы и не замечала, что Ганя тут же. Но покамест князь поправлял перо, отыскивал страницу и изготовлялся, Ганя подошел к камину, где стояла Аглая, сейчас справа подле князя, и дрожащим, прерывающимся голосом поговорил ей чуть не на ухо:

[¶81] “One word, just one word from you, and I’m saved.”

> Russian: — Одно слово, одно только слово от вас — и я спасен.

[¶82] The prince turned sharply round and looked at both of them. Gania’s face was full of real despair; he seemed to have said the words almost unconsciously and on the impulse of the moment. Aglaya gazed at him for some seconds with precisely the same composure and calm astonishment as she had shown a little while before, when the prince handed her the note, and it appeared that this calm surprise and seemingly absolute incomprehension of what was said to her, were more terribly overwhelming to Gania than even the most plainly expressed disdain would have been.

> Russian: Князь быстро повернулся и посмотрел на обоих. В лице Гани было настоящее отчаяние; казалось, он выговорил эти слова как-то не думая, сломя голову. Аглая смотрела на него несколько секунд совершенно с тем же самым спокойным удивлением, как давеча на князя, и, казалось, это спокойное удивление ее, это недоумение, как бы от полного непонимания того, что ей говорят, было в эту минуту для Гани ужаснее самого сильнейшего презрения.

[¶83] “What shall I write?” asked the prince.

> Russian: — Что же мне написать? — спросил князь.

[¶84] “I’ll dictate to you,” said Aglaya, coming up to the table. “Now then, are you ready? Write, ‘I never condescend to bargain!’ Now put your name and the date. Let me see it.”

> Russian: — А я вам сейчас продиктую, — сказала Аглая, поворачиваясь к нему, — готовы? Пишите же: «Я в торги не вступаю». Теперь подпишите число и месяц. Покажите.

[¶85] The prince handed her the album.

> Russian: Князь подал ей альбом.

[¶86] “Capital! How beautifully you have written it! Thanks so much. _Au revoir_, prince. Wait a minute,” she added, “I want to give you something for a keepsake. Come with me this way, will you?”

> Russian: — Превосходно! Вы удивительно написали; у вас чудесный почерк! Благодарю вас. До свидания, князь... Постойте, — прибавила она, как бы что-то вдруг припомнив, — пойдемте, я хочу вам подарить кой-что на память.

[¶87] The prince followed her. Arrived at the dining-room, she stopped.

> Russian: Князь пошел за нею; но, войдя в столовую, Аглая остановилась.

[¶88] “Read this,” she said, handing him Gania’s note.

> Russian: — Прочтите это, — сказала она, подавая ему записку Гани.

[¶89] The prince took it from her hand, but gazed at her in bewilderment. “Oh! I _know_ you haven’t read it, and that you could never be that man’s accomplice. Read it, I wish you to read it.”

> Russian: Князь взял записку и с недоумением посмотрел на Аглаю. — Ведь я знаю же, что вы ее не читали и не можете быть поверенным этого человека. Читайте, я хочу, чтобы вы прочли.

[¶90] The letter had evidently been written in a hurry:

> Russian: Записка была, очевидно, написана наскоро:

[¶91] “My fate is to be decided today” (it ran), “you know how. This day I must give my word irrevocably. I have no right to ask your help, and I dare not allow myself to indulge in any hopes; but once you said just one word, and that word lighted up the night of my life, and became the beacon of my days. Say one more such word, and save me from utter ruin. Only tell me, ‘break off the whole thing!’ and I will do so this very day. Oh! what can it cost you to say just this one word? In doing so you will but be giving me a sign of your sympathy for me, and of your pity; only this, only this; nothing more, _nothing_. I dare not indulge in any hope, because I am unworthy of it. But if you say but this word, I will take up my cross again with joy, and return once more to my battle with poverty. I shall meet the storm and be glad of it; I shall rise up with renewed strength. “Send me back then this one word of sympathy, only sympathy, I swear to you; and oh! do not be angry with the audacity of despair, with the drowning man who has dared to make this last effort to save himself from perishing beneath the waters.

> Russian: «Сегодня решится моя судьба, вы знаете каким образом. Сегодня я должен буду дать свое слово безвозвратно. Я не имею никаких прав на ваше участие, не смею иметь никаких надежд; но когда-то вы выговорили одно слово, одно только слово, и это слово озарило всю черную ночь моей жизни и стало для меня маяком. Скажите теперь еще одно такое же слово — и спасете меня от погибели! Скажите мне только: _разорви всё,_ и я всё порву сегодня же. О, что вам стоит сказать это! В этом слове я испрашиваю только признак вашего участия и сожаления ко мне, — и только, _только!_ И ничего больше, _ничего!_ Я не смею задумать какую-нибудь надежду, потому что я недостоин ее. Но после вашего слова я приму вновь мою бедность, я с радостью стану переносить отчаянное положение мое. Я встречу борьбу, я рад буду ей, я воскресну в ней с новыми силами! Пришлите же мне это слово сострадания (только _одного_ сострадания, клянусь вам)! Не рассердитесь на дерзость отчаянного, на утопающего, за то, что он осмелился сделать последнее усилие, чтобы спасти себя от погибели.

[¶92] “G.L.” “This man assures me,” said Aglaya, scornfully, when the prince had finished reading the letter, “that the words ‘break off everything’ do not commit me to anything whatever; and himself gives me a written guarantee to that effect, in this letter. Observe how ingenuously he underlines certain words, and how crudely he glosses over his hidden thoughts. He must know that if he ‘broke off everything,’ _first_, by himself, and without telling me a word about it or having the slightest hope on my account, that in that case I should perhaps be able to change my opinion of him, and even accept his—friendship. He must know that, but his soul is such a wretched thing. He knows it and cannot make up his mind; he knows it and yet asks for guarantees. He cannot bring himself to _trust_, he wants me to give him hopes of myself before he lets go of his hundred thousand roubles. As to the ‘former word’ which he declares ‘lighted up the night of his life,’ he is simply an impudent liar; I merely pitied him once. But he is audacious and shameless. He immediately began to hope, at that very moment. I saw it. He has tried to catch me ever since; he is still fishing for me. Well, enough of this. Take the letter and give it back to him, as soon as you have left our house; not before, of course.”

> Russian: _Г. И.»_ — Этот человек уверяет, — резко сказала Аглая, когда князь кончил читать, — что слово _«разорвите всё»_ меня не скомпрометирует и не обяжет ничем, и сам дает мне в этом, как видите, письменную гарантию этою самою запиской. Заметьте, как наивно поспешил он подчеркнуть некоторые словечки и как грубо проглядывает его тайная мысль. Он, впрочем, знает, что если б он разорвал всё, но сам, один, не ожидая моего слова и даже не говоря мне об этом, без всякой надежды на меня, то я бы тогда переменила мои чувства к нему и, может быть, стала бы его другом. Он это знает наверно! Но у него душа грязная; он знает и не решается, он знает и все-таки гарантии просит. Он на веру решиться не в состоянии. Он хочет, чтоб я ему, взамен ста тысяч, на себя надежду дала. Насчет же прежнего слова, про которое он говорит в записке и которое будто бы озарило его жизнь, то он нагло лжет. Я просто раз пожалела его. Но он дерзок и бесстыден: у него тотчас же мелькнула тогда мысль о возможности надежды; я это тотчас же поняла. С тех пор он стал меня улавливать; ловит и теперь. Но довольно; возьмите и отдайте ему записку назад, сейчас же, как выйдете из нашего дома, разумеется, не раньше."

[¶93] “And what shall I tell him by way of answer?”

> Russian: — А что сказать ему в ответ?

[¶94] “Nothing—of course! That’s the best answer. Is it the case that you are going to live in his house?”

> Russian: — Ничего, разумеется. Это самый лучший ответ. Да вы, стало быть, хотите жить в его доме?

[¶95] “Yes, your father kindly recommended me to him.”

> Russian: — Мне давеча сам Иван Федорович отрекомендовал, — сказал князь.

[¶96] “Then look out for him, I warn you! He won’t forgive you easily, for taking back the letter.”

> Russian: — Так берегитесь его, я вас предупреждаю; он теперь вам не простит, что вы ему возвратите назад записку.

[¶97] Aglaya pressed the prince’s hand and left the room. Her face was serious and frowning; she did not even smile as she nodded good-bye to him at the door.

> Russian: Аглая слегка пожала руку князю и вышла. Лицо ее было серьезно и нахмурено, она даже не улыбнулась, когда кивнула князю головой на прощание.

[¶98] “I’ll just get my parcel and we’ll go,” said the prince to Gania, as he re-entered the drawing-room. Gania stamped his foot with impatience. His face looked dark and gloomy with rage. At last they left the house behind them, the prince carrying his bundle.

> Russian: — Я сейчас, только мой узелок возьму, — сказал князь Гане, — и мы выйдем. Ганя топнул ногой от нетерпения. Лицо его даже почернело от бешенства. Наконец оба вышли на улицу, князь с своим узелком в руках.

[¶99] “The answer—quick—the answer!” said Gania, the instant they were outside. “What did she say? Did you give the letter?” The prince silently held out the note. Gania was struck motionless with amazement.

> Russian: — Ответ? Ответ? — накинулся на него Ганя. — Что она вам сказала? Вы передали письмо? Князь молча подал ему его записку. Ганя остолбенел,

[¶100] “How, what? my letter?” he cried. “He never delivered it! I might have guessed it, oh! curse him! Of course she did not understand what I meant, naturally! Why—why—_why_ didn’t you give her the note, you—”

> Russian: — Как? Моя записка! — вскричал он. — Он и не передавал ее! О, я должен был догадаться! О, пр-р-ро-клят... Понятно, что она ничего не поняла давеча! Да как же, как же, как же вы не передали, о, пр-р-ро-клят...

[¶101] “Excuse me; I was able to deliver it almost immediately after receiving your commission, and I gave it, too, just as you asked me to. It has come into my hands now because Aglaya Ivanovna has just returned it to me.”

> Russian: — Извините меня, напротив, мне тотчас же удалось передать вашу записку, в ту же минуту, как вы дали, и точно так, как вы просили. Она очутилась у меня опять, потому что Аглая Ивановна сейчас передала мне ее обратно.

[¶102] “How? When?”

> Russian: — Когда? Когда?

[¶103] “As soon as I finished writing in her album for her, and when she asked me to come out of the room with her (you heard?), we went into the dining-room, and she gave me your letter to read, and then told me to return it.”

> Russian: — Только что я кончил писать в альбоме и когда она пригласила меня с собой. (Вы слышали?). Мы вошли в столовую, она подала мне записку, велела прочесть и велела передать вам обратно.

[¶104] “To _read?_” cried Gania, almost at the top of his voice; “to _read_, and you read it?”

> Russian: — Про-че-е-сть? — закричал Ганя чуть не во всё горло, — прочесть! Вы читали?

[¶105] And again he stood like a log in the middle of the pavement; so amazed that his mouth remained open after the last word had left it.

> Russian: И он снова стал в оцепенении среди тротуара, но до того изумленный, что даже разинул рот.

[¶106] “Yes, I have just read it.”

> Russian: — Да, читал, сейчас.

[¶107] “And she gave it you to read herself—_herself?_” “Yes, herself; and you may believe me when I tell you that I would not have read it for anything without her permission.”

> Russian: — И она сама, сама вам дала прочесть? Сама? — Сама, и поверьте, что я бы не стал читать без ее приглашения.

[¶108] Gania was silent for a minute or two, as though thinking out some problem. Suddenly he cried: “It’s impossible, she cannot have given it to you to read! You are lying. You read it yourself!”

> Russian: Ганя с минуту молчал и с мучительными усилиями что-то соображал, но вдруг воскликнул: — Быть не может! Она не могла вам велеть прочесть. Вы лжете! Вы сами прочли!

[¶109] “I am telling you the truth,” said the prince in his former composed tone of voice; “and believe me, I am extremely sorry that the circumstance should have made such an unpleasant impression upon you!”

> Russian: — Я говорю правду, — отвечал князь прежним, совершенно невозмутимым тоном, — и поверьте: мне очень жаль, что это производит на вас такое неприятное впечатление.

[¶110] “But, you wretched man, at least she must have said something? There must be _some_ answer from her!”

> Russian: — Но, несчастный, по крайней мере она вам сказала же что-нибудь при этом? Что-нибудь ответила же?

[¶111] “Yes, of course, she did say something!”

> Russian: — Да, конечно.

[¶112] “Out with it then, damn it! Out with it at once!” and Gania stamped his foot twice on the pavement.

> Russian: — Да говорите же, говорите, о, черт!.. И Ганя два раза топнул правою ногой, обутою в калошу, о тротуар.

[¶113] “As soon as I had finished reading it, she told me that you were fishing for her; that you wished to compromise her so far as to receive some hopes from her, trusting to which hopes you might break with the prospect of receiving a hundred thousand roubles. She said that if you had done this without bargaining with her, if you had broken with the money prospects without trying to force a guarantee out of her first, she might have been your friend. That’s all, I think. Oh no, when I asked her what I was to say, as I took the letter, she replied that ‘no answer is the best answer.’ I think that was it. Forgive me if I do not use her exact expressions. I tell you the sense as I understood it myself.”

> Russian: — Как только я прочел, она сказала мне, что вы ее ловите; что вы желали бы ее компрометировать так, чтобы получить от нее надежду, для того чтобы, опираясь на эту надежду, разорвать без убытку с другою надеждой на сто тысяч. Что если бы вы сделали это, не торгуясь с нею, разорвали бы всё сами, не прося у ней вперед гарантии, то она, может быть, и стала бы вашим другом. Вот и всё, кажется. Да, еще: когда я спросил, уже взяв записку, какой же ответ? тогда она сказала, что без ответа будет самый лучший ответ, — кажется, так; извините, если я забыл ее точное выражение, а передаю, как сам понял.

[¶114] Ungovernable rage and madness took entire possession of Gania, and his fury burst out without the least attempt at restraint.

> Russian: Неизмеримая злоба овладела Ганей, и бешенство его прорвалось без всякого удержу.

[¶115] “Oh! that’s it, is it!” he yelled. “She throws my letters out of the window, does she! Oh! and she does not condescend to bargain, while I _do_, eh? We shall see, we shall see! I shall pay her out for this.” He twisted himself about with rage, and grew paler and paler; he shook his fist. So the pair walked along a few steps. Gania did not stand on ceremony with the prince; he behaved just as though he were alone in his room. He clearly counted the latter as a nonentity. But suddenly he seemed to have an idea, and recollected himself.

> Russian: — А! Так вот как! — скрежетал он, — так мои записки в окно швырять! А! Она в торги не вступает, — так я вступлю! И увидим! За мной еще много... увидим!.. В бараний рог сверну!.. Он кривился, бледнел, пенился; он грозил кулаком. Так шли они несколько шагов. Князя он не церемонился нимало, точно был один в своей комнате, потому что в высшей степени считал его за ничто. Но вдруг он что-то сообразил и опомнился.

[¶116] “But how was it?” he asked, “how was it that you (idiot that you are),” he added to himself, “were so very confidential a couple of hours after your first meeting with these people? How was that, eh?”

> Russian: — Да каким же образом, — вдруг обратился он к князю, — каким же образом вы (идиот! — прибавил он про себя), вы вдруг в такой доверенности, два часа после первого знакомства? Как так?

[¶117] Up to this moment jealousy had not been one of his torments; now it suddenly gnawed at his heart.

> Russian: Ко всем мучениям его недоставало зависти. Она вдруг укусила его в самое сердце.

[¶118] “That is a thing I cannot undertake to explain,” replied the prince. Gania looked at him with angry contempt. “Oh! I suppose the present she wished to make to you, when she took you into the dining-room, was her confidence, eh?”

> Russian: — Этого уж я вам не сумею объяснить, — ответил князь. Ганя злобно посмотрел на него: — Это уж не доверенность ли свою подарить вам позвала она вас в столовую? Ведь она вам что-то подарить собиралась?

[¶119] “I suppose that was it; I cannot explain it otherwise.”

> Russian: — Иначе я и не понимаю, как именно так.

[¶120] “But why, _why?_ Devil take it, what did you do in there? Why did they fancy you? Look here, can’t you remember exactly what you said to them, from the very beginning? Can’t you remember?”

> Russian: — Да за что же, черт возьми! Что вы там такое сделали? Чем понравились? Послушайте, — суетился он изо всех сил (всё в нем в эту минуту было как-то разбросано и кипело в беспорядке, так что он и с мыслями собраться не мог), — послушайте, не можете ли вы хоть как-нибудь припомнить и сообразить в порядке, о чем вы именно там говорили, все слова, с самого начала? Не заметили ли вы чего, не упомните ли?

[¶121] “Oh, we talked of a great many things. When first I went in we began to speak of Switzerland.”

> Russian: — О, очень могу, — отвечал князь, — с самого начала, когда я вошел и познакомился, мы стали говорить о Швейцарии.

[¶122] “Oh, the devil take Switzerland!”

> Russian: — Ну, к черту Швейцарию!

[¶123] “Then about executions.”

> Russian: — Потом о смертной казни...

[¶124] “Executions?”

> Russian: — О смертной казни?

[¶125] “Yes—at least about one. Then I told the whole three years’ story of my life, and the history of a poor peasant girl—”

> Russian: — Да, по одному поводу. Потом я им рассказывал о том, как прожил там три года, и одну историю с одною бедною поселянкой...

[¶126] “Oh, damn the peasant girl! go on, go on!” said Gania, impatiently.

> Russian: — Ну, к черту бедную поселянку! Дальше! — рвался в нетерпении Ганя.

[¶127] “Then how Schneider told me about my childish nature, and—”

> Russian: — Потом как Шнейдер высказал мне свое мнение о моем характере и понудил меня...

[¶128] “Oh, _curse_ Schneider and his dirty opinions! Go on.”

> Russian: — Провалиться Шнейдеру и наплевать на его мнения! Дальше!

[¶129] “Then I began to talk about faces, at least about the _expressions_ of faces, and said that Aglaya Ivanovna was nearly as lovely as Nastasia Philipovna. It was then I blurted out about the portrait—”

> Russian: — Дальше, по одному поводу, я стал говорить о лицах, то есть о выражениях лиц, и сказал, что Аглая Ивановна почти так же хороша, как Настасья Филипповна. Вот тут-то я и проговорился про портрет...

[¶130] “But you didn’t repeat what you heard in the study? You didn’t repeat that—eh?”

> Russian: — Но вы не пересказали, вы ведь не пересказали того, что слышали давеча в кабинете? Нет? Нет?

[¶131] “No, I tell you I did _not_.”

> Russian: — Повторяю же вам, что нет.

[¶132] “Then how did they—look here! Did Aglaya show my letter to the old lady?”

> Russian: — Да откуда же, черт... Ба! Не показала ли Аглая записку старухе?

[¶133] “Oh, there I can give you my fullest assurance that she did _not_. I was there all the while—she had no time to do it!”

> Russian: — В этом я могу вас вполне гарантировать, что не показала. Я всё время тут был; да и времени она не имела.

[¶134] “But perhaps you may not have observed it, oh, you damned idiot, you!” he shouted, quite beside himself with fury. “You can’t even describe what went on.”

> Russian: — Да, может быть, вы сами не заметили чего-нибудь... О! идиот пр-ро-клятый, — воскликнул он уже совершенно вне себя, — и рассказать ничего не умеет!

[¶135] Gania having once descended to abuse, and receiving no check, very soon knew no bounds or limit to his licence, as is often the way in such cases. His rage so blinded him that he had not even been able to detect that this “idiot,” whom he was abusing to such an extent, was very far from being slow of comprehension, and had a way of taking in an impression, and afterwards giving it out again, which was very un-idiotic indeed. But something a little unforeseen now occurred.

> Russian: Ганя, раз начав ругаться и не встречая отпора, мало-помалу потерял всякую сдержанность, как это всегда водится с иными людьми. Еще немного, и он, может быть, стал бы плеваться, до того уж он был взбешен. Но именно чрез это бешенство он и ослеп; иначе он давно бы обратил внимание на то, что этот «идиот», которого он так третирует, что-то уж слишком скоро и тонко умеет иногда всё понять и чрезвычайно удовлетворительно передать. Но вдруг произошло нечто неожиданное.

[¶136] “I think I ought to tell you, Gavrila Ardalionovitch,” said the prince, suddenly, “that though I once was so ill that I really was little better than an idiot, yet now I am almost recovered, and that, therefore, it is not altogether pleasant to be called an idiot to my face. Of course your anger is excusable, considering the treatment you have just experienced; but I must remind you that you have twice abused me rather rudely. I do not like this sort of thing, and especially so at the first time of meeting a man, and, therefore, as we happen to be at this moment standing at a crossroad, don’t you think we had better part, you to the left, homewards, and I to the right, here? I have twenty-five roubles, and I shall easily find a lodging.”

> Russian: — Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, — сказал вдруг князь, — что я прежде действительно был так нездоров, что и в самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза. Хоть вас и можно извинить, взяв во внимание ваши неудачи, но вы в досаде вашей даже раза два меня выбранили. Мне это очень не хочется, особенно так, вдруг, как вы, с первого раза; и так как мы теперь стоим на перекрестке, то не лучше ли нам разойтись: вы пойдете направо к себе, а я налево. У меня есть двадцать пять рублей, и я наверно найду какой-нибудь отель-гарни.

[¶137] Gania was much confused, and blushed for shame “Do forgive me, prince!” he cried, suddenly changing his abusive tone for one of great courtesy. “For Heaven’s sake, forgive me! You see what a miserable plight I am in, but you hardly know anything of the facts of the case as yet. If you did, I am sure you would forgive me, at least partially. Of course it was inexcusable of me, I know, but—”

> Russian: Ганя ужасно смутился и даже покраснел от стыда. — Извините, князь, — горячо вскричал он, вдруг переменяя свой ругательный тон на чрезвычайную вежливость, — ради бога, извините! Вы видите, в какой я беде! Вы еще почти ничего не знаете, но если бы вы знали всё, то наверно бы хоть немного извинили меня; хотя, разумеется, я неизвиним...

[¶138] “Oh, dear me, I really do not require such profuse apologies,” replied the prince, hastily. “I quite understand how unpleasant your position is, and that is what made you abuse me. So come along to your house, after all. I shall be delighted—”

> Russian: — О, мне и не нужно таких больших извинений, — поспешил ответить князь. — Я ведь понимаю, что вам очень неприятно, и потому-то вы и бранитесь. Ну, пойдемте к вам. Я с удовольствием...

[¶139] “I am not going to let him go like this,” thought Gania, glancing angrily at the prince as they walked along. “The fellow has sucked everything out of me, and now he takes off his mask—there’s something more than appears, here we shall see. It shall all be as clear as water by tonight, everything!”

> Russian: «Нет, его теперь так отпустить невозможно, — думал про себя Ганя, злобно посматривая дорогой на князя, — этот плут выпытал из меня всё, а потом вдруг снял маску... Это что-то значит. А вот мы увидим! Всё разрешится, всё, всё! Сегодня же!».

[¶140] But by this time they had reached Gania’s house.

> Russian: Они уже стояли у самого дома.

## 8. Part One · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/8/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/8/#p-N

[¶0] The flat occupied by Gania and his family was on the third floor of the house. It was reached by a clean light staircase, and consisted of seven rooms, a nice enough lodging, and one would have thought a little too good for a clerk on two thousand roubles a year. But it was designed to accommodate a few lodgers on board terms, and had been taken a few months since, much to the disgust of Gania, at the urgent request of his mother and his sister, Varvara Ardalionovna, who longed to do something to increase the family income a little, and fixed their hopes upon letting lodgings. Gania frowned upon the idea. He thought it _infra dig_, and did not quite like appearing in society afterwards—that society in which he had been accustomed to pose up to now as a young man of rather brilliant prospects. All these concessions and rebuffs of fortune, of late, had wounded his spirit severely, and his temper had become extremely irritable, his wrath being generally quite out of proportion to the cause. But if he had made up his mind to put up with this sort of life for a while, it was only on the plain understanding with his inner self that he would very soon change it all, and have things as he chose again. Yet the very means by which he hoped to make this change threatened to involve him in even greater difficulties than he had had before.

> Russian: Ганечкина квартира находилась в третьем этаже, по весьма чистой, светлой и просторной лестнице, и состояла из шести или семи комнат и комнаток, самых, впрочем обыкновенных, но во всяком случае не совсем по карману семейному чиновнику, получающему даже и две тысячи рублей жалованья. Но она предназначалась для содержания жильцов со столом и прислугой и занята была Ганей и его семейством не более двух месяцев тому назад, к величайшей неприятности самого Гани, по настоянию и просьбам Нины Александровны и Варвары Ардалионовны, пожелавших в свою очередь быть полезными и хоть несколько увеличить доходы семейства. Ганя хмурился и называл содержание жильцов безобразием; ему стало как будто стыдно после этого в обществе, где он привык являться как молодой человек с некоторым блеском и будущностью. Все эти уступки судьбе и вся эта досадная теснота — всё это были глубокие душевные раны его. С некоторого времени он стал раздражаться всякою мелочью безмерно и непропорционально, и если еще соглашался на время уступать и терпеть, то потому только, что уж им решено было всё это изменить и переделать в самом непродолжительном времени. А между тем самое это изменение, самый выход, на котором он остановился, составляли задачу немалую, — такую задачу, предстоявшее разрешение которой грозило быть хлопотливее и мучительнее всего предыдущего.

[¶1] The flat was divided by a passage which led straight out of the entrance-hall. Along one side of this corridor lay the three rooms which were designed for the accommodation of the “highly recommended” lodgers. Besides these three rooms there was another small one at the end of the passage, close to the kitchen, which was allotted to General Ivolgin, the nominal master of the house, who slept on a wide sofa, and was obliged to pass into and out of his room through the kitchen, and up or down the back stairs. Colia, Gania’s young brother, a school-boy of thirteen, shared this room with his father. He, too, had to sleep on an old sofa, a narrow, uncomfortable thing with a torn rug over it; his chief duty being to look after his father, who needed to be watched more and more every day. The prince was given the middle room of the three, the first being occupied by one Ferdishenko, while the third was empty. But Gania first conducted the prince to the family apartments. These consisted of a “salon,” which became the dining-room when required; a drawing-room, which was only a drawing-room in the morning, and became Gania’s study in the evening, and his bedroom at night; and lastly Nina Alexandrovna’s and Varvara’s bedroom, a small, close chamber which they shared together. In a word, the whole place was confined, and a “tight fit” for the party. Gania used to grind his teeth with rage over the state of affairs; though he was anxious to be dutiful and polite to his mother. However, it was very soon apparent to anyone coming into the house, that Gania was the tyrant of the family.

> Russian: Квартиру разделял коридор, начинавшийся прямо из прихожей. По одной стороне коридора находились те три комнаты, которые назначались внаем, для «особенно рекомендованных» жильцов; кроме того, по той же стороне коридора в самом конце его, у кухни, находилась четвертая комнатка, потеснее всех прочих, в которой помещался сам отставной генерал Иволгин, отец семейства, и спал на широком диване, а ходить и выходить из квартиры обязан был чрез кухню и по черной лестнице. В этой же комнатке помещался и тринадцатилетний брат Гаврилы Ардалионовича, гимназист Коля; ему тоже предназначалось здесь тесниться, учиться, спать на другом, весьма старом, узком и коротком диванчике, на дырявой простыне и, главное, ходить и _смотреть_ за отцом, который всё более и более не мог без этого обойтись. Князю назначили среднюю из трех комнат; в первой направо помещался Фердыщенко, а третья налево стояла еще пустая. Но Ганя прежде всего свел князя на семейную половину. Эта семейная половина состояла из залы, обращавшейся, когда надо, в столовую, из гостиной, которая была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в его спальню, и, наконец, из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной это была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны. Одним словом, всё в этой квартире теснилось и жалось; Ганя только скрипел про себя зубами; он хотя был и желал быть почтительным к матери, но с первого шагу у них можно было заметить, что это большой деспот в семействе.

[¶2] Nina Alexandrovna and her daughter were both seated in the drawing-room, engaged in knitting, and talking to a visitor, Ivan Petrovitch Ptitsin. The lady of the house appeared to be a woman of about fifty years of age, thin-faced, and with black lines under the eyes. She looked ill and rather sad; but her face was a pleasant one for all that; and from the first word that fell from her lips, any stranger would at once conclude that she was of a serious and particularly sincere nature. In spite of her sorrowful expression, she gave the idea of possessing considerable firmness and decision. Her dress was modest and simple to a degree, dark and elderly in style; but both her face and appearance gave evidence that she had seen better days.

> Russian: Нина Александровна была в гостиной не одна, с нею сидела Варвара Ардалионовна; обе они занимались каким-то вязаньем и разговаривали с гостем, Иваном Петровичем Птицыным. Нина Александровна казалась лет пятидесяти, с худым, осунувшимся лицом и с сильною чернотой под глазами. Вид ее был болезненный и несколько скорбный, но лицо и взгляд ее были довольно приятны; с первых слов заявлялся характер серьезный и полный истинного достоинства. Несмотря на прискорбный вид, в ней предчувствовалась твердость и даже решимость. Одета она была чрезвычайно скромно, в чем-то темном, и совсем по-старушечьи, но приемы ее, разговор, вся манера изобличали женщину, видавшую и лучшее общество

[¶3] Varvara was a girl of some twenty-three summers, of middle height, thin, but possessing a face which, without being actually beautiful, had the rare quality of charm, and might fascinate even to the extent of passionate regard. She was very like her mother: she even dressed like her, which proved that she had no taste for smart clothes. The expression of her grey eyes was merry and gentle, when it was not, as lately, too full of thought and anxiety. The same decision and firmness was to be observed in her face as in her mother’s, but her strength seemed to be more vigorous than that of Nina Alexandrovna. She was subject to outbursts of temper, of which even her brother was a little afraid. The present visitor, Ptitsin, was also afraid of her. This was a young fellow of something under thirty, dressed plainly, but neatly. His manners were good, but rather ponderously so. His dark beard bore evidence to the fact that he was not in any government employ. He could speak well, but preferred silence. On the whole he made a decidedly agreeable impression. He was clearly attracted by Varvara, and made no secret of his feelings. She trusted him in a friendly way, but had not shown him any decided encouragement as yet, which fact did not quell his ardour in the least. Nina Alexandrovna was very fond of him, and had grown quite confidential with him of late. Ptitsin, as was well known, was engaged in the business of lending out money on good security, and at a good rate of interest. He was a great friend of Gania’s.

> Russian: Варвара Ардалионовна была девица лет двадцати трех, среднего роста, довольно худощавая, с лицом не то чтобы очень красивым, но заключавшим в себе тайну нравиться без красоты и до страсти привлекать к себе. Она была очень похожа на мать, даже одета была почти так же, как мать, от полного нежелания наряжаться. Взгляд ее серых глаз подчас мог быть очень весел и ласков, если бы не бывал всего чаще серьезен и задумчив, иногда слишком даже, особенно в последнее время. Твердость и решимость виднелись и в ее лице, но предчувствовалось, что твердость эта даже могла быть энергичнее и предприимчивее, чем у матери. Варвара Ардалионовна была довольно вспыльчива, и братец иногда даже побаивался этой вспыльчивости. Побаивался ее и сидевший теперь у них гость, Иван Петрович Птицын. Это был еще довольно молодой человек, лет под тридцать, скромно, но изящно одетый, с приятными, но как-то слишком уж солидными манерами. Темно-русая бородка обозначала в нем человека не с служебными занятиями. Он умел разговаривать умно и интересно, но чаще бывал молчалив. Вообще он производил впечатление даже приятное. Он был видимо неравнодушен к Варваре Ардалионовне и не скрывал своих чувств. Варвара Ардалионовна обращалась с ним дружески, но на иные вопросы его отвечать еще медлила, даже их не любила; Птицын, впрочем, далеко не был обескуражен. Нина Александровна была к нему ласкова, а в последнее время стала даже много ему доверять. Известно, впрочем, было, что он специально занимается наживанием денег отдачей их в быстрый рост под более или менее верные залоги. С Ганей он был чрезвычайным приятелем.

[¶4] After a formal introduction by Gania (who greeted his mother very shortly, took no notice of his sister, and immediately marched Ptitsin out of the room), Nina Alexandrovna addressed a few kind words to the prince and forthwith requested Colia, who had just appeared at the door, to show him to the “middle room.” Colia was a nice-looking boy. His expression was simple and confiding, and his manners were very polite and engaging.

> Russian: На обстоятельную, но отрывистую рекомендацию Гани (который весьма сухо поздоровался с матерью, совсем не поздоровался с сестрой и тотчас же куда-то увел из комнаты Птицына) Нина Александровна сказала князю несколько ласковых слов и велела выглянувшему в дверь Коле свести его в среднюю комнату Коля был мальчик с веселым и довольно милым лицом, с доверчивою и простодушною манерой,

[¶5] “Where’s your luggage?” he asked, as he led the prince away to his room.

> Russian: — Где же ваша поклажа? — спросил он, вводя князя в комнату.

[¶6] “I had a bundle; it’s in the entrance hall.”

> Russian: — У меня узелок; я в передней оставил.

[¶7] “I’ll bring it you directly. We only have a cook and one maid, so I have to help as much as I can. Varia looks after things, generally, and loses her temper over it. Gania says you have only just arrived from Switzerland?”

> Russian: — Я вам сейчас принесу. У нас всей прислуги кухарка да Матрена, так что и я помогаю. Варя над всем надсматривает и сердится. Ганя говорит, вы сегодня из Швейцарии?

[¶8] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶9] “Is it jolly there?”

> Russian: — А хорошо в Швейцарии?

[¶10] “Very.”

> Russian: — Очень.

[¶11] “Mountains?”

> Russian: — Горы?

[¶12] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶13] “I’ll go and get your bundle.”

> Russian: — Я вам сейчас ваши узлы притащу.

[¶14] Here Varvara joined them.

> Russian: Вошла Варвара Ардалионовна.

[¶15] “The maid shall bring your bed-linen directly. Have you a portmanteau?”

> Russian: — Вам Матрена сейчас белье постелет. У вас чемодан?

[¶16] “No; a bundle—your brother has just gone to the hall for it.”

> Russian: — Нет, узелок. За ним ваш брат пошел, он в передней.

[¶17] “There’s nothing there except this,” said Colia, returning at this moment. “Where did you put it?”

> Russian: — Никакого там узла нет, кроме этого узелочка; вы куда положили? — спросил Коля, возвращаясь опять в комнату.

[¶18] “Oh! but that’s all I have,” said the prince, taking it.

> Russian: — Да кроме этого и нет никакого, — возвестил князь, принимая свой узелок.

[¶19] “Ah! I thought perhaps Ferdishenko had taken it.”

> Russian: — А-а! A я думал, не утащил ли Фердыщенко.

[¶20] “Don’t talk nonsense,” said Varia, severely. She seemed put out, and was only just polite with the prince.

> Russian: — Не ври пустяков, — строго сказала Варя, которая и с князем говорила весьма сухо и только что разве вежливо.

[¶21] “Oho!” laughed the boy, “you can be nicer than that to _me_, you know—I’m not Ptitsin!”

> Russian: — Chère Babette, со мной можно обращаться и понежнее, ведь я не Птицын.

[¶22] “You ought to be whipped, Colia, you silly boy. If you want anything” (to the prince) “please apply to the servant. We dine at half-past four. You can take your dinner with us, or have it in your room, just as you please. Come along, Colia, don’t disturb the prince.”

> Russian: — Тебя еще сечь можно, Коля, до того ты еще глуп. За всем, что потребуется, можете обращаться к Матрене; обедают в половине пятого. Можете обедать вместе с нами, можете и у себя в комнате, как вам угодно. Пойдем, Коля, не мешай им. — Пойдемте, решительный характер!

[¶23] At the door they met Gania coming in.

> Russian: Выходя, они столкнулись с Ганей.

[¶24] “Is father in?” he asked. Colia whispered something in his ear and went out.

> Russian: — Отец дома? — спросил Ганя Колю и на утвердительный ответ Коли пошептал ему что-то на ухо. Коля кивнул головой и вышел вслед за Варварой Ардалионовной.

[¶25] “Just a couple of words, prince, if you’ll excuse me. Don’t blab over _there_ about what you may see here, or in this house as to all that about Aglaya and me, you know. Things are not altogether pleasant in this establishment—devil take it all! You’ll see. At all events keep your tongue to yourself for _today_.”

> Russian: — Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими... делами. Некоторая просьба: сделайте одолжение, — если только вам это не в большую натугу будет, — не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни _там,_ о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно. К черту, впрочем. Хоть сегодня-то по крайней мере удержитесь.

[¶26] “I assure you I ‘blabbed’ a great deal less than you seem to suppose,” said the prince, with some annoyance. Clearly the relations between Gania and himself were by no means improving.

> Russian: — Уверяю же вас, что я гораздо меньше болтал, чем вы думаете, — сказал князь с некоторым раздражением на укоры Гани. Отношения между ними становились видимо хуже и хуже.

[¶27] “Oh well; I caught it quite hot enough today, thanks to you. However, I forgive you.”

> Russian: — Ну, да уж я довольно перенес чрез вас сегодня. Одним словом, я вас прошу.

[¶28] “I think you might fairly remember that I was not in any way bound, I had no reason to be silent about that portrait. You never asked me not to mention it.”

> Russian: — Еще и то заметьте, Гаврила Ардалионович, чем же я был давеча связан и почему я не мог упомянуть о портрете? Ведь вы меня не просили.

[¶29] “Pfu! what a wretched room this is—dark, and the window looking into the yard. Your coming to our house is, in no respect, opportune. However, it’s not _my_ affair. I don’t keep the lodgings.”

> Russian: — Фу, какая скверная комната, — заметил Ганя, презрительно осматриваясь, — темно и окна на двор. Во всех отношениях вы к нам не вовремя. Ну, да это не мое дело; не я квартиры содержу.

[¶30] Ptitsin here looked in and beckoned to Gania, who hastily left the room, in spite of the fact that he had evidently wished to say something more and had only made the remark about the room to gain time. The prince had hardly had time to wash and tidy himself a little when the door opened once more, and another figure appeared.

> Russian: Заглянул Птицын и кликнул Ганю, тот торопливо бросил князя и вышел, несмотря на то что он еще что-то хотел сказать, по видимо мялся и точно стыдился начать; да и комнату обругал, тоже как будто сконфузившись. Только что князь умылся и успел сколько-нибудь исправить свой туалет, отворилась дверь снова и выглянула новая фигура.

[¶31] This was a gentleman of about thirty, tall, broad-shouldered, and red-haired; his face was red, too, and he possessed a pair of thick lips, a wide nose, small eyes, rather bloodshot, and with an ironical expression in them; as though he were perpetually winking at someone. His whole appearance gave one the idea of impudence; his dress was shabby.

> Russian: Это был господин лет тридцати, немалого роста, плечистый, с огромною, курчавою, рыжеватою головой. Лицо у него было мясистое и румяное, губы толстые, нос широкий и сплюснутый, глаза маленькие, заплывшие и насмешливые, как будто беспрерывно подмигивающие. В целом всё это представлялось довольно нахально. Одет он был грязновато.

[¶32] He opened the door just enough to let his head in. His head remained so placed for a few seconds while he quietly scrutinized the room; the door then opened enough to admit his body; but still he did not enter. He stood on the threshold and examined the prince carefully. At last he gave the door a final shove, entered, approached the prince, took his hand and seated himself and the owner of the room on two chairs side by side.

> Russian: Он сначала отворил дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Просунувшаяся голова секунд пять оглядывала комнату; потом дверь стала медленно отворяться, вся фигура обозначилась на пороге, по гость еще не входил, а с порога продолжал, прищурясь, рассматривать князя. Наконец затворил за собою дверь, приблизился, сел на стул, князя крепко взял за руку и посадил наискось от себя на диван.

[¶33] “Ferdishenko,” he said, gazing intently and inquiringly into the prince’s eyes.

> Russian: — Фердыщенко, — проговорил он, пристально и вопросительно засматривая князю в лицо.

[¶34] “Very well, what next?” said the latter, almost laughing in his face.

> Russian: — Так что же? — отвечал князь, почти рассмеявшись.

[¶35] “A lodger here,” continued the other, staring as before.

> Russian: — Жилец, — проговорил опять Фердыщенко, засматривая по-прежнему.

[¶36] “Do you wish to make acquaintance?” asked the prince.

> Russian: — Хотите познакомиться?

[¶37] “Ah!” said the visitor, passing his fingers through his hair and sighing. He then looked over to the other side of the room and around it. “Got any money?” he asked, suddenly.

> Russian: — Э-эх! — проговорил гость, взъерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол. — У вас деньги есть? — спросил он вдруг, обращаясь к князю.

[¶38] “Not much.”

> Russian: — Немного.

[¶39] “How much?”

> Russian: — Сколько именно?

[¶40] “Twenty-five roubles.”

> Russian: — Двадцать пять рублей.

[¶41] “Let’s see it.”

> Russian: — Покажите-ка.

[¶42] The prince took his banknote out and showed it to Ferdishenko. The latter unfolded it and looked at it; then he turned it round and examined the other side; then he held it up to the light.

> Russian: Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.

[¶43] “How strange that it should have browned so,” he said, reflectively. “These twenty-five rouble notes brown in a most extraordinary way, while other notes often grow paler. Take it.”

> Russian: — Довольно странно, — проговорил он как бы в раздумье, — отчего бы им буреть? Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют, а другие, напротив, совсем линяют. Возьмите.

[¶44] The prince took his note. Ferdishenko rose.

> Russian: Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко встал со стула.

[¶45] “I came here to warn you,” he said. “In the first place, don’t lend me any money, for I shall certainly ask you to.”

> Russian: — Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить.

[¶46] “Very well.”

> Russian: — Хорошо.

[¶47] “Shall you pay here?”

> Russian: — Вы платить здесь намерены?

[¶48] “Yes, I intend to.” “Oh! I _don’t_ intend to. Thanks. I live here, next door to you; you noticed a room, did you? Don’t come to me very often; I shall see you here quite often enough. Have you seen the general?”

> Russian: — Намерен. — А я не намерен; спасибо. Я здесь от вас направо первая дверь, видели? Ко мне постарайтесь не очень часто жаловать; к вам я приду, не беспокойтесь. Генерала видели?

[¶49] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶50] “Nor heard him?”

> Russian: — И не слышали?

[¶51] “No; of course not.”

> Russian: — Конечно, нет.

[¶52] “Well, you’ll both hear and see him soon; he even tries to borrow money from me. _Avis au lecteur._ Good-bye; do you think a man can possibly live with a name like Ferdishenko?” “Why not?”

> Russian: — Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы! Avis au lecteur. Прощайте. Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А? — Отчего же нет?

[¶53] “Good-bye.”

> Russian: — Прощайте.

[¶54] And so he departed. The prince found out afterwards that this gentleman made it his business to amaze people with his originality and wit, but that it did not as a rule “come off.” He even produced a bad impression on some people, which grieved him sorely; but he did not change his ways for all that. As he went out of the prince’s room, he collided with yet another visitor coming in. Ferdishenko took the opportunity of making several warning gestures to the prince from behind the new arrival’s back, and left the room in conscious pride.

> Russian: И он пошел к дверям. Князь узнал потом, что этот господин как будто по обязанности взял на себя задачу изумлять всех оригинальностью и веселостью, но у него как-то никогда не выходило. На некоторых он производил даже неприятное впечатление, отчего он искренно скорбел, но задачу свою все-таки не покидал. В дверях ему удалось как бы поправиться, натолкнувшись на одного входившего господина; пропустив этого нового и незнакомого князю гостя в комнату, он несколько раз предупредительно подмигнул на него сзади и, таким образом, все-таки ушел не без апломба.

[¶55] This next arrival was a tall red-faced man of about fifty-five, with greyish hair and whiskers, and large eyes which stood out of their sockets. His appearance would have been distinguished had it not been that he gave the idea of being rather dirty. He was dressed in an old coat, and he smelled of vodka when he came near. His walk was effective, and he clearly did his best to appear dignified, and to impress people by his manner. This gentleman now approached the prince slowly, and with a most courteous smile; silently took his hand and held it in his own, as he examined the prince’s features as though searching for familiar traits therein.

> Russian: Новый господин был высокого роста, лет пятидесяти пяти или даже поболее, довольно тучный, с багрово-красным, мясистым и обрюзглым лицом, обрамленным густыми седыми бакенбардами, в усах, с большими, довольно выпученными глазами. Фигура была бы довольно осанистая, если бы не было в ней чего-то опустившегося, износившегося, даже запачканного. Одет он был в старенький сюртучок, чуть не с продравшимися локтями; белье тоже было засаленное, — по-домашнему. Вблизи от него немного пахло водкой; но манера была эффектная, несколько изученная и с видимым ревнивым желанием поразить достоинством. Господин приблизился к князю не спеша, с приветливою улыбкой, молча взял его руку и, сохраняя ее в своей, несколько времени всматривался в его лицо, как бы узнавая знакомые черты.

[¶56] “‘Tis he, ‘tis he!” he said at last, quietly, but with much solemnity. “As though he were alive once more. I heard the familiar name—the dear familiar name—and, oh! how it reminded me of the irrevocable past—Prince Muishkin, I believe?”

> Russian: — Он! Он! — проговорил от тихо, но торжественно. — Как живой! Слышу, повторяют знакомое и дорогое имя, и припомнил безвозвратное прошлое... Князь Мышкин?

[¶57] “Exactly so.”

> Russian: — Точно так-с.

[¶58] “General Ivolgin—retired and unfortunate. May I ask your Christian and generic names?”

> Russian: — Генерал Иволгин, отставной и несчастный. Ваше имя и отчество, смею спросить?

[¶59] “Lef Nicolaievitch.”

> Russian: — Лев Николаевич.

[¶60] “So, so—the son of my old, I may say my childhood’s friend, Nicolai Petrovitch.”

> Russian: — Так, так! Сын моего друга, можно сказать, товарища детства, Николая Петровича?

[¶61] “My father’s name was Nicolai Lvovitch.”

> Russian: — Моего отца звали Николаем Львовичем.

[¶62] “Lvovitch,” repeated the general without the slightest haste, and with perfect confidence, just as though he had not committed himself the least in the world, but merely made a little slip of the tongue. He sat down, and taking the prince’s hand, drew him to a seat next to himself. “I carried you in my arms as a baby,” he observed.

> Russian: — Львович, — поправился генерал, но не спеша, а с совершенною уверенностью, как будто он нисколько и не забывал, а только нечаянно оговорился. Он сел и, тоже взяв князя за руку, посадил подле себя. — Я вас на руках носил-с.

[¶63] “Really?” asked the prince. “Why, it’s twenty years since my father died.”

> Russian: — Неужели? — спросил князь. — Мой отец уж двадцать лет как умер.

[¶64] “Yes, yes—twenty years and three months. We were educated together; I went straight into the army, and he—”

> Russian: — Да; двадцать лет; двадцать лет и три месяца. Вместе учились; я прямо в военную...

[¶65] “My father went into the army, too. He was a sub-lieutenant in the Vasiliefsky regiment.” “No, sir—in the Bielomirsky; he changed into the latter shortly before his death. I was at his bedside when he died, and gave him my blessing for eternity. Your mother—” The general paused, as though overcome with emotion.

> Russian: — Да, и отец был в военной, подпоручиком в Васильковском полку. — В Беломирском. Перевод в Беломирский состоялся почти накануне смерти. Я тут стоял и благословил его в вечность. Ваша матушка... Генерал приостановился как бы от грустного воспоминания.

[¶66] “She died a few months later, from a cold,” said the prince.

> Russian: — Да и она тоже полгода спустя потом умерла от простуды. — сказал князь.

[¶67] “Oh, not cold—believe an old man—not from a cold, but from grief for her prince. Oh—your mother, your mother! heigh-ho! Youth—youth! Your father and I—old friends as we were—nearly murdered each other for her sake.”

> Russian: — Не от простуды. Не от простуды, поверьте старику. Я тут был, я и ее хоронил. С горя по своем князе, а не от простуды. Да-с, памятна мне и княгиня! Молодость! Из-за нее мы с князем, друзья с детства, чуть не стали взаимными убийцами.

[¶68] The prince began to be a little incredulous.

> Russian: Князь начинал слушать с некоторою недоверчивостью.

[¶69] “I was passionately in love with her when she was engaged—engaged to my friend. The prince noticed the fact and was furious. He came and woke me at seven o’clock one morning. I rise and dress in amazement; silence on both sides. I understand it all. He takes a couple of pistols out of his pocket—across a handkerchief—without witnesses. Why invite witnesses when both of us would be walking in eternity in a couple of minutes? The pistols are loaded; we stretch the handkerchief and stand opposite one another. We aim the pistols at each other’s hearts. Suddenly tears start to our eyes, our hands shake; we weep, we embrace—the battle is one of self-sacrifice now! The prince shouts, ‘She is yours;’ I cry, ‘She is yours—’ in a word, in a word—You’ve come to live with us, hey?”

> Russian: — Я страстно влюблен был в вашу родительницу, еще когда она в невестах была, — невестой друга моего. Князь заметил и был фраппирован. Приходит ко мне утром, в седьмом часу, будит. Одеваюсь с изумлением; молчание с обеих сторон; я всё понял. Вынимает из кармана два пистолета. Через платок. Без свидетелей. К чему свидетели, когда через пять минут отсылаем друг друга в вечность? Зарядили, растянули платок, стали, приложили пистолеты взаимно к сердцам и глядим друг другу в лицо. Вдруг слезы градом у обоих из глаз, дрогнули руки. У обоих, у обоих, разом! Ну, тут, натурально, объятия и взаимная борьба великодушия. Князь кричит: твоя, я кричу: твоя! Одним словом... одним словом... вы к нам... жить?

[¶70] “Yes—yes—for a while, I think,” stammered the prince.

> Russian: — Да, на некоторое время, быть может, — проговорил князь, как бы несколько заикаясь.

[¶71] “Prince, mother begs you to come to her,” said Colia, appearing at the door. The prince rose to go, but the general once more laid his hand in a friendly manner on his shoulder, and dragged him down on to the sofa.

> Russian: — Князь, мамаша вас к себе просит, — крикнул заглянувший в дверь Коля. Князь привстал было идти, но генерал положил правую ладонь на его плечо и дружески пригнул опять к дивану.

[¶72] “As the true friend of your father, I wish to say a few words to you,” he began. “I have suffered—there was a catastrophe. I suffered without a trial; I had no trial. Nina Alexandrovna my wife, is an excellent woman, so is my daughter Varvara. We have to let lodgings because we are poor—a dreadful, unheard-of come-down for us—for me, who should have been a governor-general; but we are very glad to have _you_, at all events. Meanwhile there is a tragedy in the house.”

> Russian: — Как истинный друг отца вашего, желаю предупредить, — сказал генерал, — я, вы видите сами, я пострадал, по трагической катастрофе; но без суда! Без суда! Нина Александровна — женщина редкая. Варвара Ардалионовна, дочь моя, — редкая дочь! По обстоятельствам содержим квартиры, — падение неслыханное! Мне, которому оставалось быть генерал-губернатором!.. Но вам мы рады всегда. А между тем у меня в доме трагедия!

[¶73] The prince looked inquiringly at the other.

> Russian: Князь смотрел вопросительно и с большим любопытством.

[¶74] “Yes, a marriage is being arranged—a marriage between a questionable woman and a young fellow who might be a flunkey. They wish to bring this woman into the house where my wife and daughter reside, but while I live and breathe she shall never enter my doors. I shall lie at the threshold, and she shall trample me underfoot if she does. I hardly talk to Gania now, and avoid him as much as I can. I warn you of this beforehand, but you cannot fail to observe it. But you are the son of my old friend, and I hope—”

> Russian: — Приготовляется брак, и брак редкий. Брак двусмысленной женщины и молодого человека, который мог бы быть камер-юнкером. Эту женщину введут в дом, где моя дочь и где моя жена! Но покамест я дышу, она не войдет! Я лягу на пороге, и пусть перешагнет чрез меня!.. С Ганей я теперь почти не говорю, избегаю встречаться даже. Я вас предупреждаю нарочно; коли будете жить у нас, всё равно и без того станете свидетелем. Но вы сын моего друга, и я вправе надеяться...

[¶75] “Prince, be so kind as to come to me for a moment in the drawing-room,” said Nina Alexandrovna herself, appearing at the door.

> Russian: — Князь, сделайте одолжение, зайдите ко мне в гостиную, — позвала Нина Александровна, сама уже явившаяся у дверей.

[¶76] “Imagine, my dear,” cried the general, “it turns out that I have nursed the prince on my knee in the old days.” His wife looked searchingly at him, and glanced at the prince, but said nothing. The prince rose and followed her; but hardly had they reached the drawing-room, and Nina Alexandrovna had begun to talk hurriedly, when in came the general. She immediately relapsed into silence. The master of the house may have observed this, but at all events he did not take any notice of it; he was in high good humour.

> Russian: — Вообрази, друг мой, — вскричал генерал, — оказывается, что я нянчил князя на руках моих! Нина Александровна укорительно глянула на генерала и пытливо на князя, но не сказала ни слова. Князь отправился за нею; но только что они пришли в гостиную и сели, а Нина Александровна только что начала очень торопливо и вполголоса что-то сообщать князю, как генерал вдруг пожаловал сам в гостиную. Нина Александровна тотчас замолчала и с видимою досадой нагнулась к своему вязанью. Генерал, может быть, и заметил эту досаду, но продолжал быть в превосходнейшем настроении духа.

[¶77] “A son of my old friend, dear,” he cried; “surely you must remember Prince Nicolai Lvovitch? You saw him at—at Tver.”

> Russian: — Сын моего друга! — вскричал он, обращаясь к Нине Александровне. — И так неожиданно! Я давно уже и воображать перестал. Но, друг мой, неужели ты не помнишь покойного Николая Львовича? Ты еще застала его... в Твери?

[¶78] “I don’t remember any Nicolai Lvovitch. Was that your father?” she inquired of the prince.

> Russian: — Я не помню Николая Львовича. Это ваш отец? — спросила она князя.

[¶79] “Yes, but he died at Elizabethgrad, not at Tver,” said the prince, rather timidly. “So Pavlicheff told me.”

> Russian: — Отец; но он умер, кажется, не в Твери, а в Елисаветграде, — робко заметил князь генералу. — Я слышал от Павлищева...

[¶80] “No, Tver,” insisted the general; “he removed just before his death. You were very small and cannot remember; and Pavlicheff, though an excellent fellow, may have made a mistake.”

> Russian: — В Твери, — подтвердил генерал, — перед самою смертью состоялся перевод в Тверь, и даже еще пред развитием болезни. Вы были еще слишком малы и не могли упомнить ни перевода, ни путешествия; Павлищев же мог ошибиться, хотя и превосходнейший был человек.

[¶81] “You knew Pavlicheff then?”

> Russian: — Вы знали и Павлищева?

[¶82] “Oh, yes—a wonderful fellow; but I was present myself. I gave him my blessing.”

> Russian: — Редкий был человек, но я был личным свидетелем. Я благословлял на смертном одре...

[¶83] “My father was just about to be tried when he died,” said the prince, “although I never knew of what he was accused. He died in hospital.”

> Russian: — Отец мой ведь умер под судом, — заметил князь снова, — хоть я и никогда не мог узнать, за что именно; он умер в госпитале.

[¶84] “Oh! it was the Kolpakoff business, and of course he would have been acquitted.”

> Russian: — О, это по делу о рядовом Колпакове, и, без сомнения, князь был бы оправдан.

[¶85] “Yes? Do you know that for a fact?” asked the prince, whose curiosity was aroused by the general’s words.

> Russian: — Так? Вы наверно знаете? — спросил князь с особенным любопытством.

[¶86] “I should think so indeed!” cried the latter. “The court-martial came to no decision. It was a mysterious, an impossible business, one might say! Captain Larionoff, commander of the company, had died; his command was handed over to the prince for the moment. Very well. This soldier, Kolpakoff, stole some leather from one of his comrades, intending to sell it, and spent the money on drink. Well! The prince—you understand that what follows took place in the presence of the sergeant-major, and a corporal—the prince rated Kolpakoff soundly, and threatened to have him flogged. Well, Kolpakoff went back to the barracks, lay down on a camp bedstead, and in a quarter of an hour was dead: you quite understand? It was, as I said, a strange, almost impossible, affair. In due course Kolpakoff was buried; the prince wrote his report, the deceased’s name was removed from the roll. All as it should be, is it not? But exactly three months later at the inspection of the brigade, the man Kolpakoff was found in the third company of the second battalion of infantry, Novozemlianski division, just as if nothing had happened!”

> Russian: — Еще бы! — вскричал генерал. — Суд разошелся, ничего не решив. Дело невозможное! Дело даже, можно сказать, таинственное: умирает штабс-капитан Ларионов, ротный командир; князь на время назначается исправляющим должность; хорошо. Рядовой Колпаков совершает кражу, — сапожный товар у товарища, — и пропивает его; хорошо. Князь, — и заметьте себе, это было в присутствии фельдфебеля и капрального, — распекает Колпакова и грозит ему розгами. Очень хорошо. Колпаков идет в казармы, ложится на нары и через четверть часа умирает. Прекрасно, по случай неожиданный, почти невозможный. Так или этак, а Колпакова хоронят; князь рапортует, и затем Колпакова исключают из списков. Кажется, чего бы лучше? Но ровно через полгода, на бригадном смотру, рядовой Колпаков как ни в чем не бывало оказывается в третьей роте второго баталиона Новоземлянского пехотного полка, той же бригады и той же дивизии!

[¶87] “What?” said the prince, much astonished.

> Russian: — Как! — вскричал князь вне себя от удивления.

[¶88] “It did not occur—it’s a mistake!” said Nina Alexandrovna quickly, looking, at the prince rather anxiously. “_Mon mari se trompe_,” she added, speaking in French.

> Russian: — Это не так, это ошибка! — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, почти с тоской смотря на него. — Mon mari se trompe.

[¶89] “My dear, ‘_se trompe_’ is easily said. Do you remember any case at all like it? Everybody was at their wits’ end. I should be the first to say ‘_qu’on se trompe_,’ but unfortunately I was an eye-witness, and was also on the commission of inquiry. Everything proved that it was really he, the very same soldier Kolpakoff who had been given the usual military funeral to the sound of the drum. It is of course a most curious case—nearly an impossible one. I recognize that... but—” “Father, your dinner is ready,” said Varvara at this point, putting her head in at the door. “Very glad, I’m particularly hungry. Yes, yes, a strange coincidence—almost a psychological—”

> Russian: — Но, друг, мой, se trompe, это легко сказать, но разреши-ка сама подобный случай! Все стали в тупик. Я первый сказал бы qu’on se trompe. Но, к несчастию, я был свидетелем и участвовал сам в комиссии. Все очные ставки показали, что это тот самый, совершенно тот же самый рядовой Колпаков, который полгода назад был схоронен при обыкновенном параде и с барабанным боем. Случай действительно редкий, почти невозможный, я соглашаюсь, но... — Папаша, вам обедать накрыли, — возвестила Варвара Ардалионовна, входя в комнату. — А, это прекрасно, превосходно! Я таки проголодался... Но случай, можно сказать, даже психологический...

[¶90] “Your soup’ll be cold; do come.”

> Russian: — Суп опять простынет, — с нетерпением сказала Варя.

[¶91] “Coming, coming,” said the general. “Son of my old friend—” he was heard muttering as he went down the passage.

> Russian: — Сейчас, сейчас, — бормотал генерал, выходя из комнаты. — И несмотря ни на какие справки... — слышалось еще в коридоре.

[¶92] “You will have to excuse very much in my husband, if you stay with us,” said Nina Alexandrovna; “but he will not disturb you often. He dines alone. Everyone has his little peculiarities, you know, and some people perhaps have more than those who are most pointed at and laughed at. One thing I must beg of you—if my husband applies to you for payment for board and lodging, tell him that you have already paid me. Of course anything paid by you to the general would be as fully settled as if paid to me, so far as you are concerned; but I wish it to be so, if you please, for convenience’ sake. What is it, Varia?”

> Russian: — Вы должны будете многое извинить Ардалиону Александровичу, если у нас останетесь, — сказала Нина Александровна князю, — он, впрочем, вас очень не обеспокоит; он и обедает один. Согласитесь сами, у всякого есть свои недостатки и свои... особенные черты, у других, может, еще больше, чем у тех, на которых привыкли пальцами указывать. Об одном буду очень просить: если мой муж как-нибудь обратится к вам по поводу уплаты за квартиру, то вы скажите ему, что отдали мне. То есть отданное и Ардалиону Александровичу всё равно для вас в счет бы пошло, но я единственно для аккуратности вас прошу... Что это, Варя?

[¶93] Varia had quietly entered the room, and was holding out the portrait of Nastasia Philipovna to her mother. Nina Alexandrovna started, and examined the photograph intently, gazing at it long and sadly. At last she looked up inquiringly at Varia.

> Russian: Варя воротилась в комнату и молча подала матери портрет Настасьи Филипповны. Нина Александровна вздрогнула и сначала как бы с испугом, а потом с подавляющим горьким ощущением рассматривала его некоторое время. Наконец вопросительно поглядела на Варю.

[¶94] “It’s a present from herself to him,” said Varia; “the question is to be finally decided this evening.”

> Russian: — Ему сегодня подарок от нее самой, — сказала Варя, — а вечером у них всё решается.

[¶95] “This evening!” repeated her mother in a tone of despair, but softly, as though to herself. “Then it’s all settled, of course, and there’s no hope left to us. She has anticipated her answer by the present of her portrait. Did he show it you himself?” she added, in some surprise.

> Russian: — Сегодня вечером! — как бы в отчаянии повторила вполголоса Нина Александровна. — Что же? Тут сомнений уж более нет никаких и надежд тоже не остается: портретом всё возвестила... Да он тебе сам, что ли, показал? — прибавила она в удивлении.

[¶96] “You know we have hardly spoken to each other for a whole month. Ptitsin told me all about it; and the photo was lying under the table, and I picked it up.”

> Russian: — Вы знаете, что мы уж целый месяц почти ни слова не говорим. Птицын мне про всё сказал, а портрет там у стола на полу уж валялся; я подняла.

[¶97] “Prince,” asked Nina Alexandrovna, “I wanted to inquire whether you have known my son long? I think he said that you had only arrived today from somewhere.”

> Russian: — Князь, — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, — я хотела вас спросить (для того, собственно, и попросила вас сюда), давно ли вы знаете моего сына? Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?

[¶98] The prince gave a short narrative of what we have heard before, leaving out the greater part. The two ladies listened intently.

> Russian: Князь объяснил вкратце о себе, пропустив большую половину. Нина Александровна и Варя выслушали.

[¶99] “I did not ask about Gania out of curiosity,” said the elder, at last. “I wish to know how much you know about him, because he said just now that we need not stand on ceremony with you. What, exactly, does that mean?” At this moment Gania and Ptitsin entered the room together, and Nina Alexandrovna immediately became silent again. The prince remained seated next to her, but Varia moved to the other end of the room; the portrait of Nastasia Philipovna remained lying as before on the work-table. Gania observed it there, and with a frown of annoyance snatched it up and threw it across to his writing-table, which stood at the other end of the room.

> Russian: — Я не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, — заметила Нина Александровна, — вы не должны ошибаться на этот счет. Если есть что-нибудь, в чем он не может признаться мне сам, того я и сама не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас и потом, когда вы ушли, на вопрос мой о вас отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!». Что же это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере... Вошли вдруг Ганя и Птицын; Нина Александровна тотчас замолчала. Князь остался на стуле подле нее, а Варя отошла в сторону; портрет Настасьи Филипповны лежал на самом видном месте, на рабочем столике Нины Александровны, прямо перед нею. Ганя, увидев его, нахмурился, с досадой взял со стола и отбросил на свой письменный стол, стоявший в другом конце комнаты.

[¶100] “Is it today, Gania?” asked Nina Alexandrovna, at last.

> Russian: — Сегодня, Ганя? — спросила вдруг Нина Александровна.

[¶101] “Is what today?” cried the former. Then suddenly recollecting himself, he turned sharply on the prince. “Oh,” he growled, “I see, you are here, that explains it! Is it a disease, or what, that you can’t hold your tongue? Look here, understand once for all, prince—”

> Russian: — Что сегодня? — встрепенулся было Ганя и вдруг набросился на князя. — А, понимаю, вы уж и тут!.. Да что у вас, наконец, болезнь это, что ли, какая? Удержаться не можете? Да ведь поймите же наконец, ваше сиятельство...

[¶102] “I am to blame in this, Gania—no one else,” said Ptitsin.

> Russian: — Тут я виноват, Ганя, а не кто другой, — прервал Птицын.

[¶103] Gania glanced inquiringly at the speaker.

> Russian: Ганя вопросительно поглядел на него.

[¶104] “It’s better so, you know, Gania—especially as, from one point of view, the matter may be considered as settled,” said Ptitsin; and sitting down a little way from the table he began to study a paper covered with pencil writing. Gania stood and frowned, he expected a family scene. He never thought of apologizing to the prince, however.

> Russian: — Да ведь это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не подумал извиниться.

[¶105] “If it’s all settled, Gania, then of course Mr. Ptitsin is right,” said Nina Alexandrovna. “Don’t frown. You need not worry yourself, Gania; I shall ask you no questions. You need not tell me anything you don’t like. I assure you I have quite submitted to your will.” She said all this, knitting away the while as though perfectly calm and composed. Gania was surprised, but cautiously kept silence and looked at his mother, hoping that she would express herself more clearly. Nina Alexandrovna observed his cautiousness and added, with a bitter smile:

> Russian: — Если всё кончено, то Иван Петрович, разумеется, прав, — сказала Нина Александровна, — не хмурься, пожалуйста, и не раздражайся, Ганя; я ни о чем не стану расспрашивать, чего сам не хочешь сказать, и уверяю тебя, что вполне покорилась, сделай одолжение, не беспокойся. Она проговорила это, не отрываясь от работы и, казалось, в самом деле спокойно. Ганя был удивлен, но осторожно молчал и глядел на мать, выжидая, чтоб она высказалась яснее. Домашние сцены уж слишком дорого ему стоили. Нина Александровна заметила эту осторожность и с горькою улыбкой прибавила:

[¶106] “You are still suspicious, I see, and do not believe me; but you may be quite at your ease. There shall be no more tears, nor questions—not from my side, at all events. All I wish is that you may be happy, you know that. I have submitted to my fate; but my heart will always be with you, whether we remain united, or whether we part. Of course I only answer for myself—you can hardly expect your sister—”

> Russian: — Ты всё еще сомневаешься и не веришь мне; не беспокойся, не будет ни слез, ни просьб, как прежде, с моей стороны по крайней мере. Всё мое желание в том, чтобы ты был счастлив, и ты это знаешь; я судьбе покорилась, но мое сердце будет всегда с тобой, останемся ли мы вместе или разойдемся. Разумеется, я отвечаю только за себя; ты не можешь того же требовать от сестры...

[¶107] “My sister again,” cried Gania, looking at her with contempt and almost hate. “Look here, mother, I have already given you my word that I shall always respect you fully and absolutely, and so shall everyone else in this house, be it who it may, who shall cross this threshold.”

> Russian: — А, опять она! — вскричал Ганя, насмешливо и ненавистно смотря на сестру. — Маменька! клянусь вам в том опять, в чем уже вам давал слово: никто и никогда не осмелится вам манкировать, пока я тут, пока я жив. О ком бы ни шла речь, а я настою на полнейшем к вам уважении, кто бы ни перешел чрез наш порог...

[¶108] Gania was so much relieved that he gazed at his mother almost affectionately.

> Russian: Ганя так обрадовался, что почти примирительно, почти нежно смотрел на мать.

[¶109] “I was not at all afraid for myself, Gania, as you know well. It was not for my own sake that I have been so anxious and worried all this time! They say it is all to be settled to-day. What is to be settled?”

> Russian: — Я ничего за себя и не боялась, Ганя, ты знаешь; я не о себе беспокоилась и промучилась всё это время. Говорят, сегодня всё у вас кончится? Что же кончится?

[¶110] “She has promised to tell me tonight at her own house whether she consents or not,” replied Gania.

> Russian: — Сегодня вечером, у себя, она обещала объявить: согласна или нет, — ответил Ганя.

[¶111] “We have been silent on this subject for three weeks,” said his mother, “and it was better so; and now I will only ask you one question. How can she give her consent and make you a present of her portrait when you do not love her? How can such a—such a—”

> Russian: — Мы чуть не три недели избегали говорить об этом, и это было лучше. Теперь, когда уже всё кончено, я только одно позволю себе спросить: как она могла тебе дать согласие и даже подарить свой портрет, когда ты ее не любишь? Неужели ты ее, такую... такую...

[¶112] “Practised hand—eh?”

> Russian: — Ну, опытную, что ли?

[¶113] “I was not going to express myself so. But how could you so blind her?”

> Russian: — Я не так хотела выразиться. Неужели ты до такой степени мог ей отвести глаза?

[¶114] Nina Alexandrovna’s question betrayed intense annoyance. Gania waited a moment and then said, without taking the trouble to conceal the irony of his tone:

> Russian: Необыкновенная раздражительность послышалась вдруг в этом вопросе. Ганя постоял, подумал с минуту и, не скрывая насмешки, проговорил:

[¶115] “There you are, mother, you are always like that. You begin by promising that there are to be no reproaches or insinuations or questions, and here you are beginning them at once. We had better drop the subject—we had, really. I shall never leave you, mother; any other man would cut and run from such a sister as this. See how she is looking at me at this moment! Besides, how do you know that I am blinding Nastasia Philipovna? As for Varia, I don’t care—she can do just as she pleases. There, that’s quite enough!”

> Russian: — Вы увлеклись, маменька, и опять не вытерпели, и вот так-то у нас всегда всё начиналось и разгоралось. Вы сказали: не будет ни расспросов, ни попреков, а они уже начались! Оставим лучше; право, оставим; по крайней мере, у вас намерение было... Я никогда и ни за что вас не оставлю; другой от такой сестры убежал бы по крайней мере, — вон как она смотрит на меня теперь! Кончим на этом! Я уж так было обрадовался... И почем вы знаете, что я обманываю Настасью Филипповну? А насчет Вари — как ей угодно, и — довольно. Ну, уж теперь совсем довольно!

[¶116] Gania’s irritation increased with every word he uttered, as he walked up and down the room. These conversations always touched the family sores before long.

> Russian: Ганя разгорячался с каждым словом и без цели шагал по комнате. Такие разговоры тотчас же обращались в больное место у всех членов семейства.

[¶117] “I have said already that the moment she comes in I go out, and I shall keep my word,” remarked Varia.

> Russian: — Я сказала, что если она сюда войдет, то я отсюда выйду, и тоже слово сдержу, — сказала Варя.

[¶118] “Out of obstinacy” shouted Gania. “You haven’t married, either, thanks to your obstinacy. Oh, you needn’t frown at me, Varvara! You can go at once for all I care; I am sick enough of your company. What, you are going to leave us are you, too?” he cried, turning to the prince, who was rising from his chair.

> Russian: — Из упрямства! — вскричал Ганя. — Из упрямства и замуж не выходишь! Что на меня фыркаешь? Мне ведь наплевать, Варвара Ардалионовна; угодно — хоть сейчас исполняйте ваше намерение. Надоели вы мне уж очень. Как! Вы решаетесь наконец нас оставить, князь! — закричал он князю, увидав, что тот встает с места.

[¶119] Gania’s voice was full of the most uncontrolled and uncontrollable irritation. The prince turned at the door to say something, but perceiving in Gania’s expression that there was but that one drop wanting to make the cup overflow, he changed his mind and left the room without a word. A few minutes later he was aware from the noisy voices in the drawing room, that the conversation had become more quarrelsome than ever after his departure.

> Russian: В голосе Гани слышалась уже та степень раздражения, в которой человек почти сам рад этому раздражению, предается ему безо всякого удержу и чуть не с возрастающим наслаждением, до чего бы это ни довело. Князь обернулся было в дверях, чтобы что-то ответить, но, увидев по болезненному выражению лица своего обидчика, что тут только недоставало той капли, которая переполняет сосуд, повернулся и вышел молча. Несколько минут спустя он услышал по отголоску из гостиной, что разговор с его отсутствия стал еще шумнее и откровеннее.

[¶120] He crossed the salon and the entrance-hall, so as to pass down the corridor into his own room. As he came near the front door he heard someone outside vainly endeavouring to ring the bell, which was evidently broken, and only shook a little, without emitting any sound. The prince took down the chain and opened the door. He started back in amazement—for there stood Nastasia Philipovna. He knew her at once from her photograph. Her eyes blazed with anger as she looked at him. She quickly pushed by him into the hall, shouldering him out of her way, and said, furiously, as she threw off her fur cloak:

> Russian: Он прошел чрез залу в прихожую, чтобы попасть в коридор, а из него в свою комнату. Проходя близко мимо выходных дверей на лестницу, он услышал и заметил, что за дверьми кто-то старается изо всех сил позвонить в колокольчик; но в колокольчике, должно быть, что-то испортилось: он только чуть-чуть вздрагивал, а звука не было. Князь снял запор, отворил дверь и — отступил в изумлении, весь даже вздрогнул: пред ним стояла Настасья Филипповна. Он тотчас узнал ее по портрету. Глаза ее сверкнули взрывом досады, когда она его увидала; она быстро прошла в прихожую, столкнув его с дороги плечом, и гневливо сказала, сбрасывая с себя шубу:

[¶121] “If you are too lazy to mend your bell, you should at least wait in the hall to let people in when they rattle the bell handle. There, now, you’ve dropped my fur cloak—dummy!”

> Russian: — Если лень колокольчик поправить, так по крайней мере в прихожей бы сидел, когда стучатся. Ну вот, теперь шубу уронил, олух!

[¶122] Sure enough the cloak was lying on the ground. Nastasia had thrown it off her towards the prince, expecting him to catch it, but the prince had missed it.

> Russian: Шуба действительно лежала на полу; Настасья Филипповна не дождавшись, пока князь с нее снимет, сбросила ее сама к нему на руки, не глядя, сзади, но князь не успел принять.

[¶123] “Now then—announce me, quick!”

> Russian: — Прогнать тебя надо. Ступай, доложи.

[¶124] The prince wanted to say something, but was so confused and astonished that he could not. However, he moved off towards the drawing-room with the cloak over his arm. “Now then, where are you taking my cloak to? Ha, ha, ha! Are you mad?”

> Russian: Князь хотел было что-то сказать, но до того потерялся, что ничего не выговорил и с шубой, которую поднял с полу, пошел в гостиную. — Ну вот, теперь с шубой идет! Шубу-то зачем несешь? Ха-ха-ха! Да ты сумасшедший, что ли?

[¶125] The prince turned and came back, more confused than ever. When she burst out laughing, he smiled, but his tongue could not form a word as yet. At first, when he had opened the door and saw her standing before him, he had become as pale as death; but now the red blood had rushed back to his cheeks in a torrent.

> Russian: Князь воротился и глядел на нее как истукан; когда она засмеялась — усмехнулся и он, но языком всё еще не мог пошевелить. В первое мгновение, когда он отворил ей дверь, он был бледен, теперь вдруг краска залила его лицо.

[¶126] “Why, what an idiot it is!” cried Nastasia, stamping her foot with irritation. “Go on, do! Whom are you going to announce?”

> Russian: — Да что это за идиот? — в негодовании вскрикнула, топнув на него ногой, Настасья Филипповна. — Ну, куда ты идешь? Ну, кого ты будешь докладывать?

[¶127] “Nastasia Philipovna,” murmured the prince.

> Russian: — Настасью Филипповну, — пробормотал князь.

[¶128] “And how do you know that?” she asked him, sharply. “I have never seen you before!” “Go on, announce me—what’s that noise?”

> Russian: — Почему ты меня знаешь? — быстро спросила она его. — Я тебя никогда не видала! Ступай, докладывай... Что там за крик?

[¶129] “They are quarrelling,” said the prince, and entered the drawing-room, just as matters in there had almost reached a crisis. Nina Alexandrovna had forgotten that she had “submitted to everything!” She was defending Varia. Ptitsin was taking her part, too. Not that Varia was afraid of standing up for herself. She was by no means that sort of a girl; but her brother was becoming ruder and more intolerable every moment. Her usual practice in such cases as the present was to say nothing, but stare at him, without taking her eyes off his face for an instant. This manoeuvre, as she well knew, could drive Gania distracted. Just at this moment the door opened and the prince entered, announcing:

> Russian: — Бранятся, — ответил князь и пошел в гостиную. Он вошел в довольно решительную минуту: Нина Александровна готова была уже совершенно забыть, что она «всему покорилась»; она, впрочем, защищала Варю. Подле Вари стоял и Птицын, уже оставивший свою исписанную карандашом бумажку. Варя и сама не робела, да и не робкого десятка была девица; но грубости брата становились с каждым словом невежливее и нестерпимее. В таких случаях она обыкновенно переставала говорить и только молча, насмешливо смотрела на брата, не сводя с него глаз. Этот маневр, как и знала она, способен был выводить его из последних границ. В эту-то самую минуту князь шагнул в комнату и провозгласил:

[¶130] “Nastasia Philipovna!”

> Russian: — Настасья Филипповна!

## 9. Part One · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/9/#p-N

[¶0] Silence immediately fell on the room; all looked at the prince as though they neither understood, nor hoped to understand. Gania was motionless with horror.

> Russian: Общее молчание воцарилось: все смотрели на князя, как бы не понимая его и — не желая понять. Ганя оцепенел от испуга.

[¶1] Nastasia’s arrival was a most unexpected and overwhelming event to all parties. In the first place, she had never been before. Up to now she had been so haughty that she had never even asked Gania to introduce her to his parents. Of late she had not so much as mentioned them. Gania was partly glad of this; but still he had put it to her debit in the account to be settled after marriage. He would have borne anything from her rather than this visit. But one thing seemed to him quite clear—her visit now, and the present of her portrait on this particular day, pointed out plainly enough which way she intended to make her decision!

> Russian: Приезд Настасьи Филипповны, и особенно в настоящую минуту, был для всех самою странною и хлопотливою неожиданностью. Уж одно то, что Настасья Филипповна жаловала в первый раз; до сих пор она держала себя до того надменно, что в разговорах с Ганей даже и желания не выражала познакомиться с его родными, а в самое последнее время даже и не упоминала о них совсем, точно их и не было на свете. Ганя хоть отчасти и рад был, что отдалялся такой хлопотливый для него разговор, но все-таки в сердце своем поставил ей эту надменность на счет. Во всяком случае, он ждал от нее скорее насмешек и колкостей над своим семейством, а не визита к нему; он знал наверно, что ей известно всё, что происходит у него дома по поводу его сватовства и каким взглядом смотрят на нее его родные. Визит ее, _теперь,_ после подарка портрета и в день своего рождения, в день, в который она обещала решить его судьбу, означал чуть не самое это решение.

[¶2] The incredulous amazement with which all regarded the prince did not last long, for Nastasia herself appeared at the door and passed in, pushing by the prince again.

> Russian: Недоумение, с которым все смотрели на князя, продолжалось недолго: Настасья Филипповна появилась в дверях гостиной сама и опять, входя в комнату, слегка оттолкнула князя.

[¶3] “At last I’ve stormed the citadel! Why do you tie up your bell?” she said, merrily, as she pressed Gania’s hand, the latter having rushed up to her as soon as she made her appearance. “What are you looking so upset about? Introduce me, please!”

> Russian: — Наконец-то удалось войти... зачем это вы колокольчик привязываете? — весело проговорила она, подавая руку Гане, бросившемуся к ней со всех ног. — Что это у вас такое опрокинутое лицо? Познакомьте же меня, пожалуйста...

[¶4] The bewildered Gania introduced her first to Varia, and both women, before shaking hands, exchanged looks of strange import. Nastasia, however, smiled amiably; but Varia did not try to look amiable, and kept her gloomy expression. She did not even vouchsafe the usual courteous smile of etiquette. Gania darted a terrible glance of wrath at her for this, but Nina Alexandrovna mended matters a little when Gania introduced her at last. Hardly, however, had the old lady begun about her “highly gratified feelings,” and so on, when Nastasia left her, and flounced into a chair by Gania’s side in the corner by the window, and cried: “Where’s your study? and where are the—the lodgers? You do take in lodgers, don’t you?”

> Russian: Совсем потерявшийся Ганя отрекомендовал ее сперва Варе, и обе женщины, прежде чем протянули друг другу руки, обменялись странными взглядами. Настасья Филипповна, впрочем, смеялась и маскировалась веселостью; но Варя не хотела маскироваться и смотрела мрачно и пристально; даже и тени улыбки, что уже требовалось простою вежливостью, не показалось в ее лице. Ганя обмер; упрашивать было уже нечего и некогда, и он бросил на Варю такой угрожающий взгляд, что та поняла по силе этого взгляда, что значила для ее брата эта минута. Тут она, кажется, решилась уступить ему и чуть-чуть улыбнулась Настасье Филипповне. (Все они в семействе еще слишком любили друг друга). Несколько поправила дело Нина Александровна, которую Ганя, сбившись окончательно, отрекомендовал после сестры и даже подвел первую к Настасье Филипповне. Но только что Нина Александровна успела было начать о своем «особенном удовольствии», как Настасья Филипповна, недослушав ее, быстро обратилась в Гане и, садясь (без приглашения еще) на маленький диванчик в углу у окна, вскричала: — Где же ваш кабинет? И... и где жильцы? Ведь вы жильцов содержите?

[¶5] Gania looked dreadfully put out, and tried to say something in reply, but Nastasia interrupted him:

> Russian: Ганя ужасно покраснел и заикнулся было что-то ответить, но Настасья Филипповна тотчас прибавила:

[¶6] “Why, where are you going to squeeze lodgers in here? Don’t you use a study? Does this sort of thing pay?” she added, turning to Nina Alexandrovna.

> Russian: — Где же тут держать жильцов? У вас и кабинета нет. А выгодно это? — обратилась она вдруг к Нине Александровне.

[¶7] “Well, it is troublesome, rather,” said the latter; “but I suppose it will ‘pay’ pretty well. We have only just begun, however—” Again Nastasia Philipovna did not hear the sentence out. She glanced at Gania, and cried, laughing, “What a face! My goodness, what a face you have on at this moment!”

> Russian: — Хлопотливо несколько, — отвечала было та, — разумеется, должна быть выгода. Мы, впрочем, только что... Но Настасья Филипповна опять уже не слушала: она глядела на Ганю, смеялась и кричала ему: — Что у вас за лицо? О, боже мой, какое у вас в эту минуту лицо!

[¶8] Indeed, Gania did not look in the least like himself. His bewilderment and his alarmed perplexity passed off, however, and his lips now twitched with rage as he continued to stare evilly at his laughing guest, while his countenance became absolutely livid.

> Russian: Прошло несколько мгновений этого смеха, и лицо Гани действительно очень исказилось: его столбняк, его комическая, трусливая потерянность вдруг сошла с него; но он ужасно побледнел; губы закривились от судороги; он молча, пристально и дурным взглядом, не отрываясь, смотрел в лицо своей гостьи, продолжавшей смеяться.

[¶9] There was another witness, who, though standing at the door motionless and bewildered himself, still managed to remark Gania’s death-like pallor, and the dreadful change that had come over his face. This witness was the prince, who now advanced in alarm and muttered to Gania:

> Russian: Тут был и еще наблюдатель, который тоже еще не избавился от своего чуть не онемения при виде Настасьи Филипповны; но он хоть и стоял «столбом» на прежнем месте своем, в дверях гостиной, однако успел заметить бледность и злокачественную перемену лица Гани. Этот наблюдатель был князь. Чуть не в испуге, он вдруг машинально ступил вперед.

[¶10] “Drink some water, and don’t look like that!”

> Russian: — Выпейте воды, — прошептал он Гане. — И не глядите так...

[¶11] It was clear that he came out with these words quite spontaneously, on the spur of the moment. But his speech was productive of much—for it appeared that all Gania’s rage now overflowed upon the prince. He seized him by the shoulder and gazed with an intensity of loathing and revenge at him, but said nothing—as though his feelings were too strong to permit of words. General agitation prevailed. Nina Alexandrovna gave a little cry of anxiety; Ptitsin took a step forward in alarm; Colia and Ferdishenko stood stock still at the door in amazement;—only Varia remained coolly watching the scene from under her eyelashes. She did not sit down, but stood by her mother with folded hands. However, Gania recollected himself almost immediately. He let go of the prince and burst out laughing.

> Russian: Видно было, что он проговорил это без всякого расчета, без всякого особенного замысла, так, по первому движению; но слова его произвели чрезвычайное действие. Казалось, вся злоба Гани вдруг опрокинулась на князя: он схватил его за плечо и смотрел на него молча, мстительно и ненавистно, как бы не в силах выговорить слово. Произошло всеобщее волнение: Нина Александровна слегка даже вскрикнула, Птицын шагнул вперед в беспокойстве, Коля и Фердыщенко, явившиеся в дверях, остановились в изумлении, одна Варя по-прежнему смотрела исподлобья, но внимательно наблюдая. Она не садилась, а стояла сбоку, подле матери, сложив руки на груди. Но Ганя спохватился тотчас же, почти в первую минуту своего движения, и нервно захохотал. Он совершенно опомнился.

[¶12] “Why, are you a doctor, prince, or what?” he asked, as naturally as possible. “I declare you quite frightened me! Nastasia Philipovna, let me introduce this interesting character to you—though I have only known him myself since the morning.”

> Russian: — Да что вы, князь, доктор, что ли? — вскричал он по возможности веселее и простодушнее, — даже испугал меня; Настасья Филипповна, можно рекомендовать вам, это предрагоценный субъект, хоть я и сам только с утра знаком.

[¶13] Nastasia gazed at the prince in bewilderment. “Prince? He a Prince? Why, I took him for the footman, just now, and sent him in to announce me! Ha, ha, ha, isn’t that good!”

> Russian: Настасья Филипповна в недоумении смотрела на князя. — Князь? Он князь? Вообразите, а я давеча, в прихожей, приняла его за лакея и сюда докладывать послала! Ха-ха-ха!

[¶14] “Not bad that, not bad at all!” put in Ferdishenko, “_se non è vero_—”

> Russian: — Нет беды, нет беды! — подхватил Фердыщенко, поспешно подходя и обрадовавшись, что начали смеяться, — нет беды: se non è vero...

[¶15] “I rather think I pitched into you, too, didn’t I? Forgive me—do! Who is he, did you say? What prince? Muishkin?” she added, addressing Gania.

> Russian: — Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста; Фердыщенко, вы-то как здесь, в такой час? Я думала, по крайней мере хоть вас не застану. Кто? Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между тем, всё еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.

[¶16] “He is a lodger of ours,” explained the latter.

> Russian: — Наш жилец, — повторил Ганя.

[¶17] “An idiot!”—the prince distinctly heard the word half whispered from behind him. This was Ferdishenko’s voluntary information for Nastasia’s benefit.

> Russian: Очевидно, князя представляли как что-то редкое (и пригодившееся всем как выход из фальшивого положения), чуть не совали к Настасье Филипповне; князь ясно даже услышал слово «идиот», прошептанное сзади его, кажется, Фердыщенкой в пояснение Настасье Филипповне.

[¶18] “Tell me, why didn’t you put me right when I made such a dreadful mistake just now?” continued the latter, examining the prince from head to foot without the slightest ceremony. She awaited the answer as though convinced that it would be so foolish that she must inevitably fail to restrain her laughter over it.

> Russian: — Скажите, почему же вы не разуверили меня давеча, когда я так ужасно... в вас ошиблась? — продолжала Настасья Филипповна, рассматривая князя с ног до головы самым бесцеремонным образом; она в нетерпении ждала ответа, как бы вполне убежденная, что ответ будет непременно так глуп, что нельзя будет не засмеяться.

[¶19] “I was astonished, seeing you so suddenly—” murmured the prince.

> Russian: — Я удивился, увидя вас так вдруг... — пробормотал было князь.

[¶20] “How did you know who I was? Where had you seen me before? And why were you so struck dumb at the sight of me? What was there so overwhelming about me?”

> Russian: — А как вы узнали, что это я? Где вы меня видели прежде? Что это, в самом деле, я как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить, почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне такого остолбеняющего?

[¶21] “Oho! ho, ho, ho!” cried Ferdishenko. “_Now_ then, prince! My word, what things I would say if I had such a chance as that! My goodness, prince—go on!”

> Russian: — Ну же, ну! — продолжал гримасничать Фердыщенко, — да ну же! О, господи, каких бы я вещей на такой вопрос насказал! Да ну же... Пентюх же ты, князь, после этого!

[¶22] “So should I, in your place, I’ve no doubt!” laughed the prince to Ferdishenko; then continued, addressing Nastasia: “Your portrait struck me very forcibly this morning; then I was talking about you to the Epanchins; and then, in the train, before I reached Petersburg, Parfen Rogojin told me a good deal about you; and at the very moment that I opened the door to you I happened to be thinking of you, when—there you stood before me!”

> Russian: — Да и я бы насказал на вашем месте, — засмеялся князь Фердыщенке. — Давеча меня ваш портрет поразил очень, — продолжал он Настасье Филипповне, — потом я с Епанчиными про вас говорил... а рано утром, еще до въезда в Петербург, на железной дороге, рассказывал мне много про вас Парфен Рогожин... И в ту самую минуту, как я вам дверь отворил, я о вас тоже думал, а тут вдруг и вы.

[¶23] “And how did you recognize me?”

> Russian: — А как же вы меня узнали, что это я?

[¶24] “From the portrait!”

> Russian: — По портрету и...

[¶25] “What else?”

> Russian: — И еще?

[¶26] “I seemed to imagine you exactly as you are—I seemed to have seen you somewhere.”

> Russian: — И еще потому, что такою вас именно и воображал... Я вас тоже будто видел где-то.

[¶27] “Where—where?”

> Russian: — Где? Где?

[¶28] “I seem to have seen your eyes somewhere; but it cannot be! I have not seen you—I never was here before. I may have dreamed of you, I don’t know.”

> Russian: — Я ваши глаза точно где-то видел... да этого быть не может! Это я так... Я здесь никогда и не был. Может быть, во сне...

[¶29] The prince said all this with manifest effort—in broken sentences, and with many drawings of breath. He was evidently much agitated. Nastasia Philipovna looked at him inquisitively, but did not laugh. “Bravo, prince!” cried Ferdishenko, delighted. At this moment a loud voice from behind the group which hedged in the prince and Nastasia Philipovna, divided the crowd, as it were, and before them stood the head of the family, General Ivolgin. He was dressed in evening clothes; his moustache was dyed.

> Russian: — Ай да князь! — закричал Фердыщенко. — Нет, я свое: se non è vero — беру назад. Впрочем... впрочем, ведь это он всё от невинности! — прибавил он с сожалением. Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. В эту самую минуту вдруг громкий новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и в чистой манишке; усы его были нафабрены...

[¶30] This apparition was too much for Gania. Vain and ambitious almost to morbidness, he had had much to put up with in the last two months, and was seeking feverishly for some means of enabling himself to lead a more presentable kind of existence. At home, he now adopted an attitude of absolute cynicism, but he could not keep this up before Nastasia Philipovna, although he had sworn to make her pay after marriage for all he suffered now. He was experiencing a last humiliation, the bitterest of all, at this moment—the humiliation of blushing for his own kindred in his own house. A question flashed through his mind as to whether the game was really worth the candle.

> Russian: Этого уже Ганя не мог вынести. Самолюбивый и тщеславный до мнительности, до ипохондрии; искавший во все эти два месяца хоть какой-нибудь точки, на которую мог бы опереться приличнее и выставить себя благороднее; чувствовавший, что еще новичок на избранной дороге и, пожалуй, не выдержит; с отчаяния решившийся наконец у себя дома, где был деспотом, на полную наглость, но не смевший решиться на это перед Настасьей Филипповной, сбивавшей его до последней минуты с толку и безжалостно державшей над ним верх; «нетерпеливый нищий», по выражению самой Настасьи Филипповны, о чем ему уже было донесено; поклявшийся всеми клятвами больно наверстать ей всё это впоследствии и в то же время ребячески мечтавший иногда про себя свести концы и примирить все противоположности, — он должен теперь испить еще эту ужасную чашу, и, главное, в такую минуту! Еще одно непредвиденное, но самое страшное истязание для тщеславного человека — мука краски за своих родных, у себя же в доме, выпала ему на долю. «Да стоит ли, наконец, этого само вознаграждение!» — промелькнуло в это мгновение в голове Гани.

[¶31] For that had happened at this moment, which for two months had been his nightmare; which had filled his soul with dread and shame—the meeting between his father and Nastasia Philipovna. He had often tried to imagine such an event, but had found the picture too mortifying and exasperating, and had quietly dropped it. Very likely he anticipated far worse things than was at all necessary; it is often so with vain persons. He had long since determined, therefore, to get his father out of the way, anywhere, before his marriage, in order to avoid such a meeting; but when Nastasia entered the room just now, he had been so overwhelmed with astonishment, that he had not thought of his father, and had made no arrangements to keep him out of the way. And now it was too late—there he was, and got up, too, in a dress coat and white tie, and Nastasia in the very humour to heap ridicule on him and his family circle; of this last fact, he felt quite persuaded. What else had she come for? There were his mother and his sister sitting before her, and she seemed to have forgotten their very existence already; and if she behaved like that, he thought, she must have some object in view.

> Russian: В эту самую минуту происходило то, что снилось ему в эти два месяца только по ночам, в виде кошмара, и леденило его ужасом, сжигало стыдом: произошла наконец семейная встреча его родителя с Настасьей Филипповной. Он иногда, дразня и раздражая себя, пробовал было представить себе генерала во время брачной церемонии, но никогда не способен был докончить мучительную картину и поскорее бросал ее. Может быть, он безмерно преувеличивал беду; но с тщеславными людьми всегда так бывает. В эти два месяца он успел надуматься и решиться и дал себе слово во что бы то ни стало сократить как-нибудь своего родителя, хотя на время, и стушевать его, если возможно, даже из Петербурга, согласна или не согласна будет на то мать. Десять минут назад, когда входила Настасья Филипповна, он был так поражен, так ошеломлен, что совершенно забыл о возможности появления на сцене Ардалиона Александровича и не сделал никаких распоряжений. И вот генерал тут, пред всеми, да еще торжественно приготовившись и во фраке, и именно в то самое время, когда Настасья Филипповна «только случая ищет, чтобы осыпать его и его домашних насмешками». (В этом он был убежден). Да и в самом деле, что значит ее теперешний визит, как не это? Сдружиться с его матерью и сестрой или оскорбить их у него же в доме приехала она? Но по тому, как расположились обе стороны, сомнений уже быть не могло: его мать и сестра сидели в стороне как оплеванные, а Настасья Филипповна даже и позабыла, кажется, что они в одной с нею комнате... И если так ведет себя, то, конечно, у ней есть своя цель!

[¶32] Ferdishenko led the general up to Nastasia Philipovna.

> Russian: Фердыщенко подхватил генерала и подвел его.

[¶33] “Ardalion Alexandrovitch Ivolgin,” said the smiling general, with a low bow of great dignity, “an old soldier, unfortunate, and the father of this family; but happy in the hope of including in that family so exquisite—”

> Russian: — Ардалион Александрович Иволгин, — с достоинством произнес нагнувшийся и улыбающийся генерал, — старый несчастный солдат и отец семейства, счастливого надеждой заключать в себе такую прелестную...

[¶34] He did not finish his sentence, for at this moment Ferdishenko pushed a chair up from behind, and the general, not very firm on his legs, at this post-prandial hour, flopped into it backwards. It was always a difficult thing to put this warrior to confusion, and his sudden descent left him as composed as before. He had sat down just opposite to Nastasia, whose fingers he now took, and raised to his lips with great elegance, and much courtesy. The general had once belonged to a very select circle of society, but he had been turned out of it two or three years since on account of certain weaknesses, in which he now indulged with all the less restraint; but his good manners remained with him to this day, in spite of all. Nastasia Philipovna seemed delighted at the appearance of this latest arrival, of whom she had of course heard a good deal by report.

> Russian: Он не докончил; Фердыщенко быстро подставил ему сзади стул, и генерал, несколько слабый в эту послеобеденную минуту на ногах, так и шлепнулся или, лучше сказать, упал на стул, но это, впрочем, его не сконфузило. Он уселся прямо против Настасьи Филипповны и с приятною ужимкой, медленно и эффектно, поднес ее пальчики к губам своим. Вообще генерала довольно трудно было сконфузить. Наружность его, кроме некоторого неряшества, всё еще была довольно прилична, о чем сам он знал очень хорошо. Ему случалось бывать прежде и в очень хорошем обществе, из которого он был исключен окончательно всего только года два-три назад. С этого же срока и предался он слишком уже без удержу некоторым своим слабостям; но ловкая и приятная манера оставалась в нем и доселе. Настасья Филипповна, казалось, чрезвычайно обрадовалась появлению Ардалиона Александровича, о котором, конечно, знала понаслышке.

[¶35] “I have heard that my son—” began Ardalion Alexandrovitch.

> Russian: — Я слышал, что сын мой... — начал было Ардалион Александрович.

[¶36] “Your son, indeed! A nice papa you are! _You_ might have come to see me anyhow, without compromising anyone. Do you hide yourself, or does your son hide you?” “The children of the nineteenth century, and their parents—” began the general, again.

> Russian: — Да, сын ваш! Хороши и вы тоже, папенька-то! Почему вас никогда не видать у меня? Что, вы сами прячетесь или сын вас прячет? Вам-то уж можно приехать ко мне, никого не компрометируя. — Дети девятнадцатого века и их родители... — начал было опять генерал.

[¶37] “Nastasia Philipovna, will you excuse the general for a moment? Someone is inquiring for him,” said Nina Alexandrovna in a loud voice, interrupting the conversation.

> Russian: — Настасья Филипповна! Отпустите, пожалуйста, Ардалиона Александровича на одну минуту, его спрашивают, — громко сказала Нина Александровна.

[¶38] “Excuse him? Oh no, I have wished to see him too long for that. Why, what business can he have? He has retired, hasn’t he? You won’t leave me, general, will you?”

> Russian: — Отпустить! Помилуйте, я так много слышала, так давно желала видеть! И какие у него дела? Ведь он в отставке? Вы не оставите меня, генерал, не уйдете?

[¶39] “I give you my word that he shall come and see you—but he—he needs rest just now.”

> Russian: — Я даю вам слово, что он приедет к вам сам, но теперь он нуждается в отдыхе.

[¶40] “General, they say you require rest,” said Nastasia Philipovna, with the melancholy face of a child whose toy is taken away. Ardalion Alexandrovitch immediately did his best to make his foolish position a great deal worse. “My dear, my dear!” he said, solemnly and reproachfully, looking at his wife, with one hand on his heart.

> Russian: — Ардалион Александрович, говорят, что вы нуждаетесь в отдыхе! — вскрикнула Настасья Филипповна с недовольною и брезгливою гримаской, точно ветреная дурочка, у которой отнимают игрушку. Генерал как раз постарался еще более одурачить свое положение. — Друг мой! Друг мой! — укорительно произнес он, торжественно обращаясь к жене и положа руку на сердце.

[¶41] “Won’t you leave the room, mamma?” asked Varia, aloud.

> Russian: — Вы не уйдете отсюда, маменька? — громко спросила Варя.

[¶42] “No, Varia, I shall sit it out to the end.”

> Russian: — Нет, Варя, я досижу до конца.

[¶43] Nastasia must have overheard both question and reply, but her vivacity was not in the least damped. On the contrary, it seemed to increase. She immediately overwhelmed the general once more with questions, and within five minutes that gentleman was as happy as a king, and holding forth at the top of his voice, amid the laughter of almost all who heard him.

> Russian: Настасья Филипповна не могла не слышать вопроса и ответа, но веселость ее оттого как будто еще увеличилась. Она тотчас же снова засыпала генерала вопросами, и через пять минут генерал был в самом торжественном настроении и ораторствовал при громком смехе присутствующих.

[¶44] Colia jogged the prince’s arm.

> Russian: Коля дернул князя за фалду.

[¶45] “Can’t _you_ get him out of the room, somehow? _Do_, please,” and tears of annoyance stood in the boy’s eyes. “Curse that Gania!” he muttered, between his teeth.

> Russian: — Да уведите хоть вы его как-нибудь! Нельзя ли? Пожалуйста! — И у бедного мальчика даже слезы негодования горели на глазах. — О проклятый Ганька! — прибавил он про себя.

[¶46] “Oh yes, I knew General Epanchin well,” General Ivolgin was saying at this moment; “he and Prince Nicolai Ivanovitch Muishkin—whose son I have this day embraced after an absence of twenty years—and I, were three inseparables. Alas one is in the grave, torn to pieces by calumnies and bullets; another is now before you, still battling with calumnies and bullets—”

> Russian: — С Иваном Федоровичем Епанчиным я действительно бывал в большой дружбе, — разливался генерал на вопросы Настасьи Филипповны. — Я, он и покойный князь Лев Николаевич Мышкин, сына которого я обнял сегодня после двадцатилетней разлуки, мы были трое неразлучные, так сказать, кавалькада: Атос, Портос и Арамис. Но, увы, один в могиле, сраженный клеветой и пулей, другой перед вами и еще борется с клеветами и пулями...

[¶47] “Bullets?” cried Nastasia.

> Russian: — С пулями! — вскричала Настасья Филипповна.

[¶48] “Yes, here in my chest. I received them at the siege of Kars, and I feel them in bad weather now. And as to the third of our trio, Epanchin, of course after that little affair with the poodle in the railway carriage, it was all _up_ between us.”

> Russian: — Они здесь, в груди моей, а получены под Карсом, и в дурную погоду я их ощущаю. Во всех других отношениях живу философом, хожу, гуляю, играю в моем кафе, как удалившийся от дел буржуа, в шашки и читаю «Indépendance». Но с нашим Портосом, Епанчиным, после третьегодней истории на железной дороге по поводу болонки покончено мною окончательно.

[¶49] “Poodle? What was that? And in a railway carriage? Dear me,” said Nastasia, thoughtfully, as though trying to recall something to mind.

> Russian: — Болонки! Это что же такое? — с особенным любопытством спросила Настасья Филипповна. — С болонкой? Позвольте, и на железной дороге!.. — как бы припоминала она.

[¶50] “Oh, just a silly, little occurrence, really not worth telling, about Princess Bielokonski’s governess, Miss Smith, and—oh, it is really not worth telling!”

> Russian: — О, глупая история, не стоит и повторять: из-за гувернантки княгини Белоконской, мистрис Шмидт, но... не стоит и повторять.

[¶51] “No, no, we must have it!” cried Nastasia merrily.

> Russian: — Да непременно же расскажите! — весело воскликнула Настасья Филипповна.

[¶52] “Yes, of course,” said Ferdishenko. “C’est du nouveau.”

> Russian: — И я еще не слыхал! — заметил Фердыщенко. — C’est du nouveau.

[¶53] “Ardalion,” said Nina Alexandrovitch, entreatingly.

> Russian: — Ардалион Александрович! — раздался опять умоляющий голос Нины Александровны.

[¶54] “Papa, you are wanted!” cried Colia.

> Russian: — Папенька, вас спрашивают! — крикнул Коля.

[¶55] “Well, it is a silly little story, in a few words,” began the delighted general. “A couple of years ago, soon after the new railway was opened, I had to go somewhere or other on business. Well, I took a first-class ticket, sat down, and began to smoke, or rather _continued_ to smoke, for I had lighted up before. I was alone in the carriage. Smoking is not allowed, but is not prohibited either; it is half allowed—so to speak, winked at. I had the window open.” “Suddenly, just before the whistle, in came two ladies with a little poodle, and sat down opposite to me; not bad-looking women; one was in light blue, the other in black silk. The poodle, a beauty with a silver collar, lay on light blue’s knee. They looked haughtily about, and talked English together. I took no notice, just went on smoking. I observed that the ladies were getting angry—over my cigar, doubtless. One looked at me through her tortoise-shell eyeglass. “I took no notice, because they never said a word. If they didn’t like the cigar, why couldn’t they say so? Not a word, not a hint! Suddenly, and without the very slightest suspicion of warning, ‘light blue’ seizes my cigar from between my fingers, and, wheugh! out of the window with it! Well, on flew the train, and I sat bewildered, and the young woman, tall and fair, and rather red in the face, too red, glared at me with flashing eyes. “I didn’t say a word, but with extreme courtesy, I may say with most refined courtesy, I reached my finger and thumb over towards the poodle, took it up delicately by the nape of the neck, and chucked it out of the window, after the cigar. The train went flying on, and the poodle’s yells were lost in the distance.”

> Russian: — Глупая история, и в двух словах, — начал генерал с самодовольством. — Два года назад, да! без малого, только что последовало открытие новой —ской железной дороги, я (и уже в штатском пальто), хлопоча о чрезвычайно важных для меня делах по сдаче моей службы, взял билет, в первый класс: вошел, сижу, курю. То есть продолжаю курить, я закурил раньше. Я один в отделении. Курить не запрещается, но и не позволяется; так, полупозволяется, по обыкновению; ну, и смотря по лицу. Окно спущено Вдруг, перед самым свистком, помещаются две дамы с болонкой, прямо насупротив; опоздали; одна пышнейшим образом разодета, в светло-голубом; другая скромнее, в шелковом черном с перелинкой. Недурны собой, смотрят надменно, говорят по-английски. Я, разумеется, ничего; курю. То есть я и подумал было, но, однако, продолжаю курить, потому окно отворено, в окно. Болонка у светло-голубой барыни на коленках покоится, маленькая, вся в мой кулак, черная, лапки беленькие, даже редкость. Ошейник серебряный с девизом. Я ничего. Замечаю только, что дамы, кажется, сердятся, за сигару, конечно. Одна в лорнет уставилась, черепаховый. Я опять-таки ничего: потому ведь ничего же не говорят! Если бы сказали, предупредили, попросили, ведь есть же, наконец, язык человеческий! А то молчат... вдруг, — и это без малейшего, я вам скажу, предупреждения, то есть без самомалейшего, так-таки совершенно как бы с ума спятила, — светло-голубая хвать у меня из руки сигару и за окно. Вагон летит, гляжу как полоумный. Женщина дикая; дикая женщина, так-таки совершенно из дикого состояния; а впрочем, дородная женщина, полная, высокая, блондинка, румяная (слишком даже), глаза на меня сверкают. Не говоря ни слова, я с необыкновенною вежливостью, с совершеннейшею вежливостью, с утонченнейшею, так сказать, вежливостью, двумя пальцами приближаюсь к болонке, беру деликатно за шиворот и шварк ее за окошко вслед за сигаркой! Только взвизгнула! Вагон продолжает лететь...

[¶56] “Oh, you naughty man!” cried Nastasia, laughing and clapping her hands like a child.

> Russian: — Вы изверг! — крикнула Настасья Филипповна, хохоча и хлопая в ладошки как девочка.

[¶57] “Bravo!” said Ferdishenko. Ptitsin laughed too, though he had been very sorry to see the general appear. Even Colia laughed and said, “Bravo!”

> Russian: — Браво, браво! — кричал Фердыщенко. Усмехнулся и Птицын, которому тоже было чрезвычайно неприятно появление генерала; даже Коля засмеялся и тоже крикнул: «Браво!».

[¶58] “And I was right, truly right,” cried the general, with warmth and solemnity, “for if cigars are forbidden in railway carriages, poodles are much more so.”

> Russian: — И я прав, я прав, трижды прав! — с жаром продолжал торжествующий генерал, — потому что если в вагонах сигары запрещены, то собаки и подавно. — Браво, папаша! — восторженно вскричал Коля, — великолепно! Я бы непременно, непременно то же бы самое сделал!

[¶59] “Well, and what did the lady do?” asked Nastasia, impatiently.

> Russian: — Но что же барыня? — с нетерпением допрашивала Настасья Филипповна.

[¶60] “She—ah, that’s where all the mischief of it lies!” replied Ivolgin, frowning. “Without a word, as it were, of warning, she slapped me on the cheek! An extraordinary woman!”

> Russian: — Она? Ну, вот тут-то вся неприятность и сидит, — продолжал, нахмурившись, генерал, — ни слова не говоря и без малейшего как есть предупреждения, она хвать меня по щеке! Дикая женщина; совершенно из дикого состояния!

[¶61] “And you?”

> Russian: — А вы?

[¶62] The general dropped his eyes, and elevated his brows; shrugged his shoulders, tightened his lips, spread his hands, and remained silent. At last he blurted out:

> Russian: Генерал опустил глаза, поднял брови, поднял плечи, сжал губы, раздвинул руки, помолчал и вдруг промолвил: — Увлекся!

[¶63] “I lost my head!” “Did you hit her?”

> Russian: — И больно? Больно?

[¶64] “No, oh no!—there was a great flare-up, but I didn’t hit her! I had to struggle a little, purely to defend myself; but the very devil was in the business. It turned out that ‘light blue’ was an Englishwoman, governess or something, at Princess Bielokonski’s, and the other woman was one of the old-maid princesses Bielokonski. Well, everybody knows what great friends the princess and Mrs. Epanchin are, so there was a pretty kettle of fish. All the Bielokonskis went into mourning for the poodle. Six princesses in tears, and the Englishwoman shrieking! “Of course I wrote an apology, and called, but they would not receive either me or my apology, and the Epanchins cut me, too!”

> Russian: — Ей-богу, не больно! Скандал вышел, но не больно. Я только один раз отмахнулся, единственно только чтоб отмахнуться. Но тут сам сатана и подвертел: светло-голубая оказалась англичанка, гувернантка или даже какой-то там друг дома у княгини Белоконской, а которая в черном платье, та была старшая из княжон Белоконских, старая дева лет тридцати пяти. А известно, в каких отношениях состоит генеральша Епанчина к дому Белоконских. Все княжны в обмороке, слезы, траур по фаворитке болонке, визг шестерых княжон, визг англичанки, — светопреставление! Ну, конечно, ездил с раскаянием, просил извинения, письмо написал, не приняли, ни меня, ни письма, а с Епанчиным раздоры, исключение, изгнание!

[¶65] “But wait,” said Nastasia. “How is it that, five or six days since, I read exactly the same story in the paper, as happening between a Frenchman and an English girl? The cigar was snatched away exactly as you describe, and the poodle was chucked out of the window after it. The slapping came off, too, as in your case; and the girl’s dress was light blue!”

> Russian: — Но позвольте, как же это? — спросила вдруг Настасья Филипповна. — Пять или шесть дней назад я читала в «Indépendance» — a я постоянно читаю «Indépendance» — точно такую же историю! Но решительно точно такую же! Это случилось на одной из прирейнских железных дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же была вырвана сигара, точно так же была выкинута в окно болонка, наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло-голубое!

[¶66] The general blushed dreadfully; Colia blushed too; and Ptitsin turned hastily away. Ferdishenko was the only one who laughed as gaily as before. As to Gania, I need not say that he was miserable; he stood dumb and wretched and took no notice of anybody.

> Russian: Генерал покраснел ужасно, Коля тоже покраснел и стиснул себе руками голову; Птицын быстро отвернулся. Хохотал по-прежнему один только Фердыщенко. Про Ганю и говорить было нечего: он всё время стоял, выдерживая немую и нестерпимую муку.

[¶67] “I assure you,” said the general, “that exactly the same thing happened to myself!”

> Russian: — Уверяю же вас, — пробормотал генерал, — что и со мной точно то же случилось...

[¶68] “I remembered there was some quarrel between father and Miss Smith, the Bielokonski’s governess,” said Colia.

> Russian: — У папаши действительно была неприятность с мистрис Шмидт, гувернанткой у Белоконских, — вскричал Коля, — я помню.

[¶69] “How very curious, point for point the same anecdote, and happening at different ends of Europe! Even the light blue dress the same,” continued the pitiless Nastasia. “I must really send you the paper.”

> Russian: — Как! Точь-в-точь? Одна и та же история на двух концах Европы, и точь-в-точь такая же во всех подробностях, до светло-голубого платья! — настаивала безжалостная Настасья Филипповна. — Я вам «Indépendance Belge» пришлю!

[¶70] “You must observe,” insisted the general, “that my experience was two years earlier.”

> Russian: — Но заметьте, — всё еще настаивал генерал, — что со мной произошло два года раньше...

[¶71] “Ah! that’s it, no doubt!”

> Russian: — А, вот разве это!

[¶72] Nastasia Philipovna laughed hysterically.

> Russian: Настасья Филипповна хохотала как в истерике.

[¶73] “Father, will you hear a word from me outside!” said Gania, his voice shaking with agitation, as he seized his father by the shoulder. His eyes shone with a blaze of hatred.

> Russian: — Папенька, я вас прошу выйти на два слова, — дрожащим, измученным голосом проговорил Ганя, машинально схватив отца за плечо. Бесконечная ненависть кипела в его взгляде.

[¶74] At this moment there was a terrific bang at the front door, almost enough to break it down. Some most unusual visitor must have arrived. Colia ran to open.

> Russian: В это самое мгновение раздался чрезвычайно громкий удар колокольчика из передней. Таким ударом можно было сорвать колокольчик. Предвозвещался визит необыкновенный. Коля побежал отворять.

## 10. Part One · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/10/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/10/#p-N

[¶0] The entrance-hall suddenly became full of noise and people. To judge from the sounds which penetrated to the drawing-room, a number of people had already come in, and the stampede continued. Several voices were talking and shouting at once; others were talking and shouting on the stairs outside; it was evidently a most extraordinary visit that was about to take place. Everyone exchanged startled glances. Gania rushed out towards the dining-room, but a number of men had already made their way in, and met him.

> Russian: В прихожей стало вдруг чрезвычайно шумно и людно; из гостиной казалось, что со двора вошло несколько человек и всё еще продолжают входить. Несколько голосов говорило и вскрикивало разом; говорили и вскрикивали и на лестнице, на которую дверь из прихожей, как слышно было, не затворялась. Визит оказывался чрезвычайно странный. Все переглянулись; Ганя бросился в залу, но и в залу уже вошло несколько человек.

[¶1] “Ah! here he is, the Judas!” cried a voice which the prince recognized at once. “How d’ye do, Gania, you old blackguard?”

> Russian: — А, вот он, Иуда! — вскрикнул знакомый князю голос. — Здравствуй, Ганька, подлец!

[¶2] “Yes, that’s the man!” said another voice.

> Russian: — Он, он самый и есть! — поддакнул другой голос.

[¶3] There was no room for doubt in the prince’s mind: one of the voices was Rogojin’s, and the other Lebedeff’s.

> Russian: Сомневаться князю было невозможно: один голос был Рогожина, а другой Лебедева.

[¶4] Gania stood at the door like a block and looked on in silence, putting no obstacle in the way of their entrance, and ten or a dozen men marched in behind Parfen Rogojin. They were a decidedly mixed-looking collection, and some of them came in in their furs and caps. None of them were quite drunk, but all appeared to be considerably excited. They seemed to need each other’s support, morally, before they dared come in; not one of them would have entered alone but with the rest each one was brave enough. Even Rogojin entered rather cautiously at the head of his troop; but he was evidently preoccupied. He appeared to be gloomy and morose, and had clearly come with some end in view. All the rest were merely chorus, brought in to support the chief character. Besides Lebedeff there was the dandy Zalesheff, who came in without his coat and hat, two or three others followed his example; the rest were more uncouth. They included a couple of young merchants, a man in a great-coat, a medical student, a little Pole, a small fat man who laughed continuously, and an enormously tall stout one who apparently put great faith in the strength of his fists. A couple of “ladies” of some sort put their heads in at the front door, but did not dare come any farther. Colia promptly banged the door in their faces and locked it.

> Russian: Ганя стоял как бы в отупении на пороге гостиной и глядел молча, не препятствуя входу в залу одного за другим человек десяти или двенадцати вслед за Парфеном Рогожиным. Компания была чрезвычайно разнообразная и отличалась не только разнообразием, но и безобразием. Некоторые входили так, как были на улице, в пальто и в шубах. Совсем пьяных, впрочем, не было; зато все казались сильно навеселе. Все, казалось, нуждались друг в друге, чтобы войти; ни у одного недостало бы отдельно смелости, но все друг друга как бы подталкивали. Даже и Рогожин ступал осторожно во главе толпы, но у него было какое-то намерение, и он казался мрачно и раздраженно озабоченным. Остальные же составляли только хор или, лучше сказать, шайку для поддержки. Кроме Лебедева, тут был и завитой Залёжев, сбросивший свою шубу в передней и вошедший развязно и щеголем, и подобные ему два-три господина, очевидно из купчиков. Какой-то в полувоенном пальто; какой-то маленький и чрезвычайно толстый человек, беспрестанно смеявшийся; какой-то огромный вершков двенадцати господин, тоже необычайно толстый, чрезвычайно мрачный и молчаливый и, очевидно, сильно надеявшийся на свои кулаки. Был один медицинский студент; был один увивавшийся полячок. С лестницы заглядывали в прихожую, но не решаясь войти, две какие-то дамы; Коля захлопнул дверь перед их носом и заложил крючком.

[¶5] “Hallo, Gania, you blackguard! You didn’t expect Rogojin, eh?” said the latter, entering the drawing-room, and stopping before Gania. But at this moment he saw, seated before him, Nastasia Philipovna. He had not dreamed of meeting her here, evidently, for her appearance produced a marvellous effect upon him. He grew pale, and his lips became actually blue. “I suppose it is true, then!” he muttered to himself, and his face took on an expression of despair. “So that’s the end of it! Now you, sir, will you answer me or not?” he went on suddenly, gazing at Gania with ineffable malice. “Now then, you—”

> Russian: — Здравствуй, Ганька, подлец! Что, не ждал Парфена Рогожина? — повторил Рогожин, дойдя до гостиной и останавливаясь в дверях против Гани. Но в эту минуту он вдруг разглядел в гостиной, прямо против себя, Настасью Филипповну. Очевидно, у него и в помыслах не было встретить ее здесь, потому что вид ее произвел на него необыкновенное впечатление; он так побледнел, что даже губы его посинели. — Стало быть, правда! — проговорил он тихо и как бы про себя, с совершенно потерянным видом, — конец!.. Ну... Ответишь же ты мне теперь! — проскрежетал он вдруг, с неистовою злобой смотря на Ганю... — Ну...ах!..

[¶6] He panted, and could hardly speak for agitation. He advanced into the room mechanically; but perceiving Nina Alexandrovna and Varia he became more or less embarrassed, in spite of his excitement. His followers entered after him, and all paused a moment at sight of the ladies. Of course their modesty was not fated to be long-lived, but for a moment they were abashed. Once let them begin to shout, however, and nothing on earth should disconcert them.

> Russian: Он даже задыхался, даже выговаривал с трудом. Машинально подвигался он в гостиную, но, перейдя за порог, вдруг увидел Нину Александровну и Варю и остановился, несколько сконфузившись, несмотря на всё свое волнение. За ним прошел Лебедев, не отстававший от него как тень и уже сильно пьяный, затем студент, господин с кулаками, Залёжев, раскланивавшийся направо и налево, и, наконец, протискивался коротенький толстяк. Присутствие дам всех их еще несколько сдерживало и, очевидно, сильно мешало им, конечно, только до _начала,_ до первого повода вскрикнуть и _начать..._ Тут уж никакие дамы не помешали бы.

[¶7] “What, you here too, prince?” said Rogojin, absently, but a little surprised all the same “Still in your gaiters, eh?” He sighed, and forgot the prince next moment, and his wild eyes wandered over to Nastasia again, as though attracted in that direction by some magnetic force.

> Russian: — Как? И ты тут, князь? — рассеянно проговорил Рогожин, отчасти удивленный встречей с князем. — Всё в штиблетишках, э-эх! — вздохнул он, уже забыв о князе и переводя взгляд опять на Настасью Филипповну, всё подвигаясь и притягиваясь к ней, как к магниту.

[¶8] Nastasia looked at the new arrivals with great curiosity. Gania recollected himself at last.

> Russian: Настасья Филипповна тоже с беспокойным любопытством глядела на гостей. Ганя наконец опомнился.

[¶9] “Excuse me, sirs,” he said, loudly, “but what does all this mean?” He glared at the advancing crowd generally, but addressed his remarks especially to their captain, Rogojin. “You are not in a stable, gentlemen, though you may think it—my mother and sister are present.”

> Russian: — Но позвольте, что же это, наконец, значит? — громко заговорил он, строго оглядев вошедших и обращаясь преимущественно к Рогожину. — Вы не в конюшню, кажется, вошли, господа, здесь моя мать и сестра...

[¶10] “Yes, I see your mother and sister,” muttered Rogojin, through his teeth; and Lebedeff seemed to feel himself called upon to second the statement.

> Russian: — Видим, что мать и сестра, — процедил сквозь зубы Рогожин. — Это и видно, что мать и сестра, — поддакнул для контенансу Лебедев.

[¶11] “At all events, I must request you to step into the salon,” said Gania, his rage rising quite out of proportion to his words, “and then I shall inquire—”

> Russian: Господин с кулаками, вероятно полагая, что пришла минута, начал что-то ворчать.

[¶12] “What, he doesn’t know me!” said Rogojin, showing his teeth disagreeably. “He doesn’t recognize Rogojin!” He did not move an inch, however.

> Russian: — Но, однако же! — вдруг и как-то не в меру, взрывом, возвысил голос Ганя, — во-первых, прошу отсюда всех в залу, а потом позвольте узнать... — Вишь, не узнает, — злобно осклабился Рогожин, не трогаясь с места, — Рогожина не узнал?

[¶13] “I have met you somewhere, I believe, but—”

> Russian: — Я, положим, с вами где-то встречался, но...

[¶14] “Met me somewhere, pfu! Why, it’s only three months since I lost two hundred roubles of my father’s money to you, at cards. The old fellow died before he found out. Ptitsin knows all about it. Why, I’ve only to pull out a three-rouble note and show it to you, and you’d crawl on your hands and knees to the other end of the town for it; that’s the sort of man you are. Why, I’ve come now, at this moment, to buy you up! Oh, you needn’t think that because I wear these boots I have no money. I have lots of money, my beauty,—enough to buy up you and all yours together. So I shall, if I like to! I’ll buy you up! I will!” he yelled, apparently growing more and more intoxicated and excited. “Oh, Nastasia Philipovna! don’t turn me out! Say one word, do! Are you going to marry this man, or not?”

> Russian: — Вишь, где-то встречался! Да я тебе всего только три месяца двести рублей отцовских проиграл, с тем и умер старик, что не успел узнать; ты меня затащил, а Книф передергивал. Не узнаешь? Птицын-то свидетелем! Да покажи я тебе три целковых, вынь теперь из кармана, так ты на Васильевский за ними доползешь на карачках, — вот ты каков! Душа твоя такова! Я и теперь тебя за деньги приехал всего купить, ты не смотри, что я в таких сапогах вошел, у меня денег, брат, много, всего тебя и со всем твоим живьем куплю... захочу, всех вас куплю! Всё куплю! — разгорячался и как бы хмелел всё более и более Рогожин. — Э-эх! — крикнул он, — Настасья Филипповна! Не прогоните, скажите словцо: венчаетесь вы с ним или нет?

[¶15] Rogojin asked his question like a lost soul appealing to some divinity, with the reckless daring of one appointed to die, who has nothing to lose. He awaited the reply in deadly anxiety.

> Russian: Рогожин задал свой вопрос как потерянный, как божеству какому-то, но с смелостью приговоренного к казни, которому уже нечего терять. В смертной тоске ожидал он ответа.

[¶16] Nastasia Philipovna gazed at him with a haughty, ironical expression of face; but when she glanced at Nina Alexandrovna and Varia, and from them to Gania, she changed her tone, all of a sudden.

> Russian: Настасья Филипповна обмерила его насмешливым и высокомерным взглядом, но взглянула на Варю и на Нину Александровну, поглядела на Ганю и вдруг переменила тон.

[¶17] “Certainly not; what are you thinking of? What could have induced you to ask such a question?” she replied, quietly and seriously, and even, apparently, with some astonishment.

> Russian: — Совсем нет, что с вами? И с какой стати вы вздумали спрашивать? — ответила она тихо и серьезно и как бы с некоторым удивлением.

[¶18] “No? No?” shouted Rogojin, almost out of his mind with joy. “You are not going to, after all? And they told me—oh, Nastasia Philipovna—they said you had promised to marry him, _him!_ As if you _could_ do it!—him—pooh! I don’t mind saying it to everyone—I’d buy him off for a hundred roubles, any day pfu! Give him a thousand, or three if he likes, poor devil, and he’d cut and run the day before his wedding, and leave his bride to me! Wouldn’t you, Gania, you blackguard? You’d take three thousand, wouldn’t you? Here’s the money! Look, I’ve come on purpose to pay you off and get your receipt, formally. I said I’d buy you up, and so I will.”

> Russian: — Нет? Нет!! — вскричал Рогожин, приходя чуть не в исступление от радости, — так нет же?! А мне сказали они... Ах! Ну!.. Настасья Филипповна! Они говорят, что вы помолвились с Ганькой! С ним-то? Да разве это можно? (Я им всем говорю!). Да я его всего за сто рублей куплю, дам ему тысячу, ну, три, чтоб отступился, так он накануне свадьбы бежит, а невесту всю мне оставит. Ведь так, Ганька, подлец! Ведь уж взял бы три тысячи! Вот они, вот! С тем и ехал, чтобы с тебя подписку такую взять; сказал: куплю — и куплю!

[¶19] “Get out of this, you drunken beast!” cried Gania, who was red and white by turns.

> Russian: — Ступай вон отсюда, ты пьян! — крикнул красневший и бледневший попеременно Ганя.

[¶20] Rogojin’s troop, who were only waiting for an excuse, set up a howl at this. Lebedeff stepped forward and whispered something in Parfen’s ear.

> Russian: За его окриком вдруг послышался внезапный взрыв нескольких голосов: вся команда Рогожина давно уже ждала первого вызова. Лебедев что-то с чрезвычайным старанием нашептывал на ухо Рогожину.

[¶21] “You’re right, clerk,” said the latter, “you’re right, tipsy spirit—you’re right!—Nastasia Philipovna,” he added, looking at her like some lunatic, harmless generally, but suddenly wound up to a pitch of audacity, “here are eighteen thousand roubles, and—and you shall have more—.” Here he threw a packet of bank-notes tied up in white paper, on the table before her, not daring to say all he wished to say. “No—no—no!” muttered Lebedeff, clutching at his arm. He was clearly aghast at the largeness of the sum, and thought a far smaller amount should have been tried first.

> Russian: — Правда, чиновник! — ответил Рогожин, — правда, пьяная душа! Эх, куда ни шло. Настасья Филипповна! — вскричал он, глядя на нее как полоумный, робея и вдруг ободряясь до дерзости, — вот восемнадцать тысяч! — И он шаркнул пред ней на столик пачку в белой бумаге, обернутую накрест шнурками, — вот! И... и еще будет! Он не осмелился договорить, чего ему хотелось. — Ни-ни-ни! — зашептал ему снова Лебедев с страшно испуганным видом; можно было угадать, что он испугался громадности суммы и предлагал попробовать с несравненно меньшего.

[¶22] “No, you fool—you don’t know whom you are dealing with—and it appears I am a fool, too!” said Parfen, trembling beneath the flashing glance of Nastasia. “Oh, curse it all! What a fool I was to listen to you!” he added, with profound melancholy.

> Russian: — Нет, уж в этом ты, брат, дурак, не знаешь, куда зашёл... да, видно, и я дурак с тобой вместе! — спохватился и вздрогнул вдруг Рогожин под засверкавшим взглядом Настасьи Филипповны. — Э-эх! соврал я, тебя послушался, — прибавил он с глубоким раскаянием.

[¶23] Nastasia Philipovna, observing his woe-begone expression, suddenly burst out laughing.

> Russian: Настасья Филипповна, вглядевшись в опрокинутое лицо Рогожина, вдруг засмеялась.

[¶24] “Eighteen thousand roubles, for me? Why, you declare yourself a fool at once,” she said, with impudent familiarity, as she rose from the sofa and prepared to go. Gania watched the whole scene with a sinking of the heart.

> Russian: — Восемнадцать тысяч, мне? Вот сейчас мужик и скажется! — прибавила она вдруг с наглою фамильярностью и привстала с дивана, как бы собираясь ехать. Ганя с замиранием сердца наблюдал всю сцену.

[¶25] “Forty thousand, then—forty thousand roubles instead of eighteen! Ptitsin and another have promised to find me forty thousand roubles by seven o’clock tonight. Forty thousand roubles—paid down on the nail!”

> Russian: — Так сорок же тысяч, сорок, а не восемнадцать! — закричал Рогожин, — Ванька Птицын и Бискуп к семи часам обещались сорок тысяч представить. Сорок тысяч! Все на стол.

[¶26] The scene was growing more and more disgraceful; but Nastasia Philipovna continued to laugh and did not go away. Nina Alexandrovna and Varia had both risen from their places and were waiting, in silent horror, to see what would happen. Varia’s eyes were all ablaze with anger; but the scene had a different effect on Nina Alexandrovna. She paled and trembled, and looked more and more like fainting every moment.

> Russian: Сцена выходила чрезвычайно безобразная, но Настасья Филипповна продолжала смеяться и не уходила, точно и в самом деле с намерением протягивала ее. Нина Александровна и Варя тоже встали с своих мест и испуганно, молча ждали, до чего это дойдет; глаза Вари сверкали, но на Нину Александровну всё это подействовало болезненно; она дрожала, и казалось, тотчас упадет в обморок.

[¶27] “Very well then, a _hundred_ thousand! a hundred thousand! paid this very day. Ptitsin! find it for me. A good share shall stick to your fingers—come!”

> Russian: — А коли так — сто! Сегодня же сто тысяч представлю! Птицын, выручай, руки нагреешь!

[¶28] “You are mad!” said Ptitsin, coming up quickly and seizing him by the hand. “You’re drunk—the police will be sent for if you don’t look out. Think where you are.”

> Russian: — Ты с ума сошел! — прошептал вдруг Птицын, быстро подходя к нему и хватая его за руку, — ты пьян, за будочниками пошлют. Где ты находишься?

[¶29] “Yes, he’s boasting like a drunkard,” added Nastasia, as though with the sole intention of goading him.

> Russian: — Спьяна врет, — проговорила Настасья Филипповна, как бы поддразнивая его.

[¶30] “I do _not_ boast! You shall have a hundred thousand, this very day. Ptitsin, get the money, you gay usurer! Take what you like for it, but get it by the evening! I’ll show that I’m in earnest!” cried Rogojin, working himself up into a frenzy of excitement.

> Russian: — Так не вру же, будут! К вечеру будут. Птицын, выручай, процентная душа, что хошь бери, доставай к вечеру сто тысяч; докажу, что не постою! — одушевился вдруг до восторга Рогожин.

[¶31] “Come, come; what’s all this?” cried General Ivolgin, suddenly and angrily, coming close up to Rogojin. The unexpectedness of this sally on the part of the hitherto silent old man caused some laughter among the intruders. “Halloa! what’s this now?” laughed Rogojin. “You come along with me, old fellow! You shall have as much to drink as you like.”

> Russian: — Но, однако, что же это такое? — грозно и внезапно воскликнул рассердившийся Ардалион Александрович, приближаясь к Рогожину. Внезапность выходки доселе молчавшего старика придала ей много комизма. Послышался смех. — Это еще откуда? — засмеялся Рогожин. — Пойдем, старик, пьян будешь!

[¶32] “Oh, it’s too horrible!” cried poor Colia, sobbing with shame and annoyance.

> Russian: — Это уж подло! — крикнул Коля, совсем плача от стыда и досады.

[¶33] “Surely there must be someone among all of you here who will turn this shameless creature out of the room?” cried Varia, suddenly. She was shaking and trembling with rage.

> Russian: — Да неужели же ни одного между вами не найдется, чтоб эту бесстыжую отсюда вывести! — вскрикнула вдруг, вся трепеща от гнева, Варя.

[¶34] “That’s me, I suppose. I’m the shameless creature!” cried Nastasia Philipovna, with amused indifference. “Dear me, and I came—like a fool, as I am—to invite them over to my house for the evening! Look how your sister treats me, Gavrila Ardalionovitch.”

> Russian: — Это меня-то бесстыжею называют! — с пренебрежительною веселостью отпарировала Настасья Филипповна. — А я-то как дура приехала их к себе на вечер звать! Вот как ваша сестрица меня третирует, Гаврила Ардалионович!

[¶35] For some moments Gania stood as if stunned or struck by lightning, after his sister’s speech. But seeing that Nastasia Philipovna was really about to leave the room this time, he sprang at Varia and seized her by the arm like a madman.

> Russian: Несколько времени Ганя стоял как молнией пораженный при выходке сестры; но, увидя, что Настасья Филипповна этот раз действительно уходит, как исступленный бросился на Варю и в бешенстве схватил ее за руку.

[¶36] “What have you done?” he hissed, glaring at her as though he would like to annihilate her on the spot. He was quite beside himself, and could hardly articulate his words for rage.

> Russian: — Что ты сделала? — вскричал он, глядя на неё, как бы желая испепелить ее на этом же месте. Он решительно потерялся и плохо соображал.

[¶37] “What have I done? Where are you dragging me to?” “Do you wish me to beg pardon of this creature because she has come here to insult our mother and disgrace the whole household, you low, base wretch?” cried Varia, looking back at her brother with proud defiance.

> Russian: — Что сделала? Куда ты меня тащишь? Уж не прощения ли просить у ней за то, что она твою мать оскорбила и твой дом срамить приехала, низкий ты человек? — крикнула опять Варя, торжествуя и с вызовом смотря на брата.

[¶38] A few moments passed as they stood there face to face, Gania still holding her wrist tightly. Varia struggled once—twice—to get free; then could restrain herself no longer, and spat in his face.

> Russian: Несколько мгновений они простояли так друг против друга, лицом к лицу. Ганя все еще держал ее руку в своей руке. Варя дернула раз, другой, изо всей силы, но не выдержала и вдруг, вне себя, плюнула брату в лицо.

[¶39] “There’s a girl for you!” cried Nastasia Philipovna. “Mr. Ptitsin, I congratulate you on your choice.”

> Russian: — Вот так девушка! — крикнула Настасья Филипповна. — Браво, Птицын, я вас поздравляю!

[¶40] Gania lost his head. Forgetful of everything he aimed a blow at Varia, which would inevitably have laid her low, but suddenly another hand caught his. Between him and Varia stood the prince.

> Russian: У Гани в глазах помутилось, и он, совсем забывшись, изо всей силы замахнулся на сестру. Удар пришелся бы ей непременно в лицо. Но вдруг другая рука остановила на лету Ганину руку. Между ним и сестрой стоял князь.

[¶41] “Enough—enough!” said the latter, with insistence, but all of a tremble with excitement.

> Russian: — Полноте, довольно! — проговорил он настойчиво, но тоже весь дрожа, как от чрезвычайно сильного потрясения.

[¶42] “Are you going to cross my path for ever, damn you!” cried Gania; and, loosening his hold on Varia, he slapped the prince’s face with all his force.

> Russian: — Да вечно, что ли, ты мне дорогу переступать будешь! — заревел Ганя, бросив руку Вари, и освободившеюся рукой, в последней степени бешенства, со всего размаха дал князю пощечину. — Ах! — всплеснул руками Коля, — ах, боже мой!

[¶43] Exclamations of horror arose on all sides. The prince grew pale as death; he gazed into Gania’s eyes with a strange, wild, reproachful look; his lips trembled and vainly endeavoured to form some words; then his mouth twisted into an incongruous smile.

> Russian: Раздались восклицания со всех сторон. Князь побледнел. Странным и укоряющим взглядом поглядел он Гане прямо в глаза; губы его дрожали и силились что-то проговорить; какая-то странная и совершенно неподходящая улыбка кривила их.

[¶44] “Very well—never mind about me; but I shall not allow you to strike her!” he said, at last, quietly. Then, suddenly, he could bear it no longer, and covering his face with his hands, turned to the wall, and murmured in broken accents:

> Russian: — Ну, это пусть мне... а ее все-таки не дам!.. — тихо проговорил он наконец; но вдруг не выдержал, бросил Ганю, закрыл руками лицо, отошел в угол, стал лицом к стене и прерывающимся голосом проговорил:

[¶45] “Oh! how ashamed you will be of this afterwards!”

> Russian: — О, как вы будете стыдиться своего поступка!

[¶46] Gania certainly did look dreadfully abashed. Colia rushed up to comfort the prince, and after him crowded Varia, Rogojin and all, even the general.

> Russian: Ганя действительно стоял как уничтоженный. Коля бросился обнимать и целовать князя; за ним затеснились Рогожин, Варя, Птицын, Нина Александровна, все, даже старик Ардалион Александрович.

[¶47] “It’s nothing, it’s nothing!” said the prince, and again he wore the smile which was so inconsistent with the circumstances.

> Russian: — Ничего, ничего! — бормотал князь на все стороны с тою же неподходящею улыбкой.

[¶48] “Yes, he will be ashamed!” cried Rogojin. “You will be properly ashamed of yourself for having injured such a—such a sheep” (he could not find a better word). “Prince, my dear fellow, leave this and come away with me. I’ll show you how Rogojin shows his affection for his friends.”

> Russian: — И будет каяться! — закричал Рогожин, — будешь стыдиться, Ганька, что такую... овцу (он не мог приискать другого слова) оскорбил! Князь, душа ты моя, брось их; плюнь им, поедем! Узнаешь, как любит Рогожин!

[¶49] Nastasia Philipovna was also much impressed, both with Gania’s action and with the prince’s reply. Her usually thoughtful, pale face, which all this while had been so little in harmony with the jests and laughter which she had seemed to put on for the occasion, was now evidently agitated by new feelings, though she tried to conceal the fact and to look as though she were as ready as ever for jesting and irony.

> Russian: Настасья Филипповна была тоже очень поражена и поступком Гани и ответом князя. Обыкновенно бледное и задумчивое лицо ее, так всё время не гармонировавшее с давешним как бы напускным ее смехом, было очевидно взволновано теперь новым чувством; и, однако, все-таки ей как будто не хотелось его выказывать, и насмешка словно усиливалась остаться в лице ее.

[¶50] “I really think I must have seen him somewhere!” she murmured seriously enough.

> Russian: — Право, где-то я видела его лицо! — проговорила она вдруг уже серьезно, внезапно вспомнив опять давешний свой вопрос.

[¶51] “Oh, aren’t you ashamed of yourself—aren’t you ashamed? Are you really the sort of woman you are trying to represent yourself to be? Is it possible?” The prince was now addressing Nastasia, in a tone of reproach, which evidently came from his very heart.

> Russian: — А вам и не стыдно! Разве вы такая, какою теперь представлялись. Да может ли это быть! — вскрикнул вдруг князь с глубоким сердечным укором.

[¶52] Nastasia Philipovna looked surprised, and smiled, but evidently concealed something beneath her smile and with some confusion and a glance at Gania she left the room. However, she had not reached the outer hall when she turned round, walked quickly up to Nina Alexandrovna, seized her hand and lifted it to her lips.

> Russian: Настасья Филипповна удивилась, усмехнулась, но, как будто что-то пряча под свою улыбку, несколько смешавшись, взглянула на Ганю и пошла из гостиной. Но, не дойдя еще до прихожей, вдруг воротилась, быстро подошла к Нине Александровне, взяла ее руку и поднесла ее к губам своим.

[¶53] “He guessed quite right. I am not that sort of woman,” she whispered hurriedly, flushing red all over. Then she turned again and left the room so quickly that no one could imagine what she had come back for. All they saw was that she said something to Nina Alexandrovna in a hurried whisper, and seemed to kiss her hand. Varia, however, both saw and heard all, and watched Nastasia out of the room with an expression of wonder.

> Russian: — Я ведь и в самом деле не такая, он угадал, — прошептала она быстро, горячо, вся вдруг вспыхнув и закрасневшись, и, повернувшись, вышла на этот раз так быстро, что никто и сообразить не успел, зачем это она возвращалась. Видели только, что она пошептала что-то Нине Александровне и, кажется, руку ее поцеловала. Но Варя видела и слышала всё и с удивлением проводила ее глазами.

[¶54] Gania recollected himself in time to rush after her in order to show her out, but she had gone. He followed her to the stairs.

> Russian: Ганя опомнился и бросился провожать Настасью Филипповну, но она уж вышла. Он догнал ее на лестнице.

[¶55] “Don’t come with me,” she cried, “_Au revoir_, till the evening—do you hear? _Au revoir!_”

> Russian: — Не провожайте! — крикнула она ему. — До свидания, до вечера! Непременно же, слышите!

[¶56] He returned thoughtful and confused; the riddle lay heavier than ever on his soul. He was troubled about the prince, too, and so bewildered that he did not even observe Rogojin’s rowdy band crowd past him and step on his toes, at the door as they went out. They were all talking at once. Rogojin went ahead of the others, talking to Ptitsin, and apparently insisting vehemently upon something very important.

> Russian: Он воротился смущенный, задумчивый; тяжелая загадка ложилась ему на душу, еще тяжелее, чем прежде. Мерещился и князь... Он до того забылся, что едва разглядел, как целая рогожинская толпа валила мимо его и даже затолкала его в дверях, наскоро выбираясь из квартиры вслед за Рогожиным. Все громко, в голос, толковали о чем-то. Сам Рогожин шел с Птицыным и настойчиво твердил о чем-то важном и, по-видимому, неотлагательном.

[¶57] “You’ve lost the game, Gania” he cried, as he passed the latter.

> Russian: — Проиграл, Ганька! — крикнул он, проходя мимо.

[¶58] Gania gazed after him uneasily, but said nothing.

> Russian: Ганя тревожно посмотрел им вслед.

## 11. Part One · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/11/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/11/#p-N

[¶0] The prince now left the room and shut himself up in his own chamber. Colia followed him almost at once, anxious to do what he could to console him. The poor boy seemed to be already so attached to him that he could hardly leave him.

> Russian: Князь ушел из гостиной и затворился в своей комнате. К нему тотчас же прибежал Коля утешать его. Бедный мальчик, казалось, не мог уже теперь от него отвязаться.

[¶1] “You were quite right to go away!” he said. “The row will rage there worse than ever now; and it’s like this every day with us—and all through that Nastasia Philipovna.”

> Russian: — Это вы хорошо, что ушли, — сказал он, — там теперь кутерьма еще пуще, чем давеча, пойдет, и каждый-то день у нас так, и всё через эту Настасью Филипповну заварилось.

[¶2] “You have so many sources of trouble here, Colia,” said the prince.

> Russian: — Тут у вас много разного наболело и наросло, Коля, — заметил князь.

[¶3] “Yes, indeed, and it is all our own fault. But I have a great friend who is much worse off even than we are. Would you like to know him?”

> Russian: — Да, наболело. Про нас и говорить нечего. Сами виноваты во всем. А вот у меня есть один большой друг, этот еще несчастнее. Хотите, я вас познакомлю?

[¶4] “Yes, very much. Is he one of your school-fellows?”

> Russian: — Очень хочу. Ваш товарищ?

[¶5] “Well, not exactly. I will tell you all about him some day.... What do you think of Nastasia Philipovna? She is beautiful, isn’t she? I had never seen her before, though I had a great wish to do so. She fascinated me. I could forgive Gania if he were to marry her for love, but for money! Oh dear! that is horrible!”

> Russian: — Да, почти как товарищ. Я вам потом это всё разъясню... А хороша Настасья Филипповна, как вы думаете? Я ведь ее никогда еще до сих пор не видывал, а ужасно старался. Просто ослепила. Я бы Ганьке всё простил, если б он по любви; да зачем он деньги берет, вот беда!

[¶6] “Yes, your brother does not attract me much.”

> Russian: — Да, мне ваш брат не очень нравится.

[¶7] “I am not surprised at that. After what you... But I do hate that way of looking at things! Because some fool, or a rogue pretending to be a fool, strikes a man, that man is to be dishonoured for his whole life, unless he wipes out the disgrace with blood, or makes his assailant beg forgiveness on his knees! I think that so very absurd and tyrannical. Lermontoff’s Bal Masque is based on that idea—a stupid and unnatural one, in my opinion; but he was hardly more than a child when he wrote it.”

> Russian: — Ну, ещё бы! Вам-то, после... А знаете, я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший, или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма «Маскарад» основана, и — глупо, по-моему. То есть, я хочу сказать, ненатурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.

[¶8] “I like your sister very much.”

> Russian: — Мне ваша сестра очень понравилась.

[¶9] “Did you see how she spat in Gania’s face! Varia is afraid of no one. But you did not follow her example, and yet I am sure it was not through cowardice. Here she comes! Speak of a wolf and you see his tail! I felt sure that she would come. She is very generous, though of course she has her faults.”

> Russian: — Как она в рожу-то Ганьке плюнула. Смелая Варька! А вы так не плюнули, и я уверен, что не от недостатка смелости. Да вот она и сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она благородная, хоть и есть недостатки.

[¶10] Varia pounced upon her brother. “This is not the place for you,” said she. “Go to father. Is he plaguing you, prince?”

> Russian: — А тебе тут нечего, — прежде всего накинулась на него Варя, — ступай к отцу. Надоедает он вам, князь?

[¶11] “Not in the least; on the contrary, he interests me.”

> Russian: — Совсем нет, напротив.

[¶12] “Scolding as usual, Varia! It is the worst thing about her. After all, I believe father may have started off with Rogojin. No doubt he is sorry now. Perhaps I had better go and see what he is doing,” added Colia, running off.

> Russian: — Ну, старшая, пошла! Вот это-то в ней и скверно. А кстати, я ведь думал, что отец наверно с Рогожиным уедет. Кается, должно быть, теперь. Посмотреть, что с ним в самом деле, — прибавил Коля, выходя.

[¶13] “Thank God, I have got mother away, and put her to bed without another scene! Gania is worried—and ashamed—not without reason! What a spectacle! I have come to thank you once more, prince, and to ask you if you knew Nastasia Philipovna before?”

> Russian: — Слава богу, увела и уложила маменьку, и ничего не возобновлялось. Ганя сконфужен и очень задумчив. Да и есть о чем. Каков урок!.. Я поблагодарить вас еще раз пришла и спросить, князь: вы до сих пор не знавали Настасью Филипповну?

[¶14] “No, I have never known her.”

> Russian: — Нет, не знал.

[¶15] “Then what did you mean, when you said straight out to her that she was not really ‘like that’? You guessed right, I fancy. It is quite possible she was not herself at the moment, though I cannot fathom her meaning. Evidently she meant to hurt and insult us. I have heard curious tales about her before now, but if she came to invite us to her house, why did she behave so to my mother? Ptitsin knows her very well; he says he could not understand her today. With Rogojin, too! No one with a spark of self-respect could have talked like that in the house of her... Mother is extremely vexed on your account, too...

> Russian: — С какой же вы стати сказали ей прямо в глаза, что она «не такая»? И, кажется, угадали. Оказалось, что и действительно, может быть, не такая. Впрочем, я ее не разберу! Конечно, у ней была цель оскорбить, это ясно. Я и прежде о ней тоже много странного слышала. Но если она приехала нас звать, то как же она начала обходиться с мамашей? Птицын ее отлично знает, он говорит, что и угадать ее не мог давеча. А с Рогожиным? Так нельзя разговаривать, если себя уважаешь, в доме своего... Маменька тоже о вас очень беспокоится.

[¶16] “That is nothing!” said the prince, waving his hand.

> Russian: — Ничего! — сказал князь и махнул рукой.

[¶17] “But how meek she was when you spoke to her!”

> Russian: — И как это она вас послушалась...

[¶18] “Meek! What do you mean?”

> Russian: — Чего послушалась?

[¶19] “You told her it was a shame for her to behave so, and her manner changed at once; she was like another person. You have some influence over her, prince,” added Varia, smiling a little.

> Russian: — Вы ей сказали, что ей стыдно, и она вдруг вся изменилась. Вы на нее влияние имеете, князь, — прибавила, чуть-чуть усмехнувшись, Варя.

[¶20] The door opened at this point, and in came Gania most unexpectedly.

> Russian: Дверь отворилась, и совершенно неожиданно вошел Ганя.

[¶21] He was not in the least disconcerted to see Varia there, but he stood a moment at the door, and then approached the prince quietly.

> Russian: Он даже и не поколебался, увидя Варю; одно время постоял на пороге и вдруг с решимостью приблизился к князю.

[¶22] “Prince,” he said, with feeling, “I was a blackguard. Forgive me!” His face gave evidence of suffering. The prince was considerably amazed, and did not reply at once. “Oh, come, forgive me, forgive me!” Gania insisted, rather impatiently. “If you like, I’ll kiss your hand. There!”

> Russian: — Князь, я сделал подло, простите меня, голубчик, — сказал он вдруг с сильным чувством. Черты лица его выражали сильную боль. Князь смотрел с изумлением и не тотчас ответил. — Ну, простите, ну, простите же! — нетерпеливо настаивал Ганя, — ну, хотите, я вашу руку сейчас поцелую!

[¶23] The prince was touched; he took Gania’s hands, and embraced him heartily, while each kissed the other.

> Russian: Князь был поражен чрезвычайно и молча, обеими руками обнял Ганю. Оба искренно поцеловались.

[¶24] “I never, never thought you were like that,” said Muishkin, drawing a deep breath. “I thought you—you weren’t capable of—”

> Russian: — Я никак, никак не думал, что вы такой! — сказал наконец князь, с трудом переводя дух. — Я думал, что вы... не способны.

[¶25] “Of what? Apologizing, eh? And where on earth did I get the idea that you were an idiot? You always observe what other people pass by unnoticed; one could talk sense to you, but—”

> Russian: — Повиниться-то?.. И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но... лучше не говорить!

[¶26] “Here is another to whom you should apologize,” said the prince, pointing to Varia.

> Russian: — Вот пред кем еще повинитесь, — сказал князь, указывая на Варю.

[¶27] “No, no! they are all enemies! I’ve tried them often enough, believe me,” and Gania turned his back on Varia with these words.

> Russian: — Нет, это уж всё враги мои. Будьте уверены, князь, много проб было; здесь искренно не прощают! — горячо вырвалось у Гани, и он повернулся от Вари в сторону.

[¶28] “But if I beg you to make it up?” said Varia.

> Russian: — Нет, прощу! — сказала вдруг Варя.

[¶29] “And you’ll go to Nastasia Philipovna’s this evening—”

> Russian: — И к Настасье Филипповне вечером поедешь?

[¶30] “If you insist: but, judge for yourself, can I go, ought I to go?”

> Russian: — Поеду, если прикажешь, только лучше сам посуди: есть ли хоть какая-нибудь возможность мне теперь ехать?

[¶31] “But she is not that sort of woman, I tell you!” said Gania, angrily. “She was only acting.”

> Russian: — Она ведь не такая. Она видишь какие загадки загадывает! Фокусы! — и Ганя злобно засмеялся.

[¶32] “I know that—I know that; but what a part to play! And think what she must take _you_ for, Gania! I know she kissed mother’s hand, and all that, but she laughed at you, all the same. All this is not good enough for seventy-five thousand roubles, my dear boy. You are capable of honourable feelings still, and that’s why I am talking to you so. Oh! _do_ take care what you are doing! Don’t you know yourself that it will end badly, Gania?”

> Russian: — Сама знаю, что не такая и с фокусами, да с какими? И еще, смотри, Ганя, за кого она тебя сама почитает? Пусть она руку мамаше поцеловала. Пусть это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе. Эй, не езди и сам! Эй, берегись! Не может это хорошо уладиться!

[¶33] So saying, and in a state of violent agitation, Varia left the room.

> Russian: Сказав это, вся взволнованная Варя быстро вышла из комнаты...

[¶34] “There, they are all like that,” said Gania, laughing, “just as if I do not know all about it much better than they do.”

> Russian: — Вот они всё так! — сказал Ганя усмехаясь. — И неужели же они думают, что я этого сам не знаю? Да ведь я гораздо больше их знаю.

[¶35] He sat down with these words, evidently intending to prolong his visit.

> Russian: Сказав это, Ганя уселся на диван, видимо желая продолжить визит.

[¶36] “If you know it so well,” said the prince a little timidly, “why do you choose all this worry for the sake of the seventy-five thousand, which, you confess, does not cover it?”

> Russian: — Если знаете сами, — спросил князь довольно робко, — как же вы этакую муку выбрали, зная, что она в самом деле семидесяти пяти тысяч не стоит?

[¶37] “I didn’t mean that,” said Gania; “but while we are upon the subject, let me hear your opinion. Is all this worry worth seventy-five thousand or not?”

> Russian: — Я не про это говорю, — пробормотал Ганя, — а кстати, скажите мне, как вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта «мука» семидесяти пяти тысяч или не стоит?

[¶38] “Certainly not.”

> Russian: — По-моему, не стоит.

[¶39] “Of course! And it would be a disgrace to marry so, eh?”

> Russian: — Ну, уж известно. И жениться так стыдно?

[¶40] “A great disgrace.”

> Russian: — Очень стыдно.

[¶41] “Oh, well, then you may know that I shall certainly do it, now. I shall certainly marry her. I was not quite sure of myself before, but now I am. Don’t say a word: I know what you want to tell me—”

> Russian: — Ну, так знайте же, что я женюсь, и теперь уж непременно. Еще давеча колебался, а теперь уж нет! Не говорите! Я знаю, что вы хотите сказать...

[¶42] “No. I was only going to say that what surprises me most of all is your extraordinary confidence.”

> Russian: — Я не о том, о чем вы думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность...

[¶43] “How so? What in?”

> Russian: — В чем? Какая уверенность?

[¶44] “That Nastasia Philipovna will accept you, and that the question is as good as settled; and secondly, that even if she did, you would be able to pocket the money. Of course, I know very little about it, but that’s my view. When a man marries for money it often happens that the wife keeps the money in her own hands.”

> Russian: — В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас и что всё это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и вышла, что семьдесят пять тысяч вам так и достанутся прямо в карман. Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю. Ганя сильно пошевелился в сторону князя. — Конечно, вы всего не знаете, — сказал он, — да и с чего бы я стал всю эту обузу принимать? — Мне кажется, что это сплошь да рядом случается: женятся на деньгах, а деньги у жены.

[¶45] “Of course, you don’t know all; but, I assure you, you needn’t be afraid, it won’t be like that in our case. There are circumstances,” said Gania, rather excitedly. “And as to her answer to me, there’s no doubt about that. Why should you suppose she will refuse me?”

> Russian: — Н-нет, у нас так не будет... Тут... тут есть обстоятельства... — пробормотал Ганя в тревожной задумчивости. — А что касается до ее ответа, то в нем уже нет сомнений, — прибавил он быстро. — Вы из чего заключаете, что она мне откажет?

[¶46] “Oh, I only judge by what I see. Varvara Ardalionovna said just now—”

> Russian: — Я ничего не знаю, кроме того, что видел; вот и Варвара Ардалионовна говорила сейчас...

[¶47] “Oh she—they don’t know anything about it! Nastasia was only chaffing Rogojin. I was alarmed at first, but I have thought better of it now; she was simply laughing at him. She looks on me as a fool because I show that I meant her money, and doesn’t realize that there are other men who would deceive her in far worse fashion. I’m not going to pretend anything, and you’ll see she’ll marry me, all right. If she likes to live quietly, so she shall; but if she gives me any of her nonsense, I shall leave her at once, but I shall keep the money. I’m not going to look a fool; that’s the first thing, not to look a fool.”

> Russian: — Э! Это они так, не знают уж что сказать. А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены, это я разглядел. Это видно было. Я давеча побоялся, а теперь разглядел. Или, может быть, как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась? — И с вами. — Пожалуй; но тут старинное бабье мщение, и больше ничего. Это страшно раздражительная, мнительная и самолюбивая женщина. Точно чином обойденный чиновник! Ей хотелось показать себя и всё свое пренебрежение к ним... ну, и ко мне; это правда, я не отрицаю... А все-таки за меня выйдет. Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать да из женских разных вопросов вытаскивать, так она бы вся у него в игольное ушко как нитка прошла. Уверил бы самолюбивую дуру (и так легко!), что ее за «благородство сердца и за несчастья» только берет, а сам все-таки на деньгах бы женился. Я не нравлюсь тут, потому что вилять не хочу; а надо бы. А что сама делает? Не то же ли самое? Так за что же после этого меня презирает да игры эти затевает? Оттого что я сам не сдаюсь да гордость показываю. Ну, да увидим! — Неужели вы ее любили до этого?

[¶48] “But Nastasia Philipovna seems to me to be such a _sensible_ woman, and, as such, why should she run blindly into this business? That’s what puzzles me so,” said the prince. “You don’t know all, you see; I tell you there are things—and besides, I’m sure that she is persuaded that I love her to distraction, and I give you my word I have a strong suspicion that she loves me, too—in her own way, of course. She thinks she will be able to make a sort of slave of me all my life; but I shall prepare a little surprise for her. I don’t know whether I ought to be confidential with you, prince; but, I assure you, you are the only decent fellow I have come across. I have not spoken so sincerely as I am doing at this moment for years. There are uncommonly few honest people about, prince; there isn’t one honester than Ptitsin, he’s the best of the lot. Are you laughing? You don’t know, perhaps, that blackguards like honest people, and being one myself I like you. _Why_ am I a blackguard? Tell me honestly, now. They all call me a blackguard because of her, and I have got into the way of thinking myself one. That’s what is so bad about the business.”

> Russian: — Любил вначале. Ну, да довольно... Есть женщины, которые годятся только в любовницы и больше ни во что. Я не говорю, что она была моею любовницей. Если захочет жить смирно, и я буду жить смирно; если же взбунтуется, тотчас же брошу, а деньги с собой захвачу. Я смешным быть не хочу; прежде всего не хочу быть смешным. — Мне всё кажется, — осторожно заметил князь, — что Настасья Филипповна умна. К чему ей, предчувствуя такую муку, в западню идти? Ведь могла бы и за другого выйти. Вот что мне удивительно. — А вот тут-то и расчет! Вы тут не всё знаете, князь... тут... и, кроме того, она убеждена, что я ее люблю до сумасшествия, клянусь вам, и, знаете ли, я крепко подозреваю, что и она меня любит, по-своему то есть, знаете поговорку: кого люблю, того и бью. Она всю жизнь будет меня за валета бубнового считать (да это-то ей, может быть, и надо) и все-таки любить по-своему; она к тому приготовляется, такой уж характер. Она чрезвычайно русская женщина, я вам скажу; ну, а я ей свой готовлю сюрприз. Эта давешняя сцена с Варей случилась нечаянно, но мне в выгоду: она теперь видела и убедилась в моей приверженности и что я все связи для нее разорву. Значит, и мы не дураки, будьте уверены. Кстати, уж вы не думаете ли, что я такой болтун? Я, голубчик князь, может, и в самом деле дурно делаю, что вам доверяюсь. Но именно потому, что вы первый из благородных людей мне попались, я на вас и накинулся, то есть «накинулся» не примите за каламбур. Вы за давешнее ведь не сердитесь, а? Я первый раз, может быть, в целые два года по сердцу говорю. Здесь ужасно мало честных людей; честнее Птицына нет. Что, вы, кажется, смеетесь али нет? Подлецы любят честных людей, — вы этого не знали? А я ведь... А впрочем, чем я подлец, скажите мне по совести? Что они меня все вслед за нею подлецом называют? И знаете, вслед за ними и за нею я и сам себя подлецом называю! Вот что подло так подло!

[¶49] “_I_ for one shall never think you a blackguard again,” said the prince. “I confess I had a poor opinion of you at first, but I have been so joyfully surprised about you just now; it’s a good lesson for me. I shall never judge again without a thorough trial. I see now that you are not only not a blackguard, but are not even quite spoiled. I see that you are quite an ordinary man, not original in the least degree, but rather weak.”

> Russian: — Я вас подлецом теперь уже никогда не буду считать, — сказал князь. — Давеча я вас уже совсем за злодея почитал, и вдруг вы меня так обрадовали, — вот и урок: не судить, не имея опыта. Теперь я вижу, что вас не только за злодея, но и за слишком испорченного человека считать нельзя. Вы, по-моему, просто самый обыкновенный человек, какой только может быть, разве только что слабый очень и нисколько не оригинальный.

[¶50] Gania laughed sarcastically, but said nothing. The prince, seeing that he did not quite like the last remark, blushed, and was silent too.

> Russian: Ганя язвительно про себя усмехнулся, но смолчал. Князь увидал, что отзыв его не понравился, сконфузился и тоже замолчал.

[¶51] “Has my father asked you for money?” asked Gania, suddenly.

> Russian: — Просил у вас отец денег? — спросил вдруг Ганя.

[¶52] “No.”

> Russian: — Нет.

[¶53] “Don’t give it to him if he does. Fancy, he was a decent, respectable man once! He was received in the best society; he was not always the liar he is now. Of course, wine is at the bottom of it all; but he is a good deal worse than an innocent liar now. Do you know that he keeps a mistress? I can’t understand how mother is so long-suffering. Did he tell you the story of the siege of Kars? Or perhaps the one about his grey horse that talked? He loves to enlarge on these absurd histories.” And Gania burst into a fit of laughter. Suddenly he turned to the prince and asked: “Why are you looking at me like that?”

> Russian: — Будет, не давайте. А ведь был даже приличный человек, я помню. Его к хорошим людям пускали. И как они скоро все кончаются, все эти старые приличные люди! Чуть только изменились обстоятельства, и нет ничего прежнего, точно порох сгорел. Он прежде так не лгал, уверяю вас: прежде он был только слишком восторженный человек, и — вот во что это разрешилось! Конечно, вино виновато. Знаете ли, что он любовницу содержит? Он уже не просто невинный лгунишка теперь стал. Понять не могу долготерпения матушки. Рассказывал он вам про осаду Карса? Или про то, как у него серая пристяжная заговорила? Он ведь до этого даже доходит. И Ганя вдруг так и покатился со смеху. — Что вы на меня так смотрите? — спросил он князя.

[¶54] “I am surprised to see you laugh in that way, like a child. You came to make friends with me again just now, and you said, ‘I will kiss your hand, if you like,’ just as a child would have said it. And then, all at once you are talking of this mad project—of these seventy-five thousand roubles! It all seems so absurd and impossible.”

> Russian: — Да я удивляюсь, что вы так искренно засмеялись. У вас, право, еще детский смех есть. Давеча вы вошли мириться и говорите: «Хотите, я вам руку поцелую», — это точно как дети бы мирились. Стало быть, еще способны же вы к таким словам и движениям. И вдруг вы начинаете читать целую лекцию об этаком мраке и об этих семидесяти пяти тысячах. Право, всё это как-то нелепо и не может быть.

[¶55] “Well, what conclusion have you reached?”

> Russian: — Что же вы заключить хотите из этого?

[¶56] “That you are rushing madly into the undertaking, and that you would do well to think it over again. It is more than possible that Varvara Ardalionovna is right.”

> Russian: — То, что вы не легкомысленно ли поступаете слишком, не осмотреться ли вам прежде? Варвара Ардалионовна, может быть, и правду говорит.

[¶57] “Ah! now you begin to moralize! I know that I am only a child, very well,” replied Gania impatiently. “That is proved by my having this conversation with you. It is not for money only, prince, that I am rushing into this affair,” he continued, hardly master of his words, so closely had his vanity been touched. “If I reckoned on that I should certainly be deceived, for I am still too weak in mind and character. I am obeying a passion, an impulse perhaps, because I have but one aim, one that overmasters all else. You imagine that once I am in possession of these seventy-five thousand roubles, I shall rush to buy a carriage... No, I shall go on wearing the old overcoat I have worn for three years, and I shall give up my club. I shall follow the example of men who have made their fortunes. When Ptitsin was seventeen he slept in the street, he sold pen-knives, and began with a copeck; now he has sixty thousand roubles, but to get them, what has he not done? Well, I shall be spared such a hard beginning, and shall start with a little capital. In fifteen years people will say, ‘Look, that’s Ivolgin, the king of the Jews!’ You say that I have no originality. Now mark this, prince—there is nothing so offensive to a man of our time and race than to be told that he is wanting in originality, that he is weak in character, has no particular talent, and is, in short, an ordinary person. You have not even done me the honour of looking upon me as a rogue. Do you know, I could have knocked you down for that just now! You wounded me more cruelly than Epanchin, who thinks me capable of selling him my wife! Observe, it was a perfectly gratuitous idea on his part, seeing there has never been any discussion of it between us! This has exasperated me, and I am determined to make a fortune! I will do it! Once I am rich, I shall be a genius, an extremely original man. One of the vilest and most hateful things connected with money is that it can buy even talent; and will do so as long as the world lasts. You will say that this is childish—or romantic. Well, that will be all the better for me, but the thing shall be done. I will carry it through. He laughs most, who laughs last. Why does Epanchin insult me? Simply because, socially, I am a nobody. However, enough for the present. Colia has put his nose in to tell us dinner is ready, twice. I’m dining out. I shall come and talk to you now and then; you shall be comfortable enough with us. They are sure to make you one of the family. I think you and I will either be great friends or enemies. Look here now, supposing I had kissed your hand just now, as I offered to do in all sincerity, should I have hated you for it afterwards?”

> Russian: — А, нравственность! Что я еще мальчишка, это я и сам знаю, — горячо перебил Ганя, — и уж хоть тем одним, что с вами такой разговор завел. Я, князь, не по расчету в этот мрак иду, — продолжал он, проговариваясь, как уязвленный в своем самолюбии молодой человек, — по расчету я бы ошибся наверно, потому и головой и характером еще не крепок. Я по страсти, по влечению иду, потому что у меня цель капитальная есть. Вы вот думаете, что я семьдесят пять тысяч получу и сейчас же карету куплю. Нет-с, я тогда третьегодний старый сюртук донашивать стану и все мои клубные знакомства брошу. У нас мало выдерживающих людей, хоть и всё ростовщики, а я хочу выдержать. Тут, главное, довести до конца — вся задача! Птицын семнадцати лет на улице спал, перочинными ножичками торговал и с копейки начал; теперь у него шестьдесят тысяч, да только после какой гимнастики! Вот эту-то я всю гимнастику и перескочу и прямо с капитала начну; чрез пятнадцать лет скажут: «Вот Иволгин, король иудейский». Вы мне говорите, что я человек не оригинальный. Заметьте себе, милый князь, что нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный. Вы меня даже хорошим подлецом не удостоили счесть, и, знаете, я вас давеча съесть за это хотел! Вы меня пуще Епанчина оскорбили, который меня считает (и без разговоров, без соблазнов, в простоте души, заметьте это) способным ему жену продать! Это, батюшка, меня давно уже бесит, и я денег хочу. Нажив деньги, знайте, — я буду человек в высшей степени оригинальный. Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира. Вы скажете, это всё по-детски или, пожалуй, поэзия, — что ж, тем мне же веселее будет, а дело все-таки сделается. Доведу и выдержу. Rira bien qui rira le dernier! Меня Епанчин почему так обижает? По злобе, что ль? Никогда-с. Просто потому, что я слишком ничтожен. Ну-с, а тогда... А однако же, довольно, и пора. Коля уже два раза нос выставлял: это он вас обедать зовет. А я со двора. Я к вам иногда забреду. Вам у нас недурно будет; теперь вас в родню прямо примут. Смотрите же, не выдавайте. Мне кажется, что мы с вами или друзьями, или врагами будем. А как вы думаете, князь, если б я давеча вам руку поцеловал (как искренно вызывался), стал бы я вам врагом за это впоследствии?

[¶58] “Certainly, but not always. You would not have been able to keep it up, and would have ended by forgiving me,” said the prince, after a pause for reflection, and with a pleasant smile.

> Russian: — Непременно стали бы, только не навсегда, потом не выдержали бы и простили, — решил князь, подумав и засмеявшись.

[¶59] “Oho, how careful one has to be with you, prince! Haven’t you put a drop of poison in that remark now, eh? By the way—ha, ha, ha!—I forgot to ask, was I right in believing that you were a good deal struck yourself with Nastasia Philipovna.”

> Russian: — Эге! Да с вами надо осторожнее. Черт знает, вы и тут яду влили. А кто знает, может быть, вы мне и враг? Кстати, ха-ха-ха! И забыл спросить: правда ли мне показалось, что вам Настасья Филипповна что-то слишком нравится, а?

[¶60] “Ye-yes.”

> Russian: — Да... нравится.

[¶61] “Are you in love with her?”

> Russian: — Влюблены?

[¶62] “N-no.”

> Russian: — Н-нет.

[¶63] “And yet you flush up as red as a rosebud! Come—it’s all right. I’m not going to laugh at you. Do you know she is a very virtuous woman? Believe it or not, as you like. You think she and Totski—not a bit of it, not a bit of it! Not for ever so long! _Au revoir!_”

> Russian: — А весь покраснел и страдает. Ну, да ничего, ничего, не буду смеяться; до свиданья. А знаете, ведь она женщина добродетельная, — можете вы этому верить? Выдумаете, она живет с тем, с Тоцким? Ни-ни! И давно уже. А заметили вы, что она сама ужасно неловка и давеча в иные секунды конфузилась? Право. Вот этакие-то и любят властвовать Ну, прощайте!

[¶64] Gania left the room in great good humour. The prince stayed behind, and meditated alone for a few minutes. At length, Colia popped his head in once more.

> Russian: Ганечка вышел гораздо развязнее, чем вошел, и в хорошем расположении духа. Князь минут с десять оставался неподвижен и думал. Коля опять просунул в дверь голову.

[¶65] “I don’t want any dinner, thanks, Colia. I had too good a lunch at General Epanchin’s.”

> Russian: — Я не хочу обедать, Коля; я давеча у Епанчиных хорошо позавтракал

[¶66] Colia came into the room and gave the prince a note; it was from the general and was carefully sealed up. It was clear from Colia’s face how painful it was to him to deliver the missive. The prince read it, rose, and took his hat.

> Russian: Коля прошел в дверь совсем и подал князю записку Она была от генерала, сложена и запечатана. По лицу Коли видно было, как было ему тяжело передавать. Князь прочел, встал и взял шляпу.

[¶67] “It’s only a couple of yards,” said Colia, blushing. “He’s sitting there over his bottle—and how they can give him credit, I cannot understand. Don’t tell mother I brought you the note, prince; I have sworn not to do it a thousand times, but I’m always so sorry for him. Don’t stand on ceremony, give him some trifle, and let that end it.”

> Russian: — Это два шага, — законфузился Коля. — Он теперь там сидит за бутылкой. И чем он там себе кредит приобрел, понять не могу? Князь, голубчик, пожалуйста, не говорите потом про меня здесь нашим, что я вам записку передал! Тысячу раз клялся этих записок не передавать, да жалко, да вот что, пожалуйста, с ним не церемоньтесь: дайте какую-нибудь мелочь, и дело с концом.

[¶68] “Come along, Colia, I want to see your father. I have an idea,” said the prince.

> Russian: — У меня, Коля, у самого мысль была; мне вашего папашу видеть надо... по одному случаю... Пойдемте же...

## 12. Part One · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/12/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/12/#p-N

[¶0] Colia took the prince to a public-house in the Litaynaya, not far off. In one of the side rooms there sat at a table—looking like one of the regular guests of the establishment—Ardalion Alexandrovitch, with a bottle before him, and a newspaper on his knee. He was waiting for the prince, and no sooner did the latter appear than he began a long harangue about something or other; but so far gone was he that the prince could hardly understand a word.

> Russian: Коля провел князя недалеко, до Литейной, в одну кафе-биллиардную, в нижнем этаже, вход с улицы. Тут направо, в углу, в отдельной комнатке, как старинный обычный посетитель, расположился Ардалион Александрович, с бутылкой пред собой на столике и в самом деле с «Indépendance Belge» в руках. Он ожидал князя; едва завидел, тотчас же отложил газету и начал было горячее и многословное объяснение, в котором, впрочем, князь почти ничего не понял, потому что генерал был уж почти что готов.

[¶1] “I have not got a ten-rouble note,” said the prince; “but here is a twenty-five. Change it and give me back the fifteen, or I shall be left without a farthing myself.”

> Russian: — Десяти рублей у меня нет, — перебил князь, — а вот двадцать пять, разменяйте и сдайте мне пятнадцать, потому что я остаюсь сам без гроша.

[¶2] “Oh, of course, of course; and you quite understand that I—”

> Russian: — О, без сомнения; и будьте уверены, что это тот же час...

[¶3] “Yes; and I have another request to make, general. Have you ever been at Nastasia Philipovna’s?”

> Russian: — Я, кроме того, к вам с одною просьбой, генерал. Вы никогда не бывали у Настасьи Филипповны?

[¶4] “I? I? Do you mean me? Often, my friend, often! I only pretended I had not in order to avoid a painful subject. You saw today, you were a witness, that I did all that a kind, an indulgent father could do. Now a father of altogether another type shall step into the scene. You shall see; the old soldier shall lay bare this intrigue, or a shameless woman will force her way into a respectable and noble family.”

> Russian: — Я? Я не бывал? Вы это мне говорите? Несколько раз, милый мой, несколько раз! — вскричал генерал в припадке самодовольной и торжествующей иронии. — Но я наконец прекратил сам, потому что не хочу поощрять неприличный союз. Вы видели сами, вы были свидетелем в это утро: я сделал всё, что мог сделать отец, — но отец кроткий и снисходительный; теперь же на сцену выйдет отец иного сорта, и тогда — увидим, посмотрим: заслуженный ли старый воин одолеет интригу, или бесстыдная камелия войдет в благороднейшее семейство.

[¶5] “Yes, quite so. I wished to ask you whether you could show me the way to Nastasia Philipovna’s tonight. I must go; I have business with her; I was not invited but I was introduced. Anyhow I am ready to trespass the laws of propriety if only I can get in somehow or other.”

> Russian: — А я вас именно хотел попросить, не можете ли вы, как знакомый, ввести меня сегодня вечером к Настасье Филипповне? Мне это надо непременно сегодня же; у меня дело; но я совсем не знаю, как войти. Я был давеча представлен, но все-таки не приглашен: сегодня там званый вечер. Я, впрочем, готов перескочить через некоторые приличия, и пусть даже смеются надо мной, только бы войти как-нибудь.

[¶6] “My dear young friend, you have hit on my very idea. It was not for this rubbish I asked you to come over here” (he pocketed the money, however, at this point), “it was to invite your alliance in the campaign against Nastasia Philipovna tonight. How well it sounds, ‘General Ivolgin and Prince Muishkin.’ That’ll fetch her, I think, eh? Capital! We’ll go at nine; there’s time yet.”

> Russian: — И вы совершенно, совершенно попали на мою идею, молодой друг мой, — воскликнул генерал восторженно, — я вас не за этою мелочью звал! — продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, — я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну! Генерал Иволгин и князь Мышкин! Каково-то это ей покажется! Я же, под видом любезности n день рождения, изреку наконец свою волю, — косвенно, не прямо, но будет всё как бы и прямо. Тогда Ганя сам увидит, как ему быть: отец ли заслуженный и... так сказать... и прочее, или... Но что будет, то будет! Ваша идея в высшей степени плодотворна. В девять часов мы отправимся, у нас есть еще время.

[¶7] “Where does she live?”

> Russian: — Где она живет?

[¶8] “Oh, a long way off, near the Great Theatre, just in the square there—It won’t be a large party.”

> Russian: — Отсюда далеко: у Большого театра, дом Мытовцовой, почти тут же на площади, в бельэтаже... У ней большого собрания не будет, даром что именинница, и разойдутся рано...

[¶9] The general sat on and on. He had ordered a fresh bottle when the prince arrived; this took him an hour to drink, and then he had another, and another, during the consumption of which he told pretty nearly the whole story of his life. The prince was in despair. He felt that though he had but applied to this miserable old drunkard because he saw no other way of getting to Nastasia Philipovna’s, yet he had been very wrong to put the slightest confidence in such a man. At last he rose and declared that he would wait no longer. The general rose too, drank the last drops that he could squeeze out of the bottle, and staggered into the street. Muishkin began to despair. He could not imagine how he had been so foolish as to trust this man. He only wanted one thing, and that was to get to Nastasia Philipovna’s, even at the cost of a certain amount of impropriety. But now the scandal threatened to be more than he had bargained for. By this time Ardalion Alexandrovitch was quite intoxicated, and he kept his companion listening while he discoursed eloquently and pathetically on subjects of all kinds, interspersed with torrents of recrimination against the members of his family. He insisted that all his troubles were caused by their bad conduct, and time alone would put an end to them. At last they reached the Litaynaya. The thaw increased steadily, a warm, unhealthy wind blew through the streets, vehicles splashed through the mud, and the iron shoes of horses and mules rang on the paving stones. Crowds of melancholy people plodded wearily along the footpaths, with here and there a drunken man among them.

> Russian: Был уже давно вечер; князь всё еще сидел, слушал и ждал генерала, начинавшего бесчисленное множество анекдотов и ни одного из них не доканчивавшего. По приходе князя он спросил новую бутылку и только чрез час ее докончил, затем спросил другую, докончил и ту. Надо полагать, что генерал успел рассказать при этом чуть не всю свою историю. Наконец князь встал и сказал, что ждать больше не может. Генерал допил из бутылки последние подонки, встал и пошел из комнаты, ступая очень нетвердо. Князь был в отчаянии. Он понять не мог, как мог он так глупо довериться. В сущности, он и не доверялся никогда; он рассчитывал на генерала, чтобы только как-нибудь войти к Настасье Филипповне, хотя бы даже с некоторым скандалом, но не рассчитывал же на чрезвычайный скандал: генерал оказался решительно пьян, в сильнейшем красноречии, и говорил без умолку, с чувством, со слезой в душе. Дело шло беспрерывно о том, что чрез дурное поведение всех членов его семейства всё рушилось и что этому пора наконец положить предел. Они вышли наконец на Литейную. Всё еще продолжалась оттепель; унылый, теплый, гнилой ветер свистал по улицам, экипажи шлепали в грязи, рысаки и клячи звонко доставали мостовую подковами. Пешеходы унылою и мокрою толпой скитались по тротуарам. Попадались пьяные.

[¶10] “Do you see those brightly-lighted windows?” said the general. “Many of my old comrades-in-arms live about here, and I, who served longer, and suffered more than any of them, am walking on foot to the house of a woman of rather questionable reputation! A man, look you, who has thirteen bullets on his breast!... You don’t believe it? Well, I can assure you it was entirely on my account that Pirogoff telegraphed to Paris, and left Sebastopol at the greatest risk during the siege. Nelaton, the Tuileries surgeon, demanded a safe conduct, in the name of science, into the besieged city in order to attend my wounds. The government knows all about it. ‘That’s the Ivolgin with thirteen bullets in him!’ That’s how they speak of me.... Do you see that house, prince? One of my old friends lives on the first floor, with his large family. In this and five other houses, three overlooking Nevsky, two in the Morskaya, are all that remain of my personal friends. Nina Alexandrovna gave them up long ago, but I keep in touch with them still... I may say I find refreshment in this little coterie, in thus meeting my old acquaintances and subordinates, who worship me still, in spite of all. General Sokolovitch (by the way, I have not called on him lately, or seen Anna Fedorovna)... You know, my dear prince, when a person does not receive company himself, he gives up going to other people’s houses involuntarily. And yet... well... you look as if you didn’t believe me.... Well now, why should I not present the son of my old friend and companion to this delightful family—General Ivolgin and Prince Muishkin? You will see a lovely girl—what am I saying—a lovely girl? No, indeed, two, three! Ornaments of this city and of society: beauty, education, culture—the woman question—poetry—everything! Added to which is the fact that each one will have a dot of at least eighty thousand roubles. No bad thing, eh?... In a word I absolutely must introduce you to them: it is a duty, an obligation. General Ivolgin and Prince Muishkin. Tableau!”

> Russian: — Видите ли вы эти освещенные бельэтажи, — говорил генерал, — здесь всё живут мои товарищи, а я, я, из них наиболее отслуживший и наиболее пострадавший, я бреду пешком к Большому театру в квартиру подозрительной женщины! Человек, у которого в груди тринадцать пуль... вы не верите? А между тем единственно для меня Пирогов в Париж телеграфировал и осажденный Севастополь на время бросил, а Нелатон, парижский гофмедик, свободный пропуск во имя науки выхлопотал и в осажденный Севастополь являлся меня осматривать. Об этом самому высшему начальству известно: «А, это тот Иволгин, у которого тринадцать пуль!..». Вот как говорят-с! Видите ли вы, князь, этот дом? Здесь в бельэтаже живет старый товарищ, генерал Соколович, с благороднейшим и многочисленнейшим семейством. Вот этот дом да еще три дома на Невском и два в Морской — вот весь теперешний круг моего знакомства, то есть собственно моего личного знакомства. Нина Александровна давно уже покорилась обстоятельствам. Я же еще продолжаю вспоминать... и, так сказать, отдыхать в образованном кругу общества прежних товарищей и подчиненных моих, которые до сих пор меня обожают. Этот генерал Соколович (а давненько, впрочем, я у него не бывал и не видал Анну Федоровну)... знаете, милый князь, когда сам не принимаешь, так как-то невольно прекращаешь и к другим. А между тем... гм... вы, кажется, не верите... Впрочем, почему же не ввести мне сына моего лучшего друга и товарища детства в этот очаровательный семейный дом? Генерал Иволгин и князь Мышкин! Вы увидите изумительную девушку, да не одну, двух, даже трех, украшение столицы и общества: красота, образованность, направление... женский вопрос, стихи — всё. это совокупилось в счастливую разнообразную смесь, не считая по крайней мере восьмидесяти тысяч рублей приданого, чистых денег, за каждою, что никогда не мешает, ни при каких женских и социальных вопросах... одним словом, я непременно, непременно должен и обязан ввести вас. Генерал Иволгин и князь Мышкин!

[¶11] “At once? Now? You must have forgotten...” began the prince.

> Russian: — Сейчас? Теперь? Но вы забыли, — начал было князь.

[¶12] “No, I have forgotten nothing. Come! This is the house—up this magnificent staircase. I am surprised not to see the porter, but .... it is a holiday... and the man has gone off... Drunken fool! Why have they not got rid of him? Sokolovitch owes all the happiness he has had in the service and in his private life to me, and me alone, but... here we are.”

> Russian: — Ничего, ничего, я не забыл, идем! Сюда, на эту великолепную лестницу. Удивляюсь, как нет швейцара, но... праздник, и швейцар отлучился. Еще не прогнали этого пьяницу. Этот Соколович всем счастьем своей жизни и службы обязан мне, одному мне, и никому иначе, но... вот мы и здесь.

[¶13] The prince followed quietly, making no further objection for fear of irritating the old man. At the same time he fervently hoped that General Sokolovitch and his family would fade away like a mirage in the desert, so that the visitors could escape, by merely returning downstairs. But to his horror he saw that General Ivolgin was quite familiar with the house, and really seemed to have friends there. At every step he named some topographical or biographical detail that left nothing to be desired on the score of accuracy. When they arrived at last, on the first floor, and the general turned to ring the bell to the right, the prince decided to run away, but a curious incident stopped him momentarily.

> Russian: Князь уже не возражал против визита и следовал послушно за генералом, чтобы не раздражить его, в твердой надежде, что генерал Соколович и всё семейство его мало-помалу испарятся как мираж и окажутся несуществующими, так что они преспокойно спустятся обратно с лестницы. Но, к своему ужасу, он стал терять эту надежду: генерал взводил его по лестнице как человек, действительно имеющий здесь знакомых, и поминутно вставлял биографические и топографические подробности, исполненные математической точности. Наконец, когда, уже взойдя в бельэтаж, остановились направо против двери одной богатой квартиры и генерал взялся за ручку колокольчика, князь решился окончательно убежать; но одно странное обстоятельство остановило его на минуту

[¶14] “You have made a mistake, general,” said he. “The name on the door is Koulakoff, and you were going to see General Sokolovitch.”

> Russian: — Вы ошиблись, генерал, — сказал он, — на дверях написано Кулаков, а вы звоните к Соколовичу.

[¶15] “Koulakoff... Koulakoff means nothing. This is Sokolovitch’s flat, and I am ringing at his door.... What do I care for Koulakoff?... Here comes someone to open.”

> Russian: — Кулаков... Кулаков ничего не доказывает. Квартира Соколовича, и я звоню к Соколовичу; наплевать на Кулакова... Да вот и отворяют

[¶16] In fact, the door opened directly, and the footman informed the visitors that the family were all away. “What a pity! What a pity! It’s just my luck!” repeated Ardalion Alexandrovitch over and over again, in regretful tones. “When your master and mistress return, my man, tell them that General Ivolgin and Prince Muishkin desired to present themselves, and that they were extremely sorry, excessively grieved...”

> Russian: Дверь действительно отворилась. Выглянул лакей и возвестил, что «господ дома нет-с». — Как жаль, как жаль, и как нарочно! — с глубочайшим сожалением повторил несколько раз Ардалион Александрович. — Доложите же, мой милый, что генерал Иволгин и князь Мышкин желали засвидетельствовать собственное свое уважение и чрезвычайно, чрезвычайно сожалели..

[¶17] Just then another person belonging to the household was seen at the back of the hall. It was a woman of some forty years, dressed in sombre colours, probably a housekeeper or a governess. Hearing the names she came forward with a look of suspicion on her face.

> Russian: В эту минуту в отворенные двери выглянуло из комнат еще одно лицо, по-видимому домашней экономки, может быть даже гувернантки, дамы лет сорока, одетой в темное платье. Она приблизилась с любопытством и недоверчивостью, услышав имена генерала Иволгина и князя Мышкина.

[¶18] “Marie Alexandrovna is not at home,” said she, staring hard at the general. “She has gone to her mother’s, with Alexandra Michailovna.”

> Russian: — Марьи Александровны нет дома, — проговорила она, особенно вглядываясь в генерала, — уехали с барышней, с Александрой Михайловной, к бабушке.

[¶19] “Alexandra Michailovna out, too! How disappointing! Would you believe it, I am always so unfortunate! May I most respectfully ask you to present my compliments to Alexandra Michailovna, and remind her... tell her, that with my whole heart I wish for her what she wished for herself on Thursday evening, while she was listening to Chopin’s Ballade. She will remember. I wish it with all sincerity. General Ivolgin and Prince Muishkin!”

> Russian: — И Александра Михайловна с ними, о боже, какое несчастие! И вообразите, сударыня, всегда-то мне такое несчастие! Покорнейше прошу вас передать мой поклон, а Александре Михайловне, чтобы припомнили... одним словом, передайте им мое сердечное пожелание того, чего они сами себе желали в четверг, вечером, при звуках баллады Шопена; они помнят... Мое сердечное пожелание! Генерал Иволгин и князь Мышкин!

[¶20] The woman’s face changed; she lost her suspicious expression. “I will not fail to deliver your message,” she replied, and bowed them out.

> Russian: — Не забуду-с, — откланивалась дама, ставшая доверчивее.

[¶21] As they went downstairs the general regretted repeatedly that he had failed to introduce the prince to his friends.

> Russian: Сходя вниз по лестнице, генерал, еще с не остывшим жаром, продолжал сожалеть, что они не застали и что князь лишился такого очаровательного знакомства.

[¶22] “You know I am a bit of a poet,” said he. “Have you noticed it? The poetic soul, you know.” Then he added suddenly—“But after all... after all I believe we made a mistake this time! I remember that the Sokolovitch’s live in another house, and what is more, they are just now in Moscow. Yes, I certainly was at fault. However, it is of no consequence.”

> Russian: — Знаете, мой милый, я несколько поэт в душе, заметили вы это? А впрочем... впрочем, кажется, мы не совсем туда заходили, — заключил он вдруг совершенно неожиданно, — Соколовичи, я теперь вспомнил, в другом доме живут и даже, кажется, теперь в Москве. Да, я несколько ошибся, но это... ничего.

[¶23] “Just tell me,” said the prince in reply, “may I count still on your assistance? Or shall I go on alone to see Nastasia Philipovna?” “Count on my assistance? Go alone? How can you ask me that question, when it is a matter on which the fate of my family so largely depends? You don’t know Ivolgin, my friend. To trust Ivolgin is to trust a rock; that’s how the first squadron I commanded spoke of me. ‘Depend upon Ivolgin,’ said they all, ‘he is as steady as a rock.’ But, excuse me, I must just call at a house on our way, a house where I have found consolation and help in all my trials for years.”

> Russian: — Я только об одном хотел бы знать, — уныло заметил князь, — совершенно ли должен я перестать на вас рассчитывать и уж не отправиться ли мне одному? — Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина. Кто говорит «Иволгин», тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний...

[¶24] “You are going home?”

> Russian: — Вы хотите зайти домой?

[¶25] “No... I wish... to visit Madame Terentieff, the widow of Captain Terentieff, my old subordinate and friend. She helps me to keep up my courage, and to bear the trials of my domestic life, and as I have an extra burden on my mind today...”

> Russian: — Нет! Я хочу... к капитанше Терентьевой, вдове капитана Терентьева, бывшего моего подчиненного... и даже друга... Здесь, у капитанши, я возрождаюсь духом и сюда несу мои житейские и семейные горести... И так как сегодня я именно с большим нравственным грузом, то я...

[¶26] “It seems to me,” interrupted the prince, “that I was foolish to trouble you just now. However, at present you... Good-bye!”

> Russian: — Мне кажется, я и без того сделал ужасную глупость, — пробормотал князь, — что давеча вас потревожил. К тому же вы теперь... Прощайте!

[¶27] “Indeed, you must not go away like that, young man, you must not!” cried the general. “My friend here is a widow, the mother of a family; her words come straight from her heart, and find an echo in mine. A visit to her is merely an affair of a few minutes; I am quite at home in her house. I will have a wash, and dress, and then we can drive to the Grand Theatre. Make up your mind to spend the evening with me.... We are just there—that’s the house... Why, Colia! you here! Well, is Marfa Borisovna at home or have you only just come?”

> Russian: — Но я не могу, не могу же отпустить вас от себя, молодой друг мой! — вскинулся генерал. — Вдова, мать семейства, и извлекает из своего сердца те струны, которые отзываются во всем моем существе. Визит к ней — это пять минут, в этом доме я без церемонии, я тут почти что живу, умоюсь, сделаю самый необходимый туалет, и тогда на извозчике мы пустимся к Большому театру. Будьте уверены, что я нуждаюсь в вас на весь вечер... Вот в этом доме, мы уже и пришли... А, Коля, ты уже здесь? Что, Марфа Борисовна дома, или ты сам только что пришел?

[¶28] “Oh no! I have been here a long while,” replied Colia, who was at the front door when the general met him. “I am keeping Hippolyte company. He is worse, and has been in bed all day. I came down to buy some cards. Marfa Borisovna expects you. But what a state you are in, father!” added the boy, noticing his father’s unsteady gait. “Well, let us go in.”

> Russian: — О нет, — отвечал Коля, как раз столкнувшись вместе с ними в воротах дома, — я здесь давным-давно, с Ипполитом, ему хуже, сегодня утром лежал. Я теперь за картами в лавочку спускался. Марфа Борисовна вас ждет. Только, папаша, ух как вы!.. — заключил Коля, пристально вглядываясь в походку и в стойку генерала. — Ну уж, пойдемте!

[¶29] On meeting Colia the prince determined to accompany the general, though he made up his mind to stay as short a time as possible. He wanted Colia, but firmly resolved to leave the general behind. He could not forgive himself for being so simple as to imagine that Ivolgin would be of any use. The three climbed up the long staircase until they reached the fourth floor where Madame Terentieff lived.

> Russian: Встреча с Колей побудила князя сопровождать генерала и к Марфе Борисовне, но только на одну минуту. Князю нужен был Коля; генерала же он во всяком случае решил бросить и простить себе не мог, что вздумал давеча на него понадеяться. Взбирались долго, в четвертый этаж, и по черной лестнице.

[¶30] “You intend to introduce the prince?” asked Colia, as they went up. “Yes, my boy. I wish to present him: General Ivolgin and Prince Muishkin! But what’s the matter?... what?... How is Marfa Borisovna?”

> Russian: — Князя познакомить хотите? — спросил Коля дорогой. — Да, друг мой, познакомить: генерал Иволгин и князь Мышкин, но что... как... Марфа Борисовна...

[¶31] “You know, father, you would have done much better not to come at all! She is ready to eat you up! You have not shown yourself since the day before yesterday and she is expecting the money. Why did you promise her any? You are always the same! Well, now you will have to get out of it as best you can.”

> Russian: — Знаете, папаша, лучше бы вам не ходить! Съест! Третий день носа не кажете, а она денег ждет. Вы зачем ей денег-то обещали? Вечно-то вы так! Теперь и разделывайтесь.

[¶32] They stopped before a somewhat low doorway on the fourth floor. Ardalion Alexandrovitch, evidently much out of countenance, pushed Muishkin in front.

> Russian: В четвертом этаже остановились пред низенькою дверью. Генерал видимо робел и совал вперед князя.

[¶33] “I will wait here,” he stammered. “I should like to surprise her. ....”

> Russian: — А я останусь здесь, — бормотал он, — я хочу сделать сюрприз...

[¶34] Colia entered first, and as the door stood open, the mistress of the house peeped out. The surprise of the general’s imagination fell very flat, for she at once began to address him in terms of reproach. Marfa Borisovna was about forty years of age. She wore a dressing-jacket, her feet were in slippers, her face painted, and her hair was in dozens of small plaits. No sooner did she catch sight of Ardalion Alexandrovitch than she screamed: “There he is, that wicked, mean wretch! I knew it was he! My heart misgave me!” The old man tried to put a good face on the affair.

> Russian: Коля вошел первый. Какая-то дама, сильно набеленная и нарумяненная, в туфлях, в куцавейке и с волосами, заплетенными в косички, лет сорока, выглянула из дверей, и сюрприз генерала неожиданно лопнул. Только что дама увидала его, как немедленно закричала: — Вот он, низкий и эхидный человек, так и ждало мое сердце!

[¶35] “Come, let us go in—it’s all right,” he whispered in the prince’s ear.

> Russian: — Войдемте, это так, — бормотал генерал князю, все еще невинно отсмеиваясь.

[¶36] But it was more serious than he wished to think. As soon as the visitors had crossed the low dark hall, and entered the narrow reception-room, furnished with half a dozen cane chairs, and two small card-tables, Madame Terentieff, in the shrill tones habitual to her, continued her stream of invectives.

> Russian: Но это не было так. Едва только вошли они, чрез темную и низенькую переднюю, в узенькую залу, обставленную полдюжиной плетеных стульев и двумя ломберными столиками, как хозяйка немедленно стала продолжать каким-то заученно-плачевным и обычным голосом:

[¶37] “Are you not ashamed? Are you not ashamed? You barbarian! You tyrant! You have robbed me of all I possessed—you have sucked my bones to the marrow. How long shall I be your victim? Shameless, dishonourable man!”

> Russian: — И не стыдно, не стыдно тебе, варвар и тиран моего семейства, варвар и изувер! Ограбил меня всю, соки высосал и тем еще недоволен! Доколе переносить я тебя буду, бесстыдный и бесчестный ты человек!

[¶38] “Marfa Borisovna! Marfa Borisovna! Here is... the Prince Muishkin! General Ivolgin and Prince Muishkin,” stammered the disconcerted old man.

> Russian: — Марфа Борисовна, Марфа Борисовна! Это... князь Мышкин. Генерал Иволгин и князь Мышкин, — бормотал трепетавший и потерявшийся генерал.

[¶39] “Would you believe,” said the mistress of the house, suddenly addressing the prince, “would you believe that that man has not even spared my orphan children? He has stolen everything I possessed, sold everything, pawned everything; he has left me nothing—nothing! What am I to do with your IOU’s, you cunning, unscrupulous rogue? Answer, devourer! answer, heart of stone! How shall I feed my orphans? with what shall I nourish them? And now he has come, he is drunk! He can scarcely stand. How, oh how, have I offended the Almighty, that He should bring this curse upon me! Answer, you worthless villain, answer!”

> Russian: — Верите ли вы, — вдруг обратилась капитанша к князю, — верите ли вы, что этот бесстыдный человек не пощадил моих сиротских детей! Всё ограбил, всё перетаскал, всё продал и заложил, ничего не оставил. Что я с твоими заемными письмами делать буду, хитрый и бессовестный ты человек? Отвечай, хитрец, отвечай мне, ненасытное сердце: чем, чем я накормлю моих сиротских детей? Вот появляется пьяный и на ногах не стоит... Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец, отвечай?

[¶40] But this was too much for the general.

> Russian: Но генералу было не до того.

[¶41] “Here are twenty-five roubles, Marfa Borisovna... it is all that I can give... and I owe even these to the prince’s generosity—my noble friend. I have been cruelly deceived. Such is... life... Now... Excuse me, I am very weak,” he continued, standing in the centre of the room, and bowing to all sides. “I am faint; excuse me! Lenotchka... a cushion... my dear!”

> Russian: — Марфа Борисовна, двадцать пять рублей... всё, что могу помощию благороднейшего друга. Князь! Я жестоко ошибся! Такова... жизнь... А теперь... извините, я слаб, — продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, — я слаб, извините! Леночка! подушку... милая!

[¶42] Lenotchka, a little girl of eight, ran to fetch the cushion at once, and placed it on the rickety old sofa. The general meant to have said much more, but as soon as he had stretched himself out, he turned his face to the wall, and slept the sleep of the just. With a grave and ceremonious air, Marfa Borisovna motioned the prince to a chair at one of the card-tables. She seated herself opposite, leaned her right cheek on her hand, and sat in silence, her eyes fixed on Muishkin, now and again sighing deeply. The three children, two little girls and a boy, Lenotchka being the eldest, came and leant on the table and also stared steadily at him. Presently Colia appeared from the adjoining room.

> Russian: Леночка, восьмилетняя девочка, немедленно сбегала за подушкой и принесла ее на клеенчатый, жесткий и ободранный диван. Генерал сел на него, с намерением еще много сказать, но только что дотронулся до дивана, как тотчас же склонился набок, повернулся к стене и заснул сном праведника. Марфа Борисовна церемонно и горестно показала князю стул у ломберного стола, сама села напротив, подперла рукой правую щеку и начала молча вздыхать, смотря на князя. Трое маленьких детей, две девочки и мальчик, из которых Леночка была старшая, подошли к столу, все трое положили на стол руки и все трое тоже пристально стали рассматривать князя. Из другой комнаты показался Коля.

[¶43] “I am very glad indeed to have met you here, Colia,” said the prince. “Can you do something for me? I must see Nastasia Philipovna, and I asked Ardalion Alexandrovitch just now to take me to her house, but he has gone to sleep, as you see. Will you show me the way, for I do not know the street? I have the address, though; it is close to the Grand Theatre.”

> Russian: — Я очень рад, что вас здесь встретил, Коля, — обратился к нему князь, — не можете ли вы мне помочь? Мне непременно нужно быть у Настасьи Филипповны. Я просил давеча Ардалиона Александровича, но он вот заснул. Проводите меня, потому я не знаю ни улиц, ни дороги. Адрес, впрочем, имею: у Большого театра, дом Мытовцовой.

[¶44] “Nastasia Philipovna? She does not live there, and to tell you the truth my father has never been to her house! It is strange that you should have depended on him! She lives near Wladimir Street, at the Five Corners, and it is quite close by. Will you go directly? It is just half-past nine. I will show you the way with pleasure.”

> Russian: — Настасья-то Филипповна? Да она никогда и не живала у Большого театра, а отец никогда и не бывал у Настасьи Филипповны, если хотите знать; странно, что вы от него чего-нибудь ожидали. Она живет близ Владимирской, у Пяти Углов, это гораздо ближе отсюда. Вам сейчас? Теперь половина десятого. Извольте, я вас доведу.

[¶45] Colia and the prince went off together. Alas! the latter had no money to pay for a cab, so they were obliged to walk.

> Russian: Князь и Коля тотчас же вышли. Увы! Князю не на что было взять и извозчика, надо было идти пешком.

[¶46] “I should have liked to have taken you to see Hippolyte,” said Colia. “He is the eldest son of the lady you met just now, and was in the next room. He is ill, and has been in bed all day. But he is rather strange, and extremely sensitive, and I thought he might be upset considering the circumstances in which you came... Somehow it touches me less, as it concerns my father, while it is _his_ mother. That, of course, makes a great difference. What is a terrible disgrace to a woman, does not disgrace a man, at least not in the same way. Perhaps public opinion is wrong in condemning one sex, and excusing the other. Hippolyte is an extremely clever boy, but so prejudiced. He is really a slave to his opinions.”

> Russian: — Я было хотел вас познакомить с Ипполитом, — сказал Коля, — он старший сын этой куцавеешной капитанши и был в другой комнате; нездоров и целый день сегодня лежал. Но он такой странный; он ужасно обидчивый, и мне показалось, что ему будет вас совестно, так как вы пришли в такую минуту... Мне все-таки не так совестно, как ему, потому что у меня отец, а у него мать, тут все-таки разница, потому что мужскому полу в таком случае нет бесчестия. А впрочем, это, может быть, предрассудок насчет предоминирования в этом случае полов. Ипполит великолепный малый, но он раб иных предрассудков.

[¶47] “Do you say he is consumptive?” “Yes. It really would be happier for him to die young. If I were in his place I should certainly long for death. He is unhappy about his brother and sisters, the children you saw. If it were possible, if we only had a little money, we should leave our respective families, and live together in a little apartment of our own. It is our dream. But, do you know, when I was talking over your affair with him, he was angry, and said that anyone who did not call out a man who had given him a blow was a coward. He is very irritable to-day, and I left off arguing the matter with him. So Nastasia Philipovna has invited you to go and see her?”

> Russian: — Вы говорите, у него чахотка? — Да, кажется, лучше бы скорее умер. Я бы на его месте непременно желал умереть. Ему братьев и сестер жалко, вот этих маленьких-то. Если бы возможно было, если бы только деньги, мы бы с ним наняли отдельную квартиру и отказались бы от наших семейств. Это наша мечта. А знаете что, когда я давеча рассказал ему про ваш случай, так он даже разозлился, говорит, что тот, кто пропустит пощечину и не вызовет на дуэль, тот подлец. Впрочем, он ужасно раздражен, я с ним и спорить уже перестал. Так вот как, вас, стало быть, Настасья Филипповна тотчас же и пригласила к себе?

[¶48] “To tell the truth, she has not.”

> Russian: — То-то и есть что нет.

[¶49] “Then how do you come to be going there?” cried Colia, so much astonished that he stopped short in the middle of the pavement. “And... and are you going to her ‘At Home’ in that costume?”

> Russian: — Как же вы идете? — воскликнул Коля и даже остановился среди тротуара, — и... и в таком платье, а там званый вечер?

[¶50] “I don’t know, really, whether I shall be allowed in at all. If she will receive me, so much the better. If not, the matter is ended. As to my clothes—what can I do?”

> Russian: — Уж, ей-богу, не знаю, как я войду. Примут — хорошо, нет — значит, дело манкировано. А насчет платья — что ж тут делать?

[¶51] “Are you going there for some particular reason, or only as a way of getting into her society, and that of her friends?”

> Russian: — А у вас дело? Или вы так только, pour passer le temps в «благородном обществе»?

[¶52] “No, I have really an object in going... That is, I am going on business it is difficult to explain, but...”

> Russian: — Нет, я, собственно... то есть я по делу... мне трудно это выразить, но...

[¶53] “Well, whether you go on business or not is your affair, I do not want to know. The only important thing, in my eyes, is that you should not be going there simply for the pleasure of spending your evening in such company—cocottes, generals, usurers! If that were the case I should despise and laugh at you. There are terribly few honest people here, and hardly any whom one can respect, although people put on airs—Varia especially! Have you noticed, prince, how many adventurers there are nowadays? Especially here, in our dear Russia. How it has happened I never can understand. There used to be a certain amount of solidity in all things, but now what happens? Everything is exposed to the public gaze, veils are thrown back, every wound is probed by careless fingers. We are for ever present at an orgy of scandalous revelations. Parents blush when they remember their old-fashioned morality. At Moscow lately a father was heard urging his son to stop at nothing—at nothing, mind you!—to get money! The press seized upon the story, of course, and now it is public property. Look at my father, the general! See what he is, and yet, I assure you, he is an honest man! Only... he drinks too much, and his morals are not all we could desire. Yes, that’s true! I pity him, to tell the truth, but I dare not say so, because everybody would laugh at me—but I do pity him! And who are the really clever men, after all? Money-grubbers, every one of them, from the first to the last. Hippolyte finds excuses for money-lending, and says it is a necessity. He talks about the economic movement, and the ebb and flow of capital; the devil knows what he means. It makes me angry to hear him talk so, but he is soured by his troubles. Just imagine—the general keeps his mother—but she lends him money! She lends it for a week or ten days at very high interest! Isn’t it disgusting? And then, you would hardly believe it, but my mother—Nina Alexandrovna—helps Hippolyte in all sorts of ways, sends him money and clothes. She even goes as far as helping the children, through Hippolyte, because their mother cares nothing about them, and Varia does the same.”

> Russian: — Ну, по какому именно, это пусть будет как вам угодно, а мне главное то, что вы там не просто напрашиваетесь на вечер, в очаровательное общество камелий, генералов и ростовщиков. Если бы так было, извините, князь, я бы над вами посмеялся и стал бы вас презирать. Здесь ужасно мало честных людей, так, даже некого совсем уважать. Поневоле свысока смотришь, а они все требуют уважения; Варя первая. И заметили вы, князь, в наш век все авантюристы! И именно у нас, в России, в нашем любезном отечестве. И как это так всё устроилось — не понимаю. Кажется, уж как крепко стояло, а что теперь? Это все говорят и везде пишут. Обличают. У нас все обличают. Родители первые на попятный и сами своей прежней морали стыдятся. Вон, в Москве, родитель уговаривал сына ни _перед чем_ не отступать для добывания денег; печатно известно. Посмотрите на моего генерала. Ну, что из него вышло? А впрочем, знаете что, мне кажется, что мой генерал честный человек; ей-богу, так! Это только всё беспорядок да вино. Ей-богу, так! Даже жалко; я только боюсь говорить, потому что все смеются; а ей-богу, жалко. И что в них, в умных-то? Все ростовщики, все сплошь до единого! Ипполит ростовщичество оправдывает, говорит, что так и нужно, экономическое потрясение, какие-то приливы и отливы, черт их дери. Мне ужасно это досадно от него, но он озлоблен. Вообразите, его мать, капитанша-то, деньги от генерала получает да ему же на скорые проценты и выдает; ужасно стыдно! А знаете, что мамаша, моя то есть мамаша, Нина Александровна, генеральша, Ипполиту деньгами, платьем, бельем и всем помогает, и даже детям отчасти, чрез Ипполита, потому что они у ней заброшены. И Варя тоже.

[¶54] “Well, just now you said there were no honest nor good people about, that there were only money-grubbers—and here they are quite close at hand, these honest and good people, your mother and Varia! I think there is a good deal of moral strength in helping people in such circumstances.”

> Russian: — Вот видите, вы говорите, людей нет честных и сильных и что все только ростовщики; вот и явились сильные люди, ваша мать и Варя. Разве помогать здесь и при таких обстоятельствах не признак нравственной силы?

[¶55] “Varia does it from pride, and likes showing off, and giving herself airs. As to my mother, I really do admire her—yes, and honour her. Hippolyte, hardened as he is, feels it. He laughed at first, and thought it vulgar of her—but now, he is sometimes quite touched and overcome by her kindness. H’m! You call that being strong and good? I will remember that! Gania knows nothing about it. He would say that it was encouraging vice.”

> Russian: — Варька из самолюбия делает, из хвастовства, чтоб от матери не отстать; ну, а мамаша действительно... я уважаю. Да, я это уважаю и оправдываю. Даже Ипполит чувствует, а он почти совсем ожесточился. Сначала было смеялся и называл это со стороны мамаши низостью; но теперь начинает иногда чувствовать. Гм! Так вы это называете силой? Я это замечу. Ганя не знает, а то бы назвал потворством.

[¶56] “Ah, Gania knows nothing about it? It seems there are many things that Gania does not know,” exclaimed the prince, as he considered Colia’s last words.

> Russian: — А Ганя не знает? Ганя многого еще, кажется, не знает, — вырвалось у задумавшегося князя.

[¶57] “Do you know, I like you very much indeed, prince? I shall never forget about this afternoon.”

> Russian: — А знаете, князь, вы мне очень нравитесь. Давешний ваш случай у меня из ума нейдет.

[¶58] “I like you too, Colia.” “Listen to me! You are going to live here, are you not?” said Colia. “I mean to get something to do directly, and earn money. Then shall we three live together? You, and I, and Hippolyte? We will hire a flat, and let the general come and visit us. What do you say?”

> Russian: — Да и вы мне очень нравитесь, Коля. — Послушайте, как вы намерены жить здесь? Я скоро достану себе занятий и буду кое-что добывать, давайте жить, я, вы и Ипполит, все трое вместе, наймемте квартиру; а генерала будем принимать к себе.

[¶59] “It would be very pleasant,” returned the prince. “But we must see. I am really rather worried just now. What! are we there already? Is that the house? What a long flight of steps! And there’s a porter! Well, Colia I don’t know what will come of it all.”

> Russian: — Я с величайшим удовольствием. Но мы, впрочем, увидим. Я теперь очень... очень расстроен. Что? уж пришли? В этом доме... какой великолепный подъезд! И швейцар. Ну, Коля, не знаю, что из этого выйдет.

[¶60] The prince seemed quite distracted for the moment.

> Russian: Князь стоял как потерянный.

[¶61] “You must tell me all about it tomorrow! Don’t be afraid. I wish you success; we agree so entirely that I can do so, although I do not understand why you are here. Good-bye!” cried Colia excitedly. “Now I will rush back and tell Hippolyte all about our plans and proposals! But as to your getting in—don’t be in the least afraid. You will see her. She is so original about everything. It’s the first floor. The porter will show you.”

> Russian: — Завтра расскажете! Не робейте очень-то. Дай вам бог успеха, потому что я сам ваших убеждений во всем! Прощайте. Я обратно туда же и расскажу Ипполиту. А что вас примут, в этом и сомнения нет, не опасайтесь! Она ужасно оригинальная. По этой лестнице в первом этаже, швейцар укажет!

## 13. Part One · Chapter XIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/13/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/13/#p-N

[¶0] The prince was very nervous as he reached the outer door; but he did his best to encourage himself with the reflection that the worst thing that could happen to him would be that he would not be received, or, perhaps, received, then laughed at for coming. But there was another question, which terrified him considerably, and that was: what was he going to do when he _did_ get in? And to this question he could fashion no satisfactory reply. If only he could find an opportunity of coming close up to Nastasia Philipovna and saying to her: “Don’t ruin yourself by marrying this man. He does not love you, he only loves your money. He told me so himself, and so did Aglaya Ivanovna, and I have come on purpose to warn you”—but even that did not seem quite a legitimate or practicable thing to do. Then, again, there was another delicate question, to which he could not find an answer; dared not, in fact, think of it; but at the very idea of which he trembled and blushed. However, in spite of all his fears and heart-quakings he went in, and asked for Nastasia Philipovna.

> Russian: Князь очень беспокоился всходя и старался всеми силами ободрить себя: «Самое большое, — думал он, — будет то, что не примут и что-нибудь нехорошее обо мне подумают или, пожалуй, и примут, да станут смеяться в глаза... Э, ничего!». И действительно, это еще не очень пугало; но вопрос: «Что же он там сделает и зачем идет?» — на этот вопрос он решительно не находил успокоительного ответа. Если бы даже и можно было каким-нибудь образом, уловив случай, сказать Настасье Филипповне: «Не выходите за этого человека и не губите себя, он вас не любит, а любит ваши деньги, он мне сам это говорил, и мне говорила Аглая Епанчина, а я пришел вам пересказать», — то вряд ли это вышло бы правильно во всех отношениях. Представлялся и еще один неразрешенный вопрос, и до того капитальный, что князь даже думать о нем боялся, даже допустить его не мог и не смел, формулировать как, не знал, краснел и трепетал при одной мысли о нем. Но кончилось тем, что, несмотря на все эти тревоги и сомнения, он все-таки вошел и спросил Настасью Филипповну.

[¶1] Nastasia occupied a medium-sized, but distinctly tasteful, flat, beautifully furnished and arranged. At one period of these five years of Petersburg life, Totski had certainly not spared his expenditure upon her. He had calculated upon her eventual love, and tried to tempt her with a lavish outlay upon comforts and luxuries, knowing too well how easily the heart accustoms itself to comforts, and how difficult it is to tear one’s self away from luxuries which have become habitual and, little by little, indispensable. Nastasia did not reject all this, she even loved her comforts and luxuries, but, strangely enough, never became, in the least degree, dependent upon them, and always gave the impression that she could do just as well without them. In fact, she went so far as to inform Totski on several occasions that such was the case, which the latter gentleman considered a very unpleasant communication indeed. But, of late, Totski had observed many strange and original features and characteristics in Nastasia, which he had neither known nor reckoned upon in former times, and some of these fascinated him, even now, in spite of the fact that all his old calculations with regard to her were long ago cast to the winds.

> Russian: Настасья Филипповна занимала не очень большую, но действительно великолепно отделанную квартиру. В эти пять лет ее петербургской жизни было одно время, в начале, когда Афанасий Иванович особенно не жалел для нее денег; он еще рассчитывал тогда на ее любовь и думал соблазнить ее, главное, комфортом и роскошью, зная, как легко прививаются привычки роскоши и как трудно потом отставать от них, когда роскошь мало-помалу обращается в необходимость. В этом случае Тоцкий пребывал верен старым добрым преданиям, не изменяя в них ничего, безгранично уважая всю непобедимую силу чувственных влияний. Настасья Филипповна от роскоши не отказывалась, даже любила ее, но — и это казалось чрезвычайно странным — никак не поддавалась ей, точно всегда могла и без нее обойтись; даже старалась несколько раз заявить о том, что неприятно поражало Тоцкого. Впрочем, многое было в Настасье Филипповне, что неприятно (а впоследствии даже до презрения) поражало Афанасия Ивановича. Не говоря уже о неизящности того сорта людей, которых она иногда приближала к себе, а стало быть, и наклонна была приближать, проглядывали в ней и еще некоторые совершенно странные наклонности: заявлялась какая-то варварская смесь двух вкусов, способность обходиться и удовлетворяться такими вещами и средствами, которых и существование нельзя бы, кажется, было допустить человеку порядочному и тонко развитому. В самом деле, если бы, говоря к примеру, Настасья Филипповна выказала вдруг какое-нибудь милое и изящное незнание, вроде, например, того, что крестьянки не могут носить батистового белья, какое она носит, то Афанасий Иванович, кажется, был бы этим чрезвычайно доволен. К этим результатам клонилось первоначально и всё воспитание Настасьи Филипповны по программе Тоцкого, который в этом роде был очень понимающий человек; но, увы! результаты оказались странные. Несмотря, однако ж, на то, все-таки было и оставалось что-то в Настасье Филипповне, что иногда поражало даже самого Афанасия Ивановича необыкновенною и увлекательною оригинальностью, какою-то силой, и прельщало его иной раз даже и теперь, когда уже рухнули все прежние расчеты его на Настасью Филипповну.

[¶2] A maid opened the door for the prince (Nastasia’s servants were all females) and, to his surprise, received his request to announce him to her mistress without any astonishment. Neither his dirty boots, nor his wide-brimmed hat, nor his sleeveless cloak, nor his evident confusion of manner, produced the least impression upon her. She helped him off with his cloak, and begged him to wait a moment in the ante-room while she announced him.

> Russian: Князя встретила девушка (прислуга у Настасьи Филипповны постоянно была женская) и, к удивлению его, выслушала его просьбу доложить о нем безо всякого недоумения. Ни грязные сапоги его, ни широкополая шляпа, ни плащ без рукавов, ни сконфуженный вид не произвели в ней ни малейшего колебания. Она сняла с него плащ, пригласила подождать в приемной и тотчас же отправилась о нем докладывать.

[¶3] The company assembled at Nastasia Philipovna’s consisted of none but her most intimate friends, and formed a very small party in comparison with her usual gatherings on this anniversary. In the first place there were present Totski, and General Epanchin. They were both highly amiable, but both appeared to be labouring under a half-hidden feeling of anxiety as to the result of Nastasia’s deliberations with regard to Gania, which result was to be made public this evening. Then, of course, there was Gania who was by no means so amiable as his elders, but stood apart, gloomy, and miserable, and silent. He had determined not to bring Varia with him; but Nastasia had not even asked after her, though no sooner had he arrived than she had reminded him of the episode between himself and the prince. The general, who had heard nothing of it before, began to listen with some interest, while Gania, drily, but with perfect candour, went through the whole history, including the fact of his apology to the prince. He finished by declaring that the prince was a most extraordinary man, and goodness knows why he had been considered an idiot hitherto, for he was very far from being one. Nastasia listened to all this with great interest; but the conversation soon turned to Rogojin and his visit, and this theme proved of the greatest attraction to both Totski and the general. Ptitsin was able to afford some particulars as to Rogojin’s conduct since the afternoon. He declared that he had been busy finding money for the latter ever since, and up to nine o’clock, Rogojin having declared that he must absolutely have a hundred thousand roubles by the evening. He added that Rogojin was drunk, of course; but that he thought the money would be forthcoming, for the excited and intoxicated rapture of the fellow impelled him to give any interest or premium that was asked of him, and there were several others engaged in beating up the money, also. All this news was received by the company with somewhat gloomy interest. Nastasia was silent, and would not say what she thought about it. Gania was equally uncommunicative. The general seemed the most anxious of all, and decidedly uneasy. The present of pearls which he had prepared with so much joy in the morning had been accepted but coldly, and Nastasia had smiled rather disagreeably as she took it from him. Ferdishenko was the only person present in good spirits. Totski himself, who had the reputation of being a capital talker, and was usually the life and soul of these entertainments, was as silent as any on this occasion, and sat in a state of, for him, most uncommon perturbation. The rest of the guests (an old tutor or schoolmaster, goodness knows why invited; a young man, very timid, and shy and silent; a rather loud woman of about forty, apparently an actress; and a very pretty, well-dressed German lady who hardly said a word all the evening) not only had no gift for enlivening the proceedings, but hardly knew what to say for themselves when addressed. Under these circumstances the arrival of the prince came almost as a godsend. The announcement of his name gave rise to some surprise and to some smiles, especially when it became evident, from Nastasia’s astonished look, that she had not thought of inviting him. But her astonishment once over, Nastasia showed such satisfaction that all prepared to greet the prince with cordial smiles of welcome.

> Russian: Общество, собравшееся у Настасьи Филипповны, состояло из самых обыкновенных и всегдашних ее знакомых. Было даже довольно малолюдно сравнительно с прежними годичными собраниями в такие же дни. Присутствовали, во-первых и в главных, Афанасий Иванович Тоцкий и Иван Федорович Епанчин; оба были любезны, но оба были в некотором затаенном беспокойстве по поводу худо скрываемого ожидания обещанного объявления насчет Гани. Кроме них, разумеется, был и Ганя — тоже очень мрачный, очень задумчивый и даже почти совсем «нелюбезный», большею частию стоявший в стороне, поодаль, и молчавший. Варю он привезти не решился, но Настасья Филипповна и не упоминала о ней; зато, только что поздоровалась с Ганей, припомнила о давешней его сцене с князем. Генерал, еще не слышавший о ней, стал интересоваться. Тогда Ганя сухо, сдержанно, но совершенно откровенно рассказал всё, что давеча произошло, и как он уже ходил к князю просить извинения. При этом он горячо высказал свое мнение, что князя весьма странно и бог знает с чего назвали идиотом, что он думает о нем совершенно напротив и что, уж конечно, этот человек себе на уме. Настасья Филипповна выслушала этот отзыв с большим вниманием и любопытно следила за Ганей, но разговор тотчас же перешел на Рогожина, так капитально участвовавшего в утрешней истории и которым тоже с чрезвычайным любопытством стали интересоваться Афанасий Иванович и Иван Федорович. Оказалось, что особенные сведения о Рогожине мог сообщить Птицын, который бился с ним по его делам чуть не до девяти часов вечера. Рогожин настаивал изо всех сил, чтобы достать сегодня же сто тысяч рублей. «Он, правда, был пьян, — заметил при этом Птицын, — но сто тысяч, как это ни трудно, ему, кажется, достанут, только не знаю, сегодня ли и все ли; а работают многие, Киндер, Трепалов, Бискуп; проценты дает какие угодно, конечно всё спьяну и с первой радости...» — заключил Птицын. Все эти известия были приняты с интересом, отчасти мрачным; Настасьи Филипповна молчала, видимо не желая высказываться; Ганя тоже. Генерал Епанчин беспокоился про себя чуть не пуще всех: жемчуг, представленный им еще утром, был принят с любезностью слишком холодною, и даже с какою-то особенною усмешкой. Один Фердыщенко состоял из всех гостей в развеселом и праздничном расположении духа и громко хохотал иногда неизвестно чему, да и то потому только, что сам навязал на себя роль шута. Сам Афанасий Иванович, слывший за тонкого и изящного рассказчика, а в прежнее время на этих вечерах обыкновенно управляющий разговором, был видимо не в духе и даже в каком-то несвойственном ему замешательстве. Остальные гости, которых было, впрочем, немного (один жалкий старичок учитель, бог знает для чего приглашенный, какой-то неизвестный и очень молодой человек, ужасно робевший и всё время молчавший, одна бойкая дама лет сорока, из актрис, и одна чрезвычайно красивая, чрезвычайно хорошо и богато одетая и необыкновенно неразговорчивая молодая дама), не только не могли особенно оживить разговор, но даже и просто иногда не знали о чем говорить. Таким образом, появление князя произошло даже кстати. Возвещение о нем произвело недоумение и несколько странных улыбок, особенно когда по удивленному виду Настасьи Филипповны узнали, что она вовсе и не думала приглашать его. Но после удивления Настасья Филипповна выказала вдруг столько удовольствия, что большинство тотчас же приготовилось встретить нечаянного гостя и смехом, и весельем.

[¶4] “Of course,” remarked General Epanchin, “he does this out of pure innocence. It’s a little dangerous, perhaps, to encourage this sort of freedom; but it is rather a good thing that he has arrived just at this moment. He may enliven us a little with his originalities.”

> Russian: — Это, положим, произошло по его невинности, — заключил Иван Федорович Епанчин, — и во всяком случае поощрять такие наклонности довольно опасно, но в настоящую минуту, право, недурно, что он вздумал пожаловать, хотя бы и таким оригинальным манером: он, может быть, и повеселит нас, сколько я о нем по крайней мере могу судить.

[¶5] “Especially as he asked himself,” said Ferdishenko.

> Russian: — Тем более что сам напросился! — тотчас включил Фердыщенко.

[¶6] “What’s that got to do with it?” asked the general, who loathed Ferdishenko.

> Russian: — Так что ж из того? — сухо спросил генерал, ненавидевший Фердыщенка.

[¶7] “Why, he must pay toll for his entrance,” explained the latter.

> Russian: — А то, что заплатит за вход, — пояснил тот.

[¶8] “H’m! Prince Muishkin is not Ferdishenko,” said the general, impatiently. This worthy gentleman could never quite reconcile himself to the idea of meeting Ferdishenko in society, and on an equal footing.

> Russian: — Ну, князь Мышкин не Фердыщенко все-таки-с, — не утерпел генерал, до сих пор не могший помириться с мыслью находиться с Фердыщенком в одном обществе и на равной ноге.

[¶9] “Oh general, spare Ferdishenko!” replied the other, smiling. “I have special privileges.”

> Russian: — Эй, генерал, щадите Фердыщенка, — ответил тот ухмыляясь. — Я ведь на особых правах.

[¶10] “What do you mean by special privileges?”

> Russian: — На каких это вы на особых правах?

[¶11] “Once before I had the honour of stating them to the company. I will repeat the explanation to-day for your excellency’s benefit. You see, excellency, all the world is witty and clever except myself. I am neither. As a kind of compensation I am allowed to tell the truth, for it is a well-known fact that only stupid people tell ‘the truth.’ Added to this, I am a spiteful man, just because I am not clever. If I am offended or injured I bear it quite patiently until the man injuring me meets with some misfortune. Then I remember, and take my revenge. I return the injury sevenfold, as Ivan Petrovitch Ptitsin says. (Of course he never does so himself.) Excellency, no doubt you recollect Kryloff’s fable, ‘The Lion and the Ass’? Well now, that’s you and I. That fable was written precisely for us.”

> Russian: — Прошлый раз я имел честь подробно разъяснить это обществу; для вашего превосходительства повторю еще раз. Изволите видеть, ваше превосходительство: у всех остроумие, а у меня нет остроумия. В вознаграждение я и выпросил позволение говорить правду, так как всем известно, что правду говорят только те, у кого нет остроумия. К тому же я человек очень мстительный, и тоже потому, что без остроумия. Я обиду всякую покорно сношу, но до первой неудачи обидчика; при первой же неудаче тотчас припоминаю и тотчас же чем-нибудь отомщаю, лягаю, как выразился обо мне Иван Петрович Птицын, который, уж конечно, сам никогда никого не лягает. Знаете Крылова басню, ваше превосходительство: «Лев да Осел»? Ну, вот это мы оба с вами и есть, про нас и написано.

[¶12] “You seem to be talking nonsense again, Ferdishenko,” growled the general.

> Russian: — Вы, кажется, опять заврались, Фердыщенко, — вскипел генерал.

[¶13] “What is the matter, excellency? I know how to keep my place. When I said just now that we, you and I, were the lion and the ass of Kryloff’s fable, of course it is understood that I take the role of the ass. Your excellency is the lion of which the fable remarks: ‘A mighty lion, terror of the woods, Was shorn of his great prowess by old age.’ And I, your excellency, am the ass.”

> Russian: — Да вы чего, ваше превосходительство? — подхватил Фердыщенко, так и рассчитывавший, что можно будет подхватить и еще побольше размазать. — Не беспокойтесь, ваше превосходительство, я свое место знаю: если я и сказал, что мы с вами Лев да Осел из Крылова басни, то роль Осла я, уж конечно, беру на себя, а ваше превосходительство — Лев, как и в басне Крылова сказано: А я, ваше превосходительство, — Осел.

[¶14] “I am of your opinion on that last point,” said Ivan Fedorovitch, with ill-concealed irritation.

> Russian: — С последним я согласен, — неосторожно вырвалось у генерала.

[¶15] All this was no doubt extremely coarse, and moreover it was premeditated, but after all Ferdishenko had persuaded everyone to accept him as a buffoon.

> Russian: Всё это было, конечно, грубо и преднамеренно выделано, но так уж принято было, что Фердыщенку позволялось играть роль шута.

[¶16] “If I am admitted and tolerated here,” he had said one day, “it is simply because I talk in this way. How can anyone possibly receive such a man as I am? I quite understand. Now, could I, a Ferdishenko, be allowed to sit shoulder to shoulder with a clever man like Afanasy Ivanovitch? There is one explanation, only one. I am given the position because it is so entirely inconceivable!”

> Russian: — Да меня для того только и держат и пускают сюда, — воскликнул раз Фердыщенко, — чтоб я именно говорил в этом духе. Ну, возможно ли в самом деле такого, как я, принимать? Ведь я понимаю же это. Ну, можно ли меня, такого Фердыщенка, с таким утонченным джентльменом, как Афанасий Иванович, рядом посадить? Поневоле остается одно толкование: для того и сажают, что это и вообразить невозможно.

[¶17] But these vulgarities seemed to please Nastasia Philipovna, although too often they were both rude and offensive. Those who wished to go to her house were forced to put up with Ferdishenko. Possibly the latter was not mistaken in imagining that he was received simply in order to annoy Totski, who disliked him extremely. Gania also was often made the butt of the jester’s sarcasms, who used this method of keeping in Nastasia Philipovna’s good graces.

> Russian: Но хоть и грубо, а все-таки бывало и едко, а иногда даже очень, и это-то, кажется, и нравилось Настасье Филипповне. Желающим непременно бывать у нее оставалось решиться переносить Фердыщенка. Он, может быть, и полную правду угадал, предположив, что его с того и начали принимать, что он с первого разу стал своим присутствием невозможен для Тоцкого. Ганя, с своей стороны, вынес от него целую бесконечность мучений, и в этом отношении Фердыщенко сумел очень пригодиться Настасье Филипповне.

[¶18] “The prince will begin by singing us a fashionable ditty,” remarked Ferdishenko, and looked at the mistress of the house, to see what she would say.

> Russian: — А князь у меня с того и начнет, что модный романс споет, — заключил Фердыщенко, посматривая, что скажет Настасья Филипповна.

[¶19] “I don’t think so, Ferdishenko; please be quiet,” answered Nastasia Philipovna dryly.

> Russian: — Не думаю, Фердыщенко, и, пожалуйста, не горячитесь, — сухо заметила она.

[¶20] “A-ah! if he is to be under special patronage, I withdraw my claws.”

> Russian: — А-а! Если он под особым покровительством, то смягчаюсь и я...

[¶21] But Nastasia Philipovna had now risen and advanced to meet the prince.

> Russian: Но Настасья Филипповна встала, не слушая, и пошла сама встретить князя.

[¶22] “I was so sorry to have forgotten to ask you to come, when I saw you,” she said, “and I am delighted to be able to thank you personally now, and to express my pleasure at your resolution.”

> Russian: — Я сожалела, — сказала она, появляясь вдруг перед князем, — что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость.

[¶23] So saying she gazed into his eyes, longing to see whether she could make any guess as to the explanation of his motive in coming to her house. The prince would very likely have made some reply to her kind words, but he was so dazzled by her appearance that he could not speak. Nastasia noticed this with satisfaction. She was in full dress this evening; and her appearance was certainly calculated to impress all beholders. She took his hand and led him towards her other guests. But just before they reached the drawing-room door, the prince stopped her, and hurriedly and in great agitation whispered to her:

> Russian: Говоря это, она пристально всматривалась в князя, силясь хоть сколько-нибудь растолковать себе его поступок. Князь, может быть, ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна заметила это с удовольствием. В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей:

[¶24] “You are altogether perfection; even your pallor and thinness are perfect; one could not wish you otherwise. I did so wish to come and see you. I—forgive me, please—”

> Russian: — В вас всё совершенство... даже то, что вы худы и бледны... вас и не желаешь представить иначе... Мне так захотелось к вам прийти... я... простите...

[¶25] “Don’t apologize,” said Nastasia, laughing; “you spoil the whole originality of the thing. I think what they say about you must be true, that you are so original.—So you think me perfection, do you?”

> Russian: — Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна, — этим нарушится вся странность и оригинальность. А правду, стало быть, про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?

[¶26] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶27] “H’m! Well, you may be a good reader of riddles but you are wrong _there_, at all events. I’ll remind you of this, tonight.”

> Russian: — Вы хоть и мастер угадывать, однако ж ошиблись. Я вам сегодня же об этом напомню...

[¶28] Nastasia introduced the prince to her guests, to most of whom he was already known. Totski immediately made some amiable remark. All seemed to brighten up at once, and the conversation became general. Nastasia made the prince sit down next to herself.

> Russian: Она представила князя гостям, из которых большей половине он был уже известен. Тоцкий тотчас же сказал какую-то любезность. Все как бы несколько оживились, все разом заговорили и засмеялись. Настасья Филипповна усадила князя подле себя.

[¶29] “Dear me, there’s nothing so very curious about the prince dropping in, after all,” remarked Ferdishenko.

> Russian: — Но, однако, что же удивительного в появлении князя? — закричал громче всех Фердыщенко. — Дело ясное, дело само за себя говорит!

[¶30] “It’s quite a clear case,” said the hitherto silent Gania. “I have watched the prince almost all day, ever since the moment when he first saw Nastasia Philipovna’s portrait, at General Epanchin’s. I remember thinking at the time what I am now pretty sure of; and what, I may say in passing, the prince confessed to myself.”

> Russian: — Дело слишком ясное и слишком за себя говорит, — подхватил вдруг молчавший Ганя. — Я наблюдал князя сегодня почти безостановочно, с самого мгновения, когда он давеча в первый раз поглядел на портрет Настасьи Филипповны, на столе у Ивана Федоровича. Я очень хорошо помню, что еще давеча о том подумал, в чем теперь убежден совершенно и в чем, мимоходом сказать, князь мне сам признался.

[¶31] Gania said all this perfectly seriously, and without the slightest appearance of joking; indeed, he seemed strangely gloomy.

> Russian: Всю эту фразу Ганя высказал чрезвычайно серьезно, без малейшей шутливости, даже мрачно, что показалось несколько странным.

[¶32] “I did not confess anything to you,” said the prince, blushing. “I only answered your question.” “Bravo! That’s frank, at any rate!” shouted Ferdishenko, and there was general laughter.

> Russian: — Я не делал вам признаний, — ответил князь покраснев, — я только ответил на ваш вопрос. — Браво, браво! — закричал Фердыщенко. — По крайней мере искренно; и хитро, и искренно! Все громко смеялись. — Да не кричите, Фердыщенко, — с отвращением заметил ему вполголоса Птицын.

[¶33] “Oh prince, prince! I never should have thought it of you;” said General Epanchin. “And I imagined you a philosopher! Oh, you silent fellows!”

> Russian: — Я, князь, от вас таких пруэсов не ожидал, — промолвил Иван Федорович. — Да знаете ли, кому это будет впору? А я-то вас считал за философа! Ай да тихонький!

[¶34] “Judging from the fact that the prince blushed at this innocent joke, like a young girl, I should think that he must, as an honourable man, harbour the noblest intentions,” said the old toothless schoolmaster, most unexpectedly; he had not so much as opened his mouth before. This remark provoked general mirth, and the old fellow himself laughed loudest of the lot, but ended with a stupendous fit of coughing. Nastasia Philipovna, who loved originality and drollery of all kinds, was apparently very fond of this old man, and rang the bell for more tea to stop his coughing. It was now half-past ten o’clock.

> Russian: — И судя по тому, что князь краснеет от невинной шутки, как невинная молодая девица, я заключаю, что он, как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно неожиданно проговорил, или, лучше сказать, прошамкал, беззубый и совершенно до сих пор молчавший семидесятилетний старичок учитель, от которого никто не мог ожидать, что он хоть заговорит-то в этот вечер. Все еще больше засмеялись. Старичок, вероятно подумавший, что смеются его остроумию, принялся, глядя на всех, еще пуще смеяться, причем жестоко раскашлялся, так что Настасья Филипповна, чрезвычайно любившая почему-то всех подобных оригиналов старичков, старушек и даже юродивых, принялась тотчас же ласкать его, расцеловала и велела подать ему еще чаю. У вошедшей служанки она спросила себе мантилью, в которую и закуталась, и приказала прибавить еще дров в камин. На вопрос, который час, служанка ответила, что уже половина одиннадцатого.

[¶35] “Gentlemen, wouldn’t you like a little champagne now?” she asked. “I have it all ready; it will cheer us up—do now—no ceremony!”

> Russian: — Господа, не хотите ли пить шампанское, — пригласила вдруг Настасья Филипповна. — У меня приготовлено. Может быть, вам станет веселее. Пожалуйста, без церемонии.

[¶36] This invitation to drink, couched, as it was, in such informal terms, came very strangely from Nastasia Philipovna. Her usual entertainments were not quite like this; there was more style about them. However, the wine was not refused; each guest took a glass excepting Gania, who drank nothing. It was extremely difficult to account for Nastasia’s strange condition of mind, which became more evident each moment, and which none could avoid noticing. She took her glass, and vowed she would empty it three times that evening. She was hysterical, and laughed aloud every other minute with no apparent reason—the next moment relapsing into gloom and thoughtfulness. Some of her guests suspected that she must be ill; but concluded at last that she was expecting something, for she continued to look at her watch impatiently and unceasingly; she was most absent and strange.

> Russian: Предложение пить, и особенно в таких наивных выражениях, показалось очень странным от Настасьи Филипповны. Все знали необыкновенную чинность на ее прежних вечерах. Вообще вечер становился веселее, но не по-обычному. От вина, однако, не отказались, во-первых, сам генерал, во-вторых, бойкая барыня, старичок, Фердыщенко, за ними и все. Тоцкий взял тоже свой бокал, надеясь угармонировать наступающий новый тон, придав ему по возможности характер милой шутки. Один только Ганя ничего не пил. В странных же, иногда очень резких и быстрых выходках Настасьи Филипповны, которая тоже взяла вина и объявила, что сегодня вечером выпьет три бокала, в ее истерическом и беспредметном смехе, перемежающемся вдруг с молчаливою и даже угрюмою задумчивостью, трудно было и понять что-нибудь. Одни подозревали в ней лихорадку; стали наконец замечать, что и она как бы ждет чего-то сама, часто посматривает на часы, становится нетерпеливою, рассеянною.

[¶37] “You seem to be a little feverish tonight,” said the actress.

> Russian: — У вас как будто маленькая лихорадка? — спросила бойкая барыня.

[¶38] “Yes; I feel quite ill. I have been obliged to put on this shawl—I feel so cold,” replied Nastasia. She certainly had grown very pale, and every now and then she tried to suppress a trembling in her limbs.

> Russian: — Даже большая, а не маленькая, я для того и в мантилью закуталась, — ответила Настасья Филипповна, в самом деле ставшая бледнее и как будто по временам сдерживавшая в себе сильную дрожь. Все затревожились и зашевелились.

[¶39] “Had we not better allow our hostess to retire?” asked Totski of the general.

> Russian: — А не дать ли нам хозяйке покой? — высказался Тоцкий, посматривая на Ивана Федоровича.

[¶40] “Not at all, gentlemen, not at all! Your presence is absolutely necessary to me tonight,” said Nastasia, significantly. As most of those present were aware that this evening a certain very important decision was to be taken, these words of Nastasia Philipovna’s appeared to be fraught with much hidden interest. The general and Totski exchanged looks; Gania fidgeted convulsively in his chair.

> Russian: — Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть. Ваше присутствие особенно сегодня для меня необходимо, — настойчиво и значительно объявила вдруг Настасья Филипповна. И так как почти уже все гости узнали, что в этот вечер назначено быть очень важному решению, то слова эти показались чрезвычайно вескими. Генерал и Тоцкий еще раз переглянулись, Ганя судорожно шевельнулся.

[¶41] “Let’s play at some game!” suggested the actress.

> Russian: — Хорошо в пети-жё какое-нибудь играть, — сказала бойкая барыня.

[¶42] “I know a new and most delightful game, added Ferdishenko.

> Russian: — Я знаю одно великолепнейшее и новое пети-жё, — подхватил Фердыщенко, — по крайней мере такое, что однажды только и происходило на свете, да и то не удалось.

[¶43] “What is it?” asked the actress.

> Russian: — Что такое? — спросила бойкая барыня.

[¶44] “Well, when we tried it we were a party of people, like this, for instance; and somebody proposed that each of us, without leaving his place at the table, should relate something about himself. It had to be something that he really and honestly considered the very worst action he had ever committed in his life. But he was to be honest—that was the chief point! He wasn’t to be allowed to lie.”

> Russian: — Нас однажды компания собралась, ну и подпили это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать! — Странная мысль, — сказал генерал. — Да уж чего страннее, ваше превосходительство, да тем-то и хорошо. — Смешная мысль, — сказал Тоцкий, — а впрочем, понятная: хвастовство особого рода. — Может, того-то и надо было, Афанасий Иванович. — Да этак заплачешь, а не засмеешься, с таким пети-жё, — заметила бойкая барыня.

[¶45] “What an extraordinary idea!” said the general.

> Russian: — Вещь совершенно невозможная и нелепая, — отозвался Птицын.

[¶46] “That’s the beauty of it, general!”

> Russian: — А удалось? — спросила Настасья Филипповна.

[¶47] “It’s a funny notion,” said Totski, “and yet quite natural—it’s only a new way of boasting.” “Perhaps that is just what was so fascinating about it.”

> Russian: — То-то и есть что нет, вышло скверно, всяк действительно кое-что рассказал, многие правду, и представьте себе, ведь даже с удовольствием иные рассказывали, а потом всякому стыдно стало, не выдержали! В целом, впрочем, было превесело, в своем то есть роде.

[¶48] “Why, it would be a game to cry over—not to laugh at!” said the actress. “Did it succeed?” asked Nastasia Philipovna. “Come, let’s try it, let’s try it; we really are not quite so jolly as we might be—let’s try it! We may like it; it’s original, at all events!”

> Russian: — А право, это бы хорошо! — заметила Настасья Филипповна, вдруг вся оживляясь. — Право бы, попробовать, господа! В самом деле, нам как-то невесело. Если бы каждый из нас согласился что-нибудь рассказать... в этом роде... разумеется, по согласию, тут полная воля, а? Может, мы выдержим? По крайней мере ужасно оригинально...

[¶49] “Yes,” said Ferdishenko; “it’s a good idea—come along—the men begin. Of course no one need tell a story if he prefers to be disobliging. We must draw lots! Throw your slips of paper, gentlemen, into this hat, and the prince shall draw for turns. It’s a very simple game; all you have to do is to tell the story of the worst action of your life. It’s as simple as anything. I’ll prompt anyone who forgets the rules!”

> Russian: — Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из всей своей жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!

[¶50] No one liked the idea much. Some smiled, some frowned; some objected, but faintly, not wishing to oppose Nastasia’s wishes; for this new idea seemed to be rather well received by her. She was still in an excited, hysterical state, laughing convulsively at nothing and everything. Her eyes were blazing, and her cheeks showed two bright red spots against the white. The melancholy appearance of some of her guests seemed to add to her sarcastic humour, and perhaps the very cynicism and cruelty of the game proposed by Ferdishenko pleased her. At all events she was attracted by the idea, and gradually her guests came round to her side; the thing was original, at least, and might turn out to be amusing. “And supposing it’s something that one—one can’t speak about before ladies?” asked the timid and silent young man.

> Russian: Идея никому не нравилась. Одни хмурились, другие лукаво улыбались. Некоторые возражали, но не очень, например Иван Федорович, не желавший перечить Настасье Филипповне и заметивший, как увлекает ее эта странная мысль. В желаниях своих Настасья Филипповна всегда была неудержима и беспощадна, если только решалась высказывать их, хотя бы это были самые капризные и даже для нее самой бесполезные желания. И теперь она была как в истерике, суетилась, смеялась судорожно, припадочно, особенно на возражения встревоженного Тоцкого. Темные глаза ее засверкали, на бледных щеках показались два красных пятна. Унылый и брезгливый оттенок физиономий некоторых из гостей, может быть, еще более разжигал ее насмешливое желание; может быть, ой именно нравилась циничность и жестокость идеи. Иные даже уверены были, что у ней тут какой-нибудь особый расчет. Впрочем, стали соглашаться: во всяком случае было любопытно, а для многих так очень заманчиво. Фердыщенко суетился более всех. — А если что-нибудь такое, что и рассказать невозможно... при дамах, — робко заметил молчавший юноша.

[¶51] “Why, then of course, you won’t say anything about it. As if there are not plenty of sins to your score without the need of those!” said Ferdishenko.

> Russian: — Так вы это и не рассказывайте; будто мало и без того скверных поступков, — ответил Фердыщенко, — эх вы, юноша!

[¶52] “But I really don’t know which of my actions is the worst,” said the lively actress.

> Russian: — А я вот и не знаю, который из моих поступков самым дурным считать, — включила бойкая барыня.

[¶53] “Ladies are exempted if they like.”

> Russian: — Дамы от обязанности рассказывать увольняются, — повторил Фердыщенко, — но только увольняются; собственное вдохновение с признательностью допускается. Мужчины же, если уж слишком не хотят, увольняются.

[¶54] “And how are you to know that one isn’t lying? And if one lies the whole point of the game is lost,” said Gania. “Oh, but think how delightful to hear how one’s friends lie! Besides you needn’t be afraid, Gania; everybody knows what your worst action is without the need of any lying on your part. Only think, gentlemen,”—and Ferdishenko here grew quite enthusiastic, “only think with what eyes we shall observe one another tomorrow, after our tales have been told!”

> Russian: — Да как тут доказать, что я не солгу? — спросил Ганя. — А если солгу, то вся мысль игры пропадает. И кто же не солжет? Всякий непременно лгать станет. — Да уж одно то заманчиво, как тут будет лгать человек. Тебе же, Ганечка, особенно опасаться нечего, что солжешь, потому что самый скверный поступок твой и без того всем известен. Да вы подумайте только, господа, — воскликнул вдруг в каком-то вдохновении Фердыщенко, — подумайте только, какими глазами мы потом друг на друга будем глядеть, завтра например, после рассказов-то!

[¶55] “But surely this is a joke, Nastasia Philipovna?” asked Totski. “You don’t really mean us to play this game.”

> Russian: — Да разве это возможно? Неужели это в самом деле серьезно, Настасья Филипповна? — с достоинством спросил Тоцкий.

[¶56] “Whoever is afraid of wolves had better not go into the wood,” said Nastasia, smiling.

> Russian: — Волка бояться — в лес не ходить! — с усмешкой заметила Настасья Филипповна.

[¶57] “But, pardon me, Mr. Ferdishenko, is it possible to make a game out of this kind of thing?” persisted Totski, growing more and more uneasy. “I assure you it can’t be a success.”

> Russian: — Но позвольте, господин Фердыщенко, разве возможно устроить из этого пети-жё? — продолжал, тревожась всё более и более, Тоцкий. — Уверяю вас, что такие вещи никогда не удаются; вы же сами говорите, что это не удалось уже раз.

[¶58] “And why not? Why, the last time I simply told straight off about how I stole three roubles.”

> Russian: — Как не удалось! Я рассказал же прошедший раз, как три целковых украл, так-таки взял да и рассказал!

[¶59] “Perhaps so; but it is hardly possible that you told it so that it seemed like truth, or so that you were believed. And, as Gavrila Ardalionovitch has said, the least suggestion of a falsehood takes all point out of the game. It seems to me that sincerity, on the other hand, is only possible if combined with a kind of bad taste that would be utterly out of place here.”

> Russian: — Положим. Но ведь возможности не было, чтобы вы так рассказали, что стало похоже на правду и вам поверили? А Гаврила Ардалионович совершенно справедливо заметил, что чуть-чуть послышится фальшь, и вся мысль игры пропадает. Правда возможна тут только случайно, при особого рода хвастливом настроении слишком дурного тона, здесь немыслимом и совершенно неприличном.

[¶60] “How subtle you are, Afanasy Ivanovitch! You astonish me,” cried Ferdishenko. “You will remark, gentlemen, that in saying that I could not recount the story of my theft so as to be believed, Afanasy Ivanovitch has very ingeniously implied that I am not capable of thieving—(it would have been bad taste to say so openly); and all the time he is probably firmly convinced, in his own mind, that I am very well capable of it! But now, gentlemen, to business! Put in your slips, ladies and gentlemen—is yours in, Mr. Totski? So—then we are all ready; now prince, draw, please.” The prince silently put his hand into the hat, and drew the names. Ferdishenko was first, then Ptitsin, then the general, Totski next, his own fifth, then Gania, and so on; the ladies did not draw.

> Russian: — Но какой же вы утонченнейший человек, Афанасий Иванович, так даже меня дивите! — вскричал Фердыщенко. — Представьте себе, господа, своим замечанием, что я не мог рассказать о моем воровстве так, чтобы стало похоже на правду, Афанасий Иванович тончайшим образом намекает, что я и не мог в самом деле украсть (потому что это вслух говорить неприлично), хотя, может быть, совершенно уверен сам про себя, что Фердыщенко и очень бы мог украсть! Но к делу, господа, к делу, жеребьи собраны, да и вы, Афанасий Иванович, свой положили, стало быть, никто не отказывается! Князь, вынимайте! Князь молча опустил руку в шляпу и вынул первый жребий — Фердыщенка, второй — Птицына, третий — генерала, четвертый — Афанасия Ивановича, пятый — свой, шестой — Гани и т.д. Дамы жребиев не положили

[¶61] “Oh, dear! oh, dear!” cried Ferdishenko. “I did so hope the prince would come out first, and then the general. Well, gentlemen, I suppose I must set a good example! What vexes me much is that I am such an insignificant creature that it matters nothing to anybody whether I have done bad actions or not! Besides, which am I to choose? It’s an _embarras de richesse_. Shall I tell how I became a thief on one occasion only, to convince Afanasy Ivanovitch that it is possible to steal without being a thief?”

> Russian: — О боже, какое несчастие! — вскричал Фердыщенко. — А я-то думал, что первая очередь выйдет князю, а вторая — генералу. Но, слава богу, по крайней мере Иван Петрович после меня, и я буду вознагражден Ну, господа, конечно, я обязан подать благородный пример, но всего более жалею в настоящую минуту о том, что я так ничтожен и ничем не замечателен; даже чин на мне самый премаленький; ну, что в самом деле интересного в том, что Фердыщенко сделал скверный поступок? Да и какой мой самый дурной поступок? Тут embarras de richesse. Разве опять про то же самое воровство рассказать, чтоб убедить Афанасия Ивановича, что можно украсть, вором не бывши.

[¶62] “Do go on, Ferdishenko, and don’t make unnecessary preface, or you’ll never finish,” said Nastasia Philipovna. All observed how irritable and cross she had become since her last burst of laughter; but none the less obstinately did she stick to her absurd whim about this new game. Totski sat looking miserable enough. The general lingered over his champagne, and seemed to be thinking of some story for the time when his turn should come.

> Russian: — Вы меня убеждаете и в том, господин Фердыщенко, что действительно можно ощущать удовольствие до упоения, рассказывая о сальных своих поступках, хотя бы о них и не спрашивали... А впрочем... Извините, господин Фердыщенко. — Начинайте, Фердыщенко, вы ужасно много болтаете лишнего и никогда не докончите! — раздражительно и нетерпеливо приказала Настасья Филипповна. Все заметили, что, после своего недавнего припадочного смеха, она вдруг стала даже угрюма, брюзглива и раздражительна; тем не менее упрямо и деспотично стояла на своей невозможной прихоти. Афанасий Иванович страдал ужасно. Бесил его и Иван Федорович: он сидел за шампанским как ни в чем не бывало и даже, может быть, рассчитывал рассказать что-нибудь в свою очередь.

## 14. Part One · Chapter XIV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/14/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/14/#p-N

[¶0] “I have no wit, Nastasia Philipovna,” began Ferdishenko, “and therefore I talk too much, perhaps. Were I as witty, now, as Mr. Totski or the general, I should probably have sat silent all the evening, as they have. Now, prince, what do you think?—are there not far more thieves than honest men in this world? Don’t you think we may say there does not exist a single person so honest that he has never stolen anything whatever in his life?” “What a silly idea,” said the actress. “Of course it is not the case. I have never stolen anything, for one.”

> Russian: — Остроумия нет, Настасья Филипповна, оттого и болтаю лишнее! — вскричал Фердыщенко, начиная свой рассказ. — Было б у меня такое же остроумие, как у Афанасия Ивановича или у Ивана Петровича, так я бы сегодня всё сидел да молчал, подобно Афанасию Ивановичу и Ивану Петровичу. Князь, позвольте вас спросить, как вы думаете, мне вот всё кажется, что на свете гораздо больше воров, чем неворов, и что нет даже такого самого честного человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не украл. Это моя мысль, из чего, впрочем, я вовсе не заключаю, что всё сплошь одни воры, хотя, ей-богу, ужасно бы хотелось иногда и это заключить. Как же вы думаете? — Фу, как вы глупо рассказываете, — отозвалась Дарья Алексеевна, — и какой вздор, не может быть, чтобы все что-нибудь да украли; я никогда ничего не украла.

[¶1] “H’m! very well, Daria Alexeyevna; you have not stolen anything—agreed. But how about the prince, now—look how he is blushing!”

> Russian: — Вы ничего никогда не украли, Дарья Алексеевна; но что скажет князь, который вдруг весь покраснел? — Мне кажется, что вы говорите правду, но только очень преувеличиваете, — сказал князь, действительно отчего-то покрасневший.

[¶2] “I think you are partially right, but you exaggerate,” said the prince, who had certainly blushed up, of a sudden, for some reason or other.

> Russian: — А вы сами, князь, ничего не украли? — Фу! как это смешно! Опомнитесь, господин Фердыщенко, — вступился генерал. — Просто-запросто, как пришлось к делу, так и стыдно стало рассказывать, вот и хотите князя с собой же прицепить, благо он безответный, — отчеканила Дарья Алексеевна.

[¶3] “Ferdishenko—either tell us your story, or be quiet, and mind your own business. You exhaust all patience,” cuttingly and irritably remarked Nastasia Philipovna.

> Russian: — Фердыщенко, или рассказывайте, или молчите и знайте одного себя. Вы истощаете всякое терпение, — резко и досадливо проговорила Настасья Филипповна.

[¶4] “Immediately, immediately! As for my story, gentlemen, it is too stupid and absurd to tell you. “I assure you I am not a thief, and yet I have stolen; I cannot explain why. It was at Semeon Ivanovitch Ishenka’s country house, one Sunday. He had a dinner party. After dinner the men stayed at the table over their wine. It struck me to ask the daughter of the house to play something on the piano; so I passed through the corner room to join the ladies. In that room, on Maria Ivanovna’s writing-table, I observed a three-rouble note. She must have taken it out for some purpose, and left it lying there. There was no one about. I took up the note and put it in my pocket; why, I can’t say. I don’t know what possessed me to do it, but it was done, and I went quickly back to the dining-room and reseated myself at the dinner-table. I sat and waited there in a great state of excitement. I talked hard, and told lots of stories, and laughed like mad; then I joined the ladies. “In half an hour or so the loss was discovered, and the servants were being put under examination. Daria, the housemaid was suspected. I exhibited the greatest interest and sympathy, and I remember that poor Daria quite lost her head, and that I began assuring her, before everyone, that I would guarantee her forgiveness on the part of her mistress, if she would confess her guilt. They all stared at the girl, and I remember a wonderful attraction in the reflection that here was I sermonizing away, with the money in my own pocket all the while. I went and spent the three roubles that very evening at a restaurant. I went in and asked for a bottle of Lafite, and drank it up; I wanted to be rid of the money. “I did not feel much remorse either then or afterwards; but I would not repeat the performance—believe it or not as you please. There—that’s all.”

> Russian: — Сию минуту, Настасья Филипповна; но уж если князь сознался, потому что я стою на том, что князь всё равно что сознался, то что же бы, например, сказал другой кто-нибудь (никого не называя), если бы захотел когда-нибудь правду сказать? Что же касается до меня, господа, то дальше и рассказывать совсем нечего: очень просто, и глупо, и скверно. Но уверяю вас, что я не вор; украл же не знаю как. Это было третьего года, на даче у Семена Ивановича Ищенка, в воскресенье. У него обедали гости. После обеда мужчины остались за вином. Мне вздумалось попросить Марью Семеновну, дочку его, барышню, что-нибудь на фортепиано сыграть. Прохожу чрез угловую комнату, на рабочем столике у Марьи Ивановны три рубля лежат, зеленая бумажка: вынула, чтобы выдать для чего-то по хозяйству. В комнате никовошенько. Я взял бумажку и положил в карман, для чего — не знаю. Что на меня нашло — не понимаю. Только я поскорей воротился и сел за стол. Я всё сидел и ждал, в довольно сильном волнении, болтал без умолку, анекдоты рассказывал, смеялся; подсел потом к барыням. Чрез полчаса примерно хватились и стали спрашивать у служанок. Дарью-служанку заподозрили. Я выказал необыкновенное любопытство и участие и помню даже, когда Дарья совсем потерялась, стал убеждать ее, чтоб она повинилась, головой ручаясь за доброту Марьи Ивановны, и это вслух, и при всех. Все глядели, а я необыкновенное удовольствие ощущал именно оттого, что я проповедую, а бумажка-то у меня в кармане лежит. Эти три целковых я в тот же вечер пропил в ресторане. Вошел и спросил бутылку лафиту; никогда до того я не спрашивал так одну бутылку, без ничего; захотелось поскорее истратить. Особенного угрызения совести я ни тогда, ни потом не чувствовал. Другой раз наверное не повторил бы; этому верьте или нет, как угодно, я не интересуюсь. Ну-с, вот и всё.

[¶5] “Only, of course that’s not nearly your worst action,” said the actress, with evident dislike in her face.

> Russian: — Только, уж конечно, это не самый худший ваш поступок, — с отвращением сказала Дарья Алексеевна.

[¶6] “That was a psychological phenomenon, not an action,” remarked Totski.

> Russian: — Это психологический случай, а не поступок, — заметил Афанасий Иванович.

[¶7] “And what about the maid?” asked Nastasia Philipovna, with undisguised contempt.

> Russian: — А служанка? — спросила Настасья Филипповна, не скрывая самого брезгливого отвращения.

[¶8] “Oh, she was turned out next day, of course. It’s a very strict household, there!”

> Russian: — А служанку согнали на другой же день, разумеется. Это строгий дом.

[¶9] “And you allowed it?”

> Russian: — И вы допустили?

[¶10] “I should think so, rather! I was not going to return and confess next day,” laughed Ferdishenko, who seemed a little surprised at the disagreeable impression which his story had made on all parties.

> Russian: — Вот прекрасно! Так неужели же мне было пойти и сказать на себя? — захихикал Фердыщенко, впрочем пораженный отчасти общим слишком неприятным впечатлением от его рассказа.

[¶11] “How mean you were!” said Nastasia.

> Russian: — Как это грязно! — вскричала Настасья Филипповна.

[¶12] “Bah! you wish to hear a man tell of his worst actions, and you expect the story to come out goody-goody! One’s worst actions always are mean. We shall see what the general has to say for himself now. All is not gold that glitters, you know; and because a man keeps his carriage he need not be specially virtuous, I assure you, all sorts of people keep carriages. And by what means?”

> Russian: — Ба! Вы хотите от человека слышать самый скверный его поступок и при этом блеска требуете! Самые скверные поступки и всегда очень грязны, мы сейчас это от Ивана Петровича услышим; да и мало ли что снаружи блестит и добродетелью хочет казаться, потому что своя карета есть. Мало ли кто свою карету имеет... И какими способами...

[¶13] In a word, Ferdishenko was very angry and rapidly forgetting himself; his whole face was drawn with passion. Strange as it may appear, he had expected much better success for his story. These little errors of taste on Ferdishenko’s part occurred very frequently. Nastasia trembled with rage, and looked fixedly at him, whereupon he relapsed into alarmed silence. He realized that he had gone a little too far.

> Russian: Одним словом, Фердыщенко совершенно не выдержал и вдруг озлобился, даже до забвения себя, перешел чрез мерку; даже всё лицо его покривилось. Как ни странно, но очень могло быть, что он ожидал совершенно другого успеха от своего рассказа. Эти «промахи» дурного тона и «хвастовство особого рода», как выразился об этом Тоцкий, случались весьма часто с Фердыщенком и были совершенно в его характере. Настасья Филипповна даже вздрогнула от гнева и пристально поглядела на Фердыщенка; тот мигом струсил и примолк, чуть не похолодев от испуга: слишком далеко уж зашел.

[¶14] “Had we not better end this game?” asked Totski.

> Russian: — А не кончить ли совсем? — лукаво спросил Афанасий Иванович.

[¶15] “It’s my turn, but I plead exemption,” said Ptitsin. “You don’t care to oblige us?” asked Nastasia.

> Russian: — Очередь моя, но я пользуюсь моею льготой и не стану рассказывать, — решительно сказал Птицын.

[¶16] “I cannot, I assure you. I confess I do not understand how anyone can play this game.”

> Russian: — Вы не хотите? — Не могу, Настасья Филипповна; да и вообще считаю такое пети-жё невозможным.

[¶17] “Then, general, it’s your turn,” continued Nastasia Philipovna, “and if you refuse, the whole game will fall through, which will disappoint me very much, for I was looking forward to relating a certain ‘page of my own life.’ I am only waiting for you and Afanasy Ivanovitch to have your turns, for I require the support of your example,” she added, smiling.

> Russian: — Генерал, кажется, по очереди следует вам, — обратилась к нему Настасья Филипповна, — если и вы откажетесь, то у нас всё вслед за вами расстроится, и мне будет жаль, потому что я рассчитывала рассказать в заключение один поступок «из моей собственной жизни», но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, потому что вы должны же меня ободрить, — заключила она рассмеявшись.

[¶18] “Oh, if you put it in that way,” cried the general, excitedly, “I’m ready to tell the whole story of my life, but I must confess that I prepared a little story in anticipation of my turn.”

> Russian: — О, если и вы обещаетесь, — с жаром вскричал генерал, — то я готов вам хоть всю мою жизнь пересказать; но я, признаюсь, ожидая очереди, уже приготовил свой анекдот...

[¶19] Nastasia smiled amiably at him; but evidently her depression and irritability were increasing with every moment. Totski was dreadfully alarmed to hear her promise a revelation out of her own life.

> Russian: — И уже по одному виду его превосходительства можно заключить, с каким особенным литературным удовольствием он обработал свой анекдотик, — осмелился заметить всё еще несколько смущенный Фердыщенко, ядовито улыбаясь. Настасья Филипповна мельком взглянула на генерала и тоже про себя улыбнулась. Но видно было, что тоска и раздражительность усиливались в ней всё сильнее и сильнее. Афанасий Иванович испугался вдвое, услышав про обещание рассказа.

[¶20] “I, like everyone else,” began the general, “have committed certain not altogether graceful actions, so to speak, during the course of my life. But the strangest thing of all in my case is, that I should consider the little anecdote which I am now about to give you as a confession of the worst of my ‘bad actions.’ It is thirty-five years since it all happened, and yet I cannot to this very day recall the circumstances without, as it were, a sudden pang at the heart. “It was a silly affair—I was an ensign at the time. You know ensigns—their blood is boiling water, their circumstances generally penurious. Well, I had a servant Nikifor who used to do everything for me in my quarters, economized and managed for me, and even laid hands on anything he could find (belonging to other people), in order to augment our household goods; but a faithful, honest fellow all the same. “I was strict, but just by nature. At that time we were stationed in a small town. I was quartered at an old widow’s house, a lieutenant’s widow of eighty years of age. She lived in a wretched little wooden house, and had not even a servant, so poor was she. “Her relations had all died off—her husband was dead and buried forty years since; and a niece, who had lived with her and bullied her up to three years ago, was dead too; so that she was quite alone. “Well, I was precious dull with her, especially as she was so childish that there was nothing to be got out of her. Eventually, she stole a fowl of mine; the business is a mystery to this day; but it could have been no one but herself. I requested to be quartered somewhere else, and was shifted to the other end of the town, to the house of a merchant with a large family, and a long beard, as I remember him. Nikifor and I were delighted to go; but the old lady was not pleased at our departure. “Well, a day or two afterwards, when I returned from drill, Nikifor says to me: ‘We oughtn’t to have left our tureen with the old lady, I’ve nothing to serve the soup in.’ “I asked how it came about that the tureen had been left. Nikifor explained that the old lady refused to give it up, because, she said, we had broken her bowl, and she must have our tureen in place of it; she had declared that I had so arranged the matter with herself. “This baseness on her part of course aroused my young blood to fever heat; I jumped up, and away I flew. “I arrived at the old woman’s house beside myself. She was sitting in a corner all alone, leaning her face on her hand. I fell on her like a clap of thunder. ‘You old wretch!’ I yelled and all that sort of thing, in real Russian style. Well, when I began cursing at her, a strange thing happened. I looked at her, and she stared back with her eyes starting out of her head, but she did not say a word. She seemed to sway about as she sat, and looked and looked at me in the strangest way. Well, I soon stopped swearing and looked closer at her, asked her questions, but not a word could I get out of her. The flies were buzzing about the room and only this sound broke the silence; the sun was setting outside; I didn’t know what to make of it, so I went away. “Before I reached home I was met and summoned to the major’s, so that it was some while before I actually got there. When I came in, Nikifor met me. ‘Have you heard, sir, that our old lady is dead?’ ‘_dead_, when?’ ‘Oh, an hour and a half ago.’ That meant nothing more nor less than that she was dying at the moment when I pounced on her and began abusing her. “This produced a great effect upon me. I used to dream of the poor old woman at nights. I really am not superstitious, but two days after, I went to her funeral, and as time went on I thought more and more about her. I said to myself, ‘This woman, this human being, lived to a great age. She had children, a husband and family, friends and relations; her household was busy and cheerful; she was surrounded by smiling faces; and then suddenly they are gone, and she is left alone like a solitary fly... like a fly, cursed with the burden of her age. At last, God calls her to Himself. At sunset, on a lovely summer’s evening, my little old woman passes away—a thought, you will notice, which offers much food for reflection—and behold! instead of tears and prayers to start her on her last journey, she has insults and jeers from a young ensign, who stands before her with his hands in his pockets, making a terrible row about a soup tureen!’ Of course I was to blame, and even now that I have time to look back at it calmly, I pity the poor old thing no less. I repeat that I wonder at myself, for after all I was not really responsible. Why did she take it into her head to die at that moment? But the more I thought of it, the more I felt the weight of it upon my mind; and I never got quite rid of the impression until I put a couple of old women into an almshouse and kept them there at my own expense. There, that’s all. I repeat I dare say I have committed many a grievous sin in my day; but I cannot help always looking back upon this as the worst action I have ever perpetrated.”

> Russian: — Мне, господа, как и всякому, случалось делать поступки не совсем изящные в моей жизни, — начал генерал, — но страннее всего то, что я сам считаю коротенький анекдот, который сейчас расскажу, самым сквернейшим анекдотом из всей моей жизни. Между тем тому прошло чуть не тридцать пять лет; но никогда-то я не мог оторваться, при воспоминании, от некоторого, так сказать, скребущего по сердцу впечатления. Дело, впрочем, чрезвычайно глупое: был я тогда еще только что прапорщиком и в армии лямку тянул. Ну, известно, прапорщик: кровь — кипяток, а хозяйство копеечное; завелся у меня тогда денщик, Никифор, и ужасно о хозяйстве моем заботился, копил, зашивал, скреб и чистил, и даже везде воровал m с, что мог стянуть, чтобы только в доме приумножить; вернейший и честнейший был человек. Я, разумеется, был строг, но справедлив. Некоторое время случилось нам стоять в городке. Мне отвели в форштадте квартиру у одной отставной подпоручицы и к тому же вдовы. Лет восьмидесяти, или по крайней мере около, была старушонка. Домишко у ней был ветхий, дрянной, деревянный, и даже служанки у себя не имела по бедности. Но, главное, тем отличалась, что некогда имела многочисленнейшее семейство и родных; но одни в течение жизни перемерли, другие разъехались, третьи о старухе позабыли, а мужа своего лет сорок пять тому назад схоронила. Жила с ней еще несколько лет пред этим племянница, горбатая и злая, говорят, как ведьма, и даже раз старуху укусила за палец, но и та померла, так что старуха года уж три пробивалась одна-одинешенька. Скучнехонько мне было у ней, да и пустая она такая была, ничего извлечь невозможно. Наконец, украла у меня петуха. Дело это до сих пор темное, но, кроме нее, было некому. За петуха мы поссорились, и значительно, а тут как раз вышел случай, что меня, по первой же просьбе моей, на другую квартиру перевели, в противоположный форштадт, в многочисленнейшее семейство одного купца с большою бородищей, как теперь его помню. Переезжаем с Никифором с радостью, старуху же оставляем с негодованием. Проходит дня три, прихожу с ученья, Никифор докладывает, «что напрасно, ваше благородие, нашу миску у прежней хозяйки оставили, не в чем суп подавать». Я, разумеется, поражен: «Как так, каким образом наша миска у хозяйки осталась?». Удивленный Никифор продолжает рапортовать, что хозяйка, когда мы съезжали, нашей миски ему не отдала по той причине, что так как я ее собственный горшок разбил, то она за свой горшок нашу миску удерживает, и что будто бы я ей это сам таким образом предложил. Такая низость с ее стороны, разумеется, вывела меня из последних границ; кровь закипела, вскочил, полетел. Прихожу к старухе, так сказать, уже вне себя; гляжу, она сидит в сенцах одна-одинешенька, в углу, точно от солнца забилась, рукой щеку себе подперла. Я тотчас же, знаете, на нее целый гром так и вывалил, «такая, дескать, ты и сякая!», и, знаете, этак по-русски. Только смотрю, представляется что-то странное: сидит она, лицо на меня уставила, глаза выпучила, и ни слова в ответ, и странно, странно так смотрит, как бы качается. Я наконец приутих, вглядываюсь, спрашиваю, ни слова в ответ. Я постоял в нерешимости; мухи жужжат, солнце закатывается, тишина; в совершенном смущении я наконец ухожу. Еще до дому не дошел, к майору потребовали, потом пришлось в роту зайти, так что домой воротился совсем ввечеру. Первым словом Никифора: «А знаете, ваше благородие, хозяйка-то наша ведь померла». — «Когда?» — «Да сегодня повечеру, часа полтора назад». Это, значит, в то именно время, когда я ее ругал, она и отходила. Так меня это фраппировало, я вам скажу, что едва опомнился. Стало, знаете, даже думаться, даже ночью приснилось. Я, конечно, без предрассудков, но на третий день пошел в церковь на похороны. Одним словом, чем дальше время идет, тем больше думается. Не то чтоб, а так иногда вообразишь, и станет нехорошо. Главное, что тут, как я наконец рассудил? Во-первых, женщина, так сказать, существо человеческое, что называют в наше время, гуманное, жила, долго жила, наконец зажилась. Когда-то имела детей, мужа, семейство, родных, всё это кругом нее, так сказать, кипело, все эти, так сказать, улыбки, и вдруг — полный пас, всё в трубу вылетело, осталась одна, как... муха какая-нибудь, носящая на себе от века проклятие. И вот, наконец, привел бог к концу. С закатом солнца, в тихий летний вечер, улетает и моя старуха, — конечно, тут не без нравоучительной мысли; и вот в это-то самое мгновение, вместо напутственной, так сказать, слезы, молодой, отчаянный прапорщик, избоченясь и фертом, провожает ее с поверхности земли русским элементом забубенных ругательств за погибшую миску! Без сомнения, я виноват, и хоть и смотрю уже давным-давно на свой поступок, по отдаленности лет и по изменению в натуре, как на чужой, но тем не менее продолжаю жалеть. Так что, повторяю, мне даже странно, тем более что если я и виновен, то ведь не совершенно же: зачем же ей как раз в это время вздумалось помирать? Разумеется, тут одно оправдание: что поступок в некотором роде психологичский, но все-таки я не мог успокоиться, покамест не завел, лет пятнадцать назад, двух постоянных больных старушонок, на свой счет, в богадельне, с целью смягчить для них приличным содержанием последние дни земной жизни. Думаю обратить в вековечное, завещав капитал. Ну, вот-с и всё-с. Повторяю, что, может быть, я и во многом в жизни провинился, но этот случай считаю, по совести, самым сквернейшим поступком из всей моей жизни.

[¶21] “H’m! and instead of a bad action, your excellency has detailed one of your noblest deeds,” said Ferdishenko. “Ferdishenko is ‘done.’”

> Russian: — И вместо самого сквернейшего ваше превосходительство рассказали один из хороших поступков своей жизни; надули Фсрдыщенка! — заключил Фердыщенко,

[¶22] “Dear me, general,” said Nastasia Philipovna, absently, “I really never imagined you had such a good heart.” The general laughed with great satisfaction, and applied himself once more to the champagne.

> Russian: — В самом деле, генерал, я и не воображала, чтоб у вас было всё-таки доброе сердце; даже жаль, — небрежно проговорила Настасья Филипповна. — Жаль? Почему же? — спросил генерал с любезным смехом и не без самодовольствия отпил шампанского.

[¶23] It was now Totski’s turn, and his story was awaited with great curiosity—while all eyes turned on Nastasia Philipovna, as though anticipating that his revelation must be connected somehow with her. Nastasia, during the whole of his story, pulled at the lace trimming of her sleeve, and never once glanced at the speaker. Totski was a handsome man, rather stout, with a very polite and dignified manner. He was always well dressed, and his linen was exquisite. He had plump white hands, and wore a magnificent diamond ring on one finger. “What simplifies the duty before me considerably, in my opinion,” he began, “is that I am bound to recall and relate the very worst action of my life. In such circumstances there can, of course, be no doubt. One’s conscience very soon informs one what is the proper narrative to tell. I admit, that among the many silly and thoughtless actions of my life, the memory of one comes prominently forward and reminds me that it lay long like a stone on my heart. Some twenty years since, I paid a visit to Platon Ordintzeff at his country-house. He had just been elected marshal of the nobility, and had come there with his young wife for the winter holidays. Anfisa Alexeyevna’s birthday came off just then, too, and there were two balls arranged. At that time Dumas-fils’ beautiful work, _La Dame aux Camélias_—a novel which I consider imperishable—had just come into fashion. In the provinces all the ladies were in raptures over it, those who had read it, at least. Camellias were all the fashion. Everyone inquired for them, everybody wanted them; and a grand lot of camellias are to be got in a country town—as you all know—and two balls to provide for! “Poor Peter Volhofskoi was desperately in love with Anfisa Alexeyevna. I don’t know whether there was anything—I mean I don’t know whether he could possibly have indulged in any hope. The poor fellow was beside himself to get her a bouquet of camellias. Countess Sotski and Sophia Bespalova, as everyone knew, were coming with white camellia bouquets. Anfisa wished for red ones, for effect. Well, her husband Platon was driven desperate to find some. And the day before the ball, Anfisa’s rival snapped up the only red camellias to be had in the place, from under Platon’s nose, and Platon—wretched man—was done for. Now if Peter had only been able to step in at this moment with a red bouquet, his little hopes might have made gigantic strides. A woman’s gratitude under such circumstances would have been boundless—but it was practically an impossibility. “The night before the ball I met Peter, looking radiant. ‘What is it?’ I ask. ‘I’ve found them, Eureka!’ ‘No! where, where?’ ‘At Ekshaisk (a little town fifteen miles off) there’s a rich old merchant, who keeps a lot of canaries, has no children, and he and his wife are devoted to flowers. He’s got some camellias.’ ‘And what if he won’t let you have them?’ ‘I’ll go on my knees and implore till I get them. I won’t go away.’ ‘When shall you start?’ ‘Tomorrow morning at five o’clock.’ ‘Go on,’ I said, ‘and good luck to you.’ “I was glad for the poor fellow, and went home. But an idea got hold of me somehow. I don’t know how. It was nearly two in the morning. I rang the bell and ordered the coachman to be waked up and sent to me. He came. I gave him a tip of fifteen roubles, and told him to get the carriage ready at once. In half an hour it was at the door. I got in and off we went. “By five I drew up at the Ekshaisky inn. I waited there till dawn, and soon after six I was off, and at the old merchant Trepalaf’s. “‘Camellias!’ I said, ‘father, save me, save me, let me have some camellias!’ He was a tall, grey old man—a terrible-looking old gentleman. ‘Not a bit of it,’ he says. ‘I won’t.’ Down I went on my knees. ‘Don’t say so, don’t—think what you’re doing!’ I cried; ‘it’s a matter of life and death!’ ‘If that’s the case, take them,’ says he. So up I get, and cut such a bouquet of red camellias! He had a whole greenhouse full of them—lovely ones. The old fellow sighs. I pull out a hundred roubles. ‘No, no!’ says he, ‘don’t insult me that way.’ ‘Oh, if that’s the case, give it to the village hospital,’ I say. ‘Ah,’ he says, ‘that’s quite a different matter; that’s good of you and generous. I’ll pay it in there for you with pleasure.’ I liked that old fellow, Russian to the core, _de la vraie souche_. I went home in raptures, but took another road in order to avoid Peter. Immediately on arriving I sent up the bouquet for Anfisa to see when she awoke. “You may imagine her ecstasy, her gratitude. The wretched Platon, who had almost died since yesterday of the reproaches showered upon him, wept on my shoulder. Of course poor Peter had no chance after this. “I thought he would cut my throat at first, and went about armed ready to meet him. But he took it differently; he fainted, and had brain fever and convulsions. A month after, when he had hardly recovered, he went off to the Crimea, and there he was shot. “I assure you this business left me no peace for many a long year. Why did I do it? I was not in love with her myself; I’m afraid it was simply mischief—pure ‘cussedness’ on my part. “If I hadn’t seized that bouquet from under his nose he might have been alive now, and a happy man. He might have been successful in life, and never have gone to fight the Turks.”

> Russian: Но очередь была за Афанасием Ивановичем, который тоже приготовился. Все предугадывали, что он не откажется, подобно Ивану Петровичу, да и рассказа его, по некоторым причинам, ждали с особенным любопытством и вместе с тем посматривали на Настасью Филипповну. С необыкновенным достоинством, вполне соответствовавшим его осанистой наружности, тихим, любезным голосом начал Афанасий Иванович один из своих «милых рассказов». (Кстати сказать: человек он был собою видный, осанистый, росту высокого, немного лыс, немного с проседью и довольно тучный, с мягкими, румяными и несколько отвислыми щеками, со вставными зубами. Одевался широко и изящно и носил удивительное белье. На его пухлые, белые руки хотелось заглядеться. На указательном пальце правой руки был дорогой бриллиантовый перстень). Настасья Филипповна во всё время его рассказа пристально рассматривала кружевцо оборки на своем рукаве и щипала ее двумя пальцами левой руки, так что ни разу не успела и взглянуть на рассказчика. — Что всего более облегчает мне мою задачу, — начал Афанасий Иванович, — это непременная обязанность рассказать никак не иначе, как самый дурной поступок всей моей жизни. В таком случае, разумеется, не может быть колебаний: совесть и память сердца тотчас же подскажут, что именно надо рассказывать. Сознаюсь с горечью, в числе всех бесчисленных, может быть, легкомысленных и... ветреных поступков жизни моей есть один, впечатление которого даже слишком тяжело залегло в моей памяти. Случилось тому назад лет около двадцати; я заехал тогда в деревню к Платону Ордынцеву. Он только что выбран был предводителем и приехал с молодою женой провести зимние праздники. Тут как раз подошло и рождение Анфисы Алексеевны, и назначались два бала. К тому времени был в ужасной моде и только что прогремел в высшем свете прелестный роман Дюма-фиса «La dame aux camélias», поэма, которой, по моему мнению, не суждено ни умереть, ни состариться. В провинции все дамы были восхищены до восторга, те, которые по крайней мере прочитали. Прелесть рассказа, оригинальность постановки главного лица, этот заманчивый мир, разобранный до тонкости, и, наконец, все эти очаровательные подробности, рассыпанные в книге (насчет, например, обстоятельств употребления букетов белых и розовых камелий по очереди), одним словом, все эти прелестные детали, и всё это вместе, произвели почти потрясение. Цветы камелий вошли в необыкновенную моду. Все требовали камелий, все их искали. Я вас спрошу: много ли можно достать камелий в уезде, когда все их для балов спрашивают, хотя бы балов и немного было? Петя Ворховской изнывал тогда, бедняжка, по Анфисе Алексеевне. Право, не знаю, было ли у них что-нибудь, то есть, я хочу сказать, могла ли у него быть хоть какая-нибудь серьезная надежда? Бедный с ума сходил, чтобы достать камелий к вечеру на бал для Анфисы Алексеевны. Графиня Соцкая, из Петербурга, губернаторши гостья, и Софья Беспалова, как известно стало, приедут наверно с букетами, с белыми. Анфисе Алексеевне захотелось, для некоторого особого эффекту, красных. Бедного Платона чуть не загоняли; известно — муж; поручился, что букет достанет, и — что же? Накануне перехватила Мытищева, Катерина Александровна, страшная соперница Анфисы Алексеевны во всем; на ножах с ней была. Разумеется, истерика, обморок. Платон пропал. Понятно, что если бы Пете промыслить где-нибудь в эту интересную минуту букет, то дела его могли бы очень сильно подвинуться; благодарность женщины в таких случаях безгранична. Мечется как угорелый; но дело невозможное, и говорить тут нечего. Вдруг сталкиваюсь с ним уже в одиннадцать вечера, накануне дня рождения и бала, у Марьи Петровны Зубковой, соседки Ордынцева. Сияет. «Что с тобой?» — «Нашел! _Эврика!» —_«Ну, брат, удивил же ты меня! Где? Как?» — «В Екшайске (городишко такой там есть, всего в двадцати верстах, и не наш уезд), Трепалов там купец есть, бородач и богач, живет со старухой женой, и вместо детей одни канарейки. Пристрастились оба к цветам, у него есть камелии». — «Помилуй, да это не верно, ну, как не даст?» — «Стану на колени и буду в ногах валяться до тех пор, пока даст, без того не уеду!» — «Когда едешь-то?» — «Завтра чем свет, в пять часов». — «Ну, с богом!». И так я, знаете, рад за него; возвращаюсь к Ордынцеву; наконец, уж второй час, а мне все этак, знаете мерещится. Хотел уже спать ложиться, вдруг преоригинальная мысль! Пробираюсь немедленно в кухню, бужу Савелия-кучера, пятнадцать целковых ему, «подай лошадей в полчаса!» Чрез полчаса, разумеется, возок у ворот; у Анфисы Алексеевны, сказали мне, мигрень, жар и бред, — сажусь и еду. В пятом часу я в Екшайске, на постоялом дворе; переждал до рассвета, и только до рассвета; в седьмом часу у Трепалова. «Так и так, есть камелии? Батюшка, отец родной, помоги, спаси, в ноги поклонюсь!» Старик, вижу, высокий, седой, суровый — страшный старик. «Ни-ни, никак! Не согласен!». Я бух ему в ноги! Так-таки и растянулся! «Что вы, батюшка, что вы, отец?» — испугался даже. «Да ведь тут жизнь человеческая!» — кричу ему. «Да берите, коли так, с богом». Нарезал же я тут красных камелий! чудо, прелесть, целая оранжерейка у него маленькая. Вздыхает старик. Вынимаю сто рублей. «Нет, уж вы, батюшка, обижать меня таким манером не извольте». — «А коли так, говорю, почтенный, благоволите эти сто рублей в здешнюю больницу для улучшения содержания и пищи». — «Вот это, говорит, батюшка, дело другое, и доброе, и благородное, и богоугодное; за здравие ваше и подам». И понравился мне, знаете, этот русский старик, так сказать, коренной русак, de la vraie souche. В восторге от удачи, тотчас же в обратный путь; воротился окольными, чтобы не встретиться с Петей. Как приехал, так и посылаю букет к пробуждению Анфисы Алексеевны. Можете себе представить восторг, благодарность, слезы благодарности! Платон, вчера еще убитый и мертвый Платон, — рыдает у меня на груди. Увы! Все мужья таковы с сотворения... законного брака! Ничего не смею прибавить, но только дела бедного Пети с этим эпизодом рухнули окончательно. Я сперва думал, что он зарежет меня, как узнает, даже уж приготовился встретить, но случилось то, чему бы я даже и не поверил: в обморок, к вечеру бред и к утру горячка; рыдает как ребенок, в конвульсиях. Через месяц, только что выздоровел, на Кавказ отпросился; роман решительный вышел! Кончил тем, что в Крыму убит. Тогда еще брат его, Степан Ворховской, полком командовал, отличился. Признаюсь, меня даже много лет потом угрызения совести мучили: для чего, зачем я так поразил его? И добро бы я сам был влюблен тогда? А то ведь простая шалость, из-за простого волокитства, не более. И не перебей я у него этот букет, кто знает, жил бы человек до сих пор, был бы счастлив, имел бы успехи, и в голову б не пришло ему под турку идти.

[¶24] Totski ended his tale with the same dignity that had characterized its commencement. Nastasia Philipovna’s eyes were flashing in a most unmistakable way, now; and her lips were all a-quiver by the time Totski finished his story. All present watched both of them with curiosity. “You were right, Totski,” said Nastasia, “it is a dull game and a stupid one. I’ll just tell my story, as I promised, and then we’ll play cards.”

> Russian: Афанасий Иванович примолк с тем же солидным достоинством, с которым и приступал к рассказу. Заметили, что у Настасьи Филипповны как-то особенно засверкали глаза и даже губы вздрогнули, когда Афанасий Иванович кончил. Все с любопытством поглядывали на них обоих. — Надули Фердыщенка! Вот так надули! Нет, вот это уж так надули! — вскричал плачевным голосом Фердыщенко, понимая, что можно и должно вставить словцо. — А вам кто велел дела не понимать? Вот и учитесь у умных людей! — отрезала ему чуть не торжествующая Дарья Алексеевна (старинная и верная приятельница и сообщница Тоцкого). — Вы правы, Афанасий Иванович, пети-жё прескучное, и надо поскорей кончить, — небрежно вымолвила Настасья Филипповна, — расскажу сама, что обещала, и давайте все в карты играть.

[¶25] “Yes, but let’s have the story first!” cried the general.

> Russian: — Но обещанный анекдот прежде всего! — с жаром одобрил генерал.

[¶26] “Prince,” said Nastasia Philipovna, unexpectedly turning to Muishkin, “here are my old friends, Totski and General Epanchin, who wish to marry me off. Tell me what you think. Shall I marry or not? As you decide, so shall it be.”

> Russian: — Князь, — резко и неожиданно обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна, — вот здесь старые мои друзья, генерал да Афанасий Иванович, меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете: выходить мне замуж или нет? Как скажете, так и сделаю.

[¶27] Totski grew white as a sheet. The general was struck dumb. All present started and listened intently. Gania sat rooted to his chair.

> Russian: Афанасий Иванович побледнел, генерал остолбенел; все уставили глаза и протянули головы. Ганя застыл на месте.

[¶28] “Marry whom?” asked the prince, faintly.

> Russian: — За... за кого? — спросил князь замирающим голосом.

[¶29] “Gavrila Ardalionovitch Ivolgin,” said Nastasia, firmly and evenly.

> Russian: — За Гаврилу Ардалионовича Иволгина, — продолжала Настасья Филипповна по-прежнему резко, твердо и четко.

[¶30] There were a few seconds of dead silence. The prince tried to speak, but could not form his words; a great weight seemed to lie upon his breast and suffocate him.

> Russian: Прошло несколько секунд молчания; князь как будто силился и не мог выговорить, точно ужасная тяжесть давила ему грудь.

[¶31] “N-no! don’t marry him!” he whispered at last, drawing his breath with an effort.

> Russian: — Н-нет... не выходите! — прошептал он наконец и с усилием перевел дух.

[¶32] “So be it, then. Gavrila Ardalionovitch,” she spoke solemnly and forcibly, “you hear the prince’s decision? Take it as my decision; and let that be the end of the matter for good and all.”

> Russian: — Так тому и быть! Гаврила Ардалионович! — властно и как бы торжественно обратилась она к нему, — вы слышали, как решил князь? Ну, так в том и мой ответ; и пусть это дело кончено раз навсегда!

[¶33] “Nastasia Philipovna!” cried Totski, in a quaking voice.

> Russian: — Настасья Филипповна! — дрожащим голосом проговорил Афанасий Иванович.

[¶34] “Nastasia Philipovna!” said the general, in persuasive but agitated tones.

> Russian: — Настасья Филипповна! — убеждающим, но встревоженным голосом произнес генерал.

[¶35] Everyone in the room fidgeted in their places, and waited to see what was coming next.

> Russian: Все зашевелились и затревожились.

[¶36] “Well, gentlemen!” she continued, gazing around in apparent astonishment; “what do you all look so alarmed about? Why are you so upset?”

> Russian: — Что вы, господа? — продолжала она, как бы с удивлением вглядываясь в гостей, — что вы так всполохнулись? И какие у вас у всех лица!

[¶37] “But—recollect, Nastasia Philipovna,” stammered Totski, “you gave a promise, quite a free one, and—and you might have spared us this. I am confused and bewildered, I know; but, in a word, at such a moment, and before company, and all so-so-irregular, finishing off a game with a serious matter like this, a matter of honour, and of heart, and—”

> Russian: — Но... вспомните, Настасья Филипповна, — запинаясь, пробормотал Тоцкий, — вы дали обещание... вполне добровольное, и могли бы отчасти и пощадить... Я затрудняюсь и... конечно, смущен, но... Одним словом, теперь, в такую минуту, и при... при людях, и всё это так... кончить таким пети-жё дело серьезное, дело чести и сердца... от которого зависит...

[¶38] “I don’t follow you, Afanasy Ivanovitch; you are losing your head. In the first place, what do you mean by ‘before company’? Isn’t the company good enough for you? And what’s all that about ‘a game’? I wished to tell my little story, and I told it! Don’t you like it? You heard what I said to the prince? ‘As you decide, so it shall be!’ If he had said ‘yes,’ I should have given my consent! But he said ‘no,’ so I refused. Here was my whole life hanging on his one word! Surely I was serious enough?”

> Russian: — Не понимаю вас, Афанасий Иванович; вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему «пети-жё»? Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну, вот и рассказала; не хорош разве? И почему вы говорите, что «не серьезно»? Разве это не серьезно? Вы слышали, я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы _да_, я бы тотчас же дала согласие, но он сказал _нет_, и я отказала. Тут вся моя жизнь на одном волоске висела; чего серьезнее?

[¶39] “The prince! What on earth has the prince got to do with it? Who the deuce is the prince?” cried the general, who could conceal his wrath no longer.

> Russian: — Но князь, почему тут князь? И что такое, наконец, князь? — пробормотал генерал, почти уж не в силах сдержать свое негодование на такой обидный даже авторитет князя.

[¶40] “The prince has this to do with it—that I see in him for the first time in all my life, a man endowed with real truthfulness of spirit, and I trust him. He trusted me at first sight, and I trust him!”

> Russian: — А князь для меня то, что я в него в первого, во всю мою жизнь, как в истинно преданного человека поверила. Он в меня с одного взгляда поверил, и я ему верю.

[¶41] “It only remains for me, then, to thank Nastasia Philipovna for the great delicacy with which she has treated me,” said Gania, as pale as death, and with quivering lips. “That is my plain duty, of course; but the prince—what has he to do in the matter?” “I see what you are driving at,” said Nastasia Philipovna. “You imply that the prince is after the seventy-five thousand roubles—I quite understand you. Mr. Totski, I forgot to say, ‘Take your seventy-five thousand roubles’—I don’t want them. I let you go free for nothing—take your freedom! You must need it. Nine years and three months’ captivity is enough for anybody. Tomorrow I shall start afresh—today I am a free agent for the first time in my life. “General, you must take your pearls back, too—give them to your wife—here they are! Tomorrow I shall leave this flat altogether, and then there’ll be no more of these pleasant little social gatherings, ladies and gentlemen.”

> Russian: — Мне остается только отблагодарить Настасью Филипповну за чрезвычайную деликатность, с которою она... со мной поступила, — проговорил наконец дрожащим голосом и с кривившимися губами бледный Ганя, — это, конечно, так тому и следовало... Но... князь... Князь в этом деле... — До семидесяти пяти тысяч добирается, что ли? — оборвала вдруг Настасья Филипповна. — Вы это хотели сказать? Не запирайтесь, вы непременно это хотели сказать! Афанасий Иванович, я и забыла прибавить: вы эти семьдесят пять тысяч возьмите себе и знайте, что я вас отпускаю на волю даром. Довольно! Надо ж и вам вздохнуть! Девять лет и три месяца! Завтра — по-новому, а сегодня — я именинница и сама по себе, в первый раз в целой жизни! Генерал, возьмите и вы ваш жемчуг, подарите супруге, вот он; а с завтрашнего дня я совсем и с квартиры съезжаю. И уже больше не будет вечеров, господа!

[¶42] So saying, she scornfully rose from her seat as though to depart.

> Russian: Сказав это, она вдруг встала, как будто желая уйти.

[¶43] “Nastasia Philipovna! Nastasia Philipovna!” The words burst involuntarily from every mouth. All present started up in bewildered excitement; all surrounded her; all had listened uneasily to her wild, disconnected sentences. All felt that something had happened, something had gone very far wrong indeed, but no one could make head or tail of the matter.

> Russian: — Настасья Филипповна! Настасья Филипповна! — послышалось со всех сторон. Все заволновались, все встали с мест; все окружили ее, все с беспокойством слушали эти порывистые, лихорадочные, исступленные слова, все ощущали какой-то беспорядок, никто не мог добиться толку, никто не мог ничего понять В это мгновение раздался вдруг звонкий, сильный удар колокольчика, точь-в-точь как давеча в Ганечкину квартиру

[¶44] At this moment there was a furious ring at the bell, and a great knock at the door—exactly similar to the one which had startled the company at Gania’s house in the afternoon. “Ah, ah! here’s the climax at last, at half-past twelve!” cried Nastasia Philipovna. “Sit down, gentlemen, I beg you. Something is about to happen.”

> Russian: — А-а-а! Вот и развязка! наконец-то! Половина двенадцатого! — вскричала Настасья Филипповна — Прошу вас садиться, господа, это развязка!

[¶45] So saying, she reseated herself; a strange smile played on her lips. She sat quite still, but watched the door in a fever of impatience.

> Russian: Сказав это, она села сама Странный смех трепетал на губах ее Она сидела молча, в лихорадочном ожидании и смотрела на дверь.

[¶46] “Rogojin and his hundred thousand roubles, no doubt of it,” muttered Ptitsin to himself.

> Russian: — Рогожин и сто тысяч, сомнения нет, — пробормотал про себя Птицын.

## 15. Part One · Chapter XV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/15/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/15/#p-N

[¶0] Katia, the maid-servant, made her appearance, terribly frightened.

> Russian: Вошла горничная Катя, сильно испуганная.

[¶1] “Goodness knows what it means, ma’am,” she said. “There is a whole collection of men come—all tipsy—and want to see you. They say that ‘it’s Rogojin, and she knows all about it.’”

> Russian: — Там бог знает что, Настасья Филипповна, человек десять ввалились, и всё хмельные-с, сюда просятся, говорят, что Рогожин и что вы сами знаете.

[¶2] “It’s all right, Katia, let them all in at once.”

> Russian: — Правда, Катя, впусти их всех тотчас же.

[¶3] “Surely not _all_, ma’am? They seem so disorderly—it’s dreadful to see them.” “Yes _all_, Katia, all—every one of them. Let them in, or they’ll come in whether you like or no. Listen! what a noise they are making! Perhaps you are offended, gentlemen, that I should receive such guests in your presence? I am very sorry, and ask your forgiveness, but it cannot be helped—and I should be very grateful if you could all stay and witness this climax. However, just as you please, of course.”

> Russian: — Неужто... всех-с, Настасья Филипповна? Совсем ведь безобразные. Страсть! — Всех, всех впусти, Катя, не бойся, всех до одного, а то и без тебя войдут. Вон уж как шумят, точно давеча. Господа, вы, можете быть, обижаетесь, — обратилась она к гостям, — что я такую компанию при вас принимаю? Я очень сожалею и прощения прошу, но так надо, а мне очень, очень бы желалось, чтобы вы все согласились быть при этой развязке моими свидетелями, хотя, впрочем, как вам угодно...

[¶4] The guests exchanged glances; they were annoyed and bewildered by the episode; but it was clear enough that all this had been pre-arranged and expected by Nastasia Philipovna, and that there was no use in trying to stop her now—for she was little short of insane. Besides, they were naturally inquisitive to see what was to happen. There was nobody who would be likely to feel much alarm. There were but two ladies present; one of whom was the lively actress, who was not easily frightened, and the other the silent German beauty who, it turned out, did not understand a word of Russian, and seemed to be as stupid as she was lovely. Her acquaintances invited her to their “At Homes” because she was so decorative. She was exhibited to their guests like a valuable picture, or vase, or statue, or firescreen. As for the men, Ptitsin was one of Rogojin’s friends; Ferdishenko was as much at home as a fish in the sea, Gania, not yet recovered from his amazement, appeared to be chained to a pillory. The old professor did not in the least understand what was happening; but when he noticed how extremely agitated the mistress of the house, and her friends, seemed, he nearly wept, and trembled with fright: but he would rather have died than leave Nastasia Philipovna at such a crisis, for he loved her as if she were his own granddaughter. Afanasy Ivanovitch greatly disliked having anything to do with the affair, but he was too much interested to leave, in spite of the mad turn things had taken; and a few words that had dropped from the lips of Nastasia puzzled him so much, that he felt he could not go without an explanation. He resolved therefore, to see it out, and to adopt the attitude of silent spectator, as most suited to his dignity. General Epanchin alone determined to depart. He was annoyed at the manner in which his gift had been returned, as though he had condescended, under the influence of passion, to place himself on a level with Ptitsin and Ferdishenko, his self-respect and sense of duty now returned together with a consciousness of what was due to his social rank and official importance. In short, he plainly showed his conviction that a man in his position could have nothing to do with Rogojin and his companions. But Nastasia interrupted him at his first words. “Ah, general!” she cried, “I was forgetting! If I had only foreseen this unpleasantness! I won’t insist on keeping you against your will, although I should have liked you to be beside me now. In any case, I am most grateful to you for your visit, and flattering attention... but if you are afraid...”

> Russian: Гости продолжали изумляться, шептаться и переглядываться, но стало совершенно ясно, что всё это было рассчитано и устроено заранее и что Настасью Филипповну, — хоть она и, конечно, с ума сошла, — теперь не собьешь. Всех мучило ужасно любопытство. Притом же и пугаться-то очень было некому. Дам было только две: Дарья Алексеевна, барыня бойкая и видавшая всякие виды и которую трудно было сконфузить, и прекрасная, но молчаливая незнакомка. Но молчаливая незнакомка вряд ли что и понять могла: это была приезжая немка и русского языка ничего не знала; кроме того, кажется, была столько же глупа, сколько и прекрасна. Она была внове, и уже принято было приглашать ее на известные вечера, в пышнейшем костюме, причесанную как на выставку, и сажать как прелестную картинку для того, чтобы скрасить вечер, — точно так, как иные добывают для своих вечеров у знакомых, на один раз, картину, вазу, статую или экран. Что же касается мужчин, то Птицын, например, был приятель с Рогожиным, Фердыщенко был как рыба в воде; Ганечка всё еще в себя прийти не мог, но хоть смутно, а неудержимо сам ощущал горячечную потребность достоять до конца у своего позорного столба; старичок учитель, мало понимавший в чем дело, чуть не плакал и буквально дрожал от страха, заметив какую-то необыкновенную тревогу кругом и в Настасье Филипповне, которую обожал, как свою внучку; но он скорее бы умер, чем ее в такую минуту покинул. Что же касается Афанасия Ивановича, то, конечно, он себя компрометировать в таких приключениях не мог; но он слишком был заинтересован в деле, хотя бы и принимавшем такой сумасшедший оборот; да и Настасья Филипповна выронила на его счет два-три словечка таких, что уехать никак нельзя было, не разъяснив окончательно дела. Он решился досидеть до конца и уже совершенно замолчать и оставаться лишь наблюдателем, что, конечно, и требовалось его достоинством. Один лишь генерал Епанчин, только что сейчас пред этим разобиженный таким бесцеремонным и смешным возвратом ему подарка, конечно, еще более мог теперь обидеться всеми этими необыкновенными эксцентричностями или, например, появлением Рогожина; да и человек, как он, и без того уже слишком снизошел, решившись сесть рядом с Птицыным и Фердыщенком; но что могла сделать сила страсти, то могло быть, наконец, побеждено чувством обязанности, ощущением долга, чина и значения и вообще уважением к себе, так что Рогожин с компанией, во всяком случае в присутствии его превосходительства, был невозможен. — Ах, генерал, — перебила тотчас же Настасья Филипповна, только что он обратился к ней с заявлением, — я и забыла! Но будьте уверены, что о вас я предвидела. Если уж вам так обидно, то я и не настаиваю и вас не удерживаю, хотя бы мне очень желалось именно вас при себе теперь видеть. Во всяком случае, очень благодарю вас за ваше знакомство и лестное внимание, но если вы боитесь...

[¶5] “Excuse me, Nastasia Philipovna,” interrupted the general, with chivalric generosity. “To whom are you speaking? I have remained until now simply because of my devotion to you, and as for danger, I am only afraid that the carpets may be ruined, and the furniture smashed!... You should shut the door on the lot, in my opinion. But I confess that I am extremely curious to see how it ends.”

> Russian: — Позвольте, Настасья Филипповна, — вскричал генерал в припадке рыцарского великодушия, — кому вы говорите? Да я из преданности одной останусь теперь подле вас, и если, например, есть какая опасность... К тому же я, признаюсь, любопытствую чрезмерно. Я только насчет того хотел, что они испортят ковры и, пожалуй, разобьют что-нибудь... Да и не надо бы их совсем, по-моему, Настасья Филипповна!

[¶6] “Rogojin!” announced Ferdishenko.

> Russian: — Сам Рогожин! — провозгласил Фердыщенко.

[¶7] “What do you think about it?” said the general in a low voice to Totski. “Is she mad? I mean mad in the medical sense of the word .... eh?”

> Russian: — Как вы думаете, Афанасий Иванович, — наскоро успел шепнуть ему генерал, — не сошла ли она с ума? То есть без аллегории, а настоящим медицинским манером, а?

[¶8] “I’ve always said she was predisposed to it,” whispered Afanasy Ivanovitch slyly. “Perhaps it is a fever!”

> Russian: — Я вам говорил, что она и всегда к этому наклонна была, — лукаво отшепнулся Афанасий Иванович. — И к тому же лихорадка...

[¶9] Since their visit to Gania’s home, Rogojin’s followers had been increased by two new recruits—a dissolute old man, the hero of some ancient scandal, and a retired sub-lieutenant. A laughable story was told of the former. He possessed, it was said, a set of false teeth, and one day when he wanted money for a drinking orgy, he pawned them, and was never able to reclaim them! The officer appeared to be a rival of the gentleman who was so proud of his fists. He was known to none of Rogojin’s followers, but as they passed by the Nevsky, where he stood begging, he had joined their ranks. His claim for the charity he desired seemed based on the fact that in the days of his prosperity he had given away as much as fifteen roubles at a time. The rivals seemed more than a little jealous of one another. The athlete appeared injured at the admission of the “beggar” into the company. By nature taciturn, he now merely growled occasionally like a bear, and glared contemptuously upon the “beggar,” who, being somewhat of a man of the world, and a diplomatist, tried to insinuate himself into the bear’s good graces. He was a much smaller man than the athlete, and doubtless was conscious that he must tread warily. Gently and without argument he alluded to the advantages of the English style in boxing, and showed himself a firm believer in Western institutions. The athlete’s lips curled disdainfully, and without honouring his adversary with a formal denial, he exhibited, as if by accident, that peculiarly Russian object—an enormous fist, clenched, muscular, and covered with red hairs! The sight of this pre-eminently national attribute was enough to convince anybody, without words, that it was a serious matter for those who should happen to come into contact with it.

> Russian: Компания Рогожина была почти в том же самом составе, как и давеча утром; прибавился только какой-то беспутный старичишка, в свое время бывший редактором какой-то забулдыжной обличительной газетки и про которого шел анекдот, что он заложил и пропил свои вставные на золоте зубы, и один отставной подпоручик, решительный соперник и конкурент, по ремеслу и по назначению, утрешнему господину с кулаками и совершенно никому из рогожинцев не известный, но подобранный на улице, на солнечной стороне Невского проспекта, где он останавливал прохожих и слогом Марлинского просил вспоможения, под коварным предлогом, что он сам «по пятнадцати целковых давал в свое время просителям». Оба конкурента тотчас же отнеслись друг к другу враждебно. Давешний господин с кулаками после приема в компанию «просителя» счел себя даже обиженным и, будучи молчалив от природы, только рычал иногда как медведь и с глубоким презреньем смотрел на заискивания и заигрывания с ним «просителя», оказавшегося человеком светским и политичным. С виду подпоручик обещал брать «в деле» более ловкостью и изворотливостью, чем силой, да и ростом был пониже кулачного господина. Деликатно, не вступая в явный спор, но ужасно хвастаясь, он несколько раз уже намекнул о преимуществах английского бокса, одним словом, оказался чистейшим западником. Кулачный господин при слове «бокс» только презрительно и обидчиво улыбался и, с своей стороны, не удостоивая соперника явного прения, показывал иногда, молча, как бы невзначай, или, лучше сказать, выдвигал иногда на вид, одну совершенно национальную вещь — огромный кулак, жилистый, узловатый, обросший каким-то рыжим пухом, и всем становилось ясно, что если эта глубоко национальная вещь опустится без промаху на предмет, то действительно только мокренько станет.

[¶10] None of the band were very drunk, for the leader had kept his intended visit to Nastasia in view all day, and had done his best to prevent his followers from drinking too much. He was sober himself, but the excitement of this chaotic day—the strangest day of his life—had affected him so that he was in a dazed, wild condition, which almost resembled drunkenness. He had kept but one idea before him all day, and for that he had worked in an agony of anxiety and a fever of suspense. His lieutenants had worked so hard from five o’clock until eleven, that they actually had collected a hundred thousand roubles for him, but at such terrific expense, that the rate of interest was only mentioned among them in whispers and with bated breath.

> Russian: В высшей степени «готовых» опять-таки никого из них не было, как и давеча, вследствие стараний самого Рогожина, имевшего целый день в виду свой визит к Настасье Филипповне. Сам же он почти совсем успел отрезвиться, но зато чуть не одурел от всех вынесенных им впечатлений в этот безобразный и ни на что не похожий день из всей его жизни. Одно только оставалось у него постоянно в виду, в памяти и в сердце, в каждую минуту, в каждое мгновение. Для этого _одного_ он провел всё время, с пяти часов пополудни вплоть до одиннадцати, в бесконечной тоске и тревоге, возясь с Киндерами и Бискупами, которые тоже чуть с ума не сошли, мечась как угорелые по его надобности. И, однако, все-таки сто тысяч ходячими деньгами, о которых мимолетно, насмешливо и совершенно неясно намекнула Настасья Филипповна, успели составиться, за проценты, о которых даже сам Бискуп, из стыдливости, разговаривал с Киндером не вслух, а только шепотом.

[¶11] As before, Rogojin walked in advance of his troop, who followed him with mingled self-assertion and timidity. They were specially frightened of Nastasia Philipovna herself, for some reason. Many of them expected to be thrown downstairs at once, without further ceremony, the elegant and irresistible Zaleshoff among them. But the party led by the athlete, without openly showing their hostile intentions, silently nursed contempt and even hatred for Nastasia Philipovna, and marched into her house as they would have marched into an enemy’s fortress. Arrived there, the luxury of the rooms seemed to inspire them with a kind of respect, not unmixed with alarm. So many things were entirely new to their experience—the choice furniture, the pictures, the great statue of Venus. They followed their chief into the salon, however, with a kind of impudent curiosity. There, the sight of General Epanchin among the guests, caused many of them to beat a hasty retreat into the adjoining room, the “boxer” and “beggar” being among the first to go. A few only, of whom Lebedeff made one, stood their ground; he had contrived to walk side by side with Rogojin, for he quite understood the importance of a man who had a fortune of a million odd roubles, and who at this moment carried a hundred thousand in his hand. It may be added that the whole company, not excepting Lebedeff, had the vaguest idea of the extent of their powers, and of how far they could safely go. At some moments Lebedeff was sure that right was on their side; at others he tried uneasily to remember various cheering and reassuring articles of the Civil Code.

> Russian: Как и давеча, Рогожин выступал впереди всех, остальные подвигались за ним, хотя и с полным сознанием своих преимуществ, но все-таки несколько труся. Главное, и бог знает отчего, трусили они Настасьи Филипповны. Одни из них даже думали, что всех их немедленно «спустят с лестницы». Из думавших так был между прочими и щеголь и победитель сердец Залёжев. Но другие, и преимущественно кулачный господин, хотя и не вслух, но в сердце своем относились к Настасье Филипповне с глубочайшим презрением и даже с ненавистью и шли к ней как на осаду. Но великолепное убранство первых двух комнат, неслыханные и невиданные ими вещи, редкая мебель, картины, огромная статуя Венеры — всё это произвело на них неотразимое впечатление почтения и чуть ли даже не страха. Это не помешало, конечно, им всем, мало-помалу и с нахальным любопытством, несмотря на страх, протесниться вслед за Рогожиным в гостиную; но когда кулачный господин, «проситель» и некоторые другие заметили в числе гостей генерала Епанчина, то в первое мгновение до того были обескуражены, что стали даже понемногу ретироваться обратно в другую комнату. Один только Лебедев был из числа наиболее ободренных и убежденных и выступал почти рядом с Рогожиным, постигая, что в самом деле значит миллион четыреста тысяч чистыми деньгами и сто тысяч теперь, сейчас же, в руках. Надо, впрочем, заметить, что все они, не исключая даже знатока Лебедева, несколько сбивались в познании границ и пределов своего могущества и в самом ли деле им теперь всё дозволено или нет? Лебедев в иные минуты готов был поклясться, что всё, но в другие минуты ощущал беспокойную потребность припомнить про себя, на всякий случай, некоторые, и преимущественно ободрительные и успокоительные, статейки свода законов.

[¶12] Rogojin, when he stepped into the room, and his eyes fell upon Nastasia, stopped short, grew white as a sheet, and stood staring; it was clear that his heart was beating painfully. So he stood, gazing intently, but timidly, for a few seconds. Suddenly, as though bereft of his senses, he moved forward, staggering helplessly, towards the table. On his way he collided against Ptitsin’s chair, and put his dirty foot on the lace skirt of the silent lady’s dress; but he neither apologized for this, nor even noticed it. On reaching the table, he placed upon it a strange-looking object, which he had carried with him into the drawing-room. This was a paper packet, some six or seven inches thick, and eight or nine in length, wrapped in an old newspaper, and tied round three or four times with string. Having placed this before her, he stood with drooped arms and head, as though awaiting his sentence. His costume was the same as it had been in the morning, except for a new silk handkerchief round his neck, bright green and red, fastened with a huge diamond pin, and an enormous diamond ring on his dirty forefinger. Lebedeff stood two or three paces behind his chief; and the rest of the band waited about near the door. The two maid-servants were both peeping in, frightened and amazed at this unusual and disorderly scene.

> Russian: На самого Рогожина гостиная Настасьи Филипповны произвела обратное впечатление, чем на всех его спутников. Только что приподнялась портьера и он увидал Настасью Филипповну — всё остальное перестало для него существовать, как и давеча утром, даже могущественнее, чем давеча утром. Он побледнел и на мгновение остановился; угадать можно было, что сердце его билось ужасно. Робко и потерянно смотрел он несколько секунд, не отводя глаз, на Настасью Филипповну. Вдруг, как бы потеряв весь рассудок и чуть не шатаясь, подошел он к столу; дорогой наткнулся на стул Птицына и наступил своими грязными сапожищами на кружевную отделку великолепного голубого платья молчаливой красавицы немки; не извинился и не заметил. Подойдя к столу, он положил на него один странный предмет, с которым и вступил в гостиную, держа его пред собой в обеих руках. Это была большая пачка бумаги, вершка три в высоту и вершка четыре в длину, крепко и плотно завернутая в «Биржевые ведомости» и обвязанная туго-натуго со всех сторон и два раза накрест бечевкой, вроде тех, которыми обвязывают сахарные головы. Затем стал, ни слова не говоря и опустив руки, как бы ожидая своего приговора. Костюм его был совершенно давешний, кроме совсем нового шелкового шарфа на шее, ярко-зеленого с красным, с огромною бриллиантовою булавкой, изображавшею жука, и массивного бриллиантового перстня на грязном пальце правой руки. Лебедев до стола не дошел шага на три; остальные, как сказано было, понемногу набирались в гостиную. Катя и Паша, горничные Настасьи Филипповны, тоже прибежали глядеть из-за приподнятых портьер, с глубоким изумлением и страхом.

[¶13] “What is that?” asked Nastasia Philipovna, gazing intently at Rogojin, and indicating the paper packet.

> Russian: — Что это такое? — спросила Настасья Филипповна, пристально и любопытно оглядев Рогожина и указывая глазами на «предмет».

[¶14] “A hundred thousand,” replied the latter, almost in a whisper.

> Russian: — Сто тысяч! — ответил тот почти шепотом.

[¶15] “Oh! so he kept his word—there’s a man for you! Well, sit down, please—take that chair. I shall have something to say to you presently. Who are all these with you? The same party? Let them come in and sit down. There’s room on that sofa, there are some chairs and there’s another sofa! Well, why don’t they sit down?”

> Russian: — А, сдержал-таки слово, каков! Садитесь, пожалуйста, вот тут, вот на этот стул; я вам потом скажу что-нибудь. Кто с вами? Вся давешняя компания? Ну, пусть войдут и сядут; вон там на диване можно, вот еще диван. Вот там два кресла... что же они, не хотят, что ли?

[¶16] Sure enough, some of the brave fellows entirely lost their heads at this point, and retreated into the next room. Others, however, took the hint and sat down, as far as they could from the table, however; feeling braver in proportion to their distance from Nastasia. Rogojin took the chair offered him, but he did not sit long; he soon stood up again, and did not reseat himself. Little by little he began to look around him and discern the other guests. Seeing Gania, he smiled venomously and muttered to himself, “Look at that!” He gazed at Totski and the general with no apparent confusion, and with very little curiosity. But when he observed that the prince was seated beside Nastasia Philipovna, he could not take his eyes off him for a long while, and was clearly amazed. He could not account for the prince’s presence there. It was not in the least surprising that Rogojin should be, at this time, in a more or less delirious condition; for not to speak of the excitements of the day, he had spent the night before in the train, and had not slept more than a wink for forty-eight hours.

> Russian: Действительно, некоторые положительно сконфузились, отретировались и уселись ждать в другой комнате, но иные остались и расселись по приглашению, но только подальше от стола, больше по углам, одни всё еще желая несколько стушеваться, другие чем дальше, тем больше и как-то неестественно быстро ободряясь. Рогожин уселся тоже на показанный ему стул, но сидел недолго; он скоро встал и уже больше не садился. Мало-помалу он стал различать и оглядывать гостей. Увидев Ганю, он ядовито улыбнулся и прошептал про себя: «Вишь!». На генерала и на Афанасия Ивановича он взглянул без смущения и даже без особенного любопытства. Но когда заметил подле Настасьи Филипповны князя, то долго не мог оторваться от него, в чрезвычайном удивлении и как бы не в силах дать себе в этой встрече отчет. Можно было подозревать, что минутами он был в настоящем бреду. Кроме всех потрясений этого дня, он всю прошедшую ночь провел в вагоне и уже почти двое суток не спал.

[¶17] “This, gentlemen, is a hundred thousand roubles,” said Nastasia Philipovna, addressing the company in general, “here, in this dirty parcel. This afternoon Rogojin yelled, like a madman, that he would bring me a hundred thousand in the evening, and I have been waiting for him all the while. He was bargaining for me, you know; first he offered me eighteen thousand; then he rose to forty, and then to a hundred thousand. And he has kept his word, see! My goodness, how white he is! All this happened this afternoon, at Gania’s. I had gone to pay his mother a visit—my future family, you know! And his sister said to my very face, surely somebody will turn this shameless creature out. After which she spat in her brother Gania’s face—a girl of character, that!”

> Russian: — Это, господа, сто тысяч, — сказала Настасья Филипповна, обращаясь ко всем с каким-то лихорадочно-нетерпеливым вызовом, — вот в этой грязной пачке. Давеча вот он закричал как сумасшедший, что привезет мне вечером сто тысяч, и я всё ждала его. Это он торговал меня: начал с восемнадцати тысяч, потом вдруг скакнул на сорок, а потом вот и эти сто. Сдержал-таки слово! Фу, какой он бледный!.. Это давеча всё у Ганечки было: я приехала к его мамаше с визитом, в мое будущее семейство, а там его сестра крикнула мне в глаза: «Неужели эту бесстыжую отсюда не выгонят!» — а Ганечке, брату, в лицо плюнула. С характером девушка!

[¶18] “Nastasia Philipovna!” began the general, reproachfully. He was beginning to put his own interpretation on the affair.

> Russian: — Настасья Филипповна! — укорительно произнес генерал. Он начинал несколько понимать дело, по-своему.

[¶19] “Well, what, general? Not quite good form, eh? Oh, nonsense! Here have I been sitting in my box at the French theatre for the last five years like a statue of inaccessible virtue, and kept out of the way of all admirers, like a silly little idiot! Now, there’s this man, who comes and pays down his hundred thousand on the table, before you all, in spite of my five years of innocence and proud virtue, and I dare be sworn he has his sledge outside waiting to carry me off. He values me at a hundred thousand! I see you are still angry with me, Gania! Why, surely you never really wished to take _me_ into your family? _me_, Rogojin’s mistress! What did the prince say just now?”

> Russian: — Что такое, генерал? Неприлично, что ли? Да полно форсить-то! Что я в театре-то Французском, в ложе, как неприступная добродетель бельэтажная сидела, да всех, кто за мною гонялись пять лет, как дикая бегала, и как гордая невинность смотрела, так ведь это всё дурь меня доехала! Вот, перед вами же, пришел да положил сто тысяч на стол, после пяти-то лет невинности, и уж наверно у них там тройки стоят и меня ждут. Во сто тысяч меня оценил! Ганечка, я вижу, ты на меня до сих пор еще сердишься? Да неужто ты меня в свою семью ввести хотел? Меня-то, рогожинскую! Князь-то что сказал давеча?

[¶20] “I never said you were Rogojin’s mistress—you are _not!_” said the prince, in trembling accents.

> Russian: — Я не то сказал, что вы рогожинская, вы не рогожинская! — дрожащим голосом выговорил князь.

[¶21] “Nastasia Philipovna, dear soul!” cried the actress, impatiently, “do be calm, dear! If it annoys you so—all this—do go away and rest! Of course you would never go with this wretched fellow, in spite of his hundred thousand roubles! Take his money and kick him out of the house; that’s the way to treat him and the likes of him! Upon my word, if it were my business, I’d soon clear them all out!” The actress was a kind-hearted woman, and highly impressionable. She was very angry now. “Don’t be cross, Daria Alexeyevna!” laughed Nastasia. “I was not angry when I spoke; I wasn’t reproaching Gania. I don’t know how it was that I ever could have indulged the whim of entering an honest family like his. I saw his mother—and kissed her hand, too. I came and stirred up all that fuss, Gania, this afternoon, on purpose to see how much you could swallow—you surprised me, my friend—you did, indeed. Surely you could not marry a woman who accepts pearls like those you knew the general was going to give me, on the very eve of her marriage? And Rogojin! Why, in your own house and before your own brother and sister, he bargained with me! Yet you could come here and expect to be betrothed to me before you left the house! You almost brought your sister, too. Surely what Rogojin said about you is not really true: that you would crawl all the way to the other end of the town, on hands and knees, for three roubles?”

> Russian: — Настасья Филипповна, полно, матушка, полно, голубушка, — не стерпела вдруг Дарья Алексеевна, — уж коли тебе так тяжело от них стало, так что смотреть-то на них! И неужели ты с этаким отправиться хочешь, хошь и за сто бы тысяч! Правда, сто тысяч — вишь ведь! А ты сто тысяч-то возьми, а его прогони, вот как с ними надо делать; эх, я бы на твоем месте их всех... что в самом-то деле! Дарья Алексеевна даже в гнев вошла. Это была женщина добрая и весьма впечатлительная. — Не сердись, Дарья Алексеевна, — усмехнулась ей Настасья Филипповна, — ведь я ему не сердясь говорила. Попрекнула, что ль, я его? Я и впрямь понять не могу, как на меня эта дурь нашла, что я в честную семью хотела войти. Видела я его мать-то, руку у ней поцеловала. А что я давеча издевалась у тебя, Ганечка, так это я нарочно хотела сама в последний раз посмотреть: до чего ты сам можешь дойти? Ну, удивил же ты меня, право. Многого я ждала, а этого нет! Да неужто ты меня взять мог, зная, что вот он мне такой жемчуг дарит, чуть не накануне твоей свадьбы, а я беру? А Рогожин-то? Ведь он в твоем доме, при твоей матери и сестре, меня торговал, а ты вот все-таки после того свататься приехал да чуть сестру не привез? Да неужто же правду про тебя Рогожин сказал, что ты за три целковых на Васильевский остров ползком доползешь?

[¶22] “Yes, he would!” said Rogojin, quietly, but with an air of absolute conviction.

> Russian: — Доползет, — проговорил вдруг Рогожин тихо, но с видом величайшего убеждения.

[¶23] “H’m! and he receives a good salary, I’m told. Well, what should you get but disgrace and misery if you took a wife you hated into your family (for I know very well that you do hate me)? No, no! I believe now that a man like you would murder anyone for money—sharpen a razor and come up behind his best friend and cut his throat like a sheep—I’ve read of such people. Everyone seems money-mad nowadays. No, no! I may be shameless, but you are far worse. I don’t say a word about that other—”

> Russian: — И добро бы ты с голоду умирал, а ты ведь жалованье, говорят, хорошее получаешь! Да ко всему-то в придачу, кроме позора-то, ненавистную жену ввести в дом! (Потому что ведь ты меня ненавидишь, я это знаю!). Нет, теперь я верю, что этакой за деньги зарежет! Ведь теперь их всех такая жажда обуяла, так их разнимает на деньги, что они словно одурели. Сам ребенок, а уж лезет в ростовщики! А то намотает па бритву шелку, закрепит да тихонько сзади и зарежет приятеля, как барана, как я читала недавно. Ну, бесстыдник же ты! Я бесстыжая, а ты того хуже. Я про того букетника уж и не говорю...

[¶24] “Nastasia Philipovna, is this really you? You, once so refined and delicate of speech. Oh, what a tongue! What dreadful things you are saying,” cried the general, wringing his hands in real grief.

> Russian: — Вы ли, вы ли это, Настасья Филипповна! — всплеснул генерал в истинной горести, — вы, такая деликатная, с такими тонкими мыслями, и вот! Какой язык! Какой слог!

[¶25] “I am intoxicated, general. I am having a day out, you know—it’s my birthday! I have long looked forward to this happy occasion. Daria Alexeyevna, you see that nosegay-man, that Monsieur aux Camelias, sitting there laughing at us?”

> Russian: — Я теперь во хмелю, генерал, — засмеялась вдруг Настасья Филипповна, — я гулять хочу! Сегодня мой день, мой табельный день, мой высокосный день, я его давно поджидала. Дарья Алексеевна, видишь ты вот этого букетника, вот этого monsieur aux camélias, вот он сидит да смеется на нас...

[¶26] “I am not laughing, Nastasia Philipovna; I am only listening with all my attention,” said Totski, with dignity.

> Russian: — Я не смеюсь, Настасья Филипповна, я только с величайшим вниманием слушаю, — с достоинством отпарировал Тоцкий.

[¶27] “Well, why have I worried him, for five years, and never let him go free? Is he worth it? He is only just what he ought to be—nothing particular. He thinks I am to blame, too. He gave me my education, kept me like a countess. Money—my word! What a lot of money he spent over me! And he tried to find me an honest husband first, and then this Gania, here. And what do you think? All these five years I did not live with him, and yet I took his money, and considered I was quite justified. “You say, take the hundred thousand and kick that man out. It is true, it is an abominable business, as you say. I might have married long ago, not Gania—Oh, no!—but that would have been abominable too. “Would you believe it, I had some thoughts of marrying Totski, four years ago! I meant mischief, I confess—but I could have had him, I give you my word; he asked me himself. But I thought, no! it’s not worthwhile to take such advantage of him. No! I had better go on to the streets, or accept Rogojin, or become a washerwoman or something—for I have nothing of my own, you know. I shall go away and leave everything behind, to the last rag—he shall have it all back. And who would take me without anything? Ask Gania, there, whether he would. Why, even Ferdishenko wouldn’t have me!”

> Russian: — Ну вот, за что я его мучила целые пять лет и от себя не отпускала? Стоил ли того! Он просто таков, каким должен быть... Еще он меня виноватою пред собой сочтет: воспитание ведь дал, как графиню содержал, денег-то, денег-то сколько ушло, честного мужа мне приискал еще там, а здесь Ганечку; и что же б ты думала: я с ним эти пять лет не жила, а деньги-то с него брала и думала, что права! Совсем ведь я с толку сбила себя! Ты вот говоришь, сто тысяч возьми да и прогони, коли мерзко. Оно правда, что мерзко... Я бы и замуж давно могла выйти, да и не то что за Ганечку, да ведь очень уж тоже мерзко. И за что я моих пять лет в этой злобе потеряла! А веришь иль нет, я, года четыре тому назад, временем думала: не выйти ли мне уж и впрямь за моего Афанасия Ивановича? Я тогда это со злости думала; мало ли что у меня тогда в голове перебывало; а ведь, право, заставила б! Сам напрашивался, веришь иль нет? Правда, он лгал, да ведь падок уж очень, выдержать не может. Да потом, слава богу, подумала: стоит он такой злости! И так мне мерзко стало тогда вдруг на него, что, если б и сам присватался, не пошла бы. И целые-то пять лет я так форсила! Нет, уж лучше на улицу, где мне и следует быть! Иль разгуляться с Рогожиным, иль завтра же в прачки пойти! Потому ведь на мне ничего своего; уйду — всё ему брошу, последнюю тряпку оставлю, а без всего меня кто возьмет, спроси-ка вот Ганю, возьмет ли? Да меня и Фердыщенко не возьмет!..

[¶28] “No, Ferdishenko would not; he is a candid fellow, Nastasia Philipovna,” said that worthy. “But the prince would. You sit here making complaints, but just look at the prince. I’ve been observing him for a long while.”

> Russian: — Фердыщенко, может быть, не возьмет, Настасья Филипповна, я человек откровенный, — перебил Фердыщенко, — зато князь возьмет! Вы вот сидите да плачетесь, а вы взгляните-ка на князя! Я уж давно наблюдаю...

[¶29] Nastasia Philipovna looked keenly round at the prince.

> Russian: Настасья Филипповна с любопытством обернулась к князю.

[¶30] “Is that true?” she asked.

> Russian: — Правда? — спросила она.

[¶31] “Quite true,” whispered the prince.

> Russian: — Правда, — прошептал князь.

[¶32] “You’ll take me as I am, with nothing?”

> Russian: — Возьмете, как есть, без ничего!

[¶33] “I will, Nastasia Philipovna.”

> Russian: — Возьму, Настасья Филипповна...

[¶34] “Here’s a pretty business!” cried the general. “However, it might have been expected of him.”

> Russian: — Вот и новый анекдот! — пробормотал генерал. — Ожидать было можно.

[¶35] The prince continued to regard Nastasia with a sorrowful, but intent and piercing, gaze.

> Russian: Князь скорбным, строгим и проницающим взглядом смотрел в лицо продолжавшей его оглядывать Настасьи Филипповны.

[¶36] “Here’s another alternative for me,” said Nastasia, turning once more to the actress; “and he does it out of pure kindness of heart. I know him. I’ve found a benefactor. Perhaps, though, what they say about him may be true—that he’s an—we know what. And what shall you live on, if you are really so madly in love with Rogojin’s mistress, that you are ready to marry her—eh?”

> Russian: — Вот еще нашелся! — сказала она вдруг, обращаясь опять к Дарье Алексеевне. — А ведь впрямь от доброго сердца, я его знаю. Благодетеля нашла! А впрочем, правду, может, про него говорят, что... _того._ Чем жить-то будешь, коли уж так влюблен, что рогожинскую берешь, за себя-то, за князя-то?..

[¶37] “I take you as a good, honest woman, Nastasia Philipovna—not as Rogojin’s mistress.” “Who? I?—good and honest?”

> Russian: — Я вас честную беру, Настасья Филипповна, а не рогожинскую, — сказал князь. — Это я-то честная?

[¶38] “Yes, you.”

> Russian: — Вы.

[¶39] “Oh, you get those ideas out of novels, you know. Times are changed now, dear prince; the world sees things as they really are. That’s all nonsense. Besides, how can you marry? You need a nurse, not a wife.”

> Russian: — Ну, это там... из романов! Это, князь голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и всё это вздор! Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно!

[¶40] The prince rose and began to speak in a trembling, timid tone, but with the air of a man absolutely sure of the truth of his words.

> Russian: Князь встал и дрожащим, робким голосом, но в то же время с видом глубоко убежденного человека произнес:

[¶41] “I know nothing, Nastasia Philipovna. I have seen nothing. You are right so far; but I consider that you would be honouring me, and not I you. I am a nobody. You have suffered, you have passed through hell and emerged pure, and that is very much. Why do you shame yourself by desiring to go with Rogojin? You are delirious. You have returned to Mr. Totski his seventy-five thousand roubles, and declared that you will leave this house and all that is in it, which is a line of conduct that not one person here would imitate. Nastasia Philipovna, I love you! I would die for you. I shall never let any man say one word against you, Nastasia Philipovna! and if we are poor, I can work for both.”

> Russian: — Я ничего не знаю, Настасья Филипповна, я ничего не видел, вы правы, но я... я сочту, что вы мне, а не я сделаю честь. Я ничто, а вы страдали и из такого ада чистая вышли, а это много. К чему же вы стыдитесь да с Рогожиным ехать хотите? Это лихорадка... Вы господину Тоцкому семьдесят тысяч отдали и говорите, что всё, что здесь есть, всё бросите, этого никто здесь не сделает. Я вас... Настасья Филипповна... люблю. Я умру за вас, Настасья Филипповна... Я никому не позволю про вас слова сказать, Настасья Филипповна... Если мы будем бедны, я работать буду, Настасья Филипповна...

[¶42] As the prince spoke these last words a titter was heard from Ferdishenko; Lebedeff laughed too. The general grunted with irritation; Ptitsin and Totski barely restrained their smiles. The rest all sat listening, open-mouthed with wonder.

> Russian: При последних словах послышалось хихиканье Фердыщенка, Лебедева, и даже генерал про себя как-то крякнул с большим неудовольствием. Птицын и Тоцкий не могли не улыбнуться, но сдержались. Остальные просто разинули рты от удивления.

[¶43] “But perhaps we shall not be poor; we may be very rich, Nastasia Philipovna,” continued the prince, in the same timid, quivering tones. “I don’t know for certain, and I’m sorry to say I haven’t had an opportunity of finding out all day; but I received a letter from Moscow, while I was in Switzerland, from a Mr. Salaskin, and he acquaints me with the fact that I am entitled to a very large inheritance. This letter—”

> Russian: — ...Но мы, может быть, будем не бедны, а очень богаты, Настасья Филипповна, — продолжал князь тем же робким голосом. — Я, впрочем, не знаю наверно, и жаль, что до сих пор еще узнать ничего не мог в целый день, но я получил в Швейцарии письмо из Москвы от одного господина Салазкина, и он меня уведомляет, что я будто бы могу получить очень большое наследство. Вот это письмо...

[¶44] The prince pulled a letter out of his pocket.

> Russian: Князь действительно вынул из кармана письмо.

[¶45] “Is he raving?” said the general. “Are we really in a mad-house?”

> Russian: — Да он уж не бредит ли? — пробормотал генерал. — Сумасшедший дом настоящий! .

[¶46] There was silence for a moment. Then Ptitsin spoke. “I think you said, prince, that your letter was from Salaskin? Salaskin is a very eminent man, indeed, in his own world; he is a wonderfully clever solicitor, and if he really tells you this, I think you may be pretty sure that he is right. It so happens, luckily, that I know his handwriting, for I have lately had business with him. If you would allow me to see it, I should perhaps be able to tell you.”

> Russian: На мгновение последовало некоторое молчание. — Вы, кажется, сказали, князь, что письмо к вам от Салазкина? — спросил Птицын. — Это очень известный в своем кругу человек; это очень известный ходок по делам, и если действительно он вас уведомляет, то вполне можете верить. К счастию, я руку знаю, потому что недавно дело имел... Если бы вы дали мне взглянуть, может быть, мог бы вам что-нибудь и сказать.

[¶47] The prince held out the letter silently, but with a shaking hand.

> Russian: Князь молча, дрожащею рукой протянул ему письмо.

[¶48] “What, what?” said the general, much agitated. “What’s all this? Is he really heir to anything?”

> Russian: — Да что такое, что такое? — спохватился генерал, смотря на всех как полоумный, — да неужто наследство?

[¶49] All present concentrated their attention upon Ptitsin, reading the prince’s letter. The general curiosity had received a new fillip. Ferdishenko could not sit still. Rogojin fixed his eyes first on the prince, and then on Ptitsin, and then back again; he was extremely agitated. Lebedeff could not stand it. He crept up and read over Ptitsin’s shoulder, with the air of a naughty boy who expects a box on the ear every moment for his indiscretion.

> Russian: Все устремили взгляды на Птицына, читавшего письмо. Общее любопытство получило новый и чрезвычайный толчок. Фердыщенку не сиделось; Рогожин смотрел в недоумении и в ужасном беспокойстве переводил взгляды то на князя, то на Птицына. Дарья Алексеевна в ожидании была как на иголках. Даже Лебедев не утерпел, вышел из своего угла и, согнувшись в три погибели, стал заглядывать в письмо чрез плечо Птицына, с видом человека, опасающегося, что ему сейчас дадут за это колотушку.

## 16. Part One · Chapter XVI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/16/#p-N

[¶0] “It’s good business,” said Ptitsin, at last, folding the letter and handing it back to the prince. “You will receive, without the slightest trouble, by the last will and testament of your aunt, a very large sum of money indeed.”

> Russian: — Верное дело, — объявил наконец Птицын, складывая письмо и передавая его князю. — Вы получаете безо всяких хлопот, по неоспоримому духовному завещанию вашей тетки, чрезвычайно большой капитал.

[¶1] “Impossible!” cried the general, starting up as if he had been shot.

> Russian: — Быть не может! — воскликнул генерал, точно выстрелил.

[¶2] Ptitsin explained, for the benefit of the company, that the prince’s aunt had died five months since. He had never known her, but she was his mother’s own sister, the daughter of a Moscow merchant, one Paparchin, who had died a bankrupt. But the elder brother of this same Paparchin, had been an eminent and very rich merchant. A year since it had so happened that his only two sons had both died within the same month. This sad event had so affected the old man that he, too, had died very shortly after. He was a widower, and had no relations left, excepting the prince’s aunt, a poor woman living on charity, who was herself at the point of death from dropsy; but who had time, before she died, to set Salaskin to work to find her nephew, and to make her will bequeathing her newly-acquired fortune to him. It appeared that neither the prince, nor the doctor with whom he lived in Switzerland, had thought of waiting for further communications; but the prince had started straight away with Salaskin’s letter in his pocket.

> Russian: Все опять разинули рты. Птицын объяснил, обращаясь преимущественно к Ивану Федоровичу, что у князя пять месяцев тому назад умерла тетка, которой он никогда не знал лично, родная и старшая сестра матери князя, дочь московского купца третьей гильдии, Папушина, умершего в бедности и в банкротстве. Но старший родной брат этого Папушина, недавно также умерший, был известный богатый купец. С год тому назад у него умерли почти в один и тот же месяц два его единственные сына. Это так его поразило, что старик недолго спустя сам заболел и умер. Он был вдов, совершенно никого наследников, кроме тетки князя, родной племянницы Папушина, весьма бедной женщины и приживавшей в чужом доме. Во время получения наследства эта тетка уже почти умирала от водяной, но тотчас же стала разыскивать князя, поручив это Салазкину, и успела сделать завещание. По-видимому, ни князь, ни доктор, у которого он жил в Швейцарии, не захотели ждать официальных уведомлений или делать справки, а князь, с письмом Салазкина в кармане, решился отправиться сам...

[¶3] “One thing I may tell you, for certain,” concluded Ptitsin, addressing the prince, “that there is no question about the authenticity of this matter. Anything that Salaskin writes you as regards your unquestionable right to this inheritance, you may look upon as so much money in your pocket. I congratulate you, prince; you may receive a million and a half of roubles, perhaps more; I don’t know. All I _do_ know is that Paparchin was a very rich merchant indeed.”

> Russian: — Одно только могу вам сказать, — заключил Птицын, обращаясь к князю, — что всё это должно быть бесспорно и право, и всё, что пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй что и больше. Папушин был очень богатый купец.

[¶4] “Hurrah!” cried Lebedeff, in a drunken voice. “Hurrah for the last of the Muishkins!”

> Russian: — Ай да последний в роде князь Мышкин! — завопил Фердыщенко. — Ура! — пьяным голоском прохрипел Лебедев.

[¶5] “My goodness me! and I gave him twenty-five roubles this morning as though he were a beggar,” blurted out the general, half senseless with amazement. “Well, I congratulate you, I congratulate you!” And the general rose from his seat and solemnly embraced the prince. All came forward with congratulations; even those of Rogojin’s party who had retreated into the next room, now crept softly back to look on. For the moment even Nastasia Philipovna was forgotten. But gradually the consciousness crept back into the minds of each one present that the prince had just made her an offer of marriage. The situation had, therefore, become three times as fantastic as before. Totski sat and shrugged his shoulders, bewildered. He was the only guest left sitting at this time; the others had thronged round the table in disorder, and were all talking at once. It was generally agreed, afterwards, in recalling that evening, that from this moment Nastasia Philipovna seemed entirely to lose her senses. She continued to sit still in her place, looking around at her guests with a strange, bewildered expression, as though she were trying to collect her thoughts, and could not. Then she suddenly turned to the prince, and glared at him with frowning brows; but this only lasted one moment. Perhaps it suddenly struck her that all this was a jest, but his face seemed to reassure her. She reflected, and smiled again, vaguely.

> Russian: — А я-то ему давеча двадцать пять целковых ссудил, бедняжке, ха-ха-ха! фантасмагория, да и только! — почти ошеломленный от изумления проговорил генерал. — Ну, поздравляю, поздравляю! — и, встав с места, подошел к князю обнять его. За ним стали вставать и другие и тоже полезли к князю. Даже отретировавшиеся за портьеру стали появляться в гостиной. Пошел смутный говор, восклицания, раздались даже требования шампанского; всё затолкалось, засуетилось. На мгновение чуть не позабыли Настасью Филипповну и что все-таки она хозяйка своего вечера. Но мало-помалу всем почти разом представилась идея, что князь только что сделал ей предложение. Дело, стало быть, представлялось еще втрое более сумасшедшим и необыкновенным, чем прежде. Глубоко изумленный Тоцкий пожимал плечами; почти только он один и сидел, остальная толпа вся в беспорядке теснилась вокруг стола. Все утверждали потом, что с этого-то мгновения Настасья Филипповна и помешалась. Она продолжала сидеть и некоторое время оглядывала всех странным, удивленным каким-то взглядом, как бы не понимая и силясь сообразить. Потом она вдруг обратилась к князю и, грозно нахмурив брови, пристально его разглядывала; но это было на мгновение; может быть, ей вдруг показалось, что всё это шутка, насмешка; но вид князя тотчас ее разуверил. Она задумалась, опять потом улыбнулась, как бы не сознавая ясно чему...

[¶6] “So I am really a princess,” she whispered to herself, ironically, and glancing accidentally at Daria Alexeyevna’s face, she burst out laughing. “Ha, ha, ha!” she cried, “this is an unexpected climax, after all. I didn’t expect this. What are you all standing up for, gentlemen? Sit down; congratulate me and the prince! Ferdishenko, just step out and order some more champagne, will you? Katia, Pasha,” she added suddenly, seeing the servants at the door, “come here! I’m going to be married, did you hear? To the prince. He has a million and a half of roubles; he is Prince Muishkin, and has asked me to marry him. Here, prince, come and sit by me; and here comes the wine. Now then, ladies and gentlemen, where are your congratulations?”

> Russian: — Значит, в самом деле княгиня! — прошептала она про себя, как бы насмешливо и взглянув нечаянно на Дарью Алексеевну, засмеялась. — Развязка неожиданная... я... не так ожидала... Да что же вы, господа, стоите, сделайте одолжение, садитесь, поздравьте меня с князем! Кто-то, кажется, просил шампанского; Фердыщенко, сходите, прикажите. Катя, Паша, — увидала она вдруг в дверях своих девушек, — подите сюда, я замуж выхожу, слышали? За князя, у него полтора миллиона, он князь Мышкин и меня берет! — Да и с богом, матушка, пора! Нечего пропускать-то! — крикнула Дарья Алексеевна, глубоко потрясенная происшедшим. — Да садись же подле меня, князь, — продолжала Настасья Филипповна, — вот так, а вот и вино несут, поздравьте же, господа!

[¶7] “Hurrah!” cried a number of voices. A rush was made for the wine by Rogojin’s followers, though, even among them, there seemed some sort of realization that the situation had changed. Rogojin stood and looked on, with an incredulous smile, screwing up one side of his mouth.

> Russian: — Ура! — крикнуло множество голосов. Многие затеснились к вину, в том числе были почти все рогожинцы. Но хоть они и кричали и готовы были кричать, но многие из них, несмотря на всю странность обстоятельств и обстановки, почувствовали, что декорация переменяется. Другие были в смущении и ждали недоверчиво. А многие шептали друг другу, что ведь дело это самое обыкновенное, что мало ли на ком князья женятся, и цыганок из таборов берут. Сам Рогожин стоял и глядел, искривив лицо в неподвижную, недоумевающую улыбку.

[¶8] “Prince, my dear fellow, do remember what you are about,” said the general, approaching Muishkin, and pulling him by the coat sleeve.

> Russian: — Князь, голубчик, опомнись! — с ужасом шепнул генерал, подойдя сбоку и дергая князя за рукав.

[¶9] Nastasia Philipovna overheard the remark, and burst out laughing.

> Russian: Настасья Филипповна заметила и захохотала.

[¶10] “No, no, general!” she cried. “You had better look out! I am the princess now, you know. The prince won’t let you insult me. Afanasy Ivanovitch, why don’t you congratulate me? I shall be able to sit at table with your new wife, now. Aha! you see what I gain by marrying a prince! A million and a half, and a prince, and an idiot into the bargain, they say. What better could I wish for? Life is only just about to commence for me in earnest. Rogojin, you are a little too late. Away with your paper parcel! I’m going to marry the prince; I’m richer than you are now.”

> Russian: — Нет, генерал! Я теперь и сама княгиня, слышали, — князь меня в обиду не даст! Афанасий Иванович, поздравьте вы-то меня; я теперь с вашею женою везде рядом сяду; как вы думаете, выгодно такого мужа иметь? Полтора миллиона, да еще князь, да еще, говорят, идиот в придачу, чего лучше? Только теперь и начнется настоящая жизнь! Опоздал, Рогожин! Убирай свою пачку, я за князя замуж выхожу и сама богаче тебя!

[¶11] But Rogojin understood how things were tending, at last. An inexpressibly painful expression came over his face. He wrung his hands; a groan made its way up from the depths of his soul.

> Russian: Но Рогожин постиг, в чем дело. Невыразимое страдание отпечатлелось в лице его. Он всплеснул руками, и стон вырвался из его груди.

[¶12] “Surrender her, for God’s sake!” he said to the prince.

> Russian: — Отступись! — прокричал он князю.

[¶13] All around burst out laughing.

> Russian: Кругом засмеялись.

[¶14] “What? Surrender her to _you?_” cried Daria Alexeyevna. “To a fellow who comes and bargains for a wife like a moujik! The prince wishes to marry her, and you—”

> Russian: — Это для тебя отступиться-то? — торжествуя, подхватила Дарья Алексеевна. — Ишь, деньги вывалил на стол, мужик! Князь-то замуж берет, а ты безобразничать явился!

[¶15] “So do I, so do I! This moment, if I could! I’d give every farthing I have to do it.”

> Russian: — И я беру! Сейчас беру, сию минуту! Всё отдам...

[¶16] “You drunken moujik,” said Daria Alexeyevna, once more. “You ought to be kicked out of the place.” The laughter became louder than ever.

> Russian: — Ишь, пьяный из кабака, выгнать тебя надо! — в негодовании повторила Дарья Алексеевна. Смех пошел пуще.

[¶17] “Do you hear, prince?” said Nastasia Philipovna. “Do you hear how this moujik of a fellow goes on bargaining for your bride?”

> Russian: — Слышишь, князь, — обратилась к нему Настасья Филипповна, — вот как твою невесту мужик торгует.

[¶18] “He is drunk,” said the prince, quietly, “and he loves you very much.”

> Russian: — Он пьян, — сказал князь. — Он вас очень любит.

[¶19] “Won’t you be ashamed, afterwards, to reflect that your wife very nearly ran away with Rogojin?”

> Russian: — А не стыдно тебе потом будет, что твоя невеста чуть с Рогожиным не уехала?

[¶20] “Oh, you were raving, you were in a fever; you are still half delirious.”

> Russian: — Это вы в лихорадке были; вы и теперь в лихорадке, как в бреду.

[¶21] “And won’t you be ashamed when they tell you, afterwards, that your wife lived at Totski’s expense so many years?”

> Russian: — И не постыдишься, когда потом тебе скажут, что твоя жена у Тоцкого в содержанках жила?

[¶22] “No; I shall not be ashamed of that. You did not so live by your own will.”

> Russian: — Нет, не постыжусь... Вы не по своей воле у Тоцкого были.

[¶23] “And you’ll never reproach me with it?”

> Russian: — И никогда не попрекнешь?

[¶24] “Never.”

> Russian: — Не попрекну.

[¶25] “Take care, don’t commit yourself for a whole lifetime.”

> Russian: — Ну, смотри, за всю жизнь не ручайся!

[¶26] “Nastasia Philipovna.” said the prince, quietly, and with deep emotion, “I said before that I shall esteem your consent to be my wife as a great honour to myself, and shall consider that it is you who will honour me, not I you, by our marriage. You laughed at these words, and others around us laughed as well; I heard them. Very likely I expressed myself funnily, and I may have looked funny, but, for all that, I believe I understand where honour lies, and what I said was but the literal truth. You were about to ruin yourself just now, irrevocably; you would never have forgiven yourself for so doing afterwards; and yet, you are absolutely blameless. It is impossible that your life should be altogether ruined at your age. What matter that Rogojin came bargaining here, and that Gavrila Ardalionovitch would have deceived you if he could? Why do you continually remind us of these facts? I assure you once more that very few could find it in them to act as you have acted this day. As for your wish to go with Rogojin, that was simply the idea of a delirious and suffering brain. You are still quite feverish; you ought to be in bed, not here. You know quite well that if you had gone with Rogojin, you would have become a washer-woman next day, rather than stay with him. You are proud, Nastasia Philipovna, and perhaps you have really suffered so much that you imagine yourself to be a desperately guilty woman. You require a great deal of petting and looking after, Nastasia Philipovna, and I will do this. I saw your portrait this morning, and it seemed quite a familiar face to me; it seemed to me that the portrait-face was calling to me for help. I—I shall respect you all my life, Nastasia Philipovna,” concluded the prince, as though suddenly recollecting himself, and blushing to think of the sort of company before whom he had said all this.

> Russian: — Настасья Филипповна, — сказал князь тихо и как бы с состраданием, — я вам давеча говорил, что за честь приму ваше согласие и что вы мне честь делаете, а не я вам. Вы на эти слова усмехнулись, и кругом, я слышал, тоже смеялись. Я, может быть, смешно очень выразился и был сам смешон, но мне всё казалось, что я... понимаю, в чем честь, и уверен, что я правду сказал. Вы сейчас загубить себя хотели, безвозвратно, потому что вы никогда не простили бы себе потом этого: а вы ни в чем не виноваты. Быть не может, чтобы ваша жизнь совсем уже погибла. Что ж такое, что к вам Рогожин пришел, а Гаврила Ардалионович вас обмануть хотел? Зачем вы беспрестанно про это упоминаете? То, что вы сделали, на то немногие способны, это я вам повторяю, а что вы с Рогожиным ехать хотели, то это вы в болезненном припадке решили. Вы и теперь в припадке, и лучше бы вам идти в постель. Вы завтра же в прачки бы пошли, а не остались бы с Рогожиным. Вы горды, Настасья Филипповна, но, может быть, вы уже до того несчастны, что и действительно виновною себя считаете. За вами нужно много ходить, Настасья Филипповна. Я буду ходить за вами. Я давеча ваш портрет увидал, и точно я знакомое лицо узнал. Мне тотчас показалось, что вы как будто уже звали меня... Я... я вас буду всю жизнь уважать, Настасья Филипповна, — заключил вдруг князь, как бы вдруг опомнившись, покраснев и сообразив, пред какими людьми он это говорит.

[¶27] Ptitsin bowed his head and looked at the ground, overcome by a mixture of feelings. Totski muttered to himself: “He may be an idiot, but he knows that flattery is the best road to success here.” The prince observed Gania’s eyes flashing at him, as though they would gladly annihilate him then and there.

> Russian: Птицын так даже от целомудрия наклонил голову и смотрел в землю. Тоцкий про себя подумал: «Идиот, а знает, что лестью всего лучше возьмешь; натура!». Князь заметил тоже из угла сверкающий взгляд Гани, которым тот как бы хотел испепелить его.

[¶28] “That’s a kind-hearted man, if you like,” said Daria Alexeyevna, whose wrath was quickly evaporating.

> Russian: — Вот так добрый человек! — провозгласила умилившаяся Дарья Алексеевна.

[¶29] “A refined man, but—lost,” murmured the general.

> Russian: — Человек образованный, но погибший! — вполголоса прошептал генерал.

[¶30] Totski took his hat and rose to go. He and the general exchanged glances, making a private arrangement, thereby, to leave the house together.

> Russian: Тоцкий взял шляпу и приготовился встать, чтобы тихонько скрыться. Он и генерал переглянулись, чтобы выйти вместе.

[¶31] “Thank you, prince; no one has ever spoken to me like that before,” began Nastasia Philipovna. “Men have always bargained for me, before this; and not a single respectable man has ever proposed to marry me. Do you hear, Afanasy Ivanovitch? What do _you_ think of what the prince has just been saying? It was almost immodest, wasn’t it? You, Rogojin, wait a moment, don’t go yet! I see you don’t intend to move however. Perhaps I may go with you yet. Where did you mean to take me to?”

> Russian: — Спасибо, князь, со мной так никто не говорил до сих пор, — проговорила Настасья Филипповна, — меня всё торговали, а замуж никто еще не сватал из порядочных людей. Слышали, Афанасий Иваныч? Как вам покажется всё, что князь говорил? Ведь почти что неприлично... Рогожин! Ты погоди уходить-то. Да ты и не уйдешь, я вижу. Может, я еще с тобой отправлюсь. Ты куда везти-то хотел?

[¶32] “To Ekaterinhof,” replied Lebedeff. Rogojin simply stood staring, with trembling lips, not daring to believe his ears. He was stunned, as though from a blow on the head.

> Russian: — В Екатерингоф, — отрапортовал из угла Лебедев, а Рогожин только вздрогнул и смотрел во все глаза, как бы не веря себе. Он совсем отупел, точно от ужасного удара по голове.

[¶33] “What are you thinking of, my dear Nastasia?” said Daria Alexeyevna in alarm. “What are you saying?” “You are not going mad, are you?”

> Russian: — Да что ты, что ты, матушка! Подлинно припадки находят; с ума, что ли, сошла? — вскинулась испуганная Дарья Алексеевна.

[¶34] Nastasia Philipovna burst out laughing and jumped up from the sofa. “You thought I should accept this good child’s invitation to ruin him, did you?” she cried. “That’s Totski’s way, not mine. He’s fond of children. Come along, Rogojin, get your money ready! We won’t talk about marrying just at this moment, but let’s see the money at all events. Come! I may not marry you, either. I don’t know. I suppose you thought you’d keep the money, if I did! Ha, ha, ha! nonsense! I have no sense of shame left. I tell you I have been Totski’s concubine. Prince, you must marry Aglaya Ivanovna, not Nastasia Philipovna, or this fellow Ferdishenko will always be pointing the finger of scorn at you. You aren’t afraid, I know; but I should always be afraid that I had ruined you, and that you would reproach me for it. As for what you say about my doing you honour by marrying you—well, Totski can tell you all about that. You had your eye on Aglaya, Gania, you know you had; and you might have married her if you had not come bargaining. You are all like this. You should choose, once for all, between disreputable women, and respectable ones, or you are sure to get mixed. Look at the general, how he’s staring at me!”

> Russian: — А ты и впрямь думала? — хохоча вскочила с дивана Настасья Филипповна. — Этакого-то младенца сгубить? Да это Афанасию Иванычу в ту ж пору: это он младенцев любит! Едем, Рогожин! Готовь свою пачку! Ничего, что жениться хочешь, а деньги-то все-таки давай. Я за тебя-то еще и не пойду, может быть. Ты думал, как сам жениться хотел, так пачка у тебя и останется? Врешь! Я сама бесстыдница! Я Тоцкого наложницей была... Князь! тебе теперь надо Аглаю Епанчину, а не Настасью Филипповну, а то что — Фердыщенко-то пальцами будет указывать! Ты не боишься, да я буду бояться, что тебя загубила да что потом попрекнешь! А что ты объявляешь, что я честь тебе сделаю, так про то Тоцкий знает. А Аглаю-то Епанчину ты, Ганечка, просмотрел: знал ли ты это? Не торговался бы ты с ней, она непременно бы за тебя вышла! Вот так-то вы все: или с бесчестными, или с честными женщинами знаться — один выбор! А то непременно спутаешься... Ишь, генерал-то смотрит, рот раскрыл...

[¶35] “This is too horrible,” said the general, starting to his feet. All were standing up now. Nastasia was absolutely beside herself.

> Russian: — Это содом, содом! — повторял генерал, вскидывая плечами. Он тоже встал с дивана; все опять были на ногах. Настасья Филипповна была как бы в исступлении,

[¶36] “I am very proud, in spite of what I am,” she continued. “You called me ‘perfection’ just now, prince. A nice sort of perfection to throw up a prince and a million and a half of roubles in order to be able to boast of the fact afterwards! What sort of a wife should I make for you, after all I have said? Afanasy Ivanovitch, do you observe I have really and truly thrown away a million of roubles? And you thought that I should consider your wretched seventy-five thousand, with Gania thrown in for a husband, a paradise of bliss! Take your seventy-five thousand back, sir; you did not reach the hundred thousand. Rogojin cut a better dash than you did. I’ll console Gania myself; I have an idea about that. But now I must be off! I’ve been in prison for ten years. I’m free at last! Well, Rogojin, what are you waiting for? Let’s get ready and go.”

> Russian: — Неужели! — простонал князь, ломая руки. — А ты думал, нет? Я, может быть, и сама гордая, нужды нет, что бесстыдница! Ты меня совершенством давеча называл; хорошо совершенство, что из одной похвальбы, что миллион и княжество растоптала, в трущобу идет! Ну, какая я тебе жена после этого? Афанасий Иваныч, а ведь миллион-то я и в самом деле в окно выбросила! Как же вы думали, что я за Ганечку да за ваши семьдесят пять тысяч за счастье выйти сочту? Семьдесят пять тысяч ты возьми себе, Афанасий Иваныч (и до ста-то не дошел, Рогожин перещеголял!); а Ганечку я утешу сама, мне мысль пришла. А теперь я гулять хочу, я ведь уличная! Я десять лет в тюрьме просидела, теперь мое счастье! Что же ты, Рогожин? Собирайся, едем!

[¶37] “Come along!” shouted Rogojin, beside himself with joy. “Hey! all of you fellows! Wine! Round with it! Fill the glasses!” “Get away!” he shouted frantically, observing that Daria Alexeyevna was approaching to protest against Nastasia’s conduct. “Get away, she’s mine, everything’s mine! She’s a queen, get away!” He was panting with ecstasy. He walked round and round Nastasia Philipovna and told everybody to “keep their distance.” All the Rogojin company were now collected in the drawing-room; some were drinking, some laughed and talked: all were in the highest and wildest spirits. Ferdishenko was doing his best to unite himself to them; the general and Totski again made an attempt to go. Gania, too stood hat in hand ready to go; but seemed to be unable to tear his eyes away from the scene before him.

> Russian: — Едем! — заревел Рогожин, чуть не в исступлении от радости. — Ей вы... кругом... вина! Ух!.. — Припасай вина, я пить буду. А музыка будет? — Будет, будет! Не подходи! — завопил Рогожин в исступлении, увидя, что Дарья Алексеевна подходит к Настасье Филипповне. — Моя! Всё мое! Королева! Конец! Он от радости задыхался; он ходил вокруг Настасьи Филипповны и кричал на всех: «Не подходи!». Вся компания уже набилась в гостиную. Одни пили, другие кричали и хохотали, все были в самом возбужденном и непринужденном состоянии духа. Фердыщенко начинал пробовать к ним пристроиться. Генерал и Тоцкий сделали опять движение поскорее скрыться. Ганя тоже был со шляпой в руке, но он стоял молча и всё еще как бы оторваться не мог от развивавшейся пред ним картины.

[¶38] “Get out, keep your distance!” shouted Rogojin.

> Russian: — Не подходи! — кричал Рогожин.

[¶39] “What are you shouting about there!” cried Nastasia “I’m not yours yet. I may kick you out for all you know I haven’t taken your money yet; there it all is on the table. Here, give me over that packet! Is there a hundred thousand roubles in that one packet? Pfu! what abominable stuff it looks! Oh! nonsense, Daria Alexeyevna; you surely did not expect me to ruin _him?_” (indicating the prince). “Fancy him nursing me! Why, he needs a nurse himself! The general, there, will be his nurse now, you’ll see. Here, prince, look here! Your bride is accepting money. What a disreputable woman she must be! And you wished to marry her! What are you crying about? Is it a bitter dose? Never mind, you shall laugh yet. Trust to time.” (In spite of these words there were two large tears rolling down Nastasia’s own cheeks.) “It’s far better to think twice of it now than afterwards. Oh! you mustn’t cry like that! There’s Katia crying, too. What is it, Katia, dear? I shall leave you and Pasha a lot of things, I’ve laid them out for you already; but good-bye, now. I made an honest girl like you serve a low woman like myself. It’s better so, prince, it is indeed. You’d begin to despise me afterwards—we should never be happy. Oh! you needn’t swear, prince, I shan’t believe you, you know. How foolish it would be, too! No, no; we’d better say good-bye and part friends. I am a bit of a dreamer myself, and I used to dream of you once. Very often during those five years down at his estate I used to dream and think, and I always imagined just such a good, honest, foolish fellow as you, one who should come and say to me: ‘You are an innocent woman, Nastasia Philipovna, and I adore you.’ I dreamt of you often. I used to think so much down there that I nearly went mad; and then this fellow here would come down. He would stay a couple of months out of the twelve, and disgrace and insult and deprave me, and then go; so that I longed to drown myself in the pond a thousand times over; but I did not dare do it. I hadn’t the heart, and now—well, are you ready, Rogojin?”

> Russian: — Да что ты орешь-то! — хохотала на него Настасья Филипповна. — Я еще у себя хозяйка; захочу, еще тебя в толчки выгоню. Я не взяла еще с тебя денег-то, вон они лежат; давай их сюда, всю пачку! Это в этой-то пачке сто тысяч? Фу, какая мерзость! Что ты, Дарья Алексеевна? Да неужто же мне его загубить было? (Она показала на князя). Где ему жениться, ему самому еще няньку надо: вон генерал и будет у него в няньках, — ишь за ним увивается! Смотри, князь, твоя невеста деньги взяла, потому что она распутная, а ты ее брать хотел! Да что ты плачешь-то? Горько, что ли? А ты смейся, по-моему, — продолжала Настасья Филипповна, у которой у самой засверкали две крупные слезы на щеках. — Времени верь — всё пройдет! Лучше теперь одуматься, чем потом... Да что вы всё плачете — вот и Катя плачет! Чего ты, Катя, милая? Я вам с Пашей много оставляю, уже распорядилась, а теперь прощайте! Я тебя, честную девушку, за собой, за распутной, ухаживать заставляла... Этак-то лучше, князь, право лучше, потом презирать меня стал бы, и не было бы нам счастья! Не клянись, не верю! Да и как глупо-то было бы!.. Нет, лучше простимся по-доброму, а то ведь я и сама мечтательница, проку бы не было! Разве я сама о тебе не мечтала? Это ты прав, давно мечтала, еще в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты, воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!». Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдёшь... А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, — так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь... Рогожин, готов?

[¶40] “Ready—keep your distance, all of you!”

> Russian: — Готово! Не подходи!

[¶41] “We’re all ready,” said several of his friends. “The troikas [Sledges drawn by three horses abreast.] are at the door, bells and all.”

> Russian: — Готово! — раздалось несколько голосов. — Тройки ждут с колокольчиками!

[¶42] Nastasia Philipovna seized the packet of bank-notes.

> Russian: Настасья Филипповна схватила в руки пачку.

[¶43] “Gania, I have an idea. I wish to recompense you—why should you lose all? Rogojin, would he crawl for three roubles as far as the Vassiliostrof?”

> Russian: — Ганька, ко мне мысль пришла: я тебя вознаградить хочу, потому за что же тебе всё-то терять? Рогожин, доползет он на Васильевский за три целковых?

[¶44] “Oh, wouldn’t he just!”

> Russian: — Доползет!

[¶45] “Well, look here, Gania. I wish to look into your heart once more, for the last time. You’ve worried me for the last three months—now it’s my turn. Do you see this packet? It contains a hundred thousand roubles. Now, I’m going to throw it into the fire, here—before all these witnesses. As soon as the fire catches hold of it, you put your hands into the fire and pick it out—without gloves, you know. You must have bare hands, and you must turn your sleeves up. Pull it out, I say, and it’s all yours. You may burn your fingers a little, of course; but then it’s a hundred thousand roubles, remember—it won’t take you long to lay hold of it and snatch it out. I shall so much admire you if you put your hands into the fire for my money. All here present may be witnesses that the whole packet of money is yours if you get it out. If you don’t get it out, it shall burn. I will let no one else come; away—get away, all of you—it’s my money! Rogojin has bought me with it. Is it my money, Rogojin?”

> Russian: — Ну, так слушай же, Ганя, я хочу на твою душу в последний раз посмотреть; ты меня сам целых три месяца мучил; теперь мой черед. Видишь ты эту пачку, в ней сто тысяч! Вот я ее сейчас брошу в камин, в огонь, вот при всех, все свидетели! Как только огонь обхватит ее всю — полезай в камин, но только без перчаток, с голыми руками, и рукава отверни, и тащи пачку из огня! Вытащишь — твоя, все сто тысяч твои! Капельку только пальчики обожжешь, — да ведь сто тысяч, подумай! Долго ли выхватить! А я на душу твою полюбуюсь, как ты за моими деньгами в огонь полезешь. Все свидетели, что пачка будет твоя! А не полезешь, так и сгорит; никого не пущу. Прочь! Все прочь! Мои деньги! Я их за мочь у Рогожина взяла. Мои ли деньги, Рогожин?

[¶46] “Yes, my queen; it’s your own money, my joy.”

> Russian: — Твои, радость! Твои, королева!

[¶47] “Get away then, all of you. I shall do as I like with my own—don’t meddle! Ferdishenko, make up the fire, quick!”

> Russian: — Ну, так все прочь, что хочу, то и делаю! Не мешать! Фердыщенко, поправьте огонь!

[¶48] “Nastasia Philipovna, I can’t; my hands won’t obey me,” said Ferdishenko, astounded and helpless with bewilderment.

> Russian: — Настасья Филипповна, руки не подымаются! — отвечал ошеломленный Фердыщенко.

[¶49] “Nonsense,” cried Nastasia Philipovna, seizing the poker and raking a couple of logs together. No sooner did a tongue of flame burst out than she threw the packet of notes upon it.

> Russian: — Э-эх! — крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы, разгребла два тлевшие полена и, чуть только вспыхнул огонь, бросила на него пачку.

[¶50] Everyone gasped; some even crossed themselves.

> Russian: Крик раздался кругом; многие даже перекрестились.

[¶51] “She’s mad—she’s mad!” was the cry.

> Russian: — С ума сошла, с ума сошла! — кричали кругом.

[¶52] “Oughtn’t-oughtn’t we to secure her?” asked the general of Ptitsin, in a whisper; “or shall we send for the authorities? Why, she’s mad, isn’t she—isn’t she, eh?” “N-no, I hardly think she is actually mad,” whispered Ptitsin, who was as white as his handkerchief, and trembling like a leaf. He could not take his eyes off the smouldering packet. “She’s mad surely, isn’t she?” the general appealed to Totski.

> Russian: — Не... не... связать ли нам ее? — шепнул генерал Птицыну, — или не послать ли... С ума ведь сошла, ведь сошла? Сошла? — Н-нет, это, может быть, не совсем сумасшествие, — прошептал бледный как платок и дрожащий Птицын, не в силах отвести глаз своих от затлевшейся пачки. — Сумасшедшая? Ведь сумасшедшая? — приставал генерал к Тоцкому.

[¶53] “I told you she wasn’t an ordinary woman,” replied the latter, who was as pale as anyone.

> Russian: — Я вам говорил, что _колоритная_ женщина, — пробормотал тоже отчасти побледневший Афанасий Иванович.

[¶54] “Oh, but, positively, you know—a hundred thousand roubles!”

> Russian: — Но ведь, однако ж, сто тысяч!...

[¶55] “Goodness gracious! good heavens!” came from all quarters of the room. All now crowded round the fire and thronged to see what was going on; everyone lamented and gave vent to exclamations of horror and woe. Some jumped up on chairs in order to get a better view. Daria Alexeyevna ran into the next room and whispered excitedly to Katia and Pasha. The beautiful German disappeared altogether.

> Russian: — Господи, господи! — раздавалось кругом. Все затеснились вокруг камина, все лезли смотреть, все восклицали... Иные даже вскочили на стулья, чтобы смотреть через головы. Дарья Алексеевна выскочила в другую комнату и в страхе шепталась о чем-то с Катей и с Пашей. Красавица немка убежала.

[¶56] “My lady! my sovereign!” lamented Lebedeff, falling on his knees before Nastasia Philipovna, and stretching out his hands towards the fire; “it’s a hundred thousand roubles, it is indeed, I packed it up myself, I saw the money! My queen, let me get into the fire after it—say the word—I’ll put my whole grey head into the fire for it! I have a poor lame wife and thirteen children. My father died of starvation last week. Nastasia Philipovna, Nastasia Philipovna!” The wretched little man wept, and groaned, and crawled towards the fire.

> Russian: — Матушка! Королевна! Всемогущая! — вопил Лебедев, ползая на коленках перед Настасьей Филипповной и простирая руки к камину. — Сто тысяч! Сто тысяч! Сам видел, при мне упаковывали! Матушка! Милостивая! Повели мне в камин: весь влезу, всю голову свою седую в огонь вложу!.. Больная жена без ног, тринадцать человек детей — всё сироты, отца схоронил на прошлой неделе, голодный сидит, Настасья Филипповна!! — и, провопив, он пополз было в камин.

[¶57] “Away, out of the way!” cried Nastasia. “Make room, all of you! Gania, what are you standing there for? Don’t stand on ceremony. Put in your hand! There’s your whole happiness smouldering away, look! Quick!”

> Russian: — Прочь! — закричала Настасья Филипповна, отталкивая его. — Расступитесь все! Ганя, чего же ты стоишь? Не стыдись! Полезай! Твое счастье!

[¶58] But Gania had borne too much that day, and especially this evening, and he was not prepared for this last, quite unexpected trial. The crowd parted on each side of him and he was left face to face with Nastasia Philipovna, three paces from her. She stood by the fire and waited, with her intent gaze fixed upon him. Gania stood before her, in his evening clothes, holding his white gloves and hat in his hand, speechless and motionless, with arms folded and eyes fixed on the fire. A silly, meaningless smile played on his white, death-like lips. He could not take his eyes off the smouldering packet; but it appeared that something new had come to birth in his soul—as though he were vowing to himself that he would bear this trial. He did not move from his place. In a few seconds it became evident to all that he did not intend to rescue the money.

> Russian: Но Ганя уже слишком много вынес в этот день и в этот вечер и к этому последнему неожиданному испытанию был не приготовлен. Толпа расступилась пред ними на две половины, и он остался глаз на глаз с Настасьей Филипповной, в трех шагах от нее расстояния. Она стояла у самого камина и ждала, не спуская с него огненного, пристального взгляда. Ганя, во фраке, со шляпой в руке и с перчатками, стоял пред нею молча и безответно, скрестив руки и смотря на огонь. Безумная улыбка бродила на его бледном как платок лице. Правда, он не мог отвести глаз от огня, от затлевшейся пачки; но, казалось, что-то новое взошло ему в душу; как будто он поклялся выдержать пытку; он не двигался с места; через несколько мгновений всем стало ясно, что он не пойдет за пачкой, не хочет идти.

[¶59] “Hey! look at it, it’ll burn in another minute or two!” cried Nastasia Philipovna. “You’ll hang yourself afterwards, you know, if it does! I’m not joking.”

> Russian: — Эй, сгорят, тебя же застыдят, — кричала ему Настасья Филипповна, — ведь после повесишься, я не шучу!

[¶60] The fire, choked between a couple of smouldering pieces of wood, had died down for the first few moments after the packet was thrown upon it. But a little tongue of fire now began to lick the paper from below, and soon, gathering courage, mounted the sides of the parcel, and crept around it. In another moment, the whole of it burst into flames, and the exclamations of woe and horror were redoubled.

> Russian: Огонь, вспыхнувший вначале между двумя дотлевавшими головнями, сперва было потух, когда упала на него и придавила его пачка. Но маленькое синее пламя еще цеплялось снизу за один угол нижней головешки. Наконец тонкий, длинный язычок огня лизнул и пачку, огонь прицепился и побежал вверх по бумаге по углам, и вдруг вся пачка вспыхнула в камине, и яркое пламя рванулось вверх. Все ахнули.

[¶61] “Nastasia Philipovna!” lamented Lebedeff again, straining towards the fireplace; but Rogojin dragged him away, and pushed him to the rear once more.

> Russian: — Матушка! — всё еще вопил Лебедев, опять порываясь вперед, но Рогожин оттащил и оттолкнул его снова.

[¶62] The whole of Rogojin’s being was concentrated in one rapturous gaze of ecstasy. He could not take his eyes off Nastasia. He stood drinking her in, as it were. He was in the seventh heaven of delight.

> Russian: Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упивался, он был на седьмом небе.

[¶63] “Oh, what a queen she is!” he ejaculated, every other minute, throwing out the remark for anyone who liked to catch it. “That’s the sort of woman for me! Which of you would think of doing a thing like that, you blackguards, eh?” he yelled. He was hopelessly and wildly beside himself with ecstasy.

> Russian: — Вот это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. — Вот это так по-нашему! — вскрикивал он, не помня себя. — Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?

[¶64] The prince watched the whole scene, silent and dejected.

> Russian: Князь наблюдал грустно и молча.

[¶65] “I’ll pull it out with my teeth for one thousand,” said Ferdishenko.

> Russian: — Я зубами выхвачу за одну только тысячу! — предложил было Фердыщенко.

[¶66] “So would I,” said another, from behind, “with pleasure. Devil take the thing!” he added, in a tempest of despair, “it will all be burnt up in a minute—It’s burning, it’s burning!”

> Russian: — Зубами-то и я бы сумел! — проскрежетал кулачный господин сзади всех в припадке решительного отчаяния. — Ч-черрт возьми! Горит, всё сгорит! — вскричал он, увидев пламя.

[¶67] “It’s burning, it’s burning!” cried all, thronging nearer and nearer to the fire in their excitement.

> Russian: — Горит, горит! — кричали все в один голос, почти все тоже порываясь к камину.

[¶68] “Gania, don’t be a fool! I tell you for the last time.”

> Russian: — Ганя, не ломайся, в последний раз говорю!

[¶69] “Get on, quick!” shrieked Ferdishenko, rushing wildly up to Gania, and trying to drag him to the fire by the sleeve of his coat. “Get it, you dummy, it’s burning away fast! Oh—_damn_ the thing!”

> Russian: — Полезай! — заревел Фердыщенко, бросаясь к Гане в решительном исступлении и дергая его за рукав, — полезай, фанфаронишка! Сгорит! О, пр-р-роклятый!

[¶70] Gania hurled Ferdishenko from him; then he turned sharp round and made for the door. But he had not gone a couple of steps when he tottered and fell to the ground.

> Russian: Ганя с силой оттолкнул Фердыщенка, повернулся и пошел к дверям; но, не сделав и двух шагов, зашатался и грохнулся об пол.

[¶71] “He’s fainted!” the cry went round.

> Russian: — Обморок! — закричали кругом.

[¶72] “And the money’s burning still,” Lebedeff lamented.

> Russian: — Матушка, сгорят! — вопил Лебедев.

[¶73] “Burning for nothing,” shouted others.

> Russian: — Даром сгорят! — ревели со всех сторон.

[¶74] “Katia-Pasha! Bring him some water!” cried Nastasia Philipovna. Then she took the tongs and fished out the packet.

> Russian: — Катя, Паша, воды ему, спирту! — крикнула Настасья Филипповна, схватила каминные щипцы и выхватила пачку.

[¶75] Nearly the whole of the outer covering was burned away, but it was soon evident that the contents were hardly touched. The packet had been wrapped in a threefold covering of newspaper, and the notes were safe. All breathed more freely.

> Russian: Вся почти наружная бумага обгорела и тлела, но тотчас же было видно, что внутренность была не тронута. Пачка была обернута в тройной газетный лист, и деньги были целы. Все вздохнули свободнее.

[¶76] “Some dirty little thousand or so may be touched,” said Lebedeff, immensely relieved, “but there’s very little harm done, after all.”

> Russian: — Разве только тысчоночка какая-нибудь поиспортилась, а остальные все целы, — с умилением выговорил Лебедев.

[¶77] “It’s all his—the whole packet is for him, do you hear—all of you?” cried Nastasia Philipovna, placing the packet by the side of Gania. “He restrained himself, and didn’t go after it; so his self-respect is greater than his thirst for money. All right—he’ll come to directly—he must have the packet or he’ll cut his throat afterwards. There! He’s coming to himself. General, Totski, all of you, did you hear me? The money is all Gania’s. I give it to him, fully conscious of my action, as recompense for—well, for anything he thinks best. Tell him so. Let it lie here beside him. Off we go, Rogojin! Goodbye, prince. I have seen a man for the first time in my life. Goodbye, Afanasy Ivanovitch—and thanks!”

> Russian: — Все его! Вся пачка его! Слышите господа! — провозгласила Настасья Филипповна, кладя пачку возле Гани. — А не пошел-таки, выдержал! Значит, самолюбия еще больше, чем жажды денег. Ничего, очнется! А то бы зарезал, пожалуй... Вон уж и приходит в себя. Генерал, Иван Петрович, Дарья Алексеевна, Катя, Паша, Рогожин, слышали? Пачка его, Ганина. Я отдаю ему в полную собственность, в вознаграждение... ну, там, чего бы то ни было! Скажите ему. Пусть тут подле него и лежит... Рогожин, марш! Прощай, князь, в первый раз человека видела! Прощайте, Афанасий Иванович, merci!

[¶78] The Rogojin gang followed their leader and Nastasia Philipovna to the entrance-hall, laughing and shouting and whistling. In the hall the servants were waiting, and handed her her fur cloak. Martha, the cook, ran in from the kitchen. Nastasia kissed them all round.

> Russian: Вся рогожинская ватага с шумом, с громом, с криками пронеслась по комнатам к выходу вслед за Рогожиным и Настасьей Филипповной. В зале девушки подали ей шубу; кухарка Марфа прибежала из кухни. Настасья Филипповна всех их перецеловала.

[¶79] “Are you really throwing us all over, little mother? Where, where are you going to? And on your birthday, too!” cried the four girls, crying over her and kissing her hands.

> Russian: — Да неужто, матушка, вы нас совсем покидаете? Да куда же вы пойдете? И еще в день рождения, в такой день! — спрашивали расплакавшиеся девушки, целуя у ней руки.

[¶80] “I am going out into the world, Katia; perhaps I shall be a laundress. I don’t know. No more of Afanasy Ivanovitch, anyhow. Give him my respects. Don’t think badly of me, girls.”

> Russian: — На улицу пойду, Катя, ты слышала, там мне и место, а не то в прачки! Довольно с Афанасием Ивановичем! Кланяйтесь ему от меня, а меня не поминайте лихом...

[¶81] The prince hurried down to the front gate where the party were settling into the troikas, all the bells tinkling a merry accompaniment the while. The general caught him up on the stairs:

> Russian: Князь стремглав бросился к подъезду, где все рассаживались на четырех тройках с колокольчиками. Генерал успел догнать его еще на лестнице.

[¶82] “Prince, prince!” he cried, seizing hold of his arm, “recollect yourself! Drop her, prince! You see what sort of a woman she is. I am speaking to you like a father.”

> Russian: — Помилуй, князь, опомнись! — говорил он, хватая его за руку, — брось! Видишь, какая она! Как отец говорю...

[¶83] The prince glanced at him, but said nothing. He shook himself free, and rushed on downstairs.

> Russian: Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз.

[¶84] The general was just in time to see the prince take the first sledge he could get, and, giving the order to Ekaterinhof, start off in pursuit of the troikas. Then the general’s fine grey horse dragged that worthy home, with some new thoughts, and some new hopes and calculations developing in his brain, and with the pearls in his pocket, for he had not forgotten to bring them along with him, being a man of business. Amid his new thoughts and ideas there came, once or twice, the image of Nastasia Philipovna. The general sighed. “I’m sorry, really sorry,” he muttered. “She’s a ruined woman. Mad! mad! However, the prince is not for Nastasia Philipovna now,—perhaps it’s as well.”

> Russian: У подъезда, от которого только что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему в Екатерингоф, вслед за тройками. Затем подкатил генеральский серенький рысачок и увлек генерала домой, с новыми надеждами и расчетами и с давешним жемчугом, который генерал все-таки не забыл взять с собой. Между расчетами мелькнул ему раза два и соблазнительный образ Настасьи Филипповны; генерал вздохнул: — Жаль! Искренно жаль! Погибшая женщина! Женщина сумасшедшая!.. Ну-с, а князю теперь не Настасью Филипповну надо...

[¶85] Two more of Nastasia’s guests, who walked a short distance together, indulged in high moral sentiments of a similar nature.

> Russian: В этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками из гостей Настасьи Филипповны, рассудившими пройти несколько пешком.

[¶86] “Do you know, Totski, this is all very like what they say goes on among the Japanese?” said Ptitsin. “The offended party there, they say, marches off to his insulter and says to him, ‘You insulted me, so I have come to rip myself open before your eyes;’ and with these words he does actually rip his stomach open before his enemy, and considers, doubtless, that he is having all possible and necessary satisfaction and revenge. There are strange characters in the world, sir!”

> Russian: — Знаете, Афанасий Иванович, это, как говорят, у японцев в этом роде бывает, — говорил Иван Петрович Птицын, — обиженный там будто бы идет к обидчику и говорит ему: «Ты меня обидел, за это я пришел распороть в твоих глазах свой живот», и с этими словами действительно распарывает в глазах обидчика свой живот и чувствует, должно быть, чрезвычайное удовлетворение, точно и в самом деле отметил. Странные бывают на свете характеры, Афанасий Иванович!

[¶87] “H’m! and you think there was something of this sort here, do you? Dear me—a very remarkable comparison, you know! But you must have observed, my dear Ptitsin, that I did all I possibly could. I could do no more than I did. And you must admit that there are some rare qualities in this woman. I felt I could not speak in that Bedlam, or I should have been tempted to cry out, when she reproached me, that she herself was my best justification. Such a woman could make anyone forget all reason—everything! Even that moujik, Rogojin, you saw, brought her a hundred thousand roubles! Of course, all that happened tonight was ephemeral, fantastic, unseemly—yet it lacked neither colour nor originality. My God! What might not have been made of such a character combined with such beauty! Yet in spite of all efforts—in spite of all education, even—all those gifts are wasted! She is an uncut diamond.... I have often said so.”

> Russian: — А вы думаете, что и тут в этом роде было, — ответил с улыбкой Афанасий Иванович, — гм! Вы, однако ж, остроумно... и прекрасное сравнение привели. Но вы видели, однако же, сами, милейший Иван Петрович, что я сделал всё, что мог, не могу же я сверх возможного, согласитесь сами? Но согласитесь, однако ж, и с тем, что в этой женщине присутствовали капитальные достоинства... блестящие черты. Я давеча ей крикнуть даже хотел, если бы мог только себе это позволить при этом содоме, что она сама есть самое лучшее мое оправдание на все ее обвинения. Ну кто не пленился бы иногда этою женщиной до забвения рассудка и... всего? Смотрите, этот мужик, Рогожин, сто тысяч ей приволок! Положим, это всё, что случилось там теперь, — эфемерно, романтично, неприлично, но зато колоритно, зато оригинально, согласитесь сами. Боже, что бы могло быть из такого характера и при такой красоте! Но, несмотря на все усилия, на образование даже, — всё погибло! Нешлифованный алмаз — я несколько раз говорил это...

[¶88] And Afanasy Ivanovitch heaved a deep sigh.

> Russian: И Афанасий Иванович глубоко вздохнул.

## 17. Part Two · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/17/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/17/#p-N

### Part Two · Часть вторая

[¶1] Two days after the strange conclusion to Nastasia Philipovna’s birthday party, with the record of which we concluded the first part of this story, Prince Muishkin hurriedly left St. Petersburg for Moscow, in order to see after some business connected with the receipt of his unexpected fortune. It was said that there were other reasons for his hurried departure; but as to this, and as to his movements in Moscow, and as to his prolonged absence from St. Petersburg, we are able to give very little information. The prince was away for six months, and even those who were most interested in his destiny were able to pick up very little news about him all that while. True, certain rumours did reach his friends, but these were both strange and rare, and each one contradicted the last. Of course the Epanchin family was much interested in his movements, though he had not had time to bid them farewell before his departure. The general, however, had had an opportunity of seeing him once or twice since the eventful evening, and had spoken very seriously with him; but though he had seen the prince, as I say, he told his family nothing about the circumstance. In fact, for a month or so after his departure it was considered not the thing to mention the prince’s name in the Epanchin household. Only Mrs. Epanchin, at the commencement of this period, had announced that she had been “cruelly mistaken in the prince!” and a day or two after, she had added, evidently alluding to him, but not mentioning his name, that it was an unalterable characteristic of hers to be mistaken in people. Then once more, ten days later, after some passage of arms with one of her daughters, she had remarked sententiously. “We have had enough of mistakes. I shall be more careful in future!” However, it was impossible to avoid remarking that there was some sense of oppression in the household—something unspoken, but felt; something strained. All the members of the family wore frowning looks. The general was unusually busy; his family hardly ever saw him. As to the girls, nothing was said openly, at all events; and probably very little in private. They were proud damsels, and were not always perfectly confidential even among themselves. But they understood each other thoroughly at the first word on all occasions; very often at the first glance, so that there was no need of much talking as a rule.

> Russian: Два дня после странного приключения на вечере у Настасьи Филипповны, которым мы закончили первую часть нашего рассказа, князь Мышкин поспешил выехать в Москву по делу о получении своего неожиданного наследства. Говорили тогда, что могли быть и другие причины такой поспешности его отъезда; но об этом, равно как и о приключениях князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки из Петербурга, мы можем сообщить довольно мало сведений. Князь пробыл в отлучке ровно шесть месяцев, и даже те, кто имел некоторые причины интересоваться его судьбой, слишком мало могли узнать о нем за всё это время. Доходили, правда, к иным, хотя и очень редко, кой-какие слухи, но тоже большею частью странные и всегда почти один другому противоречившие. Более всех интересовались князем, конечно, в доме Епанчиных, с которыми он, уезжая, даже не успел и проститься. Генерал, впрочем, виделся с ним тогда, и даже раза два-три; они о чем-то серьезно толковали. Но если сам Епанчин и виделся, то семейству своему об этом не возвестил. Да и вообще в первое время, то есть чуть ли не целый месяц по отъезде князя, в доме Епанчиных о нем говорить было не принято. Одна только генеральша Лизавета Прокофьевна высказалась в самом начале, «что она в князе жестоко ошиблась». Потом дня через два или три прибавила, но уже не называя князя, а неопределенно, что «главнейшая черта в ее жизни была беспрерывная ошибка в людях». И наконец, уже дней десять спустя, заключила в виде сентенции, чем-то раздражившись на дочерей, что: «Довольно ошибок! Больше их уже не будет». Нельзя не заметить при этом, что в их доме довольно долго существовало какое-то неприятное настроение. Было что-то тяжелое, натянутое, недоговоренное, ссорное; все хмурились. Генерал день и ночь был занят, хлопотал о делах; редко видели его более занятым и деятельным, — особенно по службе. Домашние едва успевали взглянуть на него. Что же касается до девиц Епанчиных, то вслух, конечно, ими ничего не было высказано. Может быть, даже и наедине между собой сказано было слишком мало. Это были девицы гордые, высокомерные и даже между собой иногда стыдливые, а впрочем, понимавшие друг друга не только с первого слова, но с первого даже взгляда, так что и говорить много иной раз было бы незачем.

[¶2] One fact, at least, would have been perfectly plain to an outsider, had any such person been on the spot; and that was, that the prince had made a very considerable impression upon the family, in spite of the fact that he had but once been inside the house, and then only for a short time. Of course, if analyzed, this impression might have proved to be nothing more than a feeling of curiosity; but be it what it might, there it undoubtedly was.

> Russian: Одно только можно бы было заключить постороннему наблюдателю, если бы таковой тут случился: что, судя по всем вышесказанным, хотя и немногим данным, князь все-таки успел оставить в доме Епанчиных особенное впечатление, хоть и являлся в нем всего один раз, да и то мельком. Может быть, это было впечатление простого любопытства, объясняемого некоторыми эксцентрическими приключениями князя. Как бы то ни было, а впечатление осталось.

[¶3] Little by little, the rumours spread about town became lost in a maze of uncertainty. It was said that some foolish young prince, name unknown, had suddenly come into possession of a gigantic fortune, and had married a French ballet dancer. This was contradicted, and the rumour circulated that it was a young merchant who had come into the enormous fortune and married the great ballet dancer, and that at the wedding the drunken young fool had burned seventy thousand roubles at a candle out of pure bravado. However, all these rumours soon died down, to which circumstance certain facts largely contributed. For instance, the whole of the Rogojin troop had departed, with him at their head, for Moscow. This was exactly a week after a dreadful orgy at the Ekaterinhof gardens, where Nastasia Philipovna had been present. It became known that after this orgy Nastasia Philipovna had entirely disappeared, and that she had since been traced to Moscow; so that the exodus of the Rogojin band was found consistent with this report.

> Russian: Мало-помалу и распространившиеся было по городу слухи успели покрыться мраком неизвестности. Рассказывалось, правда, о каком-то князьке и дурачке (никто не мог назвать верно имени), получившем вдруг огромнейшее наследство и женившемся на одной заезжей француженке, известной канканерке в Шато-де-Флёр в Париже. Но другие говорили, что наследство получил какой-то генерал, а женился на заезжей француженке и известной канканерке русский купчик и несметный богач, и на свадьбе своей, из одной похвальбы, пьяный, сжег на свечке ровно на семьсот тысяч билетов последнего лотерейного займа. Но все эти слухи очень скоро затихли, чему много способствовали обстоятельства. Вся, например, компания Рогожина, из которой многие могли бы кое-что рассказать, отправилась всей громадой, с ним самим во главе, в Москву, почти ровно чрез неделю после ужасной оргии в Екатерингофском воксале, где присутствовала и Настасья Филипповна. Кой-кому, очень немногим интересующимся, стало известно по каким-то слухам, что Настасья Филипповна на другой же день после Екатерингофа бежала, исчезла и что будто бы выследили наконец, что она отправилась в Москву; так что и в отъезде Рогожина в Москву стали находить некоторое совпадение с этим слухом.

[¶4] There were rumours current as to Gania, too; but circumstances soon contradicted these. He had fallen seriously ill, and his illness precluded his appearance in society, and even at business, for over a month. As soon as he had recovered, however, he threw up his situation in the public company under General Epanchin’s direction, for some unknown reason, and the post was given to another. He never went near the Epanchins’ house at all, and was exceedingly irritable and depressed. Varvara Ardalionovna married Ptitsin this winter, and it was said that the fact of Gania’s retirement from business was the ultimate cause of the marriage, since Gania was now not only unable to support his family, but even required help himself.

> Russian: Пошли было тоже слухи собственно насчет Гаврилы Ардалионовича Иволгина, который был довольно тоже известен в своем кругу. Но и с ним приключилось одно обстоятельство, вскоре быстро охладившее, а впоследствии и совсем уничтожившее все недобрые рассказы на его счет: он сделался очень болен и не мог являться не только нигде в обществе, но даже и на службу. Проболев с месяц, он выздоровел, но от службы в акционерном обществе почему-то совсем отказался, и место его занял другой. В доме генерала Епанчина он тоже не появлялся ни разу, так что и к генералу стал ходить другой чиновник. Враги Гаврилы Ардалионовича могли бы предположить, что он до того уже сконфужен от всего с ним случившегося, что стыдится и на улицу выйти; но он и в самом деле что-то хворал: впал даже в ипохондрию, задумывался, раздражался. Варвара Ардалионовна в ту же зиму вышла замуж за Птицына; все их знавшие прямо приписали этот брак тому обстоятельству, что Ганя не хотел возвратиться к своим занятиям и не только перестал содержать семейство, но даже сам начал нуждаться в помощи и почти что в уходе за ним.

[¶5] We may mention that Gania was no longer mentioned in the Epanchin household any more than the prince was; but that a certain circumstance in connection with the fatal evening at Nastasia’s house became known to the general, and, in fact, to all the family the very next day. This fact was that Gania had come home that night, but had refused to go to bed. He had awaited the prince’s return from Ekaterinhof with feverish impatience. On the latter’s arrival, at six in the morning, Gania had gone to him in his room, bringing with him the singed packet of money, which he had insisted that the prince should return to Nastasia Philipovna without delay. It was said that when Gania entered the prince’s room, he came with anything but friendly feelings, and in a condition of despair and misery; but that after a short conversation, he had stayed on for a couple of hours with him, sobbing continuously and bitterly the whole time. They had parted upon terms of cordial friendship.

> Russian: Заметим в скобках, что и о Гавриле Ардалионовиче в доме Епанчиных никогда даже и не упоминалось, — как будто и на свете такого человека не было, не только в их доме. А между тем там про него все узнали (и даже весьма скоро) одно очень замечательное обстоятельство, а именно: в ту самую роковую для него ночь, после неприятного приключения у Настасьи Филипповны, Ганя, воротясь домой, спать не лег, а стал ожидать возвращения князя с лихорадочным нетерпением. Князь, поехавший в Екатерингоф, возвратился оттуда в шестом часу утра. Тогда Ганя вошел в его комнату и положил перед ним на стол обгорелую пачку денег, подаренных ему Настасьей Филипповной, когда он лежал в обмороке. Он настойчиво просил князя при первой возможности возвратить этот подарок обратно Настасье Филипповне. Когда Ганя входил к князю, то был в настроении враждебном и почти отчаянном; но между ним и князем было сказано будто бы несколько каких-то слов, после чего Ганя просидел у князя два часа и всё время рыдал прегорько. Расстались оба в отношениях дружеских.

[¶6] The Epanchins heard about this, as well as about the episode at Nastasia Philipovna’s. It was strange, perhaps, that the facts should become so quickly, and fairly accurately, known. As far as Gania was concerned, it might have been supposed that the news had come through Varvara Ardalionovna, who had suddenly become a frequent visitor of the Epanchin girls, greatly to their mother’s surprise. But though Varvara had seen fit, for some reason, to make friends with them, it was not likely that she would have talked to them about her brother. She had plenty of pride, in spite of the fact that in thus acting she was seeking intimacy with people who had practically shown her brother the door. She and the Epanchin girls had been acquainted in childhood, although of late they had met but rarely. Even now Varvara hardly ever appeared in the drawing-room, but would slip in by a back way. Lizabetha Prokofievna, who disliked Varvara, although she had a great respect for her mother, was much annoyed by this sudden intimacy, and put it down to the general “contrariness” of her daughters, who were “always on the lookout for some new way of opposing her.” Nevertheless, Varvara continued her visits. A month after Muishkin’s departure, Mrs. Epanchin received a letter from her old friend Princess Bielokonski (who had lately left for Moscow), which letter put her into the greatest good humour. She did not divulge its contents either to her daughters or the general, but her conduct towards the former became affectionate in the extreme. She even made some sort of confession to them, but they were unable to understand what it was about. She actually relaxed towards the general a little—he had been long disgraced—and though she managed to quarrel with them all the next day, yet she soon came round, and from her general behaviour it was to be concluded that she had had good news of some sort, which she would like, but could not make up her mind, to disclose.

> Russian: Это известие, дошедшее до всех Епанчиных, было, как подтвердилось впоследствии, совершенно точно. Конечно, странно, что такого рода известия могли так скоро доходить и узнаваться; всё происшедшее, например, у Настасьи Филипповны стало известно в доме Епанчиных чуть не на другой же день, и даже в довольно точных подробностях. По поводу же известий о Гавриле Ардалионовиче можно было бы предположить, что они занесены были к Епанчиным Варварой Ардалионовной, как-то вдруг появившеюся у девиц Епанчиных и даже ставшею у них очень скоро на очень короткую ногу, что чрезвычайно удивляло Лизавету Прокофьевну. Но Варвара Ардалионовна хоть и нашла почему-то нужным так близко сойтись с Епанчиными, но о брате своем с ними говорить наверно не стала бы. Это была тоже довольно гордая женщина, в своем только роде, несмотря на то что завела дружбу там, откуда ее брата почти выгнали. Прежде того она хоть и были знакома с девицами Епанчиными, но виделись они редко. В гостиной, впрочем, она и теперь почти не показывалась и заходила, точно забегала, с заднего крыльца. Лизавета Прокофьевна никогда не жаловала ее, ни прежде, ни теперь, хоть и очень уважала Нину Александровну, маменьку Варвары Ардалионовны. Она удивлялась, сердилась, приписывала знакомство с Варей капризам и властолюбию своих дочерей, которые «уж и придумать не знают, что ей сделать напротив», а Варвара Ардалионовна все-таки продолжала ходить к ним до и после своего замужества. Но прошло с месяц по отъезде князя, и генеральша Епанчина получила от старухи княгини Белоконской, уехавшей недели две пред тем в Москву к своей старшей замужней дочери, письмо, и письмо это произвело на нее видимое действие. Она хоть и ничего не сообщила из него ни дочерям, ни Ивану Федоровичу, но по многим признакам стало заметно в семье, что она как-то особенно возбуждена, даже взволнована. Стала как-то особенно странно заговаривать с дочерьми, и всё о таких необыкновенных предметах; ей видимо хотелось высказаться, но она почему-то сдерживалась. В день получения письма она всех приласкала, даже поцеловала Аглаю и Аделаиду, в чем-то собственно пред ними покаялась, но в чем именно, они не могли разобрать. Даже к Ивану Федоровичу, которого целый месяц продержала в опале, стала вдруг снисходительна. Разумеется, на другой же день она ужасно рассердилась на свою вчерашнюю чувствительность и еще до обеда успела со всеми перессориться, но к вечеру опять горизонт прояснился. Вообще целую неделю она продолжала находиться в довольно ясном настроении духа, чего давно уже не было.

[¶7] However, a week later she received another letter from the same source, and at last resolved to speak. She solemnly announced that she had heard from old Princess Bielokonski, who had given her most comforting news about “that queer young prince.” Her friend had hunted him up, and found that all was going well with him. He had since called in person upon her, making an extremely favourable impression, for the princess had received him each day since, and had introduced him into several good houses. The girls could see that their mother concealed a great deal from them, and left out large pieces of the letter in reading it to them. However, the ice was broken, and it suddenly became possible to mention the prince’s name again. And again it became evident how very strong was the impression the young man had made in the household by his one visit there. Mrs. Epanchin was surprised at the effect which the news from Moscow had upon the girls, and they were no less surprised that after solemnly remarking that her most striking characteristic was “being mistaken in people” she should have troubled to obtain for the prince the favour and protection of so powerful an old lady as the Princess Bielokonski. As soon as the ice was thus broken, the general lost no time in showing that he, too, took the greatest interest in the subject. He admitted that he was interested, but said that it was merely in the business side of the question. It appeared that, in the interests of the prince, he had made arrangements in Moscow for a careful watch to be kept upon the prince’s business affairs, and especially upon Salaskin. All that had been said as to the prince being an undoubted heir to a fortune turned out to be perfectly true; but the fortune proved to be much smaller than was at first reported. The estate was considerably encumbered with debts; creditors turned up on all sides, and the prince, in spite of all advice and entreaty, insisted upon managing all matters of claim himself—which, of course, meant satisfying everybody all round, although half the claims were absolutely fraudulent. Mrs. Epanchin confirmed all this. She said the princess had written to much the same effect, and added that there was no curing a fool. But it was plain, from her expression of face, how strongly she approved of this particular young fool’s doings. In conclusion, the general observed that his wife took as great an interest in the prince as though he were her own son; and that she had commenced to be especially affectionate towards Aglaya was a self-evident fact. All this caused the general to look grave and important. But, alas! this agreeable state of affairs very soon changed once more. A couple of weeks went by, and suddenly the general and his wife were once more gloomy and silent, and the ice was as firm as ever. The fact was, the general, who had heard first, how Nastasia Philipovna had fled to Moscow and had been discovered there by Rogojin; that she had then disappeared once more, and been found again by Rogojin, and how after that she had almost promised to marry him, now received news that she had once more disappeared, almost on the very day fixed for her wedding, flying somewhere into the interior of Russia this time, and that Prince Muishkin had left all his affairs in the hands of Salaskin and disappeared also—but whether he was with Nastasia, or had only set off in search of her, was unknown. Lizabetha Prokofievna received confirmatory news from the princess—and alas, two months after the prince’s first departure from St. Petersburg, darkness and mystery once more enveloped his whereabouts and actions, and in the Epanchin family the ice of silence once more formed over the subject. Varia, however, informed the girls of what had happened, she having received the news from Ptitsin, who generally knew more than most people.

> Russian: Но еще чрез неделю от Белоконской получено было еще письмо, и в этот раз генеральша уже решилась высказаться. Она торжественно объявила, что «старуха Белоконская» (она иначе никогда не называла княгиню, говоря о ней заочно) сообщает ей весьма утешительные сведения об этом... «чудаке, ну, вот, о князе-то!». Старуха его в Москве разыскала, справлялась о нем, узнала что-то очень хорошее; князь наконец явился к ней сам и произвел на нее впечатление почти чрезвычайное. «Видно из того, что она его каждый день пригласила ходить к ней по утрам, от часу до двух, и тот каждый день к ней таскается и до сих пор не надоел», — заключила генеральша, прибавив к тому, что чрез «старуху» князь в двух-трех домах хороших стал принят. «Это хорошо, что сиднем не сидит и не стыдится как дурак». Девицы, которым всё это было сообщено, тотчас заметили, что маменька что-то очень много из письма своего от них скрыла. Может быть, они узнали это чрез Варвару Ардалионовну, которая могла знать и, конечно, знала всё, что знал Птицын о князе и о пребывании его в Москве. А Птицыну могло быть известно даже больше, чем всем. Но человек он был чрезмерно молчаливый в деловом отношении, хотя Варе, разумеется, и сообщал. Генеральша тотчас же и еще более не полюбила за это Варвару Ардалионовну. Но как бы то ни было, а лед был разбит, и о князе вдруг стало возможным говорить вслух. Кроме того, еще раз ясно обнаружилось то необыкновенное впечатление и тот уже не в меру большой интерес, который возбудил и оставил по себе князь в доме Епанчиных. Генеральша даже подивилась впечатлению, произведенному на ее дочек известиями из Москвы. А дочки тоже подивились на свою мамашу, так торжественно объявившую им, что «главнейшая черта ее жизни — беспрерывная ошибка в людях», и в то же самое время поручавшую князя вниманию «могущественной» старухи Белоконской в Москве, причем, конечно, пришлось выпрашивать ее внимания Христом да богом, потому что «старуха» была в известных случаях туга на подъем. Но как только лед был разбит и повеяло новым ветром, поспешил высказаться и генерал. Оказалось, что и тот необыкновенно интересовался. Сообщил он, впрочем, об одной только «деловой стороне предмета». Оказалось, что он, в интересах князя, поручил наблюдать за ним, и особенно за руководителем его Салазкиным, двум каким-то очень благонадежным и влиятельным в своем роде в Москве господам. Всё, что говорилось о наследстве, «так сказать о факте наследства», оказалось верным, но что самое наследство в конце концов оказывается вовсе не так значительным, как об нем сначала распространили. Состояние наполовину запутано; оказались долги, оказались какие-то претенденты, да и князь, несмотря на все руководства, вел себя самым неделовым образом. «Конечно, дай ему бог»: теперь, когда «лед молчания» разбит, генерал рад заявить об этом «от всей искренности» души, потому «малый хоть немного и того», но все-таки стоит того. А между тем все-таки тут наглупил: явились, например, кредиторы покойного купца, по документам спорным, ничтожным, а иные, пронюхав о князе, так и вовсе без документов, — и что же? Князь почти всех удовлетворил, несмотря на представления друзей о том, что все эти людишки и кредиторишки совершенно без прав; и потому только удовлетворил, что действительно оказалось, что некоторые из них в самом деле пострадали. Генеральша на это отозвалась, что в этом роде ей и Белоконская пишет и что «это глупо, очень глупо; дурака не вылечишь», — резко прибавила она, но по лицу ее видно было, как она рада была поступкам этого «дурака». В заключение всего генерал заметил, что супруга его принимает в князе участие точно как будто в родном своем сыне и что Аглаю она что-то ужасно стала ласкать; видя это, Иван Федорович принял на некоторое время весьма деловую осанку. Но всё это приятное настроение опять-таки существовало недолго. Прошло всего две недели, и что-то вдруг опять изменилось, генеральша нахмурилась, а генерал, пожав несколько раз плечами, подчинился опять «льду молчания». Дело в том, что всего две недели назад он получил под рукой одно известие, хоть и короткое и потому не совсем ясное, но зато верное, о том, что Настасья Филипповна, сначала пропавшая в Москве, разысканная потом в Москве же Рогожиным, потом опять куда-то пропавшая и опять им разысканная, дала наконец ему почти верное слово выйти за него замуж. И вот всего только две недели спустя вдруг получено было его превосходительством сведение, что Настасья Филипповна бежала в третий раз, почти что из-под венца, и на этот раз пропала где-то в губернии, а между тем исчез из Москвы и князь Мышкин, оставив все свои дела на попечение Салазкина, «с нею ли или просто бросился за ней — неизвестно, но что-то тут есть», — заключил генерал. Лизавета Прокофьевна тоже и с своей стороны получила какие-то неприятные сведения. В конце концов два месяца после выезда князя почти всякий слух о нем в Петербурге затих окончательно, а в доме Епанчиных «лед молчания» уже и не разбивался. Варвара Ардалионовна, впрочем, все-таки навещала девиц.

[¶8] To make an end, we may say that there were many changes in the Epanchin household in the spring, so that it was not difficult to forget the prince, who sent no news of himself. The Epanchin family had at last made up their minds to spend the summer abroad, all except the general, who could not waste time in “travelling for enjoyment,” of course. This arrangement was brought about by the persistence of the girls, who insisted that they were never allowed to go abroad because their parents were too anxious to marry them off. Perhaps their parents had at last come to the conclusion that husbands might be found abroad, and that a summer’s travel might bear fruit. The marriage between Alexandra and Totski had been broken off. Since the prince’s departure from St. Petersburg no more had been said about it; the subject had been dropped without ceremony, much to the joy of Mrs. General, who, announced that she was “ready to cross herself with both hands” in gratitude for the escape. The general, however, regretted Totski for a long while. “Such a fortune!” he sighed, “and such a good, easy-going fellow!” After a time it became known that Totski had married a French marquise, and was to be carried off by her to Paris, and then to Brittany. “Oh, well,” thought the general, “he’s lost to us for good, now.”

> Russian: Чтобы закончить о всех этих слухах и известиях, прибавим и то, что у Епанчиных произошло к весне очень много переворотов, так что трудно было не забыть о князе, который и сам не давал, а может быть, и не хотел подать о себе вести. В продолжение зимы мало-помалу наконец решили отправиться на лето за границу, то есть Лизавета Прокофьевна с дочерьми; генералу, разумеется, нельзя было тратить время на «пустое развлечение». Решение состоялось по чрезвычайному и упорному настоянию девиц, совершенно убедившихся, что за границу их оттого не хотят везти, что у родителей беспрерывная забота выдать их замуж и искать им женихов. Может быть, и родители убедились наконец, что женихи могут встретиться и за границей и что поездка на одно лето не только ничего не может расстроить, но, пожалуй, еще даже «может способствовать». Здесь кстати упомянуть, что бывший в проекте брак Афанасия Ивановича Тоцкого и старшей Епанчиной совсем расстроился и формальное предложение его вовсе не состоялось! Случилось это как-то само собой, без больших разговоров и безо всякой семейной борьбы. Со времени отъезда князя всё вдруг затихло с обеих сторон. Вот и это обстоятельство вошло отчасти в число причин тогдашнего тяжелого настроения в семействе Епанчиных, хотя генеральша и высказала тогда же, что она теперь рада «обеими руками перекреститься». Генерал хотя и был в опале и чувствовал, что сам виноват, но все-таки надолго надулся; жаль ему было Афанасия Ивановича: «такое состояние и ловкий такой человек!». Недолго спустя генерал узнал, что Афанасий Иванович пленился одною заезжею француженкой высшего общества, маркизой и легитимисткой, что брак состоится и что Афанасия Ивановича увезут в Париж, а потом куда-то в Бретань. «Ну, с француженкой пропадет», — решил генерал.

[¶9] So the Epanchins prepared to depart for the summer. But now another circumstance occurred, which changed all the plans once more, and again the intended journey was put off, much to the delight of the general and his spouse. A certain Prince S—— arrived in St. Petersburg from Moscow, an eminent and honourable young man. He was one of those active persons who always find some good work with which to employ themselves. Without forcing himself upon the public notice, modest and unobtrusive, this young prince was concerned with much that happened in the world in general. He had served, at first, in one of the civil departments, had then attended to matters connected with the local government of provincial towns, and had of late been a corresponding member of several important scientific societies. He was a man of excellent family and solid means, about thirty-five years of age. Prince S—— made the acquaintance of the general’s family, and Adelaida, the second girl, made a great impression upon him. Towards the spring he proposed to her, and she accepted him. The general and his wife were delighted. The journey abroad was put off, and the wedding was fixed for a day not very distant.

> Russian: А Епанчины готовились к лету выехать. И вдруг произошло обстоятельство, которое опять всё переменило по-новому, и поездка опять была отложена, к величайшей радости генерала и генеральши. В Петербург пожаловал из Москвы один князь, князь Щ., известный, впрочем, человек, и известный с весьма и весьма хорошей точки. Это был один из тех людей, или даже, можно сказать, деятелей последнего времени, честных, скромных, которые искренно и сознательно желают полезного, всегда работают и отличаются тем редким и счастливым качеством, что всегда находят работу. Не выставляясь напоказ, избегая ожесточения и празднословия партий, не считая себя в числе первых, князь понял, однако, многое из совершающегося в последнее время весьма основательно. Он прежде служил, потом стал принимать участие в земской деятельности. Кроме того, был полезным корреспондентом нескольких русских ученых обществ. Сообща с одним знакомым техником он способствовал, собранными сведениями и изысканиями, более верному направлению одной из важнейших проектированных железных дорог. Ему было лет тридцать пять. Человек он был «самого высшего света» и, кроме того, с состоянием «хорошим, серьезным, неоспоримым», как отозвался генерал, имевший случай по одному довольно серьезному делу сойтись и познакомиться с князем у графа, своего начальника. Князь, из некоторого особенного любопытства, никогда не избегал знакомства с русскими «деловыми людьми». Случилось, что князь познакомился и с семейством генерала. Аделаида Ивановна, средняя из трех сестер, произвела на него довольно сильное впечатление. К весне князь объяснился. Аделаиде он очень понравился, понравился и Лизавете Прокофьевне. Генерал был очень рад. Само собою разумеется, поездка была отложена. Свадьба назначалась весной.

[¶10] The trip abroad might have been enjoyed later on by Mrs. Epanchin and her two remaining daughters, but for another circumstance. It so happened that Prince S—— introduced a distant relation of his own into the Epanchin family—one Evgenie Pavlovitch, a young officer of about twenty-eight years of age, whose conquests among the ladies in Moscow had been proverbial. This young gentleman no sooner set eyes on Aglaya than he became a frequent visitor at the house. He was witty, well-educated, and extremely wealthy, as the general very soon discovered. His past reputation was the only thing against him. Nothing was said; there were not even any hints dropped; but still, it seemed better to the parents to say nothing more about going abroad this season, at all events. Aglaya herself perhaps was of a different opinion.

> Russian: Поездка, впрочем, могла бы и к средине и к концу лета состояться, хотя бы только в виде прогулки на месяц или на два Лизаветы Прокофьевны с двумя оставшимися при ней дочерьми, чтобы рассеять грусть по оставившей их Аделаиде. Но произошло опять нечто новое: уже в конце весны (свадьба Аделаиды несколько замедлилась и была отложена до средины лета) князь Щ. ввел в дом Епанчиных одного из своих дальних родственников, довольно хорошо, впрочем, ему знакомого. Это был некто Евгений Павлович Р., человек еще молодой, лет двадцати восьми, флигель-адъютант, писаный красавец собой, «знатного рода», человек остроумный, блестящий, «новый», «чрезмерного образования» и — какого-то уж слишком неслыханного богатства. Насчет этого последнего пункта генерал был всегда осторожен. Он сделал справки: «действительно, что-то такое оказывается — хотя, впрочем, надо еще проверить». Этот молодой и с «будущностью» флигель-адъютант был сильно возвышен отзывом старухи Белоконской из Москвы. Одна только слава за ним была несколько щекотливая: несколько связей и, как уверяли, «побед» над какими-то несчастными сердцами. Увидев Аглаю, он стал необыкновенно усидчив в доме Епанчиных. Правда, ничего еще не было сказано, даже намеков никаких не было сделано; но родителям все-таки казалось, что нечего этим летом думать о заграничной поездке. Сама Аглая, может быть, была и другого мнения.

[¶11] All this happened just before the second appearance of our hero upon the scene. By this time, to judge from appearances, poor Prince Muishkin had been quite forgotten in St. Petersburg. If he had appeared suddenly among his acquaintances, he would have been received as one from the skies; but we must just glance at one more fact before we conclude this preface.

> Russian: Происходило это уже почти пред самым вторичным появлением нашего героя на сцену нашего рассказа. К этому времени, судя на взгляд, бедного князя Мышкина уже совершенно успели в Петербурге забыть. Если б он теперь вдруг явился между знавшими его, то как бы с неба упал. А между тем мы все-таки сообщим еще один факт и тем самым закончим наше введение.

[¶12] Colia Ivolgin, for some time after the prince’s departure, continued his old life. That is, he went to school, looked after his father, helped Varia in the house, and ran her errands, and went frequently to see his friend, Hippolyte. The lodgers had disappeared very quickly—Ferdishenko soon after the events at Nastasia Philipovna’s, while the prince went to Moscow, as we know. Gania and his mother went to live with Varia and Ptitsin immediately after the latter’s wedding, while the general was housed in a debtor’s prison by reason of certain IOU’s given to the captain’s widow under the impression that they would never be formally used against him. This unkind action much surprised poor Ardalion Alexandrovitch, the victim, as he called himself, of an “unbounded trust in the nobility of the human heart.” When he signed those notes of hand he never dreamt that they would be a source of future trouble. The event showed that he was mistaken. “Trust in anyone after this! Have the least confidence in man or woman!” he cried in bitter tones, as he sat with his new friends in prison, and recounted to them his favourite stories of the siege of Kars, and the resuscitated soldier. On the whole, he accommodated himself very well to his new position. Ptitsin and Varia declared that he was in the right place, and Gania was of the same opinion. The only person who deplored his fate was poor Nina Alexandrovna, who wept bitter tears over him, to the great surprise of her household, and, though always in feeble health, made a point of going to see him as often as possible.

> Russian: Коля Иволгин, по отъезде князя, сначала продолжал свою прежнюю жизнь, то есть ходил в гимназию, к приятелю своему Ипполиту, смотрел за генералом и помогал Варе по хозяйству, то есть был у ней на побегушках. Но жильцы быстро исчезли: Фердыщенко съехал куда-то три дня спустя после приключения у Настасьи Филипповны и довольно скоро пропал, так что о нем и всякий слух затих; говорили, что где-то пьет, но не утвердительно. Князь уехал в Москву; с жильцами было покончено. Впоследствии, когда Варя уже вышла замуж, Нина Александровна и Ганя переехали вместе с ней к Птицыну, в Измайловский полк; что же касается до генерала Иволгина, то с ним почти в то же самое время случилось одно совсем непредвиденное обстоятельство: его посадили в долговое отделение. Препровожден он был туда приятельницей своей, капитаншей, по выданным ей в разное время документам, ценой тысячи на две. Всё это произошло для него совершенным сюрпризом, и бедный генерал был «решительно жертвой своей неумеренной веры в благородство сердца человеческого, говоря вообще». Взяв успокоительную привычку подписывать заемные письма и векселя, он и возможности не предполагал их воздействия, хотя бы когда-нибудь, всё думал, что это _так._ Оказалось не так. «Доверяйся после этого людям, выказывай благородную доверчивость!» — восклицал он в горести, сидя с новыми приятелями, в доме Тарасова, за бутылкой вина и рассказывая им анекдоты про осаду Карса и про воскресшего солдата. Зажил он, впрочем, отлично. Птицын и Варя говорили, что это его настоящее место и есть; Ганя вполне подтвердил это. Одна только бедная Нина Александровна горько плакала втихомолку (что даже удивляло домашних) и, вечно хворая, таскалась, как только могла чаще, к мужу на свидания в Измайловский полк.

[¶13] Since the general’s “mishap,” as Colia called it, and the marriage of his sister, the boy had quietly possessed himself of far more freedom. His relations saw little of him, for he rarely slept at home. He made many new friends; and was moreover, a frequent visitor at the debtor’s prison, to which he invariably accompanied his mother. Varia, who used to be always correcting him, never spoke to him now on the subject of his frequent absences, and the whole household was surprised to see Gania, in spite of his depression, on quite friendly terms with his brother. This was something new, for Gania had been wont to look upon Colia as a kind of errand-boy, treating him with contempt, threatening to “pull his ears,” and in general driving him almost wild with irritation. It seemed now that Gania really needed his brother, and the latter, for his part, felt as if he could forgive Gania much since he had returned the hundred thousand roubles offered to him by Nastasia Philipovna. Three months after the departure of the prince, the Ivolgin family discovered that Colia had made acquaintance with the Epanchins, and was on very friendly terms with the daughters. Varia heard of it first, though Colia had not asked her to introduce him. Little by little the family grew quite fond of him. Madame Epanchin at first looked on him with disdain, and received him coldly, but in a short time he grew to please her, because, as she said, he “was candid and no flatterer”—a very true description. From the first he put himself on an equality with his new friends, and though he sometimes read newspapers and books to the mistress of the house, it was simply because he liked to be useful. One day, however, he and Lizabetha Prokofievna quarrelled seriously about the “woman question,” in the course of a lively discussion on that burning subject. He told her that she was a tyrant, and that he would never set foot in her house again. It may seem incredible, but a day or two after, Madame Epanchin sent a servant with a note begging him to return, and Colia, without standing on his dignity, did so at once. Aglaya was the only one of the family whose good graces he could not gain, and who always spoke to him haughtily, but it so happened that the boy one day succeeded in giving the proud maiden a surprise. It was about Easter, when, taking advantage of a momentary tête-à-tête Colia handed Aglaya a letter, remarking that he “had orders to deliver it to her privately.” She stared at him in amazement, but he did not wait to hear what she had to say, and went out. Aglaya broke the seal, and read as follows:

> Russian: Но со времени «случая с генералом», как выражался Коля, и вообще с самого замужества сестры Коля почти совсем у них отбился от рук и до того дошел, что в последнее время даже редко являлся и ночевать в семью. По слухам, он завел множество новых знакомств; кроме того, стал слишком известен и в долговом отделении. Нина Александровна там без него и обойтись не могла; дома же его даже и любопытством теперь не беспокоили. Варя, так строго обращавшаяся с ним прежде, не подвергала его теперь ни малейшему допросу об его странствиях; а Ганя, к большому удивлению домашних, говорил и даже сходился с ним иногда совершенно дружески, несмотря на всю свою ипохондрию, чего никогда не бывало прежде, так как двадцатисемилетний Ганя, естественно, не обращал на своего пятнадцатилетнего брата ни малейшего дружелюбного внимания, обращался с ним грубо, требовал к нему от всех домашних одной только строгости и постоянно грозился «добраться до его ушей», что и выводило Колю «из последних границ человеческого терпения». Можно было подумать, что теперь Коля иногда даже становился необходимым Гане. Его очень поразило, что Ганя возвратил тогда назад деньги; за это он многое был готов простить ему. Прошло месяца три по отъезде князя, и в семействе Иволгиных услыхали, что Коля вдруг познакомился с Епанчиными и очень хорошо принят девицами. Варя скоро узнала об этом; Коля, впрочем, познакомился не чрез Варю, а «сам от себя». Мало-помалу его у Епанчиных полюбили. Генеральша была им сперва очень недовольна, но вскоре стала его ласкать «за откровенность и за то, что не льстит». Что Коля не льстил, то это было вполне справедливо; он сумел стать у них совершенно на равную и независимую ногу, хоть и читал иногда генеральше книги и газеты, — но он и всегда бывал услужлив. Раза два он жестоко, впрочем, поссорился с Лизаветой Прокофьевной, объявил ей, что она деспотка и что нога его не будет в ее доме. В первый раз спор вышел из-за «женского вопроса», а во второй раз из-за вопроса, в которое время года лучше ловить чижиков. Как ни невероятно, но генеральша на третий день после ссоры прислала ему с лакеем записку, прося непременно пожаловать; Коля не ломался и тотчас же явился. Одна Аглая была постоянно почему-то не расположена к нему и обращалась с ним свысока. Ее-то и суждено было отчасти удивить ему. Один раз, — это было на святой, — улучив минуту наедине, Коля подал Аглае письмо, сказав только, что велено передать ей одной. Аглая грозно оглядела «самонадеянного мальчишку», но Коля не стал ждать и вышел. Она развернула записку и прочла:

[¶14] “Once you did me the honour of giving me your confidence. Perhaps you have quite forgotten me now! How is it that I am writing to you? I do not know; but I am conscious of an irresistible desire to remind you of my existence, especially you. How many times I have needed all three of you; but only you have dwelt always in my mind’s eye. I need you—I need you very much. I will not write about myself. I have nothing to tell you. But I long for you to be happy. _Are_ you happy? That is all I wished to say to you—Your brother,

> Russian: «Когда-то вы меня почтили вашею доверенностью. Может быть, вы меня совсем теперь позабыли. Как это так случилось, что я к вам пишу? Я не знаю; но у меня явилось неудержимое желание напомнить вам о себе, и именно вам. Сколько раз вы все три бывали мне очень нужны, но из всех трех я видел одну только вас. Вы мне нужны, очень нужны. Мне нечего писать вам о себе, нечего рассказывать. Я и не хотел того; мне ужасно бы желалось, чтобы вы были счастливы. Счастливы ли вы? Вот это только я и хотел вам сказать.

[¶15] “Pr. L. Muishkin.”

> Russian: Ваш брат кн. _Л. Мышкин»._

[¶16] On reading this short and disconnected note, Aglaya suddenly blushed all over, and became very thoughtful. It would be difficult to describe her thoughts at that moment. One of them was, “Shall I show it to anyone?” But she was ashamed to show it. So she ended by hiding it in her table drawer, with a very strange, ironical smile upon her lips. Next day, she took it out, and put it into a large book, as she usually did with papers which she wanted to be able to find easily. She laughed when, about a week later, she happened to notice the name of the book, and saw that it was Don Quixote, but it would be difficult to say exactly why.

> Russian: Прочтя эту коротенькую и довольно бестолковую записку, Аглая вся вдруг вспыхнула и задумалась. Нам трудно бы было передать течение ее мыслей. Между прочим, она спросила себя: «Показывать ли кому-нибудь?» Ей как-то было стыдно. Кончила, впрочем, тем, что с насмешливою и странною улыбкой кинула письмо в свой столик. Назавтра опять вынула и заложила в одну толстую, переплетенную в крепкий корешок книгу (она и всегда так делала с своими бумагами, чтобы поскорее найти, когда понадобится). И уж только чрез неделю случилось ей разглядеть, какая была это книга. Это был «Дон-Кихот Ламанчский». Аглая ужасно расхохоталась — неизвестно чему.

[¶17] I cannot say, either, whether she showed the letter to her sisters.

> Russian: Неизвестно тоже, показала ли она свое приобретение которой-нибудь из сестер.

[¶18] But when she had read it herself once more, it suddenly struck her that surely that conceited boy, Colia, had not been the one chosen correspondent of the prince all this while. She determined to ask him, and did so with an exaggerated show of carelessness. He informed her haughtily that though he had given the prince his permanent address when the latter left town, and had offered his services, the prince had never before given him any commission to perform, nor had he written until the following lines arrived, with Aglaya’s letter. Aglaya took the note, and read it.

> Russian: Но когда она еще читала письмо, ей вдруг пришло в голову: неужели же этот самонадеянный мальчишка и фанфаронишка выбран князем в корреспонденты и, пожалуй, чего доброго, единственный его здешний корреспондент? Хоть и с видом необыкновенного пренебрежения, но все-таки она взяла Колю к допросу. Но всегда обидчивый «мальчишка» не обратил на этот раз ни малейшего внимания на пренебрежение: весьма коротко и довольно сухо объяснил он Аглае, что хотя он и сообщил князю на всякий случай свой постоянный адрес пред самым выездом князя из Петербурга и при этом предложил свои услуги, но что это первая комиссия, которую он получил от него, и первая его записка к нему, а в доказательство слов своих представил и письмо, полученное собственно им самим. Аглая не посовестилась и прочла. В письме к Коле было:

[¶19] “DEAR COLIA,—Please be so kind as to give the enclosed sealed letter to Aglaya Ivanovna. Keep well—Ever your loving,

> Russian: «Милый Коля, будьте так добры, передайте при сем прилагаемую и запечатанную записку Аглае Ивановне. Будьте здоровы.

[¶20] “Pr. L. Muishkin.”

> Russian: Любящий вас кн. _Л. Мышкин»._

[¶21] “It seems absurd to trust a little pepper-box like you,” said Aglaya, as she returned the note, and walked past the “pepper-box” with an expression of great contempt. This was more than Colia could bear. He had actually borrowed Gania’s new green tie for the occasion, without saying why he wanted it, in order to impress her. He was very deeply mortified.

> Russian: — Все-таки смешно доверяться такому пузырю, — обидчиво произнесла Аглая, отдавая Коле записку, и презрительно прошла мимо него. Этого уже Коля не мог вынести: он же как нарочно для этого случая выпросил у Гани, не объясняя ему причины, надеть его совершенно еще новый зеленый шарф. Он жестоко обиделся.

## 18. Part Two · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/18/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/18/#p-N

[¶0] It was the beginning of June, and for a whole week the weather in St. Petersburg had been magnificent. The Epanchins had a luxurious country-house at Pavlofsk, [One of the fashionable summer resorts near St. Petersburg.] and to this spot Mrs. Epanchin determined to proceed without further delay. In a couple of days all was ready, and the family had left town. A day or two after this removal to Pavlofsk, Prince Muishkin arrived in St. Petersburg by the morning train from Moscow. No one met him; but, as he stepped out of the carriage, he suddenly became aware of two strangely glowing eyes fixed upon him from among the crowd that met the train. On endeavouring to re-discover the eyes, and see to whom they belonged, he could find nothing to guide him. It must have been a hallucination. But the disagreeable impression remained, and without this, the prince was sad and thoughtful already, and seemed to be much preoccupied.

> Russian: Был июнь в первых числах, и погода стояла в Петербурге уже целую неделю на редкость хорошая. У Епанчиных была богатая собственная дача в Павловске. Лизавета Прокофьевна вдруг взволновалась и поднялась; и двух дней не просуетились, переехали. На другой или на третий день после переезда Епанчиных с утренним поездом из Москвы прибыл и князь Лев Николаевич Мышкин. Его никто не встретил в воксале; но при выходе из вагона князю вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе, осадившей прибывших с поездом. Поглядев внимательнее, он уже ничего более не различил. Конечно, только померещилось; но впечатление осталось неприятное. К тому же князь и без того был грустен и задумчив и чем-то казался озабоченным.

[¶1] His cab took him to a small and bad hotel near the Litaynaya. Here he engaged a couple of rooms, dark and badly furnished. He washed and changed, and hurriedly left the hotel again, as though anxious to waste no time. Anyone who now saw him for the first time since he left Petersburg would judge that he had improved vastly so far as his exterior was concerned. His clothes certainly were very different; they were more fashionable, perhaps even too much so, and anyone inclined to mockery might have found something to smile at in his appearance. But what is there that people will not smile at?

> Russian: Извозчик довез его до одной гостиницы, недалеко от Литейной. Гостиница была плохенькая. Князь занял две небольшие комнаты, темные и плохо меблированные, умылся, оделся, ничего не спросил и торопливо вышел, как бы боясь потерять время или не застать кого-то дома. Если бы кто теперь взглянул на него из прежде знавших его полгода назад в Петербурге, в его первый приезд, то, пожалуй бы, и заключил, что он наружностью переменился гораздо к лучшему. Но вряд ли это было так. В одной одежде была полная перемена: всё платье было другое, сшитое в Москве и хорошим портным; но и в платье был недостаток: слишком уж сшито было по моде (как и всегда шьют добросовестные, но не очень талантливые портные) и, сверх того, на человека, нисколько этим не интересующегося, так что при внимательном взгляде на князя слишком большой охотник посмеяться, может быть, и нашел бы, чему улыбнуться. Но мало ли отчего бывает смешно?

[¶2] The prince took a cab and drove to a street near the Nativity, where he soon discovered the house he was seeking. It was a small wooden villa, and he was struck by its attractive and clean appearance; it stood in a pleasant little garden, full of flowers. The windows looking on the street were open, and the sound of a voice, reading aloud or making a speech, came through them. It rose at times to a shout, and was interrupted occasionally by bursts of laughter. Prince Muishkin entered the court-yard, and ascended the steps. A cook with her sleeves turned up to the elbows opened the door. The visitor asked if Mr. Lebedeff were at home.

> Russian: Князь взял извозчика и отправился на Пески. В одной из Рождественских улиц он скоро отыскал один небольшой деревянный домик. К удивлению его, этот домик оказался красивым на вид, чистеньким, содержащимся в большом порядке, с палисадником, в котором росли цветы. Окна на улицу были отворены, и из них слышался резкий непрерывный говор, почти крик, точно кто-нибудь читал вслух или даже говорил речь; голос прерывался изредка смехом нескольких звонких голосов. Князь вошел во двор, поднялся на крылечко и спросил господина Лебедева. — Да вот они, — отвечала отворившая дверь кухарка с засученными по локоть рукавами, ткнул пальцем в «гостиную».

[¶3] “He is in there,” said she, pointing to the salon. The room had a blue wall-paper, and was well, almost pretentiously, furnished, with its round table, its divan, and its bronze clock under a glass shade. There was a narrow pier-glass against the wall, and a chandelier adorned with lustres hung by a bronze chain from the ceiling. When the prince entered, Lebedeff was standing in the middle of the room, his back to the door. He was in his shirt-sleeves, on account of the extreme heat, and he seemed to have just reached the peroration of his speech, and was impressively beating his breast. His audience consisted of a youth of about fifteen years of age with a clever face, who had a book in his hand, though he was not reading; a young lady of twenty, in deep mourning, stood near him with an infant in her arms; another girl of thirteen, also in black, was laughing loudly, her mouth wide open; and on the sofa lay a handsome young man, with black hair and eyes, and a suspicion of beard and whiskers. He frequently interrupted the speaker and argued with him, to the great delight of the others.

> Russian: В этой гостиной, обитой темно-голубого цвета бумагой и убранной чистенькой с некоторыми претензиями, то есть с круглым столом и диваном, с бронзовыми часами под колпаком, с узеньким в простенке зеркалом и с стариннейшею небольшою люстрой со стеклышками, спускавшеюся на бронзовой цепочке с потолка, посреди комнаты стоял сам господин Лебедев, спиной к входившему князю, в жилете, но без верхнего платья, по-летнему, и, бия себя в грудь, горько ораторствовал на какую-то тему. Слушателями были: мальчик лет пятнадцати, с довольно веселым и неглупым лицом и с книгой в руках, молодая девушка лет двадцати, вся в трауре и с грудным ребенком на руках, тринадцатилетняя девочка, тоже в трауре, очень смеявшаяся и ужасно разевавшая при этом рот, и, наконец, один чрезвычайно странный слушатель, лежавший на диване малый лет двадцати, довольно красивый, черноватый, с длинными густыми волосами, с черными большими глазами, с маленькими поползновениями на бакенбарды и бородку. Этот слушатель, казалось, часто прерывал и оспаривал ораторствовавшего Лебедева; тому-то, вероятно, и смеялась остальная публика.

[¶4] “Lukian Timofeyovitch! Lukian Timofeyovitch! Here’s someone to see you! Look here!... a gentleman to speak to you!... Well, it’s not my fault!” and the cook turned and went away red with anger.

> Russian: — Лукьян Тимофеич, а Лукьян Тимофеич! Вишь ведь! Да глянь сюда!.. Ну, да пусто бы вам совсем! И кухарка ушла, махнув руками и рассердившись так, что даже вся покраснела.

[¶5] Lebedeff started, and at sight of the prince stood like a statue for a moment. Then he moved up to him with an ingratiating smile, but stopped short again.

> Russian: Лебедев оглянулся и, увидев князя, стоял некоторое время как бы пораженный громом, потом бросился к нему с подобострастною улыбкой, но на дороге опять как бы замер, проговорив, впрочем:

[¶6] “Prince! ex-ex-excellency!” he stammered. Then suddenly he ran towards the girl with the infant, a movement so unexpected by her that she staggered and fell back, but next moment he was threatening the other child, who was standing, still laughing, in the doorway. She screamed, and ran towards the kitchen. Lebedeff stamped his foot angrily; then, seeing the prince regarding him with amazement, he murmured apologetically—“Pardon to show respect!... he-he!”

> Russian: — Си-си-сиятельнейший князь! Но вдруг, всё еще как бы не в силах добыть контенансу, оборотился и, ни с того ни с сего, набросился сначала на девушку в трауре, державшую на руках ребенка, так что та даже несколько отшатнулась от неожиданности, но, тотчас же оставив ее, накинулся на тринадцатилетнюю девочку, торчавшую на пороге в следующую комнату и продолжившую улыбаться остатками еще недавнего смеха. Та не выдержала крика и тотчас же дала стречка в кухню; Лебедев даже затопал ей вслед ногами, для пущей острастки, но, встретив взгляд князя, глядевшего с замешательством, произнес в объяснение: — Для... почтительности, хе-хе-хе!

[¶7] “You are quite wrong...” began the prince.

> Russian: — Вы всё это напрасно... — начал было князь.

[¶8] “At once... at once... in one moment!”

> Russian: — Сейчас, сейчас, сейчас... как вихрь!

[¶9] He rushed like a whirlwind from the room, and Muishkin looked inquiringly at the others. They were all laughing, and the guest joined in the chorus.

> Russian: И Лебедев быстро исчез из комнаты. Князь посмотрел в удивлении на девушку, на мальчика и на лежавшего на диване: все они смеялись. Засмеялся и князь.

[¶10] “He has gone to get his coat,” said the boy.

> Russian: — Пошел фрак надеть, — сказал мальчик.

[¶11] “How annoying!” exclaimed the prince. “I thought... Tell me, is he...”

> Russian: — Как это всё досадно, — начал было князь, — а я было думал... скажите, он...

[¶12] “You think he is drunk?” cried the young man on the sofa. “Not in the least. He’s only had three or four small glasses, perhaps five; but what is that? The usual thing!”

> Russian: — Пьян, вы думаете? — крикнул голос с дивана. — Ни в одном глазу! Так разве рюмки три-четыре, ну пять каких-нибудь есть, да это уж что ж — дисциплина.

[¶13] As the prince opened his mouth to answer, he was interrupted by the girl, whose sweet face wore an expression of absolute frankness.

> Russian: Князь обратился было к голосу с дивана, но заговорила девушка и с самым откровенным видом на своем миловидном лице сказала:

[¶14] “He never drinks much in the morning; if you have come to talk business with him, do it now. It is the best time. He sometimes comes back drunk in the evening; but just now he passes the greater part of the evening in tears, and reads passages of Holy Scripture aloud, because our mother died five weeks ago.”

> Russian: — Он поутру никогда много не пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и говорите. Самое время. Разве к вечеру когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из Священного писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.

[¶15] “No doubt he ran off because he did not know what to say to you,” said the youth on the divan. “I bet he is trying to cheat you, and is thinking how best to do it.”

> Russian: — Это он потому убежал, что ему, верно, трудно стало вам отвечать, — засмеялся молодой человек с дивана. — Об заклад побьюсь, что он уже вас надувает и именно теперь обдумывает.

[¶16] Just then Lebedeff returned, having put on his coat. “Five weeks!” said he, wiping his eyes. “Only five weeks! Poor orphans!”

> Russian: — Всего пять недель! Всего пять недель! — подхватил Лебедев, возвращаясь уже во фраке, мигая глазами и таща из кармана платок для утирки слез. — Сироты!

[¶17] “But why wear a coat in holes,” asked the girl, “when your new one is hanging behind the door? Did you not see it?”

> Russian: — Да вы что все в дырьях-то вышли? — сказала девушка. — Ведь тут за дверью у вас лежит новешенький сюртук, не видели, что ли?

[¶18] “Hold your tongue, dragon-fly!” he scolded. “What a plague you are!” He stamped his foot irritably, but she only laughed, and answered:

> Russian: — Молчи, стрекоза! — крикнул на нее Лебедев. — У, ты! — затопал было он на нее ногами. Но в этот раз она только рассмеялась.

[¶19] “Are you trying to frighten me? I am not Tania, you know, and I don’t intend to run away. Look, you are waking Lubotchka, and she will have convulsions again. Why do you shout like that?”

> Russian: — Вы чего пугаете-то, я ведь не Таня, не побегу. А вот Любочку так, пожалуй, разбудите, да еще родимчик привяжется... что кричите-то!

[¶20] “Well, well! I won’t again,” said the master of the house, his anxiety getting the better of his temper. He went up to his daughter, and looked at the child in her arms, anxiously making the sign of the cross over her three times. “God bless her! God bless her!” he cried with emotion. “This little creature is my daughter Luboff,” addressing the prince. “My wife, Helena, died—at her birth; and this is my big daughter Vera, in mourning, as you see; and this, this, oh, this,” pointing to the young man on the divan...

> Russian: — Ни-ни-ни! Типун, типун... — ужасно испугался вдруг Лебедев и, бросаясь к спавшему на руках дочери ребенку, несколько раз с испуганным видом перекрестил его. — Господи, сохрани, господи, предохрани! Это собственный мой грудной ребенок, дочь Любовь, — обратился он к князю, — и рождена в законнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей в родах. А эта пигалица есть дочь моя Вера, в трауре... А этот, этот, о, этот...

[¶21] “Well, go on! never mind me!” mocked the other. “Don’t be afraid!” “Excellency! Have you read that account of the murder of the Zemarin family, in the newspaper?” cried Lebedeff, all of a sudden.

> Russian: — Что осекся? — крикнул молодой человек. — Да ты продолжай, не конфузься. — Ваше сиятельство! — с каким-то порывом воскликнул вдруг Лебедев, — про убийство семейства Жемариных в газетах изволили проследить?

[¶22] “Yes,” said Muishkin, with some surprise. “Well, that is the murderer! It is he—in fact—”

> Russian: — Прочел, — сказал князь с некоторым удивлением. — Ну, так вот это подлинный убийца семейства Жемариных, он самый и есть!

[¶23] “What do you mean?” asked the visitor.

> Russian: — Что вы это? — сказал князь.

[¶24] “I am speaking allegorically, of course; but he will be the murderer of a Zemarin family in the future. He is getting ready. ...”

> Russian: — То есть, аллегорически говоря, будущий второй убийца будущего второго семейства Жемариных, если таковое окажется. К тому и готовится...

[¶25] They all laughed, and the thought crossed the prince’s mind that perhaps Lebedeff was really trifling in this way because he foresaw inconvenient questions, and wanted to gain time.

> Russian: Все засмеялись. Князю пришло на ум, что Лебедев и действительно, может быть, жмется и кривляется потому только, что, предчувствуя его вопросы, не знает, как на них ответить, и выгадывает время.

[¶26] “He is a traitor! a conspirator!” shouted Lebedeff, who seemed to have lost all control over himself. “A monster! a slanderer! Ought I to treat him as a nephew, the son of my sister Anisia?”

> Russian: — Бунтует! Заговоры составляет! — кричал Лебедев, как бы уже не в силах сдержать себя. — Ну могу ли я, ну вправе ли я такого злоязычника, такую, можно сказать, блудницу и изверга за родного племянника моего, за единственного сына сестры моей Анисьи, покойницы, считать?

[¶27] “Oh! do be quiet! You must be drunk! He has taken it into his head to play the lawyer, prince, and he practices speechifying, and is always repeating his eloquent pleadings to his children. And who do you think was his last client? An old woman who had been robbed of five hundred roubles, her all, by some rogue of a usurer, besought him to take up her case, instead of which he defended the usurer himself, a Jew named Zeidler, because this Jew promised to give him fifty roubles....”

> Russian: — Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и всё высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней тому назад говорил. И кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, всё ее достояние, себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за то, что пятьдесят рублей обещал ему дать...

[¶28] “It was to be fifty if I won the case, only five if I lost,” interrupted Lebedeff, speaking in a low tone, a great contrast to his earlier manner.

> Russian: — Пятьдесят рублей, если выиграю, и только пять, если проиграю, — объяснил вдруг Лебедев совсем другим голосом, чем говорил доселе, и так, как будто он никогда не кричал.

[¶29] “Well! naturally he came to grief: the law is not administered as it used to be, and he only got laughed at for his pains. But he was much pleased with himself in spite of that. ‘Most learned judge!’ said he, ‘picture this unhappy man, crippled by age and infirmities, who gains his living by honourable toil—picture him, I repeat, robbed of his all, of his last mouthful; remember, I entreat you, the words of that learned legislator, “Let mercy and justice alike rule the courts of law.”’ Now, would you believe it, excellency, every morning he recites this speech to us from beginning to end, exactly as he spoke it before the magistrate. To-day we have heard it for the fifth time. He was just starting again when you arrived, so much does he admire it. He is now preparing to undertake another case. I think, by the way, that you are Prince Muishkin? Colia tells me you are the cleverest man he has ever known....”

> Russian: — Ну и сбрендил, конечно, не старые ведь порядки-то, только там насмеялись над ним. Но он собой ужасно доволен остался; вспомните, говорит, нелицеприятные господа судьи, что печальный старец, без ног, живущий честным трудом, лишается последнего куска хлеба; вспомните мудрые слова законодателя: «Да царствует милость в судах». И верите ли: каждое утро он нам здесь эту же речь пересказывает, точь-в-точь как там ее говорил; пятый раз сегодня; вот перед самым вашим приходом читал, до того понравилось. Сам на себя облизывается. И еще кого-то защищать собирается. Вы, кажется, князь Мышкин? Коля мне про вас говорил, что умнее вас и на свете еще до сих пор не встречал...

[¶30] “The cleverest in the world,” interrupted his uncle hastily. “I do not pay much attention to that opinion,” continued the young man calmly. “Colia is very fond of you, but he,” pointing to Lebedeff, “is flattering you. I can assure you I have no intention of flattering you, or anyone else, but at least you have some common-sense. Well, will you judge between us? Shall we ask the prince to act as arbitrator?” he went on, addressing his uncle. “I am so glad you chanced to come here, prince.”

> Russian: — И нет! И нет! И умнее на свете нет! — тотчас же подхватил Лебедев. — Ну, этот, положим, соврал. Один вас любит, а другой у вас заискивает; а я вам вовсе льстить не намерен, было бы вам это известно. Не без смысла же вы: вот рассудите-ка меня с ним. Ну, хочешь, вот князь нас рассудит? — обратился он к дяде. — Я даже рад, князь, что вы подвернулись.

[¶31] “I agree,” said Lebedeff, firmly, looking round involuntarily at his daughter, who had come nearer, and was listening attentively to the conversation.

> Russian: — Хочу! — решительно крикнул Лебедев и невольно оглянулся на публику, которая начала опять надвигаться.

[¶32] “What is it all about?” asked the prince, frowning. His head ached, and he felt sure that Lebedeff was trying to cheat him in some way, and only talking to put off the explanation that he had come for.

> Russian: — Да что у вас тут такое? — проговорил князь, поморщившись. У него действительно болела голова, к тому же он убеждался всё больше и больше, что Лебедев его надувает и рад, что отодвигается дело.

[¶33] “I will tell you all the story. I am his nephew; he did speak the truth there, although he is generally telling lies. I am at the University, and have not yet finished my course. I mean to do so, and I shall, for I have a determined character. I must, however, find something to do for the present, and therefore I have got employment on the railway at twenty-four roubles a month. I admit that my uncle has helped me once or twice before. Well, I had twenty roubles in my pocket, and I gambled them away. Can you believe that I should be so low, so base, as to lose money in that way?”

> Russian: — Изложение дела. Я его племянник, это он не солгал, хоть и всё лжет. Я курса не кончил, но кончить хочу и на своем настою, потому что у меня есть характер. А покамест, чтобы существовать, место одно беру в двадцать пять рублей на железной дороге. Сознаюсь, кроме того, что он мне раза два-три уже помог. У меня было двадцать рублей и я их проиграл. Ну, верите ли, князь, я был так подл, так низок, что я их проиграл!

[¶34] “And the man who won it is a rogue, a rogue whom you ought not to have paid!” cried Lebedeff.

> Russian: — Мерзавцу, мерзавцу, которому не следовало и платить! — крикнул Лебедев.

[¶35] “Yes, he is a rogue, but I was obliged to pay him,” said the young man. “As to his being a rogue, he is assuredly that, and I am not saying it because he beat you. He is an ex-lieutenant, prince, dismissed from the service, a teacher of boxing, and one of Rogojin’s followers. They are all lounging about the pavements now that Rogojin has turned them off. Of course, the worst of it is that, knowing he was a rascal, and a card-sharper, I none the less played palki with him, and risked my last rouble. To tell the truth, I thought to myself, ‘If I lose, I will go to my uncle, and I am sure he will not refuse to help me.’ Now that was base—cowardly and base!”

> Russian: — Да, мерзавцу, но которому следовало заплатить, — продолжал молодой человек. — А что он мерзавец, так это и я засвидетельствую, и не по тому одному, что он тебя прибил. Это, князь, один забракованный офицер, отставной поручик из прежней рогожинской компании, и бокс преподает. Все они теперь скитаются, как их разогнал Рогожин. Но что хуже всего, так это то, что я знал про него, что он мерзавец, негодяй и воришка, и все-таки сел с ним играть, и что, доигрывая последний рубль (мы в палки играли), я про себя думал: проиграю, к дяде Лукьяну пойду, поклонюсь — не откажет. Это уж низость, вот это так уж низость! Это уж подлость сознательная!

[¶36] “That is so,” observed Lebedeff quietly; “cowardly and base.”

> Russian: — Вот это так уж подлость сознательная! — повторил Лебедев.

[¶37] “Well, wait a bit, before you begin to triumph,” said the nephew viciously; for the words seemed to irritate him. “He is delighted! I came to him here and told him everything: I acted honourably, for I did not excuse myself. I spoke most severely of my conduct, as everyone here can witness. But I must smarten myself up before I take up my new post, for I am really like a tramp. Just look at my boots! I cannot possibly appear like this, and if I am not at the bureau at the time appointed, the job will be given to someone else; and I shall have to try for another. Now I only beg for fifteen roubles, and I give my word that I will never ask him for anything again. I am also ready to promise to repay my debt in three months’ time, and I will keep my word, even if I have to live on bread and water. My salary will amount to seventy-five roubles in three months. The sum I now ask, added to what I have borrowed already, will make a total of about thirty-five roubles, so you see I shall have enough to pay him and confound him! if he wants interest, he shall have that, too! Haven’t I always paid back the money he lent me before? Why should he be so mean now? He grudges my having paid that lieutenant; there can be no other reason! That’s the kind he is—a dog in the manger!”

> Russian: — Ну, не торжествуй, подожди еще, — обидчиво крикнул племянник, — он и рад. Я явился к нему, князь, сюда и признался во всем; я поступил благородно, я себя не пощадил; я обругал себя пред ним, как только мог, здесь все свидетели. Чтобы занять это место на железной дороге, мне непременно нужно хоть как-нибудь экипироваться, потому что я весь в лохмотьях. Вот, посмотрите на сапоги! Иначе на место явиться невозможно, а не явись я к назначенному сроку, место займет другой, тогда я опять на экваторе и когда-то еще другое место сыщу. Теперь я прошу у него всего только пятнадцать рублей и обещаюсь, что никогда уже больше не буду просить и, сверх того, в течение первых трех месяцев выплачу ему весь долг до последней копейки. Я слово сдержу. Я умею на хлебе с квасом целые месяцы просидеть, потому что у меня есть характер. За три месяца я получу семьдесят пять рублей. С прежними я должен ему буду всего тридцать пять рублей, стало быть, мне будет чем заплатить. Ну, пусть проценты назначит какие угодно, черт возьми! Не знает он, что ли, меня? Спросите его, князь: прежде, когда он мне помогал, платил я или нет? Отчего же теперь не хочет? Разозлился на то, что я этому поручику заплатил, иной нет причины! Вот каков этот человек ни себе, ни другим!

[¶38] “And he won’t go away!” cried Lebedeff. “He has installed himself here, and here he remains!” “I have told you already, that I will not go away until I have got what I ask. Why are you smiling, prince? You look as if you disapproved of me.”

> Russian: — И не уходит! — вскричал Лебедев, — лег здесь и не уходит. — Я так и сказал тебе. Не выйду, пока не дашь. Вы что-то улыбаетесь, князь? Кажется, неправым меня находите?

[¶39] “I am not smiling, but I really think you are in the wrong, somewhat,” replied Muishkin, reluctantly. “Don’t shuffle! Say plainly that you think that I am quite wrong, without any ‘somewhat’! Why ‘somewhat’?”

> Russian: — Я не улыбаюсь, но, по-моему, вы действительно несколько неправы, — неохотно отозвался князь. — Да уж говорите прямо, что совсем неправ, не виляйте; что за «несколько»!

[¶40] “I will say you are quite wrong, if you wish.”

> Russian: — Если хотите, то и совсем неправы.

[¶41] “If I wish! That’s good, I must say! Do you think I am deceived as to the flagrant impropriety of my conduct? I am quite aware that his money is his own, and that my action—is much like an attempt at extortion. But you-you don’t know what life is! If people don’t learn by experience, they never understand. They must be taught. My intentions are perfectly honest; on my conscience he will lose nothing, and I will pay back the money with interest. Added to which he has had the moral satisfaction of seeing me disgraced. What does he want more? and what is he good for if he never helps anyone? Look what he does himself! just ask him about his dealings with others, how he deceives people! How did he manage to buy this house? You may cut off my head if he has not let you in for something—and if he is not trying to cheat you again. You are smiling. You don’t believe me?” “It seems to me that all this has nothing to do with your affairs,” remarked the prince.

> Russian: — Если хочу! Смешно! Да неужели вы думаете, что я и сам не знаю, что так щекотливо поступать, что деньги его, воля его, а с моей стороны выходит насилие. Но вы, князь... жизни не знаете. Их не учи, так толку не будет. Их надо учить. Ведь совесть у меня чиста; по совести, я убытку ему не принесу, я с процентами возвращу. Нравственное он тоже удовлетворение получил: он видел мое унижение. Чего же ему более? На что же он будет годиться, пользы-то не принося? Помилуйте, что он сам-то делает? Спросите-ка, что он с другими творит и как людей надувает? Чем он дом этот нажил? Да я голову на отсечение дам, если он вас уже не надул и уже не обдумал, как бы вас еще дальше надуть! Вы улыбаетесь, не верите? — Мне кажется, это всё не совсем подходит к вашему делу, — заметил князь.

[¶42] “I have lain here now for three days,” cried the young man without noticing, “and I have seen a lot! Fancy! he suspects his daughter, that angel, that orphan, my cousin—he suspects her, and every evening he searches her room, to see if she has a lover hidden in it! He comes here too on tiptoe, creeping softly—oh, so softly—and looks under the sofa—my bed, you know. He is mad with suspicion, and sees a thief in every corner. He runs about all night long; he was up at least seven times last night, to satisfy himself that the windows and doors were barred, and to peep into the oven. That man who appears in court for scoundrels, rushes in here in the night and prays, lying prostrate, banging his head on the ground by the half-hour—and for whom do you think he prays? Who are the sinners figuring in his drunken petitions? I have heard him with my own ears praying for the repose of the soul of the Countess du Barry! Colia heard it too. He is as mad as a March hare!” “You hear how he slanders me, prince,” said Lebedeff, almost beside himself with rage. “I may be a drunkard, an evil-doer, a thief, but at least I can say one thing for myself. He does not know—how should he, mocker that he is?—that when he came into the world it was I who washed him, and dressed him in his swathing-bands, for my sister Anisia had lost her husband, and was in great poverty. I was very little better off than she, but I sat up night after night with her, and nursed both mother and child; I used to go downstairs and steal wood for them from the house-porter. How often did I sing him to sleep when I was half dead with hunger! In short, I was more than a father to him, and now—now he jeers at me! Even if I did cross myself, and pray for the repose of the soul of the Comtesse du Barry, what does it matter? Three days ago, for the first time in my life, I read her biography in an historical dictionary. Do you know who she was? You there!” addressing his nephew. “Speak! do you know?”

> Russian: — Я вот уже третий день здесь лежу, и чего нагляделся! — кричал молодой человек, не слушая. — Представьте себе, что он вот этого ангела, вот эту девушку, теперь сироту, мою двоюродную сестру, свою дочь, подозревает, у ней каждую ночь милых друзей ищет! Ко мне сюда потихоньку приходит, под диваном у меня тоже разыскивает. С ума спятил от мнительности; во всяком углу воров видит. Всю ночь поминутно вскакивает, то окна смотрит, хорошо ли заперты, то двери пробует, в печку заглядывает, да этак в ночь-то раз по семи. За мошенников в суде стоит, а сам ночью раза по три молиться встает, вот здесь в зале, на коленях, лбом и стучит по получасу, и за кого-кого не молится, чего-чего не причитает, спьяна-то? За упокой души графини Дюбарри молился, я слышал своими ушами; Коля тоже слышал: совсем с ума спятил! — Видите, слышите, как он меня срамит, князь! — покраснев и действительно выходя из себя, вскричал Лебедев. — А того не знает, что, может быть, я, пьяница и потаскун, грабитель и лиходей, за одно только и стою, что вот этого зубоскала, еще младенца, в свивальники обертывал, да в корыте мыл, да у нищей, овдовевшей сестры Анисьи я, такой же нищий, по ночам просиживал, напролет не спал, за обоими ими больными ходил, у дворника внизу дрова воровал, ему песни пел, в пальцы прищелкивал, с голодным-то брюхом, вот и вынянчил, вон он смеется теперь надо мной! Да и какое тебе дело, если б я и впрямь за упокой графини Дюбарри когда-нибудь однажды лоб перекрестил? Я, князь, четвертого дня, первый раз в жизни, ее жизнеописание в лексиконе прочел. Да знаешь ли ты, что такое была она, Дюбарри? Говори, знаешь иль нет?

[¶43] “Of course no one knows anything about her but you,” muttered the young man in a would-be jeering tone.

> Russian: — Ну вот, ты один только и знаешь? — насмешливо, но нехотя пробормотал молодой человек.

[¶44] “She was a Countess who rose from shame to reign like a Queen. An Empress wrote to her, with her own hand, as ‘_Ma chère cousine_.’ At a _lever-du-roi_ one morning (do you know what a _lever-du-roi_ was?)—a Cardinal, a Papal legate, offered to put on her stockings; a high and holy person like that looked on it as an honour! Did you know this? I see by your expression that you did not! Well, how did she die? Answer!”

> Russian: — Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы заправляла и которой одна великая императрица, в собственноручном письме своем, «ma cousine» написала. Кардинал, нунций папский, ей на леве-дю-руа (знаешь, что такое было леве-дю-руа?) чулочки шелковые на обнаженные ее ножки сам вызвался надеть, да еще за честь почитая, — этакое-то высокое и святейшее лицо! Знаешь ты это? По лицу вижу, что не знаешь! Ну, как она померла? Отвечай, коли знаешь!

[¶45] “Oh! do stop—you are too absurd!” “This is how she died. After all this honour and glory, after having been almost a Queen, she was guillotined by that butcher, Samson. She was quite innocent, but it had to be done, for the satisfaction of the fishwives of Paris. She was so terrified, that she did not understand what was happening. But when Samson seized her head, and pushed her under the knife with his foot, she cried out: ‘Wait a moment! wait a moment, monsieur!’ Well, because of that moment of bitter suffering, perhaps the Saviour will pardon her other faults, for one cannot imagine a greater agony. As I read the story my heart bled for her. And what does it matter to you, little worm, if I implored the Divine mercy for her, great sinner as she was, as I said my evening prayer? I might have done it because I doubted if anyone had ever crossed himself for her sake before. It may be that in the other world she will rejoice to think that a sinner like herself has cried to heaven for the salvation of her soul. Why are you laughing? You believe nothing, atheist! And your story was not even correct! If you had listened to what I was saying, you would have heard that I did not only pray for the Comtesse du Barry. I said, ‘Oh Lord! give rest to the soul of that great sinner, the Comtesse du Barry, and to all unhappy ones like her.’ You see that is quite a different thing, for how many sinners there are, how many women, who have passed through the trials of this life, are now suffering and groaning in purgatory! I prayed for you, too, in spite of your insolence and impudence, also for your fellows, as it seems that you claim to know how I pray...”

> Russian: — Убирайся! Пристал. — Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую властелинку, потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских, а она и не понимает, что с ней происходит, от страху. Видит, что он ее за шею под нож нагибает и пинками подталкивает, — те-то смеются, — и стала кричать: «Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!». Что и означает: «Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!». И вот за эту-то минуточку ей, может, господь и простит, ибо дальше этакого мизера с человеческою душой вообразить невозможно. Ты знаешь ли, что значит слово мизер? Ну, так вот он самый мизер и есть. От этого графининого крика, об одной минуточке, я как прочитал, у меня точно сердце захватило щипцами. И что тебе в том, червяк, что я, ложась на ночь спать, на молитве вздумал ее, грешницу великую, помянуть. Да потому, может, и помянул, что за нее, с тех пор как земля стоит, наверно никто никогда и лба не перекрестил, да и не подумал о том. Ан ей и приятно станет на том свете почувствовать, что нашелся такой же грешник, как и она, который и за нее хоть один раз на земле помолился. Ты чего смеешься-то? Не веришь, атеист. А ты почем знаешь? Да и то соврал, если уж подслушал меня: я не просто за одну графиню Дюбарри молился; я причитал так: «Упокой, господи, душу великой грешницы графини Дюбарри и всех ей подобных», а уж это совсем другое; ибо много таковых грешниц великих, и образцов перемены фортуны, и вытерпевших, которые там теперь мятутся, и стонут, и ждут; да я и за тебя, и за таких же, как ты, тебе подобных, нахалов и обидчиков, тогда же молился, если уж взялся подслушивать, как я молюсь...

[¶46] “Oh! that’s enough in all conscience! Pray for whom you choose, and the devil take them and you! We have a scholar here; you did not know that, prince?” he continued, with a sneer. “He reads all sorts of books and memoirs now.”

> Russian: — Ну, довольно, полно, молись за кого хочешь, черт с тобой, раскричался! — досадливо перебил племянник. — Ведь он у нас преначитанный, вы, князь, не знали? — прибавил он с какою-то неловкою усмешкой. — Всё теперь разные вот этакие книжки да мемуары читает.

[¶47] “At any rate, your uncle has a kind heart,” remarked the prince, who really had to force himself to speak to the nephew, so much did he dislike him. “Oh, now you are going to praise him! He will be set up! He puts his hand on his heart, and he is delighted! I never said he was a man without heart, but he is a rascal—that’s the pity of it. And then, he is addicted to drink, and his mind is unhinged, like that of most people who have taken more than is good for them for years. He loves his children—oh, I know that well enough! He respected my aunt, his late wife... and he even has a sort of affection for me. He has remembered me in his will.”

> Russian: — Ваш дядя все-таки... не бессердечный же человек, — нехотя заметил князь. Ему этот молодой человек становился весьма противен. — Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него всё и скрипит. Детей-то он любит, положим, тетку-покойницу уважал... Меня даже любит и ведь u завещании, ей-богу, мне часть оставил...

[¶48] “I shall leave you nothing!” exclaimed his uncle angrily.

> Russian: — Н-ничего не оставлю! — с ожесточением вскричал Лебедев.

[¶49] “Listen to me, Lebedeff,” said the prince in a decided voice, turning his back on the young man. “I know by experience that when you choose, you can be business-like... I have very little time to spare, and if you... By the way—excuse me—what is your Christian name? I have forgotten it.”

> Russian: — Послушайте, Лебедев, — твердо сказал князь, отворачиваясь от молодого человека, — я ведь знаю по опыту, что вы человек деловой, когда захотите... У меня теперь времени очень мало, и если вы... Извините, как вас по имени-отчеству, я забыл?

[¶50] “Ti-Ti-Timofey.”

> Russian: — Ти-Ти-Тимофей.

[¶51] “And?”

> Russian: — И?

[¶52] “Lukianovitch.”

> Russian: — Лукьянович.

[¶53] Everyone in the room began to laugh.

> Russian: Все бывшие в комнате опять рассмеялись.

[¶54] “He is telling lies!” cried the nephew. “Even now he cannot speak the truth. He is not called Timofey Lukianovitch, prince, but Lukian Timofeyovitch. Now do tell us why you must needs lie about it? Lukian or Timofey, it is all the same to you, and what difference can it make to the prince? He tells lies without the least necessity, simply by force of habit, I assure you.”

> Russian: — Соврал! — крикнул племянник, — и тут соврал! Его, князь, зовут вовсе не Тимофей Лукьянович, а Лукьян Тимофеевич! Ну зачем, скажи, ты соврал? Ну не всё ли равно тебе, что Лукьян, что Тимофей, и что князю до этого? Ведь из повадки одной только и врет, уверяю вас!

[¶55] “Is that true?” said the prince impatiently.

> Russian: — Неужели правда? — в нетерпении спросил князь.

[¶56] “My name really is Lukian Timofeyovitch,” acknowledged Lebedeff, lowering his eyes, and putting his hand on his heart.

> Russian: — Лукьян Тимофеевич, действительно, — согласился и законфузился Лебедев, покорно опуская глаза и опять кладя руку на сердце.

[¶57] “Well, for God’s sake, what made you say the other?”

> Russian: — Да зачем же вы это, ах, боже мой!

[¶58] “To humble myself,” murmured Lebedeff.

> Russian: — Из самоумаления, — прошептал Лебедев, всё более и покорнее поникая своею головой.

[¶59] “What on earth do you mean? Oh I if only I knew where Colia was at this moment!” cried the prince, standing up, as if to go.

> Russian: — Эх, какое тут самоумаление! Если б я только знал, где теперь Колю найти! — сказал князь и повернулся было уходить.

[¶60] “I can tell you all about Colia,” said the young man

> Russian: Я вам скажу, где Коля, — вызвался опять молодой человек.

[¶61] “Oh! no, no!” said Lebedeff, hurriedly.

> Russian: — Ни-ни-ни! — вскинулся и засуетился впопыхах Лебедев.

[¶62] “Colia spent the night here, and this morning went after his father, whom you let out of prison by paying his debts—Heaven only knows why! Yesterday the general promised to come and lodge here, but he did not appear. Most probably he slept at the hotel close by. No doubt Colia is there, unless he has gone to Pavlofsk to see the Epanchins. He had a little money, and was intending to go there yesterday. He must be either at the hotel or at Pavlofsk.” “At Pavlofsk! He is at Pavlofsk, undoubtedly!” interrupted Lebedeff.... “But come—let us go into the garden—we will have coffee there....” And Lebedeff seized the prince’s arm, and led him from the room. They went across the yard, and found themselves in a delightful little garden with the trees already in their summer dress of green, thanks to the unusually fine weather. Lebedeff invited his guest to sit down on a green seat before a table of the same colour fixed in the earth, and took a seat facing him. In a few minutes the coffee appeared, and the prince did not refuse it. The host kept his eyes fixed on Muishkin, with an expression of passionate servility.

> Russian: — Коля здесь ночевал, но наутро пошел своего генерала разыскивать, которого вы из «отделения», князь, бог знает для чего, выкупили. Генерал еще вчера обещал сюда же ночевать пожаловать, да не пожаловал. Вероятнее всего в гостинице «Весы», тут очень недалеко, заночевал. Коля, стало быть, там или в Павловске, у Епанчиных. У него деньги были, он еще вчера хотел ехать. Итак, стало быть, в «Весах» или в Павловске. — В Павловске, в Павловске!.. А мы сюда, сюда, в садик, и... кофейку... И Лебедев потащил князя за руку. Они вышли из комнаты, прошли дворик и вошли в калитку. Тут действительно был очень маленький и очень миленький садик, в котором благодаря хорошей погоде уже распустились все деревья. Лебедев посадил князя на зеленую деревянную скамейку, за зеленый вделанный в землю стол, и сам поместился напротив него. Чрез минуту, действительно, явился и кофей. Князь не отказался. Лебедев подобострастно и жадно продолжал засматривать ему в глаза.

[¶63] “I knew nothing about your home before,” said the prince absently, as if he were thinking of something else.

> Russian: — Я и не знал, что у вас такое хозяйство, — сказал князь с видом человека, думающего совсем о другом.

[¶64] “Poor orphans,” began Lebedeff, his face assuming a mournful air, but he stopped short, for the other looked at him inattentively, as if he had already forgotten his own remark. They waited a few minutes in silence, while Lebedeff sat with his eyes fixed mournfully on the young man’s face.

> Russian: — Си-сироты, — начал было, покоробившись, Лебедев, но приостановился: князь рассеянно смотрел пред собой и, уж конечно, забыл свой вопрос. Прошло еще с минуту; Лебедев высматривал и ожидал.

[¶65] “Well!” said the latter, at last rousing himself. “Ah! yes! You know why I came, Lebedeff. Your letter brought me. Speak! Tell me all about it.” The clerk, rather confused, tried to say something, hesitated, began to speak, and again stopped. The prince looked at him gravely.

> Russian: — Ну что же? — сказал князь, как бы очнувшись. — Ах, да! Ведь вы знаете сами, Лебедев, в чем наше дело: я приехал по вашему же письму. Говорите. Лебедев смутился, хотел что-то сказать, но только заикнулся: ничего не выговорилось. Князь подождал и грустно улыбнулся.

[¶66] “I think I understand, Lukian Timofeyovitch: you were not sure that I should come. You did not think I should start at the first word from you, and you merely wrote to relieve your conscience. However, you see now that I have come, and I have had enough of trickery. Give up serving, or trying to serve, two masters. Rogojin has been here these three weeks. Have you managed to sell her to him as you did before? Tell me the truth.”

> Russian: — Кажется, я очень хорошо вас понимаю, Лукьян Тимофеевич: вы меня, наверно, не ждали. Вы думали, что я из моей глуши не подымусь по вашему первому уведомлению, и написали для очистки совести. А я вот и приехал. Ну, полноте, не обманывайте. Полноте служить двум господам. Рогожин здесь уже три недели, я всё знаю. Успели вы ее продать ему, как в тогдашний раз, или нет? Скажите правду.

[¶67] “He discovered everything, the monster... himself......”

> Russian: — Изверг сам узнал, сам.

[¶68] “Don’t abuse him; though I dare say you have something to complain of....”

> Russian: — Не браните его; он, конечно, с вами поступил дурно...

[¶69] “He beat me, he thrashed me unmercifully!” replied Lebedeff vehemently. “He set a dog on me in Moscow, a bloodhound, a terrible beast that chased me all down the street.”

> Russian: — Избил, избил! — подхватил с ужаснейшим жаром Лебедев, — и собакой в Москве травил, по всей улице, борзою сукой. Ужастенная сука.

[¶70] “You seem to take me for a child, Lebedeff. Tell me, is it a fact that she left him while they were in Moscow?”

> Russian: — Вы меня за маленького принимаете, Лебедев. Скажите, серьезно она оставила его теперь-то, в Москве-то?

[¶71] “Yes, it is a fact, and this time, let me tell you, on the very eve of their marriage! It was a question of minutes when she slipped off to Petersburg. She came to me directly she arrived—‘Save me, Lukian! find me some refuge, and say nothing to the prince!’ She is afraid of you, even more than she is of him, and in that she shows her wisdom!” And Lebedeff slily put his finger to his brow as he said the last words.

> Russian: — Серьезно, серьезно, опять из-под самого венца. Тот уже минуты считал, а она сюда в Петербург и прямо ко мне: «Спаси, сохрани, Лукьян, и князю не говори...». Она, князь, вас еще более его боится, и здесь — премудрость! И Лебедев лукаво приложил палец ко лбу.

[¶72] “And now it is you who have brought them together again?”

> Russian: — А теперь вы их опять свели?

[¶73] “Excellency, how could I, how could I prevent it?”

> Russian: — Сиятельнейший князь, как мог... как мог я не допустить?

[¶74] “That will do. I can find out for myself. Only tell me, where is she now? At his house? With him?”

> Russian: — Ну, довольно, я сам всё узнаю. Скажите только, где теперь она? У него?

[¶75] “Oh no! Certainly not! ‘I am free,’ she says; you know how she insists on that point. ‘I am entirely free.’ She repeats it over and over again. She is living in Petersburgskaia, with my sister-in-law, as I told you in my letter.”

> Russian: — О нет! Ни-ни! Еще сама по себе. Я, говорит, свободна, и, знаете, князь, сильно стоит на том, я, говорит, еще совершенно свободна! Всё еще на Петербургской, в доме моей свояченицы проживает, как и писал я вам.

[¶76] “She is there at this moment?”

> Russian: — И теперь там?

[¶77] “Yes, unless she has gone to Pavlofsk: the fine weather may have tempted her, perhaps, into the country, with Daria Alexeyevna. ‘I am quite free,’ she says. Only yesterday she boasted of her freedom to Nicolai Ardalionovitch—a bad sign,” added Lebedeff, smiling.

> Russian: — Там, если не в Павловске, по хорошей погоде, у Дарьи Алексеевны на даче. Я, говорит, совершенно свободна; еще вчера Николаю Ардалионовичу про свою свободу много хвалилась. Признак дурной-с! И Лебедев осклабился.

[¶78] “Colia goes to see her often, does he not?”

> Russian: — Коля часто у ней?

[¶79] “He is a strange boy, thoughtless, and inclined to be indiscreet.”

> Russian: — Легкомыслен, и непостижим, и не секретен.

[¶80] “Is it long since you saw her?”

> Russian: — Там давно были?

[¶81] “I go to see her every day, every day.”

> Russian: — Каждый день, каждый день.

[¶82] “Then you were there yesterday?”

> Russian: — Вчера, стало быть?

[¶83] “N-no: I have not been these three last days.”

> Russian: — И нет; четвертого дня-с.

[¶84] “It is a pity you have taken too much wine, Lebedeff I want to ask you something... but...” “All right! all right! I am not drunk,” replied the clerk, preparing to listen.

> Russian: — Как жаль, что вы немного выпили, Лебедев! А то бы я вас спросил. — Ни-ни-ни, ни в одном глазу! Лебедев так и наставился.

[¶85] “Tell me, how was she when you left her?”

> Russian: — Скажите мне, как вы ее оставили?

[¶86] “She is a woman who is seeking...”

> Russian: — И-искательна...

[¶87] “Seeking?”

> Russian: — Искательна?

[¶88] “She seems always to be searching about, as if she had lost something. The mere idea of her coming marriage disgusts her; she looks on it as an insult. She cares as much for _him_ as for a piece of orange-peel—not more. Yet I am much mistaken if she does not look on him with fear and trembling. She forbids his name to be mentioned before her, and they only meet when unavoidable. He understands, well enough! But it must be gone through. She is restless, mocking, deceitful, violent....”

> Russian: — Как бы всё ищет чего-то, как бы потеряла что-то. О предстоящем же браке даже мысль омерзела и за обидное принимает. О _нем_ же самом как об апельсинной корке помышляет, не более, то есть и более, со страхом и ужасом, даже говорить запрещает, а видятся разве только что по необходимости... и он это слишком чувствует! А не миновать-с!.. Беспокойна, насмешлива, двуязычна, вскидчива...

[¶89] “Deceitful and violent?”

> Russian: — Двуязычна и вскидчива?

[¶90] “Yes, violent. I can give you a proof of it. A few days ago she tried to pull my hair because I said something that annoyed her. I tried to soothe her by reading the Apocalypse aloud.”

> Russian: — Вскидчива; ибо вмале не вцепилась мне прошлый раз в волосы за один разговор. Апокалипсисом стал отчитывать.

[¶91] “What?” exclaimed the prince, thinking he had not heard aright.

> Russian: — Как так? — переспросил князь, думая, что ослышался.

[¶92] “By reading the Apocalypse. The lady has a restless imagination, he-he! She has a liking for conversation on serious subjects, of any kind; in fact they please her so much, that it flatters her to discuss them. Now for fifteen years at least I have studied the Apocalypse, and she agrees with me in thinking that the present is the epoch represented by the third horse, the black one whose rider holds a measure in his hand. It seems to me that everything is ruled by measure in our century; all men are clamouring for their rights; ‘a measure of wheat for a penny, and three measures of barley for a penny.’ But, added to this, men desire freedom of mind and body, a pure heart, a healthy life, and all God’s good gifts. Now by pleading their rights alone, they will never attain all this, so the white horse, with his rider Death, comes next, and is followed by Hell. We talked about this matter when we met, and it impressed her very much.”

> Russian: — Чтением Апокалипсиса. Дама с воображением беспокойным, хе-хе! И к тому же вывел наблюдение, что к темам серьезным, хотя бы и посторонним, слишком наклонна. Любит, любит и даже за особое уважение к себе принимает. Да-с. Я же в толковании Апокалипсиса силен и толкую пятнадцатый год. Согласилась со мной, что мы при третьем коне, вороном, и при всаднике, имеющем меру в руке своей, так как всё в нынешний век на мере и на договоре, и все люди своего только права и ищут: «мера пшеницы за динарий и три меры ячменя за динарий»... да еще дух свободный, и сердце чистое, и тело здравое, и все дары божий при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят, и за сим последует конь бледный и тот, коему имя Смерть, а за ним уже ад... Об этом, сходясь, и толкуем, и — сильно подействовало.

[¶93] “Do you believe all this?” asked Muishkin, looking curiously at his companion.

> Russian: — Вы сами так веруете? — спросил князь, странным взглядом оглянув Лебедева.

[¶94] “I both believe it and explain it. I am but a poor creature, a beggar, an atom in the scale of humanity. Who has the least respect for Lebedeff? He is a target for all the world, the butt of any fool who chooses to kick him. But in interpreting revelation I am the equal of anyone, great as he may be! Such is the power of the mind and the spirit. I have made a lordly personage tremble, as he sat in his armchair... only by talking to him of things concerning the spirit. Two years ago, on Easter Eve, His Excellency Nil Alexeyovitch, whose subordinate I was then, wished to hear what I had to say, and sent a message by Peter Zakkaritch to ask me to go to his private room. ‘They tell me you expound the prophecies relating to Antichrist,’ said he, when we were alone. ‘Is that so?’ ‘Yes,’ I answered unhesitatingly, and I began to give some comments on the Apostle’s allegorical vision. At first he smiled, but when we reached the numerical computations and correspondences, he trembled, and turned pale. Then he begged me to close the book, and sent me away, promising to put my name on the reward list. That took place as I said on the eve of Easter, and eight days later his soul returned to God.”

> Russian: — Верую и толкую. Ибо нищ и наг, и атом в коловращении людей. И кто почтит Лебедева? Всяк изощряется над ним и всяк вмале не пинком сопровождает его. Тут же, в толковании сем, я равен вельможе. Ибо ум! И вельможа затрепетал у меня... на кресле своем, осязая умом. Его высокопревосходительство, Нил Алексеевич, третьего года, перед святой, прослышали, — когда я еще служил у них в департаменте, — и нарочно потребовали меня из дежурной к себе в кабинет чрез Петра Захарыча и вопросили наедине: «Правда ли, что ты профессор антихриста?» И не потаил: «Аз есмь, говорю», и изложил, и представил, и страха не смягчил, но еще мысленно, развернув аллегорический свиток, усилил и цифры подвел. И усмехались, но на цифрах и на подобиях стали дрожать, и книгу просили закрыть, и уйти, и награждение мне к святой назначили, а на фоминой богу душу отдали.

[¶95] “What?”

> Russian: — Что вы, Лебедев?

[¶96] “It is the truth. One evening after dinner he stumbled as he stepped out of his carriage. He fell, and struck his head on the curb, and died immediately. He was seventy-three years of age, and had a red face, and white hair; he deluged himself with scent, and was always smiling like a child. Peter Zakkaritch recalled my interview with him, and said, ‘_you foretold his death._’”

> Russian: — Как есть. Из коляски упали после обеда... височком о тумбочку, и, как ребеночек, как ребеночек, тут же и отошли. Семьдесят три года по формуляру значилось; красненький, седенький, весь духами опрысканный, и всё, бывало, улыбались, всё улыбались, словно ребеночек. Вспомнили тогда Петр Захарыч: «Это ты предрек, говорит».

[¶97] The prince rose from his seat, and Lebedeff, surprised to see his guest preparing to go so soon, remarked: “You are not interested?” in a respectful tone.

> Russian: Князь стал вставать. Лебедев удивился и даже был озадачен, что князь уже встает. — Равнодушны уж очень стали-с, хе-хе! — подобострастно осмелился он заметить.

[¶98] “I am not very well, and my head aches. Doubtless the effect of the journey,” replied the prince, frowning.

> Russian: — Право, я чувствую себя не так здоровым, — у меня голова тяжела от дороги, что ль, — отвечал князь, нахмурясь.

[¶99] “You should go into the country,” said Lebedeff timidly.

> Russian: — На дачку бы вам-с, — робко подвел Лебедев.

[¶100] The prince seemed to be considering the suggestion.

> Russian: Князь стоял задумавшись.

[¶101] “You see, I am going into the country myself in three days, with my children and belongings. The little one is delicate; she needs change of air; and during our absence this house will be done up. I am going to Pavlofsk.”

> Russian: — Я вот и сам, дня три переждав, со всеми домочадцами на дачу, чтоб и новорожденного птенца сохранить и здесь в домишке тем временем всё поисправить. И тоже в Павловск.

[¶102] “You are going to Pavlofsk too?” asked the prince sharply. “Everybody seems to be going there. Have you a house in that neighbourhood?”

> Russian: — И вы тоже в Павловск? — спросил вдруг князь. — Да что это, здесь все, что ли, в Павловск? И у вас, вы говорите, там своя дача есть?

[¶103] “I don’t know of many people going to Pavlofsk, and as for the house, Ivan Ptitsin has let me one of his villas rather cheaply. It is a pleasant place, lying on a hill surrounded by trees, and one can live there for a mere song. There is good music to be heard, so no wonder it is popular. I shall stay in the lodge. As to the villa itself...”

> Russian: — В Павловск не все-с. А мне Иван Петрович Птицын уступил одну из дач, дешево ему доставшихся. И хорошо, и возвышенно, и зелено, и дешево, и бонтонно, и музыкально, и вот потому и все в Павловск. Я, впрочем, во флигелечке, а собственно дачку...

[¶104] “Have you let it?”

> Russian: — Отдали?

[¶105] “N-no—not exactly.”

> Russian: — Н-н-нет. Не... не совсем-с.

[¶106] “Let it to me,” said the prince.

> Russian: — Отдайте мне, — вдруг предложил князь.

[¶107] Now this was precisely what Lebedeff had made up his mind to do in the last three minutes. Not that he had any difficulty in finding a tenant; in fact the house was occupied at present by a chance visitor, who had told Lebedeff that he would perhaps take it for the summer months. The clerk knew very well that this “_perhaps_” meant “_certainly_,” but as he thought he could make more out of a tenant like the prince, he felt justified in speaking vaguely about the present inhabitant’s intentions. “This is quite a coincidence,” thought he, and when the subject of price was mentioned, he made a gesture with his hand, as if to waive away a question of so little importance. “Oh well, as you like!” said Muishkin. “I will think it over. You shall lose nothing!”

> Russian: Кажется, к тому только и подводил Лебедев. У него эта идея три минуты назад в голове мелькнула. А между тем в жильце он уже не нуждался; дачный наемщик уже был у него и сам известил, что дачу, может быть, и займет. Лебедев же знал утвердительно, что не «может быть», а наверно займет. Но теперь у него вдруг мелькнула одна, по его расчету, очень плодотворная мысль, передать дачу князю, пользуясь тем, что прежний наемщик выразился неопределительно. «Целое столкновение и целый новый оборот дела» представился вдруг воображению его. Предложение князя он принял чуть не с восторгом, так что на прямой вопрос его о цене даже замахал руками. — Ну, как хотите; я справлюсь; своего не потеряете.

[¶108] They were walking slowly across the garden.

> Russian: Оба они уже выходили из сада.

[¶109] “But if you... I could...” stammered Lebedeff, “if... if you please, prince, tell you something on the subject which would interest you, I am sure.” He spoke in wheedling tones, and wriggled as he walked along.

> Russian: — А я бы вам... я бы вам... если бы захотели, я бы вам кое-что весьма интересное, высокочтимый князь, мог бы сообщить, к тому же предмету относящееся, — пробормотал Лебедев, на радости увиваясь сбоку около князя.

[¶110] Muishkin stopped short.

> Russian: Князь приостановился.

[¶111] “Daria Alexeyevna also has a villa at Pavlofsk.”

> Russian: — У Дарьи Алексеевны тоже в Павловске дачка-с.

[¶112] “Well?”

> Russian: — Ну?

[¶113] “A certain person is very friendly with her, and intends to visit her pretty often.”

> Russian: — А известная особа с ней приятельница и, по-видимому, часто намерена посещать ее в Павловске. С целью.

[¶114] “Well?”

> Russian: — Ну?

[¶115] “Aglaya Ivanovna...”

> Russian: — Аглая Ивановна...

[¶116] “Oh stop, Lebedeff!” interposed Muishkin, feeling as if he had been touched on an open wound. “That... that has nothing to do with me. I should like to know when you are going to start. The sooner the better as far as I am concerned, for I am at an hotel.”

> Russian: — Ах, довольно, Лебедев! — с каким-то неприятным ощущением перебил князь, точно дотронулись до его больного места. — Всё это... не так. Скажите лучше, когда переезжаете? Мне чем скорее, тем лучше, потому что я в гостинице...

[¶117] They had left the garden now, and were crossing the yard on their way to the gate.

> Russian: Разговаривая, они вышли из сада и, не заходя в комнаты, перешли дворик и подошли к калитке.

[¶118] “Well, leave your hotel at once and come here; then we can all go together to Pavlofsk the day after tomorrow.”

> Russian: — Да чего лучше, — вздумал наконец Лебедев, — переезжайте ко мне прямо из гостиницы, сегодня же, а послезавтра мы все вместе и в Павловск.

[¶119] “I will think about it,” said the prince dreamily, and went off.

> Russian: — Я увижу, — сказал князь задумчиво и вышел за ворота.

[¶120] The clerk stood looking after his guest, struck by his sudden absent-mindedness. He had not even remembered to say goodbye, and Lebedeff was the more surprised at the omission, as he knew by experience how courteous the prince usually was.

> Russian: Лебедев посмотрел ему вслед. Его поразила внезапная рассеянность князя. Выходя, он забыл даже сказать «прощайте», даже головой не кивнул, что несовместно было с известною Лебедеву вежливостью и внимательностью князя.

## 19. Part Two · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/19/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/19/#p-N

[¶0] It was now close on twelve o’clock. The prince knew that if he called at the Epanchins’ now he would only find the general, and that the latter might probably carry him straight off to Pavlofsk with him; whereas there was one visit he was most anxious to make without delay. So at the risk of missing General Epanchin altogether, and thus postponing his visit to Pavlofsk for a day, at least, the prince decided to go and look for the house he desired to find.

> Russian: Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в Павловск, а ему до того времени очень хотелось сделать один визит. На риск опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь решился идти разыскивать дом, в который ему так хотелось зайти.

[¶1] The visit he was about to pay was, in some respects, a risky one. He was in two minds about it, but knowing that the house was in the Gorohovaya, not far from the Sadovaya, he determined to go in that direction, and to try to make up his mind on the way.

> Russian: Визит этот был для него, впрочем, в некотором отношении рискованным. Он затруднялся и колебался. Он знал про дом, что он находится в Гороховой, неподалеку от Садовой, и положил идти туда, в надежде, что, дойдя до места, он успеет наконец решиться окончательно.

[¶2] Arrived at the point where the Gorohovaya crosses the Sadovaya, he was surprised to find how excessively agitated he was. He had no idea that his heart could beat so painfully. One house in the Gorohovaya began to attract his attention long before he reached it, and the prince remembered afterwards that he had said to himself: “That is the house, I’m sure of it.” He came up to it quite curious to discover whether he had guessed right, and felt that he would be disagreeably impressed to find that he had actually done so. The house was a large gloomy-looking structure, without the slightest claim to architectural beauty, in colour a dirty green. There are a few of these old houses, built towards the end of the last century, still standing in that part of St. Petersburg, and showing little change from their original form and colour. They are solidly built, and are remarkable for the thickness of their walls, and for the fewness of their windows, many of which are covered by gratings. On the ground-floor there is usually a money-changer’s shop, and the owner lives over it. Without as well as within, the houses seem inhospitable and mysterious—an impression which is difficult to explain, unless it has something to do with the actual architectural style. These houses are almost exclusively inhabited by the merchant class. Arrived at the gate, the prince looked up at the legend over it, which ran: “House of Rogojin, hereditary and honourable citizen.”

> Russian: Подходя к перекрестку Гороховой и Садовой, он сам удивился своему необыкновенному волнению; он и не ожидал, что у него с такою болью будет биться сердце. Один дом, вероятно по своей особенной физиономии, еще издали стал привлекать его внимание, и князь помнил потом, что сказал себе: «Это, наверно, тот самый дом». С необыкновенным любопытством подходил он проверить свою догадку; он чувствовал, что ему почему-то будет особенно неприятно, если он угадал. Дом этот был большой, мрачный, в три этажа, без всякой архитектуры, цвету грязно-зеленого. Некоторые, очень, впрочем, немногие дома в этом роде, выстроенные в конце прошлого столетия, уцелели именно в этих улицах Петербурга (в котором всё так скоро меняется) почти без перемены. Строены они прочно, с толстыми стенами и с чрезвычайно редкими окнами; в нижнем этаже окна иногда с решетками. Большею частью внизу меняльная лавка. Скопец, заседающий в лавке, нанимает вверху. И снаружи и внутри как-то негостеприимно и сухо, всё как будто скрывается и таится, а почему так кажется по одной физиономии дома — было бы трудно объяснить. Архитектурные сочетания линий имеют, конечно, свою тайну. В этих домах проживают почти исключительно одни торговые. Подойдя к воротам и взглянув на надпись, князь прочел: «Дом потомственного почетного гражданина Рогожина».

[¶3] He hesitated no longer; but opened the glazed door at the bottom of the outer stairs and made his way up to the second storey. The place was dark and gloomy-looking; the walls of the stone staircase were painted a dull red. Rogojin and his mother and brother occupied the whole of the second floor. The servant who opened the door to Muishkin led him, without taking his name, through several rooms and up and down many steps until they arrived at a door, where he knocked. Parfen Rogojin opened the door himself. On seeing the prince he became deadly white, and apparently fixed to the ground, so that he was more like a marble statue than a human being. The prince had expected some surprise, but Rogojin evidently considered his visit an impossible and miraculous event. He stared with an expression almost of terror, and his lips twisted into a bewildered smile.

> Russian: Перестав колебаться, он отворил стеклянную дверь, которая шумно за ним захлопнулась, и стал всходить по парадной лестнице во второй этаж. Лестница была темная; каменная, грубого устройства, а стены ее окрашены красною краской. Он знал, что Рогожин с матерью и братом занимает весь второй этаж этого скучного дома. Отворивший князю человек провел его без доклада и вел долго; проходили они и одну парадную залу, которой стены были «под мрамор», со штучным дубовым полом и с мебелью двадцатых годов, грубою и тяжеловесною, проходили и какие-то маленькие клетушки, делая крючки и зигзаги, поднимаясь на две, на три ступени и на столько же спускаясь вниз, и наконец постучались в одну дверь. Дверь отворил сам Парфен Семеныч; увидев князя, он до того побледнел и остолбенел на месте, что некоторое время похож был на каменного истукана, смотря своим неподвижным и испуганным взглядом и скривив рот в какую-то в высшей степени недоумевающую улыбку, — точно в посещении князя он находил что-то невозможное и почти чудесное. Князь хоть и ожидал чего-нибудь в этом роде, но даже удивился. — Парфен, может, я некстати, я ведь и уйду, — проговорил он наконец в смущении.

[¶4] “Parfen! perhaps my visit is ill-timed. I—I can go away again if you like,” said Muishkin at last, rather embarrassed. “No, no; it’s all right, come in,” said Parfen, recollecting himself.

> Russian: — Кстати! Кстати! — опомнился наконец Парфен. — Милости просим, входи!

[¶5] They were evidently on quite familiar terms. In Moscow they had had many occasions of meeting; indeed, some few of those meetings were but too vividly impressed upon their memories. They had not met now, however, for three months.

> Russian: Они говорили друг другу _ты._ В Москве им случалось сходиться часто и подолгу, было даже несколько мгновений в их встречах, слишком памятно запечатлевшихся друг у друга в сердце. Теперь же они месяца три с лишком как не видались.

[¶6] The deathlike pallor, and a sort of slight convulsion about the lips, had not left Rogojin’s face. Though he welcomed his guest, he was still obviously much disturbed. As he invited the prince to sit down near the table, the latter happened to turn towards him, and was startled by the strange expression on his face. A painful recollection flashed into his mind. He stood for a time, looking straight at Rogojin, whose eyes seemed to blaze like fire. At last Rogojin smiled, though he still looked agitated and shaken.

> Russian: Бледность и как бы мелкая, беглая судорога всё еще не покидали лица Рогожина. Он хоть и позвал гостя, но необыкновенное смущение его продолжалось. Пока он подводил князя к креслам и усаживал его к столу, тот случайно обернулся к нему и остановился под впечатлением чрезвычайно странного и тяжелого его взгляда. Что-то как бы пронзило князя и вместе с тем как бы что-то ему припомнилось — недавнее, тяжелое, мрачное. Не садясь и остановившись неподвижно, он некоторое время смотрел Рогожину прямо в глаза; они еще как бы сильнее блеснули в первое мгновение. Наконец Рогожин усмехнулся, но несколько смутившись и как бы потерявшись.

[¶7] “What are you staring at me like that for?” he muttered. “Sit down.”

> Russian: — Что ты так смотришь пристально? — пробормотал он. — Садись!

[¶8] The prince took a chair.

> Russian: Князь сел.

[¶9] “Parfen,” he said, “tell me honestly, did you know that I was coming to Petersburg or no?”

> Russian: — Парфен, — сказал он, — скажи мне прямо, знал ты, что я приеду сегодня в Петербург, или нет?

[¶10] “Oh, I supposed you were coming,” the other replied, smiling sarcastically, “and I was right in my supposition, you see; but how was I to know that you would come _today?_”

> Russian: — Что ты приедешь, я так и думал, и, видишь, не ошибся, — прибавил тот, язвительно усмехнувшись, — но почем я знал, что ты сегодня приедешь?

[¶11] A certain strangeness and impatience in his manner impressed the prince very forcibly.

> Russian: Некоторая резкая порывчатость и странная раздражительность вопроса, заключавшегося в ответе, еще более поразили князя.

[¶12] “And if you had known that I was coming today, why be so irritated about it?” he asked, in quiet surprise.

> Russian: — Да хоть бы и знал, что _сегодня,_ из-за чего же так раздражаться? — тихо промолвил князь в смущении.

[¶13] “Why did you ask me?”

> Russian: — Да ты к чему спрашиваешь-то?

[¶14] “Because when I jumped out of the train this morning, two eyes glared at me just as yours did a moment since.” “Ha! and whose eyes may they have been?” said Rogojin, suspiciously. It seemed to the prince that he was trembling.

> Russian: — Давеча, выходя из вагона, я увидел пару совершенно таких же глаз, какими ты сейчас сзади поглядел на меня. — Вона! Чьи же были глаза-то? — подозрительно пробормотал Рогожин. Князю показалось, что он вздрогнул.

[¶15] “I don’t know; I thought it was a hallucination. I often have hallucinations nowadays. I feel just as I did five years ago when my fits were about to come on.”

> Russian: — Не знаю; в толпе, мне даже кажется, что померещилось; мне начинает всё что-то мерещиться. Я, брат Парфен, чувствую себя почти вроде того, как бывало со мной лет пять назад, еще когда припадки приходили.

[¶16] “Well, perhaps it was a hallucination, I don’t know,” said Parfen.

> Russian: — Что ж, может, и померещилось; я не знаю... — бормотал Парфен.

[¶17] He tried to give the prince an affectionate smile, and it seemed to the latter as though in this smile of his something had broken, and that he could not mend it, try as he would.

> Russian: Ласковая улыбка на лице его не шла к нему в эту минуту, точно в этой улыбке что-то сломалось и как будто Парфен никак не в силах был склеить ее, как ни пытался.

[¶18] “Shall you go abroad again then?” he asked, and suddenly added, “Do you remember how we came up in the train from Pskoff together? You and your cloak and leggings, eh?”

> Russian: — Что ж, опять за границу, что ли? — спросил он и вдруг прибавил: — А помнишь, как мы в вагоне, по осени, из Пскова ехали, я сюда, а ты... в плаще-то, помнишь, штиблетишки-то?

[¶19] And Rogojin burst out laughing, this time with unconcealed malice, as though he were glad that he had been able to find an opportunity for giving vent to it.

> Russian: И Рогожин вдруг засмеялся, в этот раз с какою-то откровенною злобой и точно обрадовавшись, что удалось хоть чем-нибудь ее выразить.

[¶20] “Have you quite taken up your quarters here?” asked the prince

> Russian: — Ты здесь совсем поселился? — спросил князь, оглядывая кабинет.

[¶21] “Yes, I’m at home. Where else should I go to?”

> Russian: — Да, я у себя. Где же мне и быть-то?

[¶22] “We haven’t met for some time. Meanwhile I have heard things about you which I should not have believed to be possible.”

> Russian: — Давно мы не видались. Про тебя я такие вещи слышал, что как будто и не ты.

[¶23] “What of that? People will say anything,” said Rogojin drily.

> Russian: — Мало ли что ни наскажут, — сухо заметил Рогожин.

[¶24] “At all events, you’ve disbanded your troop—and you are living in your own house instead of being fast and loose about the place; that’s all very good. Is this house all yours, or joint property?”

> Russian: — Однако же ты всю компанию разогнал; сам вот в родительском доме сидишь, не проказишь. Что ж, хорошо. Дом-то твой или ваш общий?

[¶25] “It is my mother’s. You get to her apartments by that passage.”

> Russian: — Дом матушки. К ней сюда чрез коридор.

[¶26] “Where’s your brother?”

> Russian: — А где брат твой живет?

[¶27] “In the other wing.”

> Russian: — Брат Семен Семеныч во флигеле.

[¶28] “Is he married?”

> Russian: — Семейный он?

[¶29] “Widower. Why do you want to know all this?”

> Russian: — Вдовый. Тебе для чего это надо?

[¶30] The prince looked at him, but said nothing. He had suddenly relapsed into musing, and had probably not heard the question at all. Rogojin did not insist upon an answer, and there was silence for a few moments.

> Russian: Князь поглядел и не ответил; он вдруг задумался и, кажется, не слыхал вопроса. Рогожин не настаивал и выжидал. Помолчали.

[¶31] “I guessed which was your house from a hundred yards off,” said the prince at last.

> Russian: — Я твой дом сейчас, подходя, за сто шагов угадал, — сказал князь.

[¶32] “Why so?”

> Russian: — Почему так?

[¶33] “I don’t quite know. Your house has the aspect of yourself and all your family; it bears the stamp of the Rogojin life; but ask me why I think so, and I can tell you nothing. It is nonsense, of course. I am nervous about this kind of thing troubling me so much. I had never before imagined what sort of a house you would live in, and yet no sooner did I set eyes on this one than I said to myself that it must be yours.”

> Russian: — Не знаю совсем. Твой дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси, почему я этак заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно. Даже боюсь, что это меня так беспокоит. Прежде и не вздумал бы, что ты в таком доме живешь, а как увидал его, так сейчас и подумалось: «Да ведь такой точно у него и должен быть дом!».

[¶34] “Really!” said Rogojin vaguely, not taking in what the prince meant by his rather obscure remarks. The room they were now sitting in was a large one, lofty but dark, well furnished, principally with writing-tables and desks covered with papers and books. A wide sofa covered with red morocco evidently served Rogojin for a bed. On the table beside which the prince had been invited to seat himself lay some books; one containing a marker where the reader had left off, was a volume of Solovieff’s History. Some oil-paintings in worn gilded frames hung on the walls, but it was impossible to make out what subjects they represented, so blackened were they by smoke and age. One, a life-sized portrait, attracted the prince’s attention. It showed a man of about fifty, wearing a long riding-coat of German cut. He had two medals on his breast; his beard was white, short and thin; his face yellow and wrinkled, with a sly, suspicious expression in the eyes.

> Russian: — Вишь! — неопределенно усмехнулся Рогожин, не совсем понимая неясную мысль князя. — Этот дом еще дедушка строил, — заметил он. — В нем всё скопцы жили, Хлудяковы, да и теперь у нас нанимают. — Мрак-то какой. Мрачно ты сидишь, — сказал князь, оглядывая кабинет. Это была большая комната, высокая, темноватая, заставленная всякою мебелью — большею частию большими деловыми столами, бюро, шкафами, в которых хранились деловые книги и какие-то бумаги. Красный широкий сафьянный диван, очевидно, служил Рогожину постелью. Князь заметил на столе, за который усадил его Рогожин, две-три книги; одна из них, «История» Соловьева, была развернута и заложена отметкой. По стенам висело в тусклых золоченых рамах несколько масляных картин, темных, закоптелых и на которых очень трудно было что-нибудь разобрать. Один портрет во весь рост привлек на себя внимание князя: он изображал человека лет пятидесяти, в сюртуке покроя немецкого, но длиннополом, с двумя медалями на шее, с очень редкою и коротенькою седоватою бородкой, со сморщенным и желтым лицом, с подозрительным, скрытным и скорбным взглядом.

[¶35] “That is your father, is it not?” asked the prince.

> Russian: — Это уж не отец ли твой? — спросил князь.

[¶36] “Yes, it is,” replied Rogojin with an unpleasant smile, as if he had expected his guest to ask the question, and then to make some disagreeable remark.

> Russian: — Он самый и есть, — отвечал с неприятною усмешкой Рогожин, точно готовясь к немедленной бесцеремонной какой-нибудь шутке насчет покойного своего родителя.

[¶37] “Was he one of the Old Believers?”

> Russian: — Он был ведь не из старообрядцев?

[¶38] “No, he went to church, but to tell the truth he really preferred the old religion. This was his study and is now mine. Why did you ask if he were an Old Believer?”

> Russian: — Нет, ходил в церковь, а это правда, говорил, что по старой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень. Это нот его кабинет и был. Ты почему спросил, по старой ли вере?

[¶39] “Are you going to be married here?”

> Russian: — Свадьбу-то здесь справлять будешь?

[¶40] “Ye-yes!” replied Rogojin, starting at the unexpected question.

> Russian: — З-здесь, — ответил Рогожин, чуть не вздрогнув от неожиданного вопроса.

[¶41] “Soon?”

> Russian: — Скоро у вас?

[¶42] “You know yourself it does not depend on me.”

> Russian: — Сам знаешь, от меня ли зависит?

[¶43] “Parfen, I am not your enemy, and I do not intend to oppose your intentions in any way. I repeat this to you now just as I said it to you once before on a very similar occasion. When you were arranging for your projected marriage in Moscow, I did not interfere with you—you know I did not. That first time she fled to me from you, from the very altar almost, and begged me to ‘save her from you.’ Afterwards she ran away from me again, and you found her and arranged your marriage with her once more; and now, I hear, she has run away from you and come to Petersburg. Is it true? Lebedeff wrote me to this effect, and that’s why I came here. That you had once more arranged matters with Nastasia Philipovna I only learned last night in the train from a friend of yours, Zaleshoff—if you wish to know. “I confess I came here with an object. I wished to persuade Nastasia to go abroad for her health; she requires it. Both mind and body need a change badly. I did not intend to take her abroad myself. I was going to arrange for her to go without me. Now I tell you honestly, Parfen, if it is true that all is made up between you, I will not so much as set eyes upon her, and I will never even come to see you again. “You know quite well that I am telling the truth, because I have always been frank with you. I have never concealed my own opinion from you. I have always told you that I consider a marriage between you and her would be ruin to her. You would also be ruined, and perhaps even more hopelessly. If this marriage were to be broken off again, I admit I should be greatly pleased; but at the same time I have not the slightest intention of trying to part you. You may be quite easy in your mind, and you need not suspect me. You know yourself whether I was ever really your rival or not, even when she ran away and came to me. “There, you are laughing at me—I know why you laugh. It is perfectly true that we lived apart from one another all the time, in different towns. I told you before that I did not love her with love, but with pity! You said then that you understood me; did you really understand me or not? What hatred there is in your eyes at this moment! I came to relieve your mind, because you are dear to me also. I love you very much, Parfen; and now I shall go away and never come back again. Goodbye.”

> Russian: — Парфен, я тебе не враг и мешать тебе ни в чем не намерен. Это я теперь повторяю так же, как заявлял и прежде, один раз, в такую же почти минуту. Когда в Москве твоя свадьба шла, я тебе не мешал, ты знаешь. В первый раз _она_ сама ко мне бросилась, чуть не из-под венца, прося «спасти» ее от тебя. Я ее собственные слова тебе повторяю. Потом и от меня убежала, ты опять ее разыскал и к венцу повел, и вот, говорят, она опять от тебя убежала сюда. Правда ли это? Мне так Лебедев дал знать, я потому и приехал. А о том, что у вас опять здесь сладилось, я только вчера в вагоне в первый раз узнал от одного из твоих прежних приятелей, от Залёжева, если хочешь знать. Ехал же я сюда, имея намерение: я хотел _ее_ наконец уговорить за границу поехать, для поправления здоровья; она очень расстроена и телом и душой, головой особенно, и, по-моему, в большом уходе нуждается. Сам я за границу ее сопровождать не хотел, а имел в виду всё это без себя устроить. Говорю тебе истинную правду. Если совершенная правда, что у вас опять это дело сладилось, то я и на глаза ей не покажусь, да и к тебе больше никогда не приду. Ты сам знаешь, что я тебя не обманываю, потому что всегда был откровенен с тобой. Своих мыслей об этом я от тебя никогда не скрывал и всегда говорил, что за тобою _ей_ непременная гибель. Тебе тоже погибель... может быть, еще пуще, чем ей. Если бы вы опять разошлись, то я был бы очень доволен; но расстраивать и разлаживать вас сам я не намерен. Будь же спокоен и не подозревай меня. Да и сам ты знаешь: был ли я когда-нибудь твоим _настоящим_ соперником, даже и тогда, когда она ко мне убежала. Вот ты теперь засмеялся; я знаю, чему ты усмехнулся. Да, мы жили там розно и в разных городах, и ты всё это знаешь _наверно._ Я ведь тебе уж и прежде растолковал, что я _ее_«не любовью люблю, а жалостью». Я думаю, что я это точно определяю. Ты говорил тогда, что эти слова мои понял; правда ли? понял ли? Вон как ты ненавистно смотришь! Я тебя успокоить пришел, потому что и ты мне дорог. Я очень тебя люблю, Парфен. А теперь уйду и никогда не приду. Прощай.

[¶44] The prince rose.

> Russian: Князь встал.

[¶45] “Stay a little,” said Parfen, not leaving his chair and resting his head on his right hand. “I haven’t seen you for a long time.”

> Russian: — Посиди со мной, — тихо сказал Парфен, не подымаясь с места и склонив голову на правую ладонь, — я тебя давно не видал.

[¶46] The prince sat down again. Both were silent for a few moments.

> Russian: Князь сел. Оба опять замолчали.

[¶47] “When you are not with me I hate you, Lef Nicolaievitch. I have loathed you every day of these three months since I last saw you. By heaven I have!” said Rogojin. “I could have poisoned you at any minute. Now, you have been with me but a quarter of an hour, and all my malice seems to have melted away, and you are as dear to me as ever. Stay here a little longer.”

> Russian: — Я, как тебя нет предо мною, то тотчас же к тебе злобу и чувствую, Лев Николаевич. В эти три месяца, что я тебя не видал, каждую минуту на тебя злобился, ей-богу. Так бы тебя взял и отравил чем-нибудь! Вот как. Теперь ты четверти часа со мной не сидишь, а уж вся злоба моя проходит, и ты мне опять по-прежнему люб. Посиди со мной...

[¶48] “When I am with you you trust me; but as soon as my back is turned you suspect me,” said the prince, smiling, and trying to hide his emotion.

> Russian: — Когда я с тобой, то ты мне веришь, а когда меня нет, то сейчас перестаешь верить и опять подозреваешь, В батюшку ты! — дружески усмехнувшись и стараясь скрыть свое чувство, отвечал князь.

[¶49] “I trust your voice, when I hear you speak. I quite understand that you and I cannot be put on a level, of course.”

> Russian: — Я твоему голосу верю, как с тобой сижу. Я ведь понимаю же, что нас с тобой нельзя равнять, меня да тебя...

[¶50] “Why did you add that?—There! Now you are cross again,” said the prince, wondering.

> Russian: — Зачем ты это прибавил? И вот опять раздражился, — сказал князь, дивясь на Рогожина.

[¶51] “We were not asked, you see. We were made different, with different tastes and feelings, without being consulted. You say you love her with pity. I have no pity for her. She hates me—that’s the plain truth of the matter. I dream of her every night, and always that she is laughing at me with another man. And so she does laugh at me. She thinks no more of marrying me than if she were changing her shoe. Would you believe it, I haven’t seen her for five days, and I daren’t go near her. She asks me what I come for, as if she were not content with having disgraced me—”

> Russian: — Да уж тут, брат, не нашего мнения спрашивают, — отвечал тот, — тут без нас положили. Мы вот и любим тоже порозну, во всем то есть разница, — продолжал он тихо и помолчав. — Ты вот жалостью, говоришь, ее любить. Никакой такой во мне нет к ней жалости. Да и ненавидит она меня пуще всего. Она мне теперь во сне снится каждую ночь: всё, что она с другим надо мной смеется. Так оно, брат, и есть. Со мной к венцу идет, а и думать-то обо мне позабыла, точно башмак меняет. Верить ли, пять дней ее не видал, потому что ехать к ней не смею; спросит: «Зачем пожаловал?». Мало она меня срамила...

[¶52] “Disgraced you! How?”

> Russian: — Как срамила? Что ты?

[¶53] “Just as though you didn’t know! Why, she ran away from me, and went to you. You admitted it yourself, just now.”

> Russian: — Точно не знает! Да ведь вот с тобою же от меня бежала «из-под венца», сам сейчас выговорил.

[¶54] “But surely you do not believe that she...”

> Russian: — Ведь ты же сам не веришь, что...

[¶55] “That she did not disgrace me at Moscow with that officer, Zemtuznikoff? I know for certain she did, after having fixed our marriage-day herself!”

> Russian: — Разве она с офицером, с Земтюжниковым, в Москве меня не срамила? Наверно знаю, что срамила, и уж после того, как венцу сама назначила срок.

[¶56] “Impossible!” cried the prince.

> Russian: — Быть не может! — вскричал князь.

[¶57] “I know it for a fact,” replied Rogojin, with conviction. “It is not like her, you say? My friend, that’s absurd. Perhaps such an act would horrify her, if she were with you, but it is quite different where I am concerned. She looks on me as vermin. Her affair with Keller was simply to make a laughing-stock of me. You don’t know what a fool she made of me in Moscow; and the money I spent over her! The money! the money!”

> Russian: — Верно знаю, — с убеждением подтвердил Рогожин. — Что, не такая, что ли? Это, брат, нечего и говорить, что не такая. Один это только вздор. С тобой она будет не такая, и сама, пожалуй, этакому делу ужаснется, а со мной вот именно такая. Ведь уж так. Как на последнюю самую шваль на меня смотрит. С Келлером, вот с этим офицером, что боксом дрался, так наверно знаю, для одного смеху надо мной сочинила... Да ты не знаешь еще, что она надо мной в Москве выделывала! А денег-то, денег сколько я перевел...

[¶58] “And you can marry her now, Parfen! What will come of it all?” said the prince, with dread in his voice.

> Russian: — Да... как же ты теперь женишься!.. Как потом-то будешь? — с ужасом спросил князь.

[¶59] Rogojin gazed back gloomily, and with a terrible expression in his eyes, but said nothing.

> Russian: Рогожин тяжело и страшно поглядел на князя и ничего не ответил.

[¶60] “I haven’t been to see her for five days,” he repeated, after a slight pause. “I’m afraid of being turned out. She says she’s still her own mistress, and may turn me off altogether, and go abroad. She told me this herself,” he said, with a peculiar glance at Muishkin. “I think she often does it merely to frighten me. She is always laughing at me, for some reason or other; but at other times she’s angry, and won’t say a word, and that’s what I’m afraid of. I took her a shawl one day, the like of which she might never have seen, although she did live in luxury and she gave it away to her maid, Katia. Sometimes when I can keep away no longer, I steal past the house on the sly, and once I watched at the gate till dawn—I thought something was going on—and she saw me from the window. She asked me what I should do if I found she had deceived me. I said, ‘You know well enough.’”

> Russian: — Я теперь уж пятый день у ней не был, — продолжал он, помолчав с минуту. — Всё боюсь, что выгонит. «Я, говорит, еще сама себе госпожа; захочу, так и совсем тебя прогоню, а сама за границу поеду» (это уж она мне говорила, что за границу-то поедет, — заметил он как бы в скобках и как-то особенно поглядев в глаза князю); иной раз, правда, только пужает, всё ей смешно на меня отчего-то. А в другой раз и в самом деле нахмурится, насупится, слова не выговорит; я вот этого-то и боюсь. Ономнясь подумал: стану приезжать не с пустыми руками, — так только ее насмешил, а потом и в злость даже вошла. Горничной Катьке такую мою одну шаль подарила, что хоть и в роскоши она прежде живала, а может, такой еще и не видывала. А о том, когда венчаться, и заикнуться нельзя. Какой тут жених, когда и просто приехать боится? Вот и сижу, а невтерпеж станет, так тайком да крадучись мимо дома ее по улице и хожу или за углом где прячусь. Ономнясь чуть не до свету близ ворот ее продежурил, — померещилось что-то мне тогда. А она, знать, подглядела в окошко: «Что же бы ты, говорит, со мной сделал, кабы обман увидал?». Я не вытерпел да и говорю: «Сама знаешь».

[¶61] “What did she know?” cried the prince.

> Russian: — Что же знает?

[¶62] “How was I to tell?” replied Rogojin, with an angry laugh. “I did my best to catch her tripping in Moscow, but did not succeed. However, I caught hold of her one day, and said: ‘You are engaged to be married into a respectable family, and do you know what sort of a woman you are? _That’s_ the sort of woman you are,’ I said.”

> Russian: — А почему и я-то знаю! — злобно засмеялся Рогожин. — В Москве я ее тогда ни с кем не мог изловить, хоть и долго ловил. Я ее тогда однажды взял да и говорю: «Ты под венец со мной обещалась, в честную семью входишь, а знаешь ты теперь кто такая? Ты, говорю, вот какая!».

[¶63] “You told her that?”

> Russian: — Ты ей сказал?

[¶64] “Yes.”

> Russian: — Сказал.

[¶65] “Well, go on.”

> Russian: — Ну?

[¶66] “She said, ‘I wouldn’t even have you for a footman now, much less for a husband.’ ‘I shan’t leave the house,’ I said, ‘so it doesn’t matter.’ ‘Then I shall call somebody and have you kicked out,’ she cried. So then I rushed at her, and beat her till she was bruised all over.”

> Russian: — «Я тебя, говорит, теперь и в лакеи-то к себе, может, взять не захочу, не то что женой твоей быть». — «А я, говорю, так не выйду, один конец!» — «А я, говорит, сейчас Келлера позову, скажу ему, он тебя за ворота и вышвырнет». Я и кинулся на нее да тут же до синяков и избил.

[¶67] “Impossible!” cried the prince, aghast.

> Russian: — Быть не может! — вскричал князь.

[¶68] “I tell you it’s true,” said Rogojin quietly, but with eyes ablaze with passion. “Then for a day and a half I neither slept, nor ate, nor drank, and would not leave her. I knelt at her feet: ‘I shall die here,’ I said, ‘if you don’t forgive me; and if you have me turned out, I shall drown myself; because, what should I be without you now?’ She was like a madwoman all that day; now she would cry; now she would threaten me with a knife; now she would abuse me. She called in Zaleshoff and Keller, and showed me to them, shamed me in their presence. ‘Let’s all go to the theatre,’ she says, ‘and leave him here if he won’t go—it’s not my business. They’ll give you some tea, Parfen Semeonovitch, while I am away, for you must be hungry.’ She came back from the theatre alone. ‘Those cowards wouldn’t come,’ she said. ‘They are afraid of you, and tried to frighten me, too. “He won’t go away as he came,” they said, “he’ll cut your throat—see if he doesn’t.” Now, I shall go to my bedroom, and I shall not even lock my door, just to show you how much I am afraid of you. You must be shown that once for all. Did you have tea?’ ‘No,’ I said, ‘and I don’t intend to.’ ‘Ha, ha! you are playing off your pride against your stomach! That sort of heroism doesn’t sit well on you,’ she said. “With that she did as she had said she would; she went to bed, and did not lock her door. In the morning she came out. ‘Are you quite mad?’ she said, sharply. ‘Why, you’ll die of hunger like this.’ ‘Forgive me,’ I said. ‘No, I won’t, and I won’t marry you. I’ve said it. Surely you haven’t sat in this chair all night without sleeping?’ ‘I didn’t sleep,’ I said. ‘H’m! how sensible of you. And are you going to have no breakfast or dinner today?’ ‘I told you I wouldn’t. Forgive me!’ ‘You’ve no idea how unbecoming this sort of thing is to you,’ she said, ‘it’s like putting a saddle on a cow’s back. Do you think you are frightening me? My word, what a dreadful thing that you should sit here and eat no food! How terribly frightened I am!’ She wasn’t angry long, and didn’t seem to remember my offence at all. I was surprised, for she is a vindictive, resentful woman—but then I thought that perhaps she despised me too much to feel any resentment against me. And that’s the truth. “She came up to me and said, ‘Do you know who the Pope of Rome is?’ ‘I’ve heard of him,’ I said. ‘I suppose you’ve read the Universal History, Parfen Semeonovitch, haven’t you?’ she asked. ‘I’ve learned nothing at all,’ I said. ‘Then I’ll lend it to you to read. You must know there was a Roman Pope once, and he was very angry with a certain Emperor; so the Emperor came and neither ate nor drank, but knelt before the Pope’s palace till he should be forgiven. And what sort of vows do you think that Emperor was making during all those days on his knees? Stop, I’ll read it to you!’ Then she read me a lot of verses, where it said that the Emperor spent all the time vowing vengeance against the Pope. ‘You don’t mean to say you don’t approve of the poem, Parfen Semeonovitch,’ she says. ‘All you have read out is perfectly true,’ say I. ‘Aha!’ says she, ‘you admit it’s true, do you? And you are making vows to yourself that if I marry you, you will remind me of all this, and take it out of me.’ ‘I don’t know,’ I say, ‘perhaps I was thinking like that, and perhaps I was not. I’m not thinking of anything just now.’ ‘What are your thoughts, then?’ ‘I’m thinking that when you rise from your chair and go past me, I watch you, and follow you with my eyes; if your dress does but rustle, my heart sinks; if you leave the room, I remember every little word and action, and what your voice sounded like, and what you said. I thought of nothing all last night, but sat here listening to your sleeping breath, and heard you move a little, twice.’ ‘And as for your attack upon me,’ she says, ‘I suppose you never once thought of _that?_’ ‘Perhaps I did think of it, and perhaps not,’ I say. ‘And what if I don’t either forgive you or marry, you?’ ‘I tell you I shall go and drown myself.’ ‘H’m!’ she said, and then relapsed into silence. Then she got angry, and went out. ‘I suppose you’d murder me before you drowned yourself, though!’ she cried as she left the room. “An hour later, she came to me again, looking melancholy. ‘I will marry you, Parfen Semeonovitch,’ she says, not because I’m frightened of you, but because it’s all the same to me how I ruin myself. And how can I do it better? Sit down; they’ll bring you some dinner directly. And if I do marry you, I’ll be a faithful wife to you—you need not doubt that.’ Then she thought a bit, and said, ‘At all events, you are not a flunkey; at first, I thought you were no better than a flunkey.’ And she arranged the wedding and fixed the day straight away on the spot. “Then, in another week, she had run away again, and came here to Lebedeff’s; and when I found her here, she said to me, ‘I’m not going to renounce you altogether, but I wish to put off the wedding a bit longer yet—just as long as I like—for I am still my own mistress; so you may wait, if you like.’ That’s how the matter stands between us now. What do you think of all this, Lef Nicolaievitch?”

> Russian: — Говорю: было, — тихо, но сверкая глазами подтвердил Рогожин. — Полторы сутки ровно не спал, не ел, не пил, из комнаты ее не выходил, на коленки перед ней становился: «Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а прикажешь вывести — утоплюсь; потому — что я без тебя теперь буду?». Точно сумасшедшая она была весь тот день, то плакала, то убивать меня собиралась ножом, то ругалась надо мной. Залёжева, Келлера, и Земтюжникова, и всех созвала, на меня им показывает, срамит. «Поедемте, господа, всей компанией сегодня в театр, пусть он здесь сидит, коли выйти не хочет, я для него не привязана. А вам здесь, Парфен Семеныч, чаю без меня подадут, вы, должно быть, проголодались сегодня». Воротилась из театра одна: «Они, говорит, трусишки и подлецы, тебя боятся да и меня пугают: говорят, он так не уйдет, пожалуй, зарежет. А я вот как в спальню пойду, так дверь и не запру за собой: вот как я тебя боюсь! Чтобы ты знал и видел это! Пил ты чай?» — «Нет, говорю, и не стану». — «Была бы честь приложена, а уж очень не идет к тебе это». И как сказала, так и сделала, комнату не заперла. Наутро вышла — смеется: «Ты с ума сошел, что ли? — говорит. — Ведь этак ты с голоду помрешь?» — «Прости, говорю». — «Не хочу прощать, не пойду за тебя, сказано. Неужто ты всю ночь на этом кресле сидел, не спал?» — «Нет, говорю, не спал», — «Как умен-то! Л чай пить и обедать опять не будешь?» — «Сказал но буду — прости!» — «Уж как это к тебе не идет, говорит, если б ты только знал, как к корове седло. Уж не пугать ли ты меня вздумал? Экая мне беда какая, что ты голодный просидишь; вот испугал-то!». Рассердилась, да ненадолго, опять шпынять меня принялась. И подивился я тут на нее, что это у ней совсем этой злобы нет? А ведь она зло помнит, долго на других зло помнит! Тогда вот мне в голову и пришло, что до того она меня низко почитает, что и зла-то на мне большого держать не может. И это правда. «Знаешь ты, говорит, что такое папа римский?» — «Слыхал, говорю». «Ты, говорит, Парфен Семеныч, истории всеобщей ничего не учился». — «Я ничему, говорю, не учился». — «Так вот я тебе, говорит, дам прочесть: был такой один папа и на императора одного рассердился, и тот у него три дня, не пивши, не евши, босой, на коленках, пред его дворцом простоял, пока тот ему не простил; так ты думаешь, что тот император в эти три дня, на колонках-то стоя, про себя передумал и какие зароки давал?.. Да постой, говорит, я тебе сама про это прочту!». Вскочила, принесла книгу: «Это стихи, говорит», и стала мне в стихах читать о том, как этот император в эти три дня заклинался отомстить тому папе. «Неужели, говорит, это тебе не нравится, Парфен Семенович?» — «Это всё верно, говорю, что ты прочла». — «Ага, сам говоришь, что верно, значит, и ты, может, зароки даешь, что: „выйдет она за меня, тогда-то я ей всё и припомню, тогда-то и натешусь над ней!“» — «Не знаю, говорю, может, и думаю так». — «Как не знаешь?» — «Так, говорю, не знаю, не о том мне всё теперь думается». — «А о чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у меня сердце падает, а выйдешь из комнаты, я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом, и что сказала, а ночь всю эту ни о чем и не думал, всё слушал, как ты во сне дышала да как раза два шевельнулась.» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том, что меня избил, не думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю, не знаю». — «А коли не прощу и за тебя не пойду?» — «Сказал, что утоплюсь». — «Пожалуй, еще убьешь перед этим...». Сказала и задумалась. Потом осердилась и вышла. Через час выходит ко мне такая сумрачная. «Я, говорит, пойду за тебя, Парфен Семенович, и не потому, что боюсь тебя, а всё равно погибать-то. Где ведь и лучше-то? Садись, говорит, тебе сейчас обедать подадут. А коли выйду за тебя, прибавила, то я тебе верною буду женой, в этом не сомневайся и не беспокойся». Потом помолчала и говорит: «Все-таки ты не лакей; я прежде думала, что ты совершенный, как есть, лакей». Тут и свадьбу назначила, а через неделю к Лебедеву от меня и убежала сюда. Я как приехал, она и говорит: «Я от тебя не отрекаюсь совсем; я только подождать еще хочу, сколько мне будет угодно, потому я всё еще сама себе госпожа. Жди и ты, коли хочешь». Вот как у нас теперь... Как ты обо всем этом думаешь, Лев Николаевич?

[¶69] “‘What do you think of it yourself?” replied the prince, looking sadly at Rogojin.

> Russian: — Сам как ты думаешь? — переспросил князь, грустно смотря на Рогожина.

[¶70] “As if I can think anything about it! I—” He was about to say more, but stopped in despair.

> Russian: — Да разве я думаю! — вырвалось у того. Он хотел было еще что-то прибавить, но промолчал в неисходной тоске.

[¶71] The prince rose again, as if he would leave.

> Russian: Князь встал и хотел опять уходить.

[¶72] “At all events, I shall not interfere with you!” he murmured, as though making answer to some secret thought of his own.

> Russian: — Я тебе все-таки мешать не буду, — тихо проговорил он, почти задумчиво, как бы отвечая какой-то своей внутренней, затаенной мысли.

[¶73] “I’ll tell you what!” cried Rogojin, and his eyes flashed fire. “I can’t understand your yielding her to me like this; I don’t understand it. Have you given up loving her altogether? At first you suffered badly—I know it—I saw it. Besides, why did you come post-haste after us? Out of pity, eh? He, he, he!” His mouth curved in a mocking smile. “Do you think I am deceiving you?” asked the prince.

> Russian: — Знаешь, что я тебе скажу! — вдруг одушевился Рогожин, и глаза его засверкали. — Как это ты мне так уступаешь, не понимаю? Аль уж совсем ее разлюбил? Прежде ты все-таки был в тоске; я ведь видел. Так для чего же ты сломя-то голову сюда теперь прискакал? Из жалости? (И лицо его искривилось в злую насмешку). Хе-хе! — Ты думаешь, что я тебя обманываю? — спросил князь.

[¶74] “No! I trust you—but I can’t understand. It seems to me that your pity is greater than my love.” A hungry longing to speak his mind out seemed to flash in the man’s eyes, combined with an intense anger.

> Russian: — Нет, я тебе верю, да только ничего тут не понимаю. Вернее всего то, что жалость твоя, пожалуй, еще пуще моей любви! Что-то злобное и желавшее непременно сейчас же высказаться загорелось в лице его.

[¶75] “Your love is mingled with hatred, and therefore, when your love passes, there will be the greater misery,” said the prince. “I tell you this, Parfen—”

> Russian: — Что же, твою любовь от злости не отличишь, — улыбнулся князь, — а пройдет она, так, может, еще пуще беда будет. Я, брат Парфен, уж это тебе говорю...

[¶76] “What! that I’ll cut her throat, you mean?”

> Russian: — Что зарежу-то?

[¶77] The prince shuddered.

> Russian: Князь вздрогнул.

[¶78] “You’ll hate her afterwards for all your present love, and for all the torment you are suffering on her account now. What seems to me the most extraordinary thing is, that she can again consent to marry you, after all that has passed between you. When I heard the news yesterday, I could hardly bring myself to believe it. Why, she has run twice from you, from the very altar rails, as it were. She must have some presentiment of evil. What can she want with you now? Your money? Nonsense! Besides, I should think you must have made a fairly large hole in your fortune already. Surely it is not because she is so very anxious to find a husband? She could find many a one besides yourself. Anyone would be better than you, because you will murder her, and I feel sure she must know that but too well by now. Is it because you love her so passionately? Indeed, that may be it. I have heard that there are women who want just that kind of love... but still...” The prince paused, reflectively.

> Russian: — Ненавидеть будешь очень ее за эту же теперешнюю любовь, за всю эту муку, которую теперь принимаешь. Для меня всего чуднее то, как она может опять идти за тебя? Как услышал вчера — едва поверил, и так тяжело мне стало. Ведь уж два раза она от тебя отрекалась и из-под венца убегала, значит, есть же предчувствие!.. Что же ей в тебе-то теперь? Неужели твои деньги? Вздор это. Да и деньги-то небось сильно уж порастратил. Неужто, чтобы только мужа найти? Так ведь она могла бы и кроме тебя найти. Всякого, кроме тебя, лучше, потому что ты и впрямь, пожалуй, зарежешь, и она уж это слишком, может быть, теперь понимает. Что ты любишь-то ее так сильно? Правда, вот это разве... Я слыхивал, что есть такие, что именно этакой любви ищут... только... Князь остановился и задумался.

[¶79] “What are you grinning at my father’s portrait again for?” asked Rogojin, suddenly. He was carefully observing every change in the expression of the prince’s face.

> Russian: — Что ты опять усмехнулся на отцов портрет? — спросил Рогожин, чрезвычайно пристально наблюдавший всякую перемену, всякую беглую черту в лице князя.

[¶80] “I smiled because the idea came into my head that if it were not for this unhappy passion of yours you might have, and would have, become just such a man as your father, and that very quickly, too. You’d have settled down in this house of yours with some silent and obedient wife. You would have spoken rarely, trusted no one, heeded no one, and thought of nothing but making money.”

> Russian: — Чего я усмехнулся? А мне на мысль пришло, что если бы не было с тобой этой напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени. Засел бы молча один в этом доме с женой, послушною и бессловесною, с редким и строгим словом, ни одному человеку не веря, да и не нуждаясь в этом совсем и только деньги молча и сумрачно наживая. Да много-много что старые бы книги когда похвалил, да двуперстным сложением заинтересовался, да и то разве к старости...

[¶81] “Laugh away! She said exactly the same, almost word for word, when she saw my father’s portrait. It’s remarkable how entirely you and she are at one now-a-days.”

> Russian: — Насмехайся. И вот точь-в-точь она это же самое говорила недавно, когда тоже этот портрет разглядывала! Чудно, как вы во всем заодно теперь...

[¶82] “What, has she been here?” asked the prince with curiosity.

> Russian: — Да разве она уж была у тебя? — с любопытством спросил князь.

[¶83] “Yes! She looked long at the portrait and asked all about my father. ‘You’d be just such another,’ she said at last, and laughed. ‘You have such strong passions, Parfen,’ she said, ‘that they’d have taken you to Siberia in no time if you had not, luckily, intelligence as well. For you have a good deal of intelligence.’ (She said this—believe it or not. The first time I ever heard anything of that sort from her.) ‘You’d soon have thrown up all this rowdyism that you indulge in now, and you’d have settled down to quiet, steady money-making, because you have little education; and here you’d have stayed just like your father before you. And you’d have loved your money so that you’d amass not two million, like him, but ten million; and you’d have died of hunger on your money bags to finish up with, for you carry everything to extremes.’ There, that’s exactly word for word as she said it to me. She never talked to me like that before. She always talks nonsense and laughs when she’s with me. We went all over this old house together. ‘I shall change all this,’ I said, ‘or else I’ll buy a new house for the wedding.’ ‘No, no!’ she said, ‘don’t touch anything; leave it all as it is; I shall live with your mother when I marry you.’ “I took her to see my mother, and she was as respectful and kind as though she were her own daughter. Mother has been almost demented ever since father died—she’s an old woman. She sits and bows from her chair to everyone she sees. If you left her alone and didn’t feed her for three days, I don’t believe she would notice it. Well, I took her hand, and I said, ‘Give your blessing to this lady, mother, she’s going to be my wife.’ So Nastasia kissed mother’s hand with great feeling. ‘She must have suffered terribly, hasn’t she?’ she said. She saw this book here lying before me. ‘What! have you begun to read Russian history?’ she asked. She told me once in Moscow, you know, that I had better get Solovieff’s Russian History and read it, because I knew nothing. ‘That’s good,’ she said, ‘you go on like that, reading books. I’ll make you a list myself of the books you ought to read first—shall I?’ She had never once spoken to me like this before; it was the first time I felt I could breathe before her like a living creature.”

> Russian: — Была. На портрет долго глядела, про покойника расспрашивала. «Ты вот точно такой бы и был, — усмехнулась мне под конец, — у тебя, говорит, Парфен Семеныч, сильные страсти, такие страсти, что ты как раз бы с ними в Сибирь, на каторгу, улетел, если б у тебя тоже ума не было, потому что у тебя большой ум есть, говорит» (так и сказала, вот веришь или нет? В первый раз от нее такое слово услышал!). «Ты всё это баловство теперешнее скоро бы и бросил. А так как ты совсем необразованный человек, то и стал бы деньги копить, и сел бы, как отец, в этом доме с своими скопцами; пожалуй бы, и сам в их веру под конец перешел, и уж так бы ты свои деньги полюбил, что и не два миллиона, а, пожалуй бы, и десять скопил, да на мешках своих с голоду бы и помер, потому у тебя во всем страсть, всё ты до страсти доводишь». Вот точно так и говорила, почти точь-в-точь этими словами. Никогда еще до этого она так со мной не говорила! Она ведь со мной всё про вздоры говорит али насмехается; да и тут смеясь начала, а потом такая стала сумрачная; весь этот дом ходила осматривала и точно пужалась чего. «Я всё это переменю, говорю, и отделаю, а то и другой дом к свадьбе, пожалуй, куплю», — «Ни-ни, говорит, ничего здесь не переменять, так и будем жить. Я подле твоей матушки, говорит, хочу жить, когда женой твоей стану». Повел я ее к матушке, — была к ней почтительна, как родная дочь. Матушка и прежде, вот уже два года, точно как бы не в полном рассудке сидит (больная она), а по смерти родителя и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только всем, кого увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она и три дня не спохватится. Я матушкину правую руку взял, сложил: «Благословите, говорю, матушка, со мной к венцу идет»; так она у матушки руку с чувством поцеловала, «много, говорит, верно, твоя мать горя перенесла». Вот эту книгу у меня увидала: «Что это ты, „Русскую историю“ стал читать? (А она мне и сама как-то раз в Москве говорила: «Ты бы образил себя хоть бы чем, хоть бы „Русскую историю“ Соловьева прочел, ничего-то ведь ты не знаешь»). Это ты хорошо, сказала, так и делай, читай. Я тебе реестрик сама напишу, какие тебе книги перво-наперво надо прочесть; хочешь или нет?». И никогда-то, никогда прежде она со мной так не говорила, так что даже удивила меня; в первый раз как живой человек вздохнул.

[¶84] “I’m very, very glad to hear of this, Parfen,” said the prince, with real feeling. “Who knows? Maybe God will yet bring you near to one another.”

> Russian: — Я этому очень рад, Парфен, — сказал князь с искренним чувством, — очень рад. Кто знает, может, бог вас и устроит вместе.

[¶85] “Never, never!” cried Rogojin, excitedly.

> Russian: — Никогда не будет того! — горячо вскричал Рогожин.

[¶86] “Look here, Parfen; if you love her so much, surely you must be anxious to earn her respect? And if you do so wish, surely you may hope to? I said just now that I considered it extraordinary that she could still be ready to marry you. Well, though I cannot yet understand it, I feel sure she must have some good reason, or she wouldn’t do it. She is sure of your love; but besides that, she must attribute _something_ else to you—some good qualities, otherwise the thing would not be. What you have just said confirms my words. You say yourself that she found it possible to speak to you quite differently from her usual manner. You are suspicious, you know, and jealous, therefore when anything annoying happens to you, you exaggerate its significance. Of course, of course, she does not think so ill of you as you say. Why, if she did, she would simply be walking to death by drowning or by the knife, with her eyes wide open, when she married you. It is impossible! As if anybody would go to their death deliberately!”

> Russian: — Слушай, Парфен, если ты так ее любишь, неужто не захочешь ты заслужить ее уважение? А если хочешь, так неужели не надеешься? Вот я давеча сказал, что для меня чудная задача: почему она идет за тебя? Но хоть я и не могу разрешить, но все-таки несомненно мне, что тут непременно должна же быть причина достаточная, рассудочная. В любви твоей она убеждена; но наверно убеждена и в некоторых твоих достоинствах. Иначе быть ведь не может! То, что ты сейчас сказал, подтверждает это. Сам ты говоришь, что нашла же она возможность говорить с тобой совсем другим языком, чем прежде обращалась и говорила. Ты мнителен и ревнив, потому и преувеличил всё, что заметил дурного. Уж конечно, она не так дурно думает о тебе, как ты говоришь. Ведь иначе значило бы, что она сознательно в воду или под нож идет, за тебя выходя. Разве может быть это? Кто сознательно в воду или под нож идет?

[¶87] Rogojin listened to the prince’s excited words with a bitter smile. His conviction was, apparently, unalterable.

> Russian: С горькою усмешкой прослушал Парфен горячие слова князя. Убеждение его, казалось, было уже непоколебимо поставлено.

[¶88] “How dreadfully you look at me, Parfen!” said the prince, with a feeling of dread.

> Russian: — Как ты тяжело смотришь теперь на меня, Парфен! — с тяжелым чувством вырвалось у князя.

[¶89] “Water or the knife?” said the latter, at last. “Ha, ha—that’s exactly why she is going to marry me, because she knows for certain that the knife awaits her. Prince, can it be that you don’t even yet see what’s at the root of it all?”

> Russian: — В воду или под нож! — проговорил тот наконец. — Хе! Да потому-то и идет за меня, что наверно за мной нож ожидает! Да неужто уж ты и впрямь, князь, до сих пор не спохватился, в чем тут всё дело?

[¶90] “I don’t understand you.”

> Russian: — Не понимаю я тебя.

[¶91] “Perhaps he really doesn’t understand me! They do say that you are a—you know what! She loves another—there, you can understand that much! Just as I love her, exactly so she loves another man. And that other man is—do you know who? It’s you. There—you didn’t know that, eh?”

> Russian: — Что к, может, и впрямь не понимает, хе-хе! Говорят же про тебя, что ты... _того._ Другого она любит, — вот что пойми! Точно так, как я ее люблю теперь, точно так же она другого теперь любит. А другой этот знаешь ты кто? Это _ты_! Что, не знал, что ли?

[¶92] “I?”

> Russian: — Я!

[¶93] “You, you! She has loved you ever since that day, her birthday! Only she thinks she cannot marry you, because it would be the ruin of you. ‘Everybody knows what sort of a woman I am,’ she says. She told me all this herself, to my very face! She’s afraid of disgracing and ruining you, she says, but it doesn’t matter about me. She can marry me all right! Notice how much consideration she shows for me!”

> Russian: — Ты. Она тебя тогда, с тех самых пор, с именин-то, и полюбила. Только она думает, что выйти ей за тебя невозможно, потому что она тебя будто бы опозорит и всю судьбу твою сгубит. «Я, говорит, известно какая». До сих пор про это сама утверждает. Она всё это мне сама так прямо в лицо и говорила. Тебя сгубить и опозорить боится, а за меня, значит, ничего, можно выйти, — вот каково она меня почитает, это тоже заметь!

[¶94] “But why did she run away to me, and then again from me to—”

> Russian: — Да как же она от тебя ко мне бежала, а... от меня...

[¶95] “From you to me? Ha, ha! that’s nothing! Why, she always acts as though she were in a delirium now-a-days! Either she says, ‘Come on, I’ll marry you! Let’s have the wedding quickly!’ and fixes the day, and seems in a hurry for it, and when it begins to come near she feels frightened; or else some other idea gets into her head—goodness knows! you’ve seen her—you know how she goes on—laughing and crying and raving! There’s nothing extraordinary about her having run away from you! She ran away because she found out how dearly she loved you. She could not bear to be near you. You said just now that I had found her at Moscow, when she ran away from you. I didn’t do anything of the sort; she came to me herself, straight from you. ‘Name the day—I’m ready!’ she said. ‘Let’s have some champagne, and go and hear the gipsies sing!’ I tell you she’d have thrown herself into the water long ago if it were not for me! She doesn’t do it because I am, perhaps, even more dreadful to her than the water! She’s marrying me out of spite; if she marries me, I tell you, it will be for spite!”

> Russian: — А от тебя ко мне! Хе! Да мало ли что войдет ей вдруг в голову! Она вся точно в лихорадке теперь. То мне кричит: «За тебя как в воду иду. Скорей свадьбу!». Сама торопит, день назначает, а станет подходить время — испужается, али мысли другие пойдут — бог знает, ведь ты видел же: плачет, смеется, в лихорадке бьется. Да что тут чудного, что она и от тебя убежала? Она от тебя и убежала тогда, потому что сама спохватилась, как тебя сильно любит. Ей не под силу у тебя стало. Ты вот сказал давеча, что я ее тогда в Москве разыскал; неправда — сама ко мне от тебя прибежала: «Назначь день, говорит, я готова! Шампанского давай! К цыганкам едем!.. — кричит!». Да не было бы меня, она давно бы уж в воду кинулась; верно говорю. Потому и не кидается, что я, может, еще страшнее воды. Со зла и идет за меня... коли выйдет, так уж верно говорю, что _со зла_ выйдет.

[¶96] “But how do you, how can you—” began the prince, gazing with dread and horror at Rogojin.

> Russian: — Да как же ты... как же ты?.. — вскричал князь и не докончил. Он с ужасом смотрел на Рогожина.

[¶97] “Why don’t you finish your sentence? Shall I tell you what you were thinking to yourself just then? You were thinking, ‘How can she marry him after this? How can it possibly be permitted?’ Oh, I know what you were thinking about!”

> Russian: — Что же не доканчиваешь, — прибавил тот осклабившись, — а хочешь, скажу, что ты вот в эту самую минуту про себя рассуждаешь: «Ну как же ей теперь за ним быть? Как ее к тому допустить?». Известно, что думаешь...

[¶98] “I didn’t come here for that purpose, Parfen. That was not in my mind—” “That may be! Perhaps you didn’t _come_ with the idea, but the idea is certainly there _now!_ Ha, ha! well, that’s enough! What are you upset about? Didn’t you really know it all before? You astonish me!”

> Russian: — Я не за тем сюда ехал, Парфен, говорю тебе, не то у меня в уме было... — Это может, что не за тем и не то в уме было, а только теперь оно уж наверно стало за тем, хе-хе! Ну, довольно! Что ты так опрокинулся? Да неужто ты и впрямь того не знал? Дивишь ты меня!

[¶99] “All this is mere jealousy—it is some malady of yours, Parfen! You exaggerate everything,” said the prince, excessively agitated. “What are you doing?”

> Russian: — Всё это ревность, Парфен, всё это болезнь, всё это ты безмерно преувеличил... — пробормотал князь в чрезвычайном волнении. — Чего ты?

[¶100] “Let go of it!” said Parfen, seizing from the prince’s hand a knife which the latter had at that moment taken up from the table, where it lay beside the history. Parfen replaced it where it had been. “I seemed to know it—I felt it, when I was coming back to Petersburg,” continued the prince, “I did not want to come, I wished to forget all this, to uproot it from my memory altogether! Well, good-bye—what is the matter?” He had absently taken up the knife a second time, and again Rogojin snatched it from his hand, and threw it down on the table. It was a plain looking knife, with a bone handle, a blade about eight inches long, and broad in proportion, it did not clasp.

> Russian: — Оставь, — проговорил Парфен и быстро вырвал из рук князя ножик, который тот взял со стола, подле книги, и положил его опять на прежнее место. — Я как будто знал, когда въезжал в Петербург, как будто предчувствовал... — продолжал князь. — Не хотел я ехать сюда! Я хотел всё это здешнее забыть, из сердца прочь вырвать! Ну, прощай... Да что ты! Говоря, князь в рассеянности опять было захватил в руки со стола тот же ножик, и опять Рогожин его вынул у него из рук и бросил на стол. Это был довольно простой формы ножик, с оленьим черенком, нескладной, с лезвием вершка в три с половиной, соответственной ширины.

[¶101] Seeing that the prince was considerably struck by the fact that he had twice seized this knife out of his hand, Rogojin caught it up with some irritation, put it inside the book, and threw the latter across to another table.

> Russian: Видя, что князь обращает особенное внимание на то, что у него два раза вырывают из рук этот нож, Рогожин с злобною досадой схватил его. заложил в книгу и швырнул книгу на другой стол,

[¶102] “Do you cut your pages with it, or what?” asked Muishkin, still rather absently, as though unable to throw off a deep preoccupation into which the conversation had thrown him.

> Russian: — Ты листы, что ли, им разрезаешь? — спросил князь. но как-то рассеянно, всё еще как бы под давлением сильной задумчивости

[¶103] “Yes.”

> Russian: — Да, листы.

[¶104] “It’s a garden knife, isn’t it?”

> Russian: — Это ведь садовый нож?

[¶105] “Yes. Can’t one cut pages with a garden knife?”

> Russian: — Да, садовый. Разве садовым нельзя разрезать листы?

[¶106] “It’s quite new.”

> Russian: — Да он... совсем новый.

[¶107] “Well, what of that? Can’t I buy a new knife if I like?” shouted Rogojin furiously, his irritation growing with every word.

> Russian: — Ну что ж, что новый? Разве я не могу сейчас купить новый нож? — в каком-то исступлении вскричал наконец Рогожин, раздражавшийся с каждым словом.

[¶108] The prince shuddered, and gazed fixedly at Parfen. Suddenly he burst out laughing. “Why, what an idea!” he said. “I didn’t mean to ask you any of these questions; I was thinking of something quite different! But my head is heavy, and I seem so absent-minded nowadays! Well, good-bye—I can’t remember what I wanted to say—good-bye!”

> Russian: Князь вздрогнул и пристально поглядел на Рогожина. — Эк ведь мы! — засмеялся он вдруг, совершенно опомнившись. — Извини, брат, меня, когда у меня голова так тяжела, как теперь, и эта болезнь... я совсем, совсем становлюсь такой рассеянный и смешной. Я вовсе не об этом и спросить-то хотел... не помню о чем. Прощай...

[¶109] “Not that way,” said Rogojin.

> Russian: — Не сюда, — сказал Рогожин.

[¶110] “There, I’ve forgotten that too!”

> Russian: — Забыл!

[¶111] “This way—come along—I’ll show you.”

> Russian: — Сюда, сюда, пойдем, я укажу.

## 20. Part Two · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/20/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/20/#p-N

[¶0] They passed through the same rooms which the prince had traversed on his arrival. In the largest there were pictures on the walls, portraits and landscapes of little interest. Over the door, however, there was one of strange and rather striking shape; it was six or seven feet in length, and not more than a foot in height. It represented the Saviour just taken from the cross. The prince glanced at it, but took no further notice. He moved on hastily, as though anxious to get out of the house. But Rogojin suddenly stopped underneath the picture.

> Russian: Пошли чрез те же комнаты, по которым уже князь проходил; Рогожин шел немного впереди, князь за ним. Вошли в большую залу. Здесь, по стенам, было несколько картин, всё портреты архиереев и пейзажи, на которых ничего нельзя было различить. Над дверью в следующую комнату висела одна картина, довольно странная по своей форме, около двух с половиной аршин в длину и никак не более шести вершков в высоту. Она изображала Спасителя, только что снятого со креста. Князь мельком взглянул на нее, как бы что-то припоминая, впрочем не останавливаясь, хотел пройти в дверь. Ему было очень тяжело и хотелось поскорее из этого дома. Но Рогожин вдруг остановился пред картиной.

[¶1] “My father picked up all these pictures very cheap at auctions, and so on,” he said; “they are all rubbish, except the one over the door, and that is valuable. A man offered five hundred roubles for it last week.”

> Russian: — Вот эти все здесь картины, — сказал он, — всё за рубль да за два на аукционах куплены батюшкой покойным, он любил. Их один знающий человек все здесь пересмотрел: дрянь, говорит, а вот эта — вот картина, над дверью, тоже за два целковых купленная, — говорит, не дрянь. Еще родителю за нее один выискался, что триста пятьдесят рублей давал, а Савельев, Иван Дмитрич, из купцов, охотник большой, так тот до четырехсот доходил, а на прошлой неделе брату Семену Семенычу уж и пятьсот предложил. Я за собой оставил.

[¶2] “Yes—that’s a copy of a Holbein,” said the prince, looking at it again, “and a good copy, too, so far as I am able to judge. I saw the picture abroad, and could not forget it—what’s the matter?”

> Russian: — Да это... это копия с Ганса Гольбейна, — сказал князь, успев разглядеть картину, — и хоть я знаток небольшой, но, кажется, отличная копия. Я эту картину за границей видел и забыть не могу. Но... что же ты...

[¶3] Rogojin had dropped the subject of the picture and walked on. Of course his strange frame of mind was sufficient to account for his conduct; but, still, it seemed queer to the prince that he should so abruptly drop a conversation commenced by himself. Rogojin did not take any notice of his question.

> Russian: Рогожин вдруг бросил картину и пошел прежнею дорогой вперед. Конечно, рассеянность и особое, странно-раздражительное настроение, так внезапно обнаружившееся в Рогожине, могло бы, пожалуй, объяснить эту порывчатость; но все-таки как-то чудно стало князю, что так вдруг прервался разговор, который не им же и начат, и что Рогожин даже и не ответил ему.

[¶4] “Lef Nicolaievitch,” said Rogojin, after a pause, during which the two walked along a little further, “I have long wished to ask you, do you believe in God?”

> Russian: — А что, Лев Николаич, давно я хотел тебя спросить, веруешь ты в бога или нет? — вдруг заговорил опять Рогожин, пройдя несколько шагов.

[¶5] “How strangely you speak, and how odd you look!” said the other, involuntarily.

> Russian: — Как ты странно спрашиваешь и... глядишь! — заметил князь невольно.

[¶6] “I like looking at that picture,” muttered Rogojin, not noticing, apparently, that the prince had not answered his question.

> Russian: — А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин, точно опять забыв свой вопрос.

[¶7] “That picture! That picture!” cried Muishkin, struck by a sudden idea. “Why, a man’s faith might be ruined by looking at that picture!”

> Russian: — На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!

[¶8] “So it is!” said Rogojin, unexpectedly. They had now reached the front door.

> Russian: — Пропадает и то, — неожиданно подтвердил вдруг Рогожин. Они дошли уже до самой выходной двери

[¶9] The prince stopped. “How?” he said. “What do you mean? I was half joking, and you took me up quite seriously! Why do you ask me whether I believe in God?”

> Russian: — Как? — остановился вдруг князь, — да что ты! Я почти шутил, а ты так серьезно! И к чему ты меня спросил: верую ли я в бога?

[¶10] “Oh, no particular reason. I meant to ask you before—many people are unbelievers nowadays, especially Russians, I have been told. You ought to know—you’ve lived abroad.”

> Russian: — Да ничего, так. Я и прежде хотел спросить. Многие ведь ноне не веруют. А что, правда (ты за границей-то жил), — мне вот один с пьяных глаз говорил, — что у нас, по России, больше, чем во всех землях, таких, что в бога не веруют? «Нам, говорит, в этом легче, чем им, потому что мы дальше их пошли...».

[¶11] Rogojin laughed bitterly as he said these words, and opening the door, held it for the prince to pass out. Muishkin looked surprised, but went out. The other followed him as far as the landing of the outer stairs, and shut the door behind him. They both now stood facing one another, as though oblivious of where they were, or what they had to do next.

> Russian: Рогожин едко усмехнулся; проговорив свой вопрос, он вдруг отворил дверь и, держась за ручку замка, ждал, пока князь выйдет. Князь удивился, но вышел. Гот вышел за ним на площадку лестницы и притворил дверь за собой Оба стояли друг пред другом с таким видом, что казалось, оба забыли, куда пришли и что теперь надо делать

[¶12] “Well, good-bye!” said the prince, holding out his hand.

> Russian: — Прощай же, — сказал князь, подавая руку

[¶13] “Good-bye,” said Rogojin, pressing it hard, but quite mechanically.

> Russian: — Прощай, — проговорил Рогожин, крепко, несовершенно машинально сжимая протянутую ему руку.

[¶14] The prince made one step forward, and then turned round.

> Russian: Князь сошел одну ступень и обернулся

[¶15] “As to faith,” he said, smiling, and evidently unwilling to leave Rogojin in this state—“as to faith, I had four curious conversations in two days, a week or so ago. One morning I met a man in the train, and made acquaintance with him at once. I had often heard of him as a very learned man, but an atheist; and I was very glad of the opportunity of conversing with so eminent and clever a person. He doesn’t believe in God, and he talked a good deal about it, but all the while it appeared to me that he was speaking _outside the subject_. And it has always struck me, both in speaking to such men and in reading their books, that they do not seem really to be touching on that at all, though on the surface they may appear to do so. I told him this, but I dare say I did not clearly express what I meant, for he could not understand me. “That same evening I stopped at a small provincial hotel, and it so happened that a dreadful murder had been committed there the night before, and everybody was talking about it. Two peasants—elderly men and old friends—had had tea together there the night before, and were to occupy the same bedroom. They were not drunk but one of them had noticed for the first time that his friend possessed a silver watch which he was wearing on a chain. He was by no means a thief, and was, as peasants go, a rich man; but this watch so fascinated him that he could not restrain himself. He took a knife, and when his friend turned his back, he came up softly behind, raised his eyes to heaven, crossed himself, and saying earnestly—‘God forgive me, for Christ’s sake!’ he cut his friend’s throat like a sheep, and took the watch.”

> Russian: — А насчет веры, — начал он, улыбнувшись (видимо не желая так оставлять Рогожина) и, кроме того, оживляясь под впечатлением одного внезапного воспоминания, — насчет веры я, на прошлой неделе, в два дня четыре разные встречи имел. Утром ехал по одной новой железной дороге и часа четыре с одним С—м в вагоне проговорил, тут же и познакомился. Я еще прежде о нем много слыхивал и, между прочим, как об атеисте. Он человек действительно очень ученый, и я обрадовался, что с настоящим ученым буду говорить. Сверх того, он на редкость хорошо воспитанный человек, так что со мной говорил совершенно как с ровным себе по познаниям и по понятиям. В бога он не верует. Одно только меня поразило: что он вовсе как будто не про то говорил, во всё время, и потому именно поразило, что и прежде, сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, всё мне казалось, что и говорят они и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду и кажется, что про то. Я это ему тогда же и высказал, но, должно быть, неясно или не умел выразить, потому что он ничего не понял... Вечером я остановился в уездной гостинице переночевать, а в ней только что одно убийство случилось, в прошлую ночь, так что все об этом говорили, когда я приехал. Два крестьянина, и в летах, и не пьяные, и знавшие уже давно друг друга, приятели, напились чаю, и хотели вместе, в одной каморке, ложиться спать. Но один у другого подглядел, в последние два дня, часы, серебряные, на бисеpном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде. Этот человек был не вор, был даже честный и, но крестьянскому быту, совсем не бедный. Но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что он наконец не выдержал: взял нож и, когда приятель отвернулся, подошел к нему осторожно сзади, наметился, возвел глаза к небу, перекрестился и, проговорив про себя с горькою молитвой: «Господи, прости ради Христа!» — зарезал приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы.

[¶16] Rogojin roared with laughter. He laughed as though he were in a sort of fit. It was strange to see him laughing so after the sombre mood he had been in just before.

> Russian: Рогожин покатился со смеху. Он хохотал так, как будто был в каком-то припадке. Даже странно было смотреть на этот смех после такого мрачного недавнего настроения.

[¶17] “Oh, I like that! That beats anything!” he cried convulsively, panting for breath. “One is an absolute unbeliever; the other is such a thorough-going believer that he murders his friend to the tune of a prayer! Oh, prince, prince, that’s too good for anything! You can’t have invented it. It’s the best thing I’ve heard!”

> Russian: — Вот это я люблю! Нет, вот это лучше всего! — выкрикивал он конвульсивно, чуть не задыхаясь. — Один совсем в бога не верует, а другой уж до того верует, что и людей режет по молитве... Нет, этого, брат князь, не выдумаешь! Ха-ха-ха! Нет, это лучше всего!..

[¶18] “Next morning I went out for a stroll through the town,” continued the prince, so soon as Rogojin was a little quieter, though his laughter still burst out at intervals, “and soon observed a drunken-looking soldier staggering about the pavement. He came up to me and said, ‘Buy my silver cross, sir! You shall have it for fourpence—it’s real silver.’ I looked, and there he held a cross, just taken off his own neck, evidently, a large tin one, made after the Byzantine pattern. I fished out fourpence, and put his cross on my own neck, and I could see by his face that he was as pleased as he could be at the thought that he had succeeded in cheating a foolish gentleman, and away he went to drink the value of his cross. At that time everything that I saw made a tremendous impression upon me. I had understood nothing about Russia before, and had only vague and fantastic memories of it. So I thought, ‘I will wait awhile before I condemn this Judas. Only God knows what may be hidden in the hearts of drunkards.’ “Well, I went homewards, and near the hotel I came across a poor woman, carrying a child—a baby of some six weeks old. The mother was quite a girl herself. The baby was smiling up at her, for the first time in its life, just at that moment; and while I watched the woman she suddenly crossed herself, oh, so devoutly! ‘What is it, my good woman?’ I asked her. (I was never but asking questions then!) ‘Exactly as is a mother’s joy when her baby smiles for the first time into her eyes, so is God’s joy when one of His children turns and prays to Him for the first time, with all his heart!’ This is what that poor woman said to me, almost word for word; and such a deep, refined, truly religious thought it was—a thought in which the whole essence of Christianity was expressed in one flash—that is, the recognition of God as our Father, and of God’s joy in men as His own children, which is the chief idea of Christ. She was a simple country-woman—a mother, it’s true—and perhaps, who knows, she may have been the wife of the drunken soldier! “Listen, Parfen; you put a question to me just now. This is my reply. The essence of religious feeling has nothing to do with reason, or atheism, or crime, or acts of any kind—it has nothing to do with these things—and never had. There is something besides all this, something which the arguments of the atheists can never touch. But the principal thing, and the conclusion of my argument, is that this is most clearly seen in the heart of a Russian. This is a conviction which I have gained while I have been in this Russia of ours. Yes, Parfen! there is work to be done; there is work to be done in this Russian world! Remember what talks we used to have in Moscow! And I never wished to come here at all; and I never thought to meet you like this, Parfen! Well, well—good-bye—good-bye! God be with you!”

> Russian: — Наутро я вышел по городу побродить, — продолжал князь, лишь только приостановился Рогожин, хотя смех всё еще судорожно и припадочно вздрагивал на его губах, — вижу, шатается по деревянному тротуару пьяный солдат, в совершенно растерзанном виде. Подходит ко мне: «Купи, барин, крест серебряный, всего за двугривенный отдаю; серебряный!». Вижу в руке у него крест, и, должно быть, только что снял с себя, на голубой, крепко заношенной ленточке, но только настоящий оловянный, с первого взгляда видно, большого размера, осьмиконечный, полного византийского рисунка. Я вынул двугривенный и отдал ему, а крест тут же на себя надел, — и по лицу его видно было, как он доволен, что надул глупого барина, и тотчас же отправился свой крест пропивать, уж это без сомнения. Я, брат, тогда под самым сильным впечатлением был всего того, что так и хлынуло на меня на Руси; ничего-то я в ней прежде не понимал, точно бессловесный рос, и как-то фантастически вспоминал о ней в эти пять лет за границей. Вот иду я да и думаю: нет, этого христопродавца подожду еще осуждать. Бог ведь знает, что в этих пьяных и слабых сердцах заключается. Чpез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится». Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о боге как о нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова! Простая баба! Правда, мать... и, кто знает, может, эта баба женой тому же солдату была. Слушай, Парфен, ты давеча спросил меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут _не про то_ говорить. Но главное то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот мое заключение! Это одно из самых первых моих убеждений, которые я из нашей России выношу. Есть что делать, Парфен! Есть что делать на нашем русском свете, верь мне! Припомни, как мы в Москве сходились и говорили с тобой одно время... И совсем не хотел я сюда возвращаться теперь! И совсем, совсем не так думал с тобой встретиться!.. Ну, да что!.. Прощай, до свиданья! Не оставь тебя бог!

[¶19] He turned and went downstairs.

> Russian: Он повернулся и пошел вниз по лестнице.

[¶20] “Lef Nicolaievitch!” cried Parfen, before he had reached the next landing. “Have you got that cross you bought from the soldier with you?”

> Russian: — Лев Николаевич! — крикнул сверху Парфен, когда князь дошел до первой забежной площадки, — крест-от, что у солдата купил, при тебе?

[¶21] “Yes, I have,” and the prince stopped again.

> Russian: — Да, на мне. И князь опять остановился.

[¶22] “Show it me, will you?”

> Russian: — Покажь-ка сюда.

[¶23] A new fancy! The prince reflected, and then mounted the stairs once more. He pulled out the cross without taking it off his neck.

> Russian: Опять новая странность! Он подумал, поднялся наверх и выставил ему напоказ свой крест, не снимая его с шеи.

[¶24] “Give it to me,” said Parfen.

> Russian: — Отдай мне, — сказал Рогожин.

[¶25] “Why? do you—”

> Russian: — Зачем? Разве ты...

[¶26] The prince would rather have kept this particular cross.

> Russian: Князю бы не хотелось расставаться с этим крестом.

[¶27] “I’ll wear it; and you shall have mine. I’ll take it off at once.”

> Russian: — Носить буду, а свой тебе сниму, ты носи.

[¶28] “You wish to exchange crosses? Very well, Parfen, if that’s the case, I’m glad enough—that makes us brothers, you know.”

> Russian: — Поменяться крестами хочешь? Изволь, Парфен, коли так, я рад; побратаемся!

[¶29] The prince took off his tin cross, Parfen his gold one, and the exchange was made. Parfen was silent. With sad surprise the prince observed that the look of distrust, the bitter, ironical smile, had still not altogether left his newly-adopted brother’s face. At moments, at all events, it showed itself but too plainly, At last Rogojin took the prince’s hand, and stood so for some moments, as though he could not make up his mind. Then he drew him along, murmuring almost inaudibly, “Come!” They stopped on the landing, and rang the bell at a door opposite to Parfen’s own lodging. An old woman opened to them and bowed low to Parfen, who asked her some questions hurriedly, but did not wait to hear her answer. He led the prince on through several dark, cold-looking rooms, spotlessly clean, with white covers over all the furniture. Without the ceremony of knocking, Parfen entered a small apartment, furnished like a drawing-room, but with a polished mahogany partition dividing one half of it from what was probably a bedroom. In one corner of this room sat an old woman in an arm-chair, close to the stove. She did not look very old, and her face was a pleasant, round one; but she was white-haired and, as one could detect at the first glance, quite in her second childhood. She wore a black woollen dress, with a black handkerchief round her neck and shoulders, and a white cap with black ribbons. Her feet were raised on a footstool. Beside her sat another old woman, also dressed in mourning, and silently knitting a stocking; this was evidently a companion. They both looked as though they never broke the silence. The first old woman, so soon as she saw Rogojin and the prince, smiled and bowed courteously several times, in token of her gratification at their visit.

> Russian: Князь снял свой оловянный крест, Парфен свой золотой, и поменялись. Парфен молчал. С тяжелым удивлением заметил князь, что прежняя недоверчивость, прежняя горькая и почти насмешливая улыбка всё еще как бы не оставляла лица его названого брата, по крайней мере мгновениями сильно выказывалась. Молча взял наконец Рогожин руку князя и некоторое время стоял, как бы не решаясь на что-то; наконец вдруг потянул его за собой, проговорив едва слышным голосом: «Пойдем». Перешли через площадку первого этажа и позвонили у двери, противоположной той, из которой они вышли. Им отворили скоро. Старенькая женщина, вся сгорбленная и в черном, повязанная платочком, молча и низко поклонилась Рогожину; тот что-то наскоро спросил ее и, не останавливаясь за ответом, повел князя далее через комнаты. Опять пошли темные комнаты, какой-то необыкновенной, холодной чистоты, холодно и сурово меблированные старинною мебелью в белых чистых чехлах. Не докладываясь, Рогожин прямо ввел князя в одну небольшую комнату, похожую на гостиную, разгороженную лоснящеюся перегородкой из красного дерева, с двумя дверьми по бокам, за которую, вероятно, была спальня. В углу гостиной, у печки, в креслах, сидела маленькая старушка, еще с виду не то чтоб очень старая, даже с довольно здоровым, приятным и круглым лицом, но уже совершенно седая и (с первого взгляда заключить было можно) впавшая в совершенное детство. Она была в черном шерстяном платье, с черным большим платком на шее, в белом чистом чепце с черными лентами. Ноги ее упирались в скамеечку. Подле нее находилась другая чистенькая старушка, постарше ее, тоже в трауре и тоже в белом чепце, должно быть, какая-нибудь приживалка, и молча вязала чулок. Обе они, должно быть, всё время молчали. Первая старушка, завидев Рогожина и князя, улыбнулась им и несколько раз ласково наклонила в знак удовольствия голову.

[¶30] “Mother,” said Rogojin, kissing her hand, “here is my great friend, Prince Muishkin; we have exchanged crosses; he was like a real brother to me at Moscow at one time, and did a great deal for me. Bless him, mother, as you would bless your own son. Wait a moment, let me arrange your hands for you.”

> Russian: — Матушка, — сказал Рогожин, поцеловав у нее руку, — вот мой большой друг, князь Лев Николаевич Мышкин; мы с ним крестами поменялись; он мне за родного брата в Москве одно время был, много для меня сделал. Благослови его, матушка, как бы ты родного сына благословила. Постой, старушка, вот так, дай я сложу тебе руку...

[¶31] But the old lady, before Parfen had time to touch her, raised her right hand, and, with three fingers held up, devoutly made the sign of the cross three times over the prince. She then nodded her head kindly at him once more.

> Russian: Но старушка, прежде чем Парфен успел взяться, подняла свою правую руку, сложила пальцы в три перста и три раза набожно перекрестила князя. Затем еще раз ласково и нежно кивнула ему головой.

[¶32] “There, come along, Lef Nicolaievitch; that’s all I brought you here for,” said Rogojin.

> Russian: — Ну, пойдем, Лев Николаевич, — сказал Парфен, — я только за этим тебя и приводил...

[¶33] When they reached the stairs again he added:

> Russian: Когда опять вышли на лестницу, он прибавил:

[¶34] “She understood nothing of what I said to her, and did not know what I wanted her to do, and yet she blessed you; that shows she wished to do so herself. Well, goodbye; it’s time you went, and I must go too.”

> Russian: — Вот она ничего ведь не понимает, что говорят, и ничего не поняла моих слов, а тебя благословила; значит, сама пожелала... Ну, прощай, и мне и тебе пора.

[¶35] He opened his own door.

> Russian: И он отворил свою дверь.

[¶36] “Well, let me at least embrace you and say goodbye, you strange fellow!” cried the prince, looking with gentle reproach at Rogojin, and advancing towards him. But the latter had hardly raised his arms when he dropped them again. He could not make up his mind to it; he turned away from the prince in order to avoid looking at him. He could not embrace him.

> Russian: — Да дай же я хоть обниму тебя на прощаньи, странный ты человек! — вскричал князь, с нежным упреком смотря на него, и хотел его обнять. Но Парфен едва только поднял свои руки, как тотчас же опять опустил их. Он не решался; он отвертывался, чтобы не глядеть на князя. Он не хотел его обнимать.

[¶37] “Don’t be afraid,” he muttered, indistinctly, “though I have taken your cross, I shall not murder you for your watch.” So saying, he laughed suddenly, and strangely. Then in a moment his face became transfigured; he grew deadly white, his lips trembled, his eyes burned like fire. He stretched out his arms and held the prince tightly to him, and said in a strangled voice:

> Russian: — Небось! Я хоть и взял твой крест, а за часы не зарежу! — невнятно пробормотал он, как-то странно вдруг засмеявшись. Но вдруг всё лицо его преобразилось: он ужасно побледнел, губы его задрожали, глаза загорелись. Он поднял руки, крепко обнял князя и, задыхаясь, проговорил:

[¶38] “Well, take her! It’s Fate! She’s yours. I surrender her.... Remember Rogojin!” And pushing the prince from him, without looking back at him, he hurriedly entered his own flat, and banged the door.

> Russian: — Так бери же ее, коли судьба! Твоя! Уступаю!.. Помни Рогожина! И, бросив князя, не глядя на него, поспешно вошел к себе и захлопнул за собою дверь.

## 21. Part Two · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/21/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/21/#p-N

[¶0] It was late now, nearly half-past two, and the prince did not find General Epanchin at home. He left a card, and determined to look up Colia, who had a room at a small hotel near. Colia was not in, but he was informed that he might be back shortly, and had left word that if he were not in by half-past three it was to be understood that he had gone to Pavlofsk to General Epanchin’s, and would dine there. The prince decided to wait till half-past three, and ordered some dinner. At half-past three there was no sign of Colia. The prince waited until four o’clock, and then strolled off mechanically wherever his feet should carry him. In early summer there are often magnificent days in St. Petersburg—bright, hot and still. This happened to be such a day. For some time the prince wandered about without aim or object. He did not know the town well. He stopped to look about him on bridges, at street corners. He entered a confectioner’s shop to rest, once. He was in a state of nervous excitement and perturbation; he noticed nothing and no one; and he felt a craving for solitude, to be alone with his thoughts and his emotions, and to give himself up to them passively. He loathed the idea of trying to answer the questions that would rise up in his heart and mind. “I am not to blame for all this,” he thought to himself, half unconsciously.

> Russian: Было уже поздно, почти половина третьего, и Епанчина князь не застал дома. Оставив карточку, он решился сходить в гостиницу «Весы» и спросить там Колю; если же там нет его — оставить ему записку. В «Весах» сказали ему, что Николай Ардалионович «вышли еще поутру-с, но, уходя, предуведомили, что если на случай придут кто их спрашивать, то чтоб известить, что _они-с_ к трем часам, может быть, и придут-с. Если же до половины четвертого их здесь не окажется — значит, в Павловск с поездом отправились, на дачу к генеральше Епанчиной-с, и уж там, значит, и откушают-с». Князь сел дожидаться и кстати спросил себе обедать. К половине четвертого и даже к четырем часам Коля не явился. Князь вышел и направился машинально куда глаза глядят. В начале лета в Петербурге случаются иногда прелестные дни — светлые, жаркие, тихие. Как нарочно, этот день был одним из таких редких дней. Несколько времени князь бродил без цели. Город ему был мало знаком. Он останавливался иногда на перекрестках улиц пред иными домами, на площадях, на мостах; однажды зашел отдохнуть в одну кондитерскую. Иногда с большим любопытством начинал всматриваться в прохожих; но чаще всего не замечал ни прохожих, ни где именно он идет. Он был в мучительном напряжении и беспокойстве и в то же самое время чувствовал необыкновенную потребность уединения. Ему хотелось быть одному и отдаться всему этому страдательному напряжению совершенно пассивно, не ища ни малейшего выхода. Он с отвращением не хотел разрешать нахлынувших в его душу и сердце вопросов. «Что же, разве я виноват во всем этом?» — бормотал он про себя, почти не сознавая своих слов.

[¶1] Towards six o’clock he found himself at the station of the Tsarsko-Selski railway. He was tired of solitude now; a new rush of feeling took hold of him, and a flood of light chased away the gloom, for a moment, from his soul. He took a ticket to Pavlofsk, and determined to get there as fast as he could, but something stopped him; a reality, and not a fantasy, as he was inclined to think it. He was about to take his place in a carriage, when he suddenly threw away his ticket and came out again, disturbed and thoughtful. A few moments later, in the street, he recalled something that had bothered him all the afternoon. He caught himself engaged in a strange occupation which he now recollected he had taken up at odd moments for the last few hours—it was looking about all around him for something, he did not know what. He had forgotten it for a while, half an hour or so, and now, suddenly, the uneasy search had recommenced.

> Russian: К шести часам он очутился на дебаркадере Царскосельской железной дороги. Уединение скоро стало ему невыносимо; новый порыв горячо охватил его сердце, и на мгновение ярким светом озарился мрак, в котором тосковала душа его. Он взял билет в Павловск и с нетерпением спешил уехать; но, уж конечно, его что-то преследовало, и это была действительность, а не фантазия, как, может быть, он наклонен был думать. Почти уже садясь к вагон, он вдруг бросил только что взятый билет на пол и вышел обратно из воксала, смущенный и задумчивый. Несколько времени спустя, на улице, он вдруг как бы что-то припомнил, как бы что-то внезапно сообразил, очень странное, что-то уж долго его беспокоившее. Ему вдруг пришлось сознательно поймать себя на одном занятии, уже давно продолжавшемся, но которого он всё не замечал до самой этой минуты: вот уже несколько часов, еще даже в «Весах», кажется даже и до «Весов», он нет-нет и вдруг начинал как бы искать чего-то кругом себя. И забудет, даже надолго, на полчаса, и вдруг опять оглянется с беспокойством и ищет кругом.

[¶2] But he had hardly become conscious of this curious phenomenon, when another recollection suddenly swam through his brain, interesting him for the moment, exceedingly. He remembered that the last time he had been engaged in looking around him for the unknown something, he was standing before a cutler’s shop, in the window of which were exposed certain goods for sale. He was extremely anxious now to discover whether this shop and these goods really existed, or whether the whole thing had been a hallucination. He felt in a very curious condition today, a condition similar to that which had preceded his fits in bygone years. He remembered that at such times he had been particularly absentminded, and could not discriminate between objects and persons unless he concentrated special attention upon them. He remembered seeing something in the window marked at sixty copecks. Therefore, if the shop existed and if this object were really in the window, it would prove that he had been able to concentrate his attention on this article at a moment when, as a general rule, his absence of mind would have been too great to admit of any such concentration; in fact, very shortly after he had left the railway station in such a state of agitation. So he walked back looking about him for the shop, and his heart beat with intolerable impatience. Ah! here was the very shop, and there was the article marked “60 cop.” Of course, it’s sixty copecks, he thought, and certainly worth no more. This idea amused him and he laughed. But it was a hysterical laugh; he was feeling terribly oppressed. He remembered clearly that just here, standing before this window, he had suddenly turned round, just as earlier in the day he had turned and found the dreadful eyes of Rogojin fixed upon him. Convinced, therefore, that in this respect at all events he had been under no delusion, he left the shop and went on. This must be thought out; it was clear that there had been no hallucination at the station then, either; something had actually happened to him, on both occasions; there was no doubt of it. But again a loathing for all mental exertion overmastered him; he would not think it out now, he would put it off and think of something else. He remembered that during his epileptic fits, or rather immediately preceding them, he had always experienced a moment or two when his whole heart, and mind, and body seemed to wake up to vigour and light; when he became filled with joy and hope, and all his anxieties seemed to be swept away for ever; these moments were but presentiments, as it were, of the one final second (it was never more than a second) in which the fit came upon him. That second, of course, was inexpressible. When his attack was over, and the prince reflected on his symptoms, he used to say to himself: “These moments, short as they are, when I feel such extreme consciousness of myself, and consequently more of life than at other times, are due only to the disease—to the sudden rupture of normal conditions. Therefore they are not really a higher kind of life, but a lower.” This reasoning, however, seemed to end in a paradox, and lead to the further consideration:—“What matter though it be only disease, an abnormal tension of the brain, if when I recall and analyze the moment, it seems to have been one of harmony and beauty in the highest degree—an instant of deepest sensation, overflowing with unbounded joy and rapture, ecstatic devotion, and completest life?” Vague though this sounds, it was perfectly comprehensible to Muishkin, though he knew that it was but a feeble expression of his sensations. That there was, indeed, beauty and harmony in those abnormal moments, that they really contained the highest synthesis of life, he could not doubt, nor even admit the possibility of doubt. He felt that they were not analogous to the fantastic and unreal dreams due to intoxication by hashish, opium or wine. Of that he could judge, when the attack was over. These instants were characterized—to define it in a word—by an intense quickening of the sense of personality. Since, in the last conscious moment preceding the attack, he could say to himself, with full understanding of his words: “I would give my whole life for this one instant,” then doubtless to him it really was worth a lifetime. For the rest, he thought the dialectical part of his argument of little worth; he saw only too clearly that the result of these ecstatic moments was stupefaction, mental darkness, idiocy. No argument was possible on that point. His conclusion, his estimate of the “moment,” doubtless contained some error, yet the reality of the sensation troubled him. What’s more unanswerable than a fact? And this fact had occurred. The prince had confessed unreservedly to himself that the feeling of intense beatitude in that crowded moment made the moment worth a lifetime. “I feel then,” he said one day to Rogojin in Moscow, “I feel then as if I understood those amazing words—‘There shall be no more time.’” And he added with a smile: “No doubt the epileptic Mahomet refers to that same moment when he says that he visited all the dwellings of Allah, in less time than was needed to empty his pitcher of water.” Yes, he had often met Rogojin in Moscow, and many were the subjects they discussed. “He told me I had been a brother to him,” thought the prince. “He said so today, for the first time.”

> Russian: Но только что он заметил в себе это болезненное и до сих пор совершенно бессознательное движение, так давно уже овладевшее им, как вдруг мелькнуло перед ним и другое воспоминание, чрезвычайно заинтересовавшее его: ему вспомнилось, что в ту минуту, когда он заметил, что всё ищет чего-то кругом себя, он стоял на тротуаре у окна одной лавки и с большим любопытством разглядывал товар, выставленный в окне. Ему захотелось теперь непременно проверить: действительно ли он стоял сейчас, может быть, всего пять минут назад, пред окном этой лавки, не померещилось ли ему, не смешал ли он чего? Существует ли в самом деле эта лавка и этот товар? Ведь он и в самом деле чувствует себя сегодня в особенно болезненном настроении, почти в том же, какое бывало с ним прежде при начале припадков его прежней болезни. Он знал, что в такое предприпадочное время он бывает необыкновенно рассеян и часто даже смешивает предметы и лица, если глядит на них без особого, напряженного внимания. Но была и особенная причина, почему ему уж так очень захотелось проверить, стоял ли он тогда перед лавкой: в числе вещей, разложенных напоказ в окне лавки, была одна вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу. Следовательно, если эта лавка существует и вещь эта действительно выставлена в числе товаров, то, стало быть, собственно для этой вещи и останавливался. Значит, эта вещь заключала в себе такой сильный для него интерес, что привлекла его внимание даже в то самое время, когда он был в таком тяжелом смущении, только что выйдя из воксала железной дороги. Он шел, почти в тоске смотря направо, и сердце его билось от беспокойного нетерпения. Но вот эта лавка, он нашел ее наконец! Он уже был в пятистах шагах от нее, когда вздумал воротиться. Вот и этот предмет в шестьдесят копеек; «конечно, в шестьдесят копеек, не стоит больше!» — подтвердил он теперь и засмеялся. Но он засмеялся истерически; ему стало очень тяжело. Он ясно вспомнил теперь, что именно тут, стоя пред этим окном, он вдруг обернулся, точно давеча, когда поймал на себе глаза Рогожина. Уверившись, что он не ошибся (в чем, впрочем, он и до поверки был совершенно уверен), он бросил лавку и поскорее пошел от нее. Всё это надо скорее обдумать, непременно; теперь ясно было, что ему не померещилось и в воксале, что с ним случилось непременно что-то действительное и непременно связанное со всем этим прежним его беспокойством. Но какое-то внутреннее непобедимое отвращение опять пересилило: он не захотел ничего обдумывать, он не стал обдумывать; он задумался совсем о другом. Он задумался, между прочим, о том, что в эпилептическом состоянии его была одна степень почти пред самым припадком (если только припадок приходил наяву), когда вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгновениями как бы воспламенялся его мозг и с необыкновенным порывом напрягались разом все жизненные силы его. Ощущение жизни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения, продолжавшиеся как молния. Ум, сердце озарялись необыкновенным светом; все волнения, все сомнения его, все беспокойства как бы умиротворялись разом, разрешались в какое-то высшее спокойствие, полное ясной, гармоничной радости и надежды, полное разума и окончательной причины. Но эти моменты, эти проблески были еще только предчувствием той окончательной секунды (никогда не более секунды), с которой начинался самый припадок. Эта секунда была, конечно, невыносима. Раздумывая об этом мгновении впоследствии, уже в здоровом состоянии, он часто говорил сам себе: что ведь все эти молнии и проблески высшего самоощущения и самосознания, а стало быть и «высшего бытия», не что иное, как болезнь, как нарушение нормального состояния, а если так, то это вовсе не высшее бытие, а, напротив, должно быть причислено к самому низшему. И, однако же, он все-таки дошел наконец до чрезвычайно парадоксального вывода: «Что же в том, что это болезнь? — решил он наконец. — Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?». Эти туманные выражения казались ему самому очень понятными, хотя еще слишком слабыми. В том же, что это действительно «красота и молитва», что это действительно «высший синтез жизни», в этом он сомневаться не мог, да и сомнений не мог допустить. Ведь не видения же какие-нибудь снились ему в этот момент, как от хашиша, опиума или вина, унижающие рассудок и искажающие душу, ненормальные и несуществующие? Об этом он здраво мог судить по окончании болезненного состояния. Мгновения эти были именно одним только необыкновенным усилением самосознания, — если бы надо было выразить это состояние одним словом, — самосознания и в то же время самоощущения в высшей степени непосредственного. Если в ту секунду, то есть в самый последний сознательный момент пред припадком, ему случалось успевать ясно и сознательно сказать себе: «Да, за этот момент можно отдать всю жизнь!», — то, конечно, этот момент сам по себе и стоил всей жизни. Впрочем, за диалектическую часть своего вывода он не стоял: отупение, душевный мрак, идиотизм стояли пред ним ярким последствием этих «высочайших минут». Серьезно, разумеется, он не стал бы спорить. В выводе, то есть в его оценке этой минуты, без сомнения, заключалась ошибка, но действительность ощущения все-таки несколько смущала его. Что же в самом деле делать с действительностью? Ведь это самое бывало же, ведь он сам же успевал сказать себе в ту самую секунду, что эта секунда, по беспредельному счастию, им вполне ощущаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни. «В этот момент, — как говорил он однажды Рогожину, в Москве, во время их тамошних сходок, — в этот момент мне как-то становится понятно необычайное слово о том, что _времени больше не будет_. Вероятно, — прибавил он, улыбаясь, — это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептикa Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы». Да, в Москве они часто сходились с Рогожиным и говорили не об одном этом. «Рогожин давеча сказал, что я был тогда ему братом; он это в первый раз сегодня сказал», — подумал князь про себя.

[¶3] He was sitting in the Summer Garden on a seat under a tree, and his mind dwelt on the matter. It was about seven o’clock, and the place was empty. The stifling atmosphere foretold a storm, and the prince felt a certain charm in the contemplative mood which possessed him. He found pleasure, too, in gazing at the exterior objects around him. All the time he was trying to forget some thing, to escape from some idea that haunted him; but melancholy thoughts came back, though he would so willingly have escaped from them. He remembered suddenly how he had been talking to the waiter, while he dined, about a recently committed murder which the whole town was discussing, and as he thought of it something strange came over him. He was seized all at once by a violent desire, almost a temptation, against which he strove in vain. He jumped up and walked off as fast as he could towards the “Petersburg Side.” [One of the quarters of St. Petersburg.] He had asked someone, a little while before, to show him which was the Petersburg Side, on the banks of the Neva. He had not gone there, however; and he knew very well that it was of no use to go now, for he would certainly not find Lebedeff’s relation at home. He had the address, but she must certainly have gone to Pavlofsk, or Colia would have let him know. If he were to go now, it would merely be out of curiosity, but a sudden, new idea had come into his head. However, it was something to move on and know where he was going. A minute later he was still moving on, but without knowing anything. He could no longer think out his new idea. He tried to take an interest in all he saw; in the sky, in the Neva. He spoke to some children he met. He felt his epileptic condition becoming more and more developed. The evening was very close; thunder was heard some way off. The prince was haunted all that day by the face of Lebedeff’s nephew whom he had seen for the first time that morning, just as one is haunted at times by some persistent musical refrain. By a curious association of ideas, the young man always appeared as the murderer of whom Lebedeff had spoken when introducing him to Muishkin. Yes, he had read something about the murder, and that quite recently. Since he came to Russia, he had heard many stories of this kind, and was interested in them. His conversation with the waiter, an hour ago, chanced to be on the subject of this murder of the Zemarins, and the latter had agreed with him about it. He thought of the waiter again, and decided that he was no fool, but a steady, intelligent man: though, said he to himself, “God knows what he may really be; in a country with which one is unfamiliar it is difficult to understand the people one meets.” He was beginning to have a passionate faith in the Russian soul, however, and what discoveries he had made in the last six months, what unexpected discoveries! But every soul is a mystery, and depths of mystery lie in the soul of a Russian. He had been intimate with Rogojin, for example, and a brotherly friendship had sprung up between them—yet did he really know him? What chaos and ugliness fills the world at times! What a self-satisfied rascal is that nephew of Lebedeff’s! “But what am I thinking,” continued the prince to himself. “Can he really have committed that crime? Did he kill those six persons? I seem to be confusing things... how strange it all is.... My head goes round... And Lebedeff’s daughter—how sympathetic and charming her face was as she held the child in her arms! What an innocent look and child-like laugh she had! It is curious that I had forgotten her until now. I expect Lebedeff adores her—and I really believe, when I think of it, that as sure as two and two make four, he is fond of that nephew, too!”

> Russian: Он подумал об этом, сидя на скамье, под деревом, в Летнем саду. Было около семи часов. Сад был пуст; что-то мрачное заволокло на мгновение заходящее солнце. Было душно; похоже было на отдаленное предвещание грозы. В. теперешнем его созерцательном состоянии была для него какая-то приманка. Он прилеплялся воспоминаниями и умом к каждому внешнему предмету, и ему это нравилось: ему всё хотелось что-то забыть, настоящее, насущное, но при первом взгляде кругом себя он тотчас же опять узнавал свою мрачную мысль, мысль, от которой ему так хотелось отвязаться. Он было вспомнил, что давеча говорил с половым в трактире за обедом об одном недавнем чрезвычайно странном убийстве, наделавшем шуму и разговоров. Но только что он вспомнил об этом, с ним вдруг опить случилось что-то особенное. Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенили всю его волю. Он встал со скамьи и пошел из сада прямо на Петербургскую сторону. Давеча, на набережной Невы, он попросил какого-то прохожего, чтобы показал ему через Неву Петербургскую сторону. Ему показали, но тогда он не пошел туда. Да и во всяком случае нечего было сегодня ходить; он знал это. Адрес он давно имел; он легко мог отыскать дом родственницы Лебедева; но он знал почти наверно, что не застанет ее дома. «Непременно уехала в Павловск, иначе бы Коля оставил что-нибудь в „Весах“, по условию». Итак, если он шел теперь, то, уж конечно, не за тем, чтоб ее видеть. Другое, мрачное, мучительное любопытство соблазняло его. Одна новая, внезапная идея пришла ему в голову... Но для него уж слишком было довольно того, что он пошел и знал куда идет: минуту спустя он опять уже шел, почти не замечая своей дороги. Обдумывать дальше «внезапную свою идею» ему тотчас же стало ужасно противно и почти невозможно. Он с мучительно напрягаемым вниманием всматривался во всё, что попадалось ему на глаза, смотрел на небо, на Неву. Он заговорил было со встретившимся маленьким ребенком. Может быть, и эпилептическое состояние его всё более и более усиливалось. Гроза, кажется, действительно надвигалась, хотя и медленно. Начинался уже отдаленный гром. Становилось очень душно... Почему-то ему всё припоминался теперь, как припоминается иногда неотвязный и до глупости надоевший музыкальный мотив, племянник Лебедева, которого он давеча видел. Странно то, что он всё припоминался ему в виде того убийцы, о котором давеча упомянул сам Лебедев, рекомендуя ему племянника. Да, об этом убийце он читал еще очень недавно. Много читал и слышал о таких вещах с тех пор, как въехал в Россию; он упорно следил за всем этим. А давеча так даже слишком заинтересовался в разговоре с половым именно об этом же убийстве Жемариных. Половой с ним согласился, он вспомнил это. Припомнил и полового; это был неглупый парень, солидный и осторожный, а «впрочем, ведь бог его знает какой. Трудно в новой земле новых людей разгадывать». В русскую душу, впрочем, он начинал страстно верить. О, много, много вынес он совсем для него нового в эти шесть месяцев, и негаданного, и неслыханного, и неожиданного! Но чужая душа потемки, и русская душа потемки; для многих потемки. Вот он долго сходился с Рогожиным, близко сходились, «братски» сходились, — а знает ли он Рогожина? А впрочем, какой иногда тут, во всем этом, хаос, какой сумбур, какое безобразие! И какой же, однако, гадкий и вседовольный прыщик этот давешний племянник Лебедева! А впрочем, что же я? (продолжалось мечтаться князю) разве он убил эти существа, этих шесть человек? Я как будто смешиваю... как это странно! У меня голова что-то кружится... А какое симпатичное, какое милое лицо у старшей дочери Лебедева, вот у той, которая стояла с ребенком, какое невинное, какое почти детское выражение и какой почти детский смех! Странно, что он почти забыл это лицо и теперь только о нем вспомнил. Лебедев, топающий на них ногами, вероятно, их всех обожает. Но что всего вернее, как дважды два, это то, что Лебедев обожает и своего племянника!

[¶4] Well, why should he judge them so hastily! Could he really say what they were, after one short visit? Even Lebedeff seemed an enigma today. Did he expect to find him so? He had never seen him like that before. Lebedeff and the Comtesse du Barry! Good Heavens! If Rogojin should really kill someone, it would not, at any rate, be such a senseless, chaotic affair. A knife made to a special pattern, and six people killed in a kind of delirium. But Rogojin also had a knife made to a special pattern. Can it be that Rogojin wishes to murder anyone? The prince began to tremble violently. “It is a crime on my part to imagine anything so base, with such cynical frankness.” His face reddened with shame at the thought; and then there came across him as in a flash the memory of the incidents at the Pavlofsk station, and at the other station in the morning; and the question asked him by Rogojin about _the eyes_ and Rogojin’s cross, that he was even now wearing; and the benediction of Rogojin’s mother; and his embrace on the darkened staircase—that last supreme renunciation—and now, to find himself full of this new “idea,” staring into shop-windows, and looking round for things—how base he was! Despair overmastered his soul; he would not go on, he would go back to his hotel; he even turned and went the other way; but a moment after he changed his mind again and went on in the old direction.

> Russian: А впрочем, что же он взялся их так окончательно судить, он, сегодня явившийся, что же это он произносит такие приговоры? Да вот Лебедев же задал ему сегодня задачу: ну ожидал ли он такого Лебедева? Разве он знал такого Лебедева прежде? Лебедев и Дюбарри, — господи! Впрочем, если Рогожин убьет, то по крайней мере не так беспорядочно убьет. Хаоса этого не будет. По рисунку заказанный инструмент и шесть человек, положенных совершенно в бреду! Разве у Рогожина по рисунку заказанный инструмент... у него... но... разве решено, что Рогожин убьет?! вздрогнул вдруг князь. «Не преступление ли, не низость ли с моей стороны так цинически-откровенно сделать такое предположение!» — вскричал он, и краска стыда залила разом лицо его. Он был изумлен, он стоял как вкопанный на дороге. Он разом вспомнил и давешний Павловский воксал, и давешний Николаевский воксал, и вопрос Рогожину прямо в лицо о _глазах,_ и крест Рогожина, который теперь на нем, и благословение его матери, к которой он же его сам привел, и последнее судорожное объятие, последнее отречение Рогожина, давеча, на лестнице, — и после этого всего поймать себя на беспрерывном искании чего-то кругом себя, и эта лавка, и этот предмет... что за низость! И после всего этого он идет теперь с «особенною целью», с особою «внезапною идеей»! Отчаяние и страдание захватили всю его душу. Князь немедленно хотел поворотить назад к себе, в гостиницу; даже повернулся и потел; но чрез минуту остановился, обдумал и воротился опять по прежней дороге.

[¶5] Why, here he was on the Petersburg Side already, quite close to the house! Where was his “idea”? He was marching along without it now. Yes, his malady was coming back, it was clear enough; all this gloom and heaviness, all these “ideas,” were nothing more nor less than a fit coming on; perhaps he would have a fit this very day. But just now all the gloom and darkness had fled, his heart felt full of joy and hope, there was no such thing as doubt. And yes, he hadn’t seen her for so long; he really must see her. He wished he could meet Rogojin; he would take his hand, and they would go to her together. His heart was pure, he was no rival of Parfen’s. Tomorrow, he would go and tell him that he had seen her. Why, he had only come for the sole purpose of seeing her, all the way from Moscow! Perhaps she might be here still, who knows? She might not have gone away to Pavlofsk yet.

> Russian: Да он уже и был на Петербургской, он был близко от дома; ведь не с прежнею же целью теперь он идет туда, ведь не с «особенною же идеей!». И как оно могло быть! Да, болезнь его возвращается, это несомненно; может быть, припадок с ним будет непременно сегодня. Чрез припадок и весь этот мрак, чрез припадок и «идея»! Теперь мрак рассеян, демон прогнан, сомнений не существует, в его сердце радость! И — он так давно не видал _ее,_ ему надо ее увидеть, и... да, он желал бы теперь встретить Рогожина, он бы взял его за руку, и они бы пошли вместе... Сердце его чисто; разве он соперник Рогожину? Завтра он сам пойдет и скажет Рогожину, что он ее видел; ведь летел же он сюда, как сказал давеча Рогожин, чтобы только ее увидать! Может быть, он и застанет ее, ведь не наверно же она в Павловске!

[¶6] Yes, all this must be put straight and above-board, there must be no more passionate renouncements, such as Rogojin’s. It must all be clear as day. Cannot Rogojin’s soul bear the light? He said he did not love her with sympathy and pity; true, he added that “your pity is greater than my love,” but he was not quite fair on himself there. Kin! Rogojin reading a book—wasn’t that sympathy beginning? Did it not show that he comprehended his relations with her? And his story of waiting day and night for her forgiveness? That didn’t look quite like passion alone. And as to her face, could it inspire nothing but passion? Could her face inspire passion at all now? Oh, it inspired suffering, grief, overwhelming grief of the soul! A poignant, agonizing memory swept over the prince’s heart.

> Russian: Да, надо, чтобы теперь всё было ясно поставлено, чтобы все ясно читали друг в друге, чтобы не было этих мрачных и страстных отречений, как давеча отрекался Рогожин, и пусть всё это совершится свободно и... светло. Разве не способен к свету Рогожин? Он говорит, что любит ее не так, что в нем нет состраданья, нет «никакой такой жалости». Правда, он прибавил потом, что «твоя жалость, может быть, еще пуще моей любви», — но он на себя клевещет. Гм, Рогожин за книгой, — разве уж это не «жалость», не начало «жалости»? Разве уж одно присутствие этой книги не доказывает, что он вполне сознает свои отношения к _ней_? A рассказ его давеча? Нет, это поглубже одной только страстности. И разве одну только страстность внушает ее лицо? Да и может ли даже это лицо внушать теперь страсть? Оно внушает страдание, оно захватывает всю душу, оно... и жгучее, мучительное воспоминание прошло вдруг по сердцу князя.

[¶7] Yes, agonizing. He remembered how he had suffered that first day when he thought he observed in her the symptoms of madness. He had almost fallen into despair. How could he have lost his hold upon her when she ran away from him to Rogojin? He ought to have run after her himself, rather than wait for news as he had done. Can Rogojin have failed to observe, up to now, that she is mad? Rogojin attributes her strangeness to other causes, to passion! What insane jealousy! What was it he had hinted at in that suggestion of his? The prince suddenly blushed, and shuddered to his very heart.

> Russian: Да, мучительное. Он вспомнил, как еще недавно он мучился, когда в первый раз он стал замечать в ней признаки безумия. Тогда он испытал почти отчаяние. И как он мог оставить ее, когда она бежала тогда от него к Рогожину? Ему самому следовало бы бежать за ней, а не ждать известий. Но... неужели Рогожин до сих пор не заметил в ней безумия? Гм... Рогожин видит во всем другие причины, страстные причины! И какая безумная ревность! Что он хотел сказать давешним предположением своим? (Князь вдруг покраснел, и что-то как будто дрогнуло в его сердце).

[¶8] But why recall all this? There was insanity on both sides. For him, the prince, to love this woman with passion, was unthinkable. It would be cruel and inhuman. Yes. Rogojin is not fair to himself; he has a large heart; he has aptitude for sympathy. When he learns the truth, and finds what a pitiable being is this injured, broken, half-insane creature, he will forgive her all the torment she has caused him. He will become her slave, her brother, her friend. Compassion will teach even Rogojin, it will show him how to reason. Compassion is the chief law of human existence. Oh, how guilty he felt towards Rogojin! And, for a few warm, hasty words spoken in Moscow, Parfen had called him “brother,” while he—but no, this was delirium! It would all come right! That gloomy Parfen had implied that his faith was waning; he must suffer dreadfully. He said he liked to look at that picture; it was not that he liked it, but he felt the need of looking at it. Rogojin was not merely a passionate soul; he was a fighter. He was fighting for the restoration of his dying faith. He must have something to hold on to and believe, and someone to believe in. What a strange picture that of Holbein’s is! Why, this is the street, and here’s the house, No. 16. The prince rang the bell, and asked for Nastasia Philipovna. The lady of the house came out, and stated that Nastasia had gone to stay with Daria Alexeyevna at Pavlofsk, and might be there some days. Madame Filisoff was a little woman of forty, with a cunning face, and crafty, piercing eyes. When, with an air of mystery, she asked her visitor’s name, he refused at first to answer, but in a moment he changed his mind, and left strict instructions that it should be given to Nastasia Philipovna. The urgency of his request seemed to impress Madame Filisoff, and she put on a knowing expression, as if to say, “You need not be afraid, I quite understand.” The prince’s name evidently was a great surprise to her. He stood and looked absently at her for a moment, then turned, and took the road back to his hotel. But he went away not as he came. A great change had suddenly come over him. He went blindly forward; his knees shook under him; he was tormented by “ideas”; his lips were blue, and trembled with a feeble, meaningless smile. His demon was upon him once more. What had happened to him? Why was his brow clammy with drops of moisture, his knees shaking beneath him, and his soul oppressed with a cold gloom? Was it because he had just seen these dreadful eyes again? Why, he had left the Summer Garden on purpose to see them; that had been his “idea.” He had wished to assure himself that he would see them once more at that house. Then why was he so overwhelmed now, having seen them as he expected? just as though he had not expected to see them! Yes, they were the very same eyes; and no doubt about it. The same that he had seen in the crowd that morning at the station, the same that he had surprised in Rogojin’s rooms some hours later, when the latter had replied to his inquiry with a sneering laugh, “Well, whose eyes were they?” Then for the third time they had appeared just as he was getting into the train on his way to see Aglaya. He had had a strong impulse to rush up to Rogojin, and repeat his words of the morning “Whose eyes are they?” Instead he had fled from the station, and knew nothing more, until he found himself gazing into the window of a cutler’s shop, and wondering if a knife with a staghorn handle would cost more than sixty copecks. And as the prince sat dreaming in the Summer Garden under a lime-tree, a wicked demon had come and whispered in his car: “Rogojin has been spying upon you and watching you all the morning in a frenzy of desperation. When he finds you have not gone to Pavlofsk—a terrible discovery for him—he will surely go at once to that house in Petersburg Side, and watch for you there, although only this morning you gave your word of honour not to see _her_, and swore that you had not come to Petersburg for that purpose.” And thereupon the prince had hastened off to that house, and what was there in the fact that he had met Rogojin there? He had only seen a wretched, suffering creature, whose state of mind was gloomy and miserable, but most comprehensible. In the morning Rogojin had seemed to be trying to keep out of the way; but at the station this afternoon he had stood out, he had concealed himself, indeed, less than the prince himself; at the house, now, he had stood fifty yards off on the other side of the road, with folded hands, watching, plainly in view and apparently desirous of being seen. He had stood there like an accuser, like a judge, not like a—a what? And why had not the prince approached him and spoken to him, instead of turning away and pretending he had seen nothing, although their eyes met? (Yes, their eyes had met, and they had looked at each other.) Why, he had himself wished to take Rogojin by the hand and go in together, he had himself determined to go to him on the morrow and tell him that he had seen her, he had repudiated the demon as he walked to the house, and his heart had been full of joy. Was there something in the whole aspect of the man, today, sufficient to justify the prince’s terror, and the awful suspicions of his demon? Something seen, but indescribable, which filled him with dreadful presentiments? Yes, he was convinced of it—convinced of what? (Oh, how mean and hideous of him to feel this conviction, this presentiment! How he blamed himself for it!) “Speak if you dare, and tell me, what is the presentiment?” he repeated to himself, over and over again. “Put it into words, speak out clearly and distinctly. Oh, miserable coward that I am!” The prince flushed with shame for his own baseness. “How shall I ever look this man in the face again? My God, what a day! And what a nightmare, what a nightmare!”

> Russian: К чему, впрочем, и вспоминать про это? Тут безумство с обеих сторон. А ему, князю, любить страстно эту женщину — почти немыслимо, почти было бы жестокостью, бесчеловечностью. Да, да! Нет, Рогожин на себя клевещет; у него огромное сердце, которое может и страдать и сострадать. Когда он узнает всю истину и когда убедится, какое жалкое существо эта поврежденная, полоумная, — разве не простит он ей тогда вcё прежнее, все мучения свои? Разве не станет ее слугой, братом, другом, провидением? Сострадание осмыслит и научит самого Рогожина. Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества. О, как он непростительно и бесчестно виноват пред Рогожиным! Нет, не «русская душа потемки», а у него самого на душе потемки, если он мог вообразить такой ужас. За несколько горячих и сердечных слов в Москве Рогожин уже называет его своим братом, а он... Но это болезнь и бред! Это всё разрешится!.. Как мрачно сказал давеча Рогожин, что у него «пропадает вера»! Этот человек должен сильно страдать. Он говорит, что «любит смотреть на эту картину»; не любит, а, значит, ощущает потребность. Рогожин не одна только страстная душа; это все-таки боец: он хочет силой воротить свою потерянную веру. Ему она до мучения теперь нужна... Да! во что-нибудь верить! в кого-нибудь верить! А какая, однако же, странная эта картина Гольбейна... А, вот эта улица! Вот, должно быть, и дом, так и есть, № 16, «дом коллежской секретарши Филисовой». Здесь! Князь позвонил и спросил Настасью Филипповну. Сама хозяйка дома ответила ему, что Настасья Филипповна еще с утра уехала в Павловск к Дарье Алексеевне «и даже может произойти-с, что останутся там и несколько дней». Филисова была маленькая, востроглазая и востролицая женщина, лет сорока, и глядела лукаво и пристально. На вопрос ее об имени,_—_вопрос, которому она как бы с намерением придала оттенок таинственности, — князь сначала было не хотел ответить; но тотчас же воротился и настойчиво попросил передать его имя Настасье Филипповне. Филисова приняла эту настойчивость с усиленным вниманием и с необыкновенно секретным видом, которым, видимо, желала заявить, что: «не беспокойтесь, я поняла-с». Имя князя, очевидно, произвело на нее сильнейшее впечатление. Князь рассеянно поглядел на нее, повернулся и потел назад в свою гостиницу. Но он вышел не с тем уже видом, с каким звонил к Филисовой. С ним произошла опять, и как бы в одно мгновение, необыкновенная перемена: он опить шел бледный, слабый, страдающий, взволнованный; колена его дрожали, и смутная, потерянная улыбка бродила на посинелых губах его: «внезапная идея» его вдруг подтвердилась и оправдалась, и — он опять верил своему демону! Но подтвердилась ли? Но оправдалась ли? Почему с ним опять эта дрожь, этот пот холодный, этот мрак и холод душевный? Потому ли, что опять он увидел сейчас эти _глаза_? Но ведь он и пошел же из Летнего сада единственно с тем, чтоб их увидать! В этом ведь и состояла его «внезапная идея». Он настойчиво захотел увидать эти «давешние глаза», чтоб окончательно убедиться, что он непременно встретит их _там, у_ этого дома. Это было судорожное желание его, и отчего же он так раздавлен и поражен теперь тем, что их в самом деле сейчас увидел? Точно не ожидал! Да, это были _те самые_ глаза (и в том, что _те самые,_ нет уже никакого теперь сомнения!), которые сверкнули на него утром, в толпе, когда он выходил из вагона Николаевской железной дороги; те самые (совершенно те самые!), взгляд которых он поймал потом давеча, у себя за плечами, садясь на стул у Рогожина. Рогожин давеча отрекся: он спросил с искривленною, леденящею улыбкой: «Чьи же были глаза-то?». И князю ужасно захотелось, еще недавно, в воксале Царскосельской дороги, — когда он садился в вагон, чтобы ехать к Аглае, и вдруг опять увидел эти глаза, уже в третий раз в этот день, — подойти к Рогожину и сказать _ему,_«чьи это были глаза»! Но он выбежал из воксала и очнулся только пред лавкой ножовщика в ту минуту, как стоял и оценивал в шестьдесят копеек один предмет, с оленьим черенком. Странный и ужасный демон привязался к нему окончательно и уже не хотел оставлять его более. Этот демон шепнул ему в Летнем саду, когда он сидел, забывшись, под липой, что если Рогожину так надо было следить за ним с самого утра и ловить его на каждом шагу, то, узнав, что он не поедет в Павловск (что уже, конечно, было роковым для Рогожина сведением), Рогожин непременно пойдет _туда,_ к тому дому, на Петербургской, и будет непременно сторожить там его, князя, давшего ему еще утром честное слово, что «не увидит ее» и что «не затем он в Петербург приехал». И вот князь судорожно устремляется к тому дому, и что же в том, что действительно он там встречает Рогожина? Он увидел только несчастного человека, душевное настроение которого мрачно, но очень понятно. Этот несчастный человек даже и не скрывался теперь. Да, Рогожин давеча почему-то заперся и солгал, но в воксале он стоял почти не скрываясь. Скорей даже он, князь, скрывался, а не Рогожин. А теперь, у дома, он стоял по другой стороне улицы, в шагах в пятидесяти наискось, на противоположном тротуаре, скрестив руки, и ждал. Тут уже он был совсем на виду и, кажется, нарочно хотел быть на виду. Он стоял как обличитель и как судья, а не как... А не как кто? А почему же он, князь, не подошел теперь к нему сам и повернул от него, как бы ничего не заметив, хотя глаза их и встретились. (Да, глаза их встретились! и они посмотрели друг на друга). Ведь он же сам хотел давеча взять его за руку и пойти _туда_ вместе с ним? Ведь он сам же хотел завтра идти к нему и сказать, что он был у нее? Ведь отрекся же он сам от своего демона, еще идя туда, на половине дороги, когда радость вдруг наполнила его душу? Или в самом деле было что-то такое в Рогожине, то есть в целом _сегодняшнем_ образе этого человека, во всей совокупности его слон, движений, поступков, взглядов, что могло оправдывать ужасные предчувствия князя и возмущающие нашептывания его демона? Нечто такое, что видится само собой, но что трудно анализировать и рассказать, невозможно оправдать достаточными причинами, но что, однако же, производит, несмотря на всю эту трудность и невозможность, совершенно цельное и неотразимое впечатление, невольно переходящее в полнейшее убеждение?.. Убеждение — в чем? (О, как мучила князя чудовищность, «унизительность» этого убеждения, «этого низкого предчувствия», и как обвинял он себя самого!). «Скажи же, если смеешь, в чем? — говорил он беспрерывно себе с упреком и с вызовом, — формулируй, осмелься выразить всю свою мысль, ясно, точно, без колебания! О, я бесчестен! — повторял он с негодованием и с краской в лице. — Какими же глазами буду я смотреть теперь всю жизнь на этого человека! О, что за день! О боже, какой кошмар!».

[¶9] There was a moment, during this long, wretched walk back from the Petersburg Side, when the prince felt an irresistible desire to go straight to Rogojin’s, wait for him, embrace him with tears of shame and contrition, and tell him of his distrust, and finish with it—once for all. But here he was back at his hotel. How often during the day he had thought of this hotel with loathing—its corridor, its rooms, its stairs. How he had dreaded coming back to it, for some reason. “What a regular old woman I am today,” he had said to himself each time, with annoyance. “I believe in every foolish presentiment that comes into my head.” He stopped for a moment at the door; a great flush of shame came over him. “I am a coward, a wretched coward,” he said, and moved forward again; but once more he paused. Among all the incidents of the day, one recurred to his mind to the exclusion of the rest; although now that his self-control was regained, and he was no longer under the influence of a nightmare, he was able to think of it calmly. It concerned the knife on Rogojin’s table. “Why should not Rogojin have as many knives on his table as he chooses?” thought the prince, wondering at his suspicions, as he had done when he found himself looking into the cutler’s window. “What could it have to do with me?” he said to himself again, and stopped as if rooted to the ground by a kind of paralysis of limb such as attacks people under the stress of some humiliating recollection. The doorway was dark and gloomy at any time; but just at this moment it was rendered doubly so by the fact that the thunder-storm had just broken, and the rain was coming down in torrents. And in the semi-darkness the prince distinguished a man standing close to the stairs, apparently waiting. There was nothing particularly significant in the fact that a man was standing back in the doorway, waiting to come out or go upstairs; but the prince felt an irresistible conviction that he knew this man, and that it was Rogojin. The man moved on up the stairs; a moment later the prince passed up them, too. His heart froze within him. “In a minute or two I shall know all,” he thought.

> Russian: Была минута, в конце этого длинного и мучительного пути с Петербургской стороны, когда вдруг неотразимое желание захватило князя — пойти сейчас к Рогожину, дождаться его, обнять его со стыдом, со слезами, сказать ему всё и кончить всё разом. Но он стоял уже у своей гостиницы... Как не понравились ему давеча эта гостиница, эти коридоры, весь этот дом, его номер, не понравились с первого взгляду; он несколько раз в этот день с каким-то особенным отвращением припоминал, что надо будет сюда воротиться... «Да что это я, как больная женщина, верю сегодня во всякое предчувствие!» — подумал он с раздражительною насмешкой, останавливаясь в воротах. Новый, нестерпимый прилив стыда, почти отчаяния, приковал его на месте, при самом входе в ворота. Он остановился на минуту. Так иногда бывает с людьми: нестерпимые внезапные воспоминания, особенно сопряженные со стыдом, обыкновенно останавливают, на одну минуту, на месте. «Да, я человек без сердца и трус!» — повторил он мрачно и порывисто двинулся идти, но... опять остановился. В этих воротах, и без того темных, в эту минуту было очень темно: надвинувшаяся грозовая туча поглотила вечерний свет, и в то самое время, как князь подходил к дому, туч» вдруг разверзлась и пролилась. В то же время, когда он порывисто двинулся с места после мгновенной остановки, он находился в самом начале ворот, у самого входа под ворота с улицы. И вдруг он увидел в глубине ворот, в полутемноте, у самого входа на лестницу, одного человека. Человек этот как будто чего-то выжидал, но быстро промелькнул и исчез. Человека этого князь не мог разглядеть ясно и, конечно, никак бы не мог сказать наверно: кто он таков? К тому же тут так много могло проходить людей; тут была гостиница, и беспрерывно проходили и пробегали в коридоры и обратно. Но он вдруг почувствовал самое полное и неотразимое убеждение, что он этого человека узнал и что этот человек непременно Рогожин. Мгновение спустя князь бросился вслед за ним на лестницу. Сердце его замерло. «Сейчас всё разрешится!» — с странным убеждением проговорил он про себя.

[¶10] The staircase led to the first and second corridors of the hotel, along which lay the guests’ bedrooms. As is often the case in Petersburg houses, it was narrow and very dark, and turned around a massive stone column. On the first landing, which was as small as the necessary turn of the stairs allowed, there was a niche in the column, about half a yard wide, and in this niche the prince felt convinced that a man stood concealed. He thought he could distinguish a figure standing there. He would pass by quickly and not look. He took a step forward, but could bear the uncertainty no longer and turned his head.

> Russian: Лестница, на которую князь взбежал из-под ворот, вела в коридоры первого и второго этажей, по которым и были расположены номера гостиницы. Эта лестница, как во всех давно строенных домах, была каменная, темная, узкая и вилась около толстого каменного столба. На первой забежной площадке в этом столбе оказалось углубление, вроде ниши, не более одного шага ширины и в полшага глубины. Человек, однако же, мог бы тут поместиться. Как ни было темно, но, взбежав на площадку, князь тотчас же различил, что тут, в этой нише, прячется зачем-то человек. Князю вдруг захотелось пройти мимо и не глядеть направо. Он ступил уже один шаг, но не выдержал и обернулся.

[¶11] The eyes—the same two eyes—met his! The man concealed in the niche had also taken a step forward. For one second they stood face to face. Suddenly the prince caught the man by the shoulder and twisted him round towards the light, so that he might see his face more clearly.

> Russian: Два давешние глаза, _те же самые,_ вдруг встретились с его взглядом. Человек, таившийся в нише, тоже успел уже ступить из нее один шаг. Одну секунду оба стояли друг перед другом почти вплоть. Вдруг князь схватил его за плечи и повернул назад, к лестнице, ближе к свету: он яснее хотел видеть лицо.

[¶12] Rogojin’s eyes flashed, and a smile of insanity distorted his countenance. His right hand was raised, and something glittered in it. The prince did not think of trying to stop it. All he could remember afterwards was that he seemed to have called out:

> Russian: Глаза Рогожина засверкали, и бешеная улыбка исказила его лицо. Правая рука его поднялась, и что-то блеснуло в ней; князь не думал ее останавливать. Он помнил только, что, кажется, крикнул:

[¶13] “Parfen! I won’t believe it.”

> Russian: — Парфен, не верю!..

[¶14] Next moment something appeared to burst open before him: a wonderful inner light illuminated his soul. This lasted perhaps half a second, yet he distinctly remembered hearing the beginning of the wail, the strange, dreadful wail, which burst from his lips of its own accord, and which no effort of will on his part could suppress. Next moment he was absolutely unconscious; black darkness blotted out everything.

> Russian: Затем вдруг как бы что-то разверзлось пред ним: необычайный _внутренний_ свет озарил его душу. Это мгновение продолжалось, может быть, полсекунды; но он, однако же, ясно и сознательно помнил начало, самый первый звук своего страшного вопля, который вырвался из груди его сам собой и который никакою силой он не мог бы остановить. Затем сознание его угасло мгновенно, и наступил полный мрак.

[¶15] He had fallen in an epileptic fit. As is well known, these fits occur instantaneously. The face, especially the eyes, become terribly disfigured, convulsions seize the limbs, a terrible cry breaks from the sufferer, a wail from which everything human seems to be blotted out, so that it is impossible to believe that the man who has just fallen is the same who emitted the dreadful cry. It seems more as though some other being, inside the stricken one, had cried. Many people have borne witness to this impression; and many cannot behold an epileptic fit without a feeling of mysterious terror and dread. Such a feeling, we must suppose, overtook Rogojin at this moment, and saved the prince’s life. Not knowing that it was a fit, and seeing his victim disappear head foremost into the darkness, hearing his head strike the stone steps below with a crash, Rogojin rushed downstairs, skirting the body, and flung himself headlong out of the hotel, like a raving madman.

> Russian: С ним случился припадок эпилепсии, уже очень давно оставившей его. Известно, что припадки эпилепсии, собственно самая _падучая,_ приходят мгновенно. В это мгновение вдруг чрезвычайно искажается лицо, особенно взгляд. Конвульсии и судороги овладевают всем телом и всеми чертами лица. Страшный, невообразимый и ни на что не похожий вопль вырывается из груди; в этом вопле вдруг исчезает как бы всё человеческое, и никак невозможно, по крайней мере очень трудно, наблюдателю вообразить и допустить, что это кричит этот же самый человек. Представляется даже, что кричит как бы кто-то другой, находящийся внутри этого человека. Многие, по крайней мере, изъясняли так свое впечатление, на многих же вид человека в падучей производит решительный и невыносимый ужас, имеющий в себе даже нечто мистическое. Надо предположить, что такое впечатление внезапного ужаса, сопряженного со всеми другими страшными впечатлениями той минуты, — вдруг оцепенили Рогожина на месте и тем спасли князя от неизбежного удара ножом, на него уже падавшего. Затем, еще не успев догадаться о припадке и увидев, что князь отшатнулся от него и вдруг упал навзничь, прямо вниз по лестнице, с размаху ударившись затылком о каменную ступень, Рогожин стремглав бросился вниз, обежал лежавшего и почти без памяти выбежал из гостиницы.

[¶16] The prince’s body slipped convulsively down the steps till it rested at the bottom. Very soon, in five minutes or so, he was discovered, and a crowd collected around him. A pool of blood on the steps near his head gave rise to grave fears. Was it a case of accident, or had there been a crime? It was, however, soon recognized as a case of epilepsy, and identification and proper measures for restoration followed one another, owing to a fortunate circumstance. Colia Ivolgin had come back to his hotel about seven o’clock, owing to a sudden impulse which made him refuse to dine at the Epanchins’, and, finding a note from the prince awaiting him, had sped away to the latter’s address. Arrived there, he ordered a cup of tea and sat sipping it in the coffee-room. While there he heard excited whispers of someone just found at the bottom of the stairs in a fit; upon which he had hurried to the spot, with a presentiment of evil, and at once recognized the prince. The sufferer was immediately taken to his room, and though he partially regained consciousness, he lay long in a semi-dazed condition. The doctor stated that there was no danger to be apprehended from the wound on the head, and as soon as the prince could understand what was going on around him, Colia hired a carriage and took him away to Lebedeff’s. There he was received with much cordiality, and the departure to the country was hastened on his account. Three days later they were all at Pavlofsk.

> Russian: От конвульсий, биения и судорог тело больного спустилось по ступенькам, которых было не более пятнадцати, до самого конца лестницы. Очень скоро, не более как минут через пять, заметили лежавшего, и собралась толпа. Целая лужица крови около головы вселяла недоумение: сам ли человек расшибся, или «был какой грех». Скоро, однако же, некоторые различили падучую; один из номерных признал в князе давешнего постояльца. Смятение разрешилось наконец весьма счастливо по одному счастливому обстоятельству. Коля Иволгин, обещавшийся быть к четырем часам в «Весах» и поехавший вместо того в Павловск, по одному внезапному соображению отказался «откушать» у генеральши Епанчиной, а приехал обратно в Петербург и поспешил в «Весы», куда и явился около семи часов вечера. Узнав, по оставленной ему записке, что князь в городе, он устремился к нему по сообщенному в записке адресу. Известившись в гостинице, что князь вышел, он спустился вниз, в буфетные комнаты, и стал дожидаться, кушая чай и слушая орган. Случайно услышав разговор о приключившемся с кем-то припадке, он бросился на место, по верному предчувствию, и узнал князя. Тотчас же были приняты надлежащие меры. Князя перенесли в его номер; он хоть и очнулся, но в полное сознание довольно долго не приходил. Доктор, приглашенный для осмотра разбитой головы, дал примочку и объявил, что опасности от ушибов нет ни малейшей. Когда же, уже чрез час, князь довольно хорошо стал понимать окружающее, Коля перевез его в карете из гостиницы к Лебедеву. Лебедев принял больного с необыкновенным жаром и с поклонами. Для него же ускорил и переезд на дачу; на третий день все уже были в Павловске.

## 22. Part Two · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/22/#p-N

[¶0] Lebedeff’s country-house was not large, but it was pretty and convenient, especially the part which was let to the prince. A row of orange and lemon trees and jasmines, planted in green tubs, stood on the fairly wide terrace. According to Lebedeff, these trees gave the house a most delightful aspect. Some were there when he bought it, and he was so charmed with the effect that he promptly added to their number. When the tubs containing these plants arrived at the villa and were set in their places, Lebedeff kept running into the street to enjoy the view of the house, and every time he did so the rent to be demanded from the future tenant went up with a bound. This country villa pleased the prince very much in his state of physical and mental exhaustion. On the day that they left for Pavlofsk, that is the day after his attack, he appeared almost well, though in reality he felt very far from it. The faces of those around him for the last three days had made a pleasant impression. He was pleased to see, not only Colia, who had become his inseparable companion, but Lebedeff himself and all the family, except the nephew, who had left the house. He was also glad to receive a visit from General Ivolgin, before leaving St. Petersburg. It was getting late when the party arrived at Pavlofsk, but several people called to see the prince, and assembled in the verandah. Gania was the first to arrive. He had grown so pale and thin that the prince could hardly recognize him. Then came Varia and Ptitsin, who were rusticating in the neighbourhood. As to General Ivolgin, he scarcely budged from Lebedeff’s house, and seemed to have moved to Pavlofsk with him. Lebedeff did his best to keep Ardalion Alexandrovitch by him, and to prevent him from invading the prince’s quarters. He chatted with him confidentially, so that they might have been taken for old friends. During those three days the prince had noticed that they frequently held long conversations; he often heard their voices raised in argument on deep and learned subjects, which evidently pleased Lebedeff. He seemed as if he could not do without the general. But it was not only Ardalion Alexandrovitch whom Lebedeff kept out of the prince’s way. Since they had come to the villa, he treated his own family the same. Upon the pretext that his tenant needed quiet, he kept him almost in isolation, and Muishkin protested in vain against this excess of zeal. Lebedeff stamped his feet at his daughters and drove them away if they attempted to join the prince on the terrace; not even Vera was excepted.

> Russian: Дача Лебедева была небольшая, но удобная и даже красивая. Часть ее, назначавшаяся внаем, была особенно изукрашена. На террасе, довольно поместительной, при входе с улицы в комнаты было наставлено несколько померанцевых, лимонных и жасминных деревьев в больших зеленых деревянных кадках, что и составляло, по расчету Лебедева, самый обольщающий вид. Несколько из этих деревьев он приобрел вместе с дачей и до того прельстился эффектом, который они производили на террасе, что решился, благодаря случаю, прикупить для комплекту таких же деревьев в кадках на аукционе. Когда все деревья были наконец свезены на дачу и расставлены, Лебедев несколько раз в тот день сбегал по ступенькам террасы на улицу и с улицы любовался на свое владение, каждый раз мысленно надбавляя сумму, которую предполагал запросить с будущего своего дачного жильца. Расслабленному, тоскующему и разбитому телом князю дача очень понравилась. Впрочем, в день переезда в Павловск, то есть на третий день после припадка, князь уже имел по наружности вид почти здорового человека, хотя внутренно чувствовал себя всё еще не оправившимся. Он был рад всем, кого видел кругом себя в эти три дня, рад Коле, почти от него не отходившему, рад всему семейству Лебедева (без племянника, куда-то исчезнувшего), рад самому Лебедеву; даже с удовольствием принял посетившего его еще в городе генерала Иволгина. В самый день переезда, состоявшегося уже к вечеру, вокруг него на террасе собралось довольно много гостей: сперва пришел Ганя, которого князь едва узнал, — так он за всё это время переменился и похудел. Затем явились Варя и Птицын, тоже павловские дачники. Генерал же Иволгин находился у Лебедева на квартире почти бессменно, даже, кажется, вместе с ним переехал. Лебедев старался не пускать его к князю и держать при себе; обращался он с ним по-приятельски; по-видимому, они уже давно были знакомы. Князь заметил, что все эти три дня они вступали иногда друг с другом в длинные разговоры, нередко кричали и спорили, даже, кажется, об ученых предметах, что, по-видимому, доставляло удовольствие Лебедеву. Подумать можно было, что он даже нуждался в генерале. Но те же самые предосторожности, как относительно князя, Лебедев стал соблюдать и относительно своего семейства с самого переезда на дачу: под предлогом, чтобы не беспокоить князя, он не пускал к нему никого, топал ногами, бросался и гонялся за своими дочерьми, не исключая и Веры с ребенком, при первом подозрении, что они идут на террасу, где находился князь, несмотря на все просьбы князя не отгонять никого.

[¶1] “They will lose all respect if they are allowed to be so free and easy; besides it is not proper for them,” he declared at last, in answer to a direct question from the prince.

> Russian: — Во-первых, никакой не будет почтительности, если их так распустить; а во-вторых, им даже и неприлично... — объяснил он наконец на прямой вопрос князя.

[¶2] “Why on earth not?” asked the latter. “Really, you know, you are making yourself a nuisance, by keeping guard over me like this. I get bored all by myself; I have told you so over and over again, and you get on my nerves more than ever by waving your hands and creeping in and out in the mysterious way you do.”

> Russian: — Да почему же? — усовещивал князь. — Право, вы меня всеми этими наблюдениями и сторожением только мучаете. Мне одному скучно, я вам несколько раз говорил, а сами вы вашим беспрерывным маханием рук и хождением на цыпочках еще больше тоску нагоняете.

[¶3] It was a fact that Lebedeff, though he was so anxious to keep everyone else from disturbing the patient, was continually in and out of the prince’s room himself. He invariably began by opening the door a crack and peering in to see if the prince was there, or if he had escaped; then he would creep softly up to the arm-chair, sometimes making Muishkin jump by his sudden appearance. He always asked if the patient wanted anything, and when the latter replied that he only wanted to be left in peace, he would turn away obediently and make for the door on tip-toe, with deprecatory gestures to imply that he had only just looked in, that he would not speak a word, and would go away and not intrude again; which did not prevent him from reappearing in ten minutes or a quarter of an hour. Colia had free access to the prince, at which Lebedeff was quite disgusted and indignant. He would listen at the door for half an hour at a time while the two were talking. Colia found this out, and naturally told the prince of his discovery.

> Russian: Князь намекал на то, что Лебедев хоть и разгонял всех домашних под видом спокойствия, необходимого больному, но сам входил к князю во все эти три дня чуть не поминутно, и каждый раз сначала растворял дверь, просовывал голову, оглядывал комнату, точно увериться хотел, тут ли? не убежал ли? и потом уже на цыпочках, медленно, крадущимися шагами подходил к креслу, так что иногда невзначай пугал своего жильца. Беспрерывно осведомлялся, не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец замечать, чтоб он оставил его в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках к двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только так, что он не промолвит ни слова, и что вот он уж и вышел, и не придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять. Коля, имевший свободный вход к князю, возбуждал тем самым в Лебедеве глубочайшее огорчение и даже обидное негодование. Коля заметил, что Лебедев по получасу простаивает у двери и подслушивает, что они говорят с князем, о чем, разумеется, и известил князя.

[¶4] “Do you think yourself my master, that you try to keep me under lock and key like this?” said the prince to Lebedeff. “In the country, at least, I intend to be free, and you may make up your mind that I mean to see whom I like, and go where I please.”

> Russian: — Вы точно меня себе присвоили, что держите под замком, — протестовал князь, — по крайней мере на даче-то я хочу, чтобы было иначе, и будьте уверены, что буду принимать кого угодно и выходить куда угодно.

[¶5] “Why, of course,” replied the clerk, gesticulating with his hands.

> Russian: — Без самомалейшего сомнения, — замахал руками Лебедев.

[¶6] The prince looked him sternly up and down.

> Russian: Князь пристально оглядел его с головы до ног.

[¶7] “Well, Lukian Timofeyovitch, have you brought the little cupboard that you had at the head of your bed with you here?”

> Russian: — А что, Лукьян Тимофеевич, вы свой шкапчик, который у вас над кроватью в головах висел, перевезли сюда?

[¶8] “No, I left it where it was.”

> Russian: — Нет, не перевез.

[¶9] “Impossible!”

> Russian: — Неужели там оставили?

[¶10] “It cannot be moved; you would have to pull the wall down, it is so firmly fixed.”

> Russian: — Невозможно везти, выламывать из стены надо... Крепко, крепко.

[¶11] “Perhaps you have one like it here?”

> Russian: — Да, может, здесь точно такой же есть?

[¶12] “I have one that is even better, much better; that is really why I bought this house.”

> Russian: — Даже лучше, даже лучше, с тем и дачу купил.

[¶13] “Ah! What visitor did you turn away from my door, about an hour ago?”

> Russian: — А-а. Это кого вы давеча ко мне не пускали? Час назад.

[¶14] “The-the general. I would not let him in; there is no need for him to visit you, prince... I have the deepest esteem for him, he is a—a great man. You don’t believe it? Well, you will see, and yet, most excellent prince, you had much better not receive him.”

> Russian: — Это... это генерала-с. Действительно не пускал, и ему к вам не стать. Я, князь, человека этого глубоко уважаю; это... это великий человек-с; вы не верите? Ну, вот увидите, а все-таки... лучше бы, сиятельнейший князь, вам не принимать его у себя-с.

[¶15] “May I ask why? and also why you walk about on tiptoe and always seem as if you were going to whisper a secret in my ear whenever you come near me?” “I am vile, vile; I know it!” cried Lebedeff, beating his breast with a contrite air. “But will not the general be too hospitable for you?”

> Russian: — А почему бы так, позвольте вас спросить? И почему, Лебедев, вы стоите теперь на цыпочках, а подходите ко мне всегда, точно желаете секрет на ухо сообщить? — Низок, низок, чувствую, — неожиданно отвечал Лебедев, с чувством постукивая себя в грудь, — а генерал для вас не слишком ли будет гостеприимен-с?

[¶16] “Too hospitable?”

> Russian: — Слишком будет гостеприимен?

[¶17] “Yes. First, he proposes to come and live in my house. Well and good; but he sticks at nothing; he immediately makes himself one of the family. We have talked over our respective relations several times, and discovered that we are connected by marriage. It seems also that you are a sort of nephew on his mother’s side; he was explaining it to me again only yesterday. If you are his nephew, it follows that I must also be a relation of yours, most excellent prince. Never mind about that, it is only a foible; but just now he assured me that all his life, from the day he was made an ensign to the 11th of last June, he has entertained at least two hundred guests at his table every day. Finally, he went so far as to say that they never rose from the table; they dined, supped, and had tea, for fifteen hours at a stretch. This went on for thirty years without a break; there was barely time to change the table-cloth; directly one person left, another took his place. On feast-days he entertained as many as three hundred guests, and they numbered seven hundred on the thousandth anniversary of the foundation of the Russian Empire. It amounts to a passion with him; it makes one uneasy to hear of it. It is terrible to have to entertain people who do things on such a scale. That is why I wonder whether such a man is not too hospitable for you and me.”

> Russian: — Гостеприимен-с. Во-первых, он уж и жить у меня собирается; это бы пусть-с, да азартен, в родню тотчас лезет. Мы с ним родней уже несколько раз сосчитались, оказалось, что свояки. Вы тоже ему по матери племянником двоюродным оказываетесь, еще вчера мне разъяснял. Если вы племянник, стало быть, и мы с вами, сиятельнейший князь, родня. Это бы ничего-с, маленькая слабость, но сейчас уверял, что всю его жизнь, с самого прапорщичьего чина и до самого одиннадцатого июня прошлого года, у него каждый день меньше двухсот персон за стол не садилось. Дошел наконец до того, что и не вставало, так что и обедали, и ужинали, и чай пили часов до пятнадцати в сутки лет тридцать сряду без малейшего перерыва, едва время было скатерть переменить. Один встает, уходит, другой приходит, а в табельные и царские дни и до трехсот человек доходило. А в день тысячелетия России так семьсот человек начел. Это ведь страсть-с; этакие известия — признак очень дурной-с; этаких гостеприимцев и принимать даже у себя страшно, я и подумал: не слишком ли для нас с вами будет этакой гостеприимен?

[¶18] “But you seem to be on the best of terms with him?”

> Russian: — Но вы, кажется, с ним в весьма хороших отношениях?

[¶19] “Quite fraternal—I look upon it as a joke. Let us be brothers-in-law, it is all the same to me,—rather an honour than not. But in spite of the two hundred guests and the thousandth anniversary of the Russian Empire, I can see that he is a very remarkable man. I am quite sincere. You said just now that I always looked as if I was going to tell you a secret; you are right. I have a secret to tell you: a certain person has just let me know that she is very anxious for a secret interview with you.”

> Russian: — По-братски и принимаю за шутку; пусть мы свояки: мне что, — больше чести. Я в нем даже и сквозь двухсот персон и тысячелетие России замечательнейшего человека различаю. Искренно говорю-с. Вы, князь, сейчас о секретах заговорили-с, будто бы, то есть, я приближаюсь, точно секрет сообщить желаю, а секрет, как нарочно, и есть: известная особа сейчас дала знать, что желала бы очень с вами секретное свидание иметь.

[¶20] “Why should it be secret? Not at all; I will call on her myself tomorrow.”

> Russian: — Для чего же секретное? Отнюдь. Я у ней буду сам, хоть сегодня.

[¶21] “No, oh no!” cried Lebedeff, waving his arms; “if she is afraid, it is not for the reason you think. By the way, do you know that the monster comes every day to inquire after your health?”

> Russian: — Отнюдь, отнюдь нет, — замахал Лебедев, — и не того боится, чего бы вы думали. Кстати: изверг ровно каждый день приходит о здоровье вашем наведываться, известно ли вам?

[¶22] “You call him a monster so often that it makes me suspicious.”

> Russian: — Вы что-то очень часто извергом его называете, это мне очень подозрительно.

[¶23] “You must have no suspicions, none whatever,” said Lebedeff quickly. “I only want you to know that the person in question is not afraid of him, but of something quite, quite different.”

> Russian: — Никакого подозрения иметь не можете, никакого, — поскорее отклонил Лебедев, — я хотел только объяснить, что особа известная не его, а совершенно другого боится, совершенно другого.

[¶24] “What on earth is she afraid of, then? Tell me plainly, without any more beating about the bush,” said the prince, exasperated by the other’s mysterious grimaces.

> Russian: — Да чего же, говорите скорей, — допрашивал князь с нетерпением, смотря на таинственные кривляния Лебедева.

[¶25] “Ah that is the secret,” said Lebedeff, with a smile.

> Russian: — В том и секрет. И Лебедев усмехнулся.

[¶26] “Whose secret?”

> Russian: — Чей секрет?

[¶27] “Yours. You forbade me yourself to mention it before you, most excellent prince,” murmured Lebedeff. Then, satisfied that he had worked up Muishkin’s curiosity to the highest pitch, he added abruptly: “She is afraid of Aglaya Ivanovna.”

> Russian: — Ваш секрет. Сами вы запретили мне, сиятельнейший князь, при вас говорить... — пробормотал Лебедев и, насладившись тем, что довел любопытство своего слушателя до болезненного нетерпения, вдруг заключил: — Аглаи Ивановны боится.

[¶28] The prince frowned for a moment in silence, and then said suddenly:

> Russian: Князь поморщился и с минуту помолчал.

[¶29] “Really, Lebedeff, I must leave your house. Where are Gavrila Ardalionovitch and the Ptitsins? Are they here? Have you chased them away, too?”

> Russian: — Ей-богу, Лебедев, я брошу вашу дачу, — сказал он вдруг. — Где Гаврила Ардалионович и Птицыны? У вас? Вы их тоже к себе переманили.

[¶30] “They are coming, they are coming; and the general as well. I will open all the doors; I will call all my daughters, all of them, this very minute,” said Lebedeff in a low voice, thoroughly frightened, and waving his hands as he ran from door to door.

> Russian: — Идут-с, идут-с. И даже генерал вслед за ними. Все двери отворю и дочерей созову всех, всех, сейчас, сейчас, — испуганно шептал Лебедев, махая руками и кидаясь от одной двери к другой.

[¶31] At that moment Colia appeared on the terrace; he announced that Lizabetha Prokofievna and her three daughters were close behind him. Moved by this news, Lebedeff hurried up to the prince.

> Russian: В эту минуту Коля появился на террасе, войдя с улицы, и объявил, что вслед за ним идут гости, Лизавета Прокофьевна с тремя дочерьми.

[¶32] “Shall I call the Ptitsins, and Gavrila Ardalionovitch? Shall I let the general in?” he asked.

> Russian: — Пускать или не пускать Птицыных и Гаврилу Ардалионовича? Пускать или не пускать генерала? — подскочил Лебедев, пораженный известием.

[¶33] “Why not? Let in anyone who wants to see me. I assure you, Lebedeff, you have misunderstood my position from the very first; you have been wrong all along. I have not the slightest reason to hide myself from anyone,” replied the prince gaily.

> Russian: — Отчего же нет? Всех, кому угодно! Уверяю вас, Лебедев, что вы что-то не так поняли в моих отношениях в самом начале; у вас какая-то беспрерывная ошибка. Я не имею ни малейших причин от кого-нибудь таиться и прятаться, — засмеялся князь.

[¶34] Seeing him laugh, Lebedeff thought fit to laugh also, and though much agitated his satisfaction was quite visible. Colia was right; the Epanchin ladies were only a few steps behind him. As they approached the terrace other visitors appeared from Lebedeff’s side of the house—the Ptitsins, Gania, and Ardalion Alexandrovitch.

> Russian: Глядя на него, почел за долг засмеяться и Лебедев. Лебедев, несмотря на свое чрезвычайное волнение, был тоже, видимо, чрезвычайно доволен. Известие, сообщенное Колей, было справедливо; он опередил Епанчиных только несколькими шагами, чтоб их возвестить, так что гости явились вдруг с обеих сторон: с террасы — Епанчины, а из комнат — Птицыны, Ганя и генерал Иволгин.

[¶35] The Epanchins had only just heard of the prince’s illness and of his presence in Pavlofsk, from Colia; and up to this time had been in a state of considerable bewilderment about him. The general brought the prince’s card down from town, and Mrs. Epanchin had felt convinced that he himself would follow his card at once; she was much excited. In vain the girls assured her that a man who had not written for six months would not be in such a dreadful hurry, and that probably he had enough to do in town without needing to bustle down to Pavlofsk to see them. Their mother was quite angry at the very idea of such a thing, and announced her absolute conviction that he would turn up the next day at latest. So next day the prince was expected all the morning, and at dinner, tea, and supper; and when he did not appear in the evening, Mrs. Epanchin quarrelled with everyone in the house, finding plenty of pretexts without so much as mentioning the prince’s name. On the third day there was no talk of him at all, until Aglaya remarked at dinner: “Mamma is cross because the prince hasn’t turned up,” to which the general replied that it was not his fault. Mrs. Epanchin misunderstood the observation, and rising from her place she left the room in majestic wrath. In the evening, however, Colia came with the story of the prince’s adventures, so far as he knew them. Mrs. Epanchin was triumphant; although Colia had to listen to a long lecture. “He idles about here the whole day long, one can’t get rid of him; and then when he is wanted he does not come. He might have sent a line if he did not wish to inconvenience himself.” At the words “one can’t get rid of him,” Colia was very angry, and nearly flew into a rage; but he resolved to be quiet for the time and show his resentment later. If the words had been less offensive he might have forgiven them, so pleased was he to see Lizabetha Prokofievna worried and anxious about the prince’s illness. She would have insisted on sending to Petersburg at once, for a certain great medical celebrity; but her daughters dissuaded her, though they were not willing to stay behind when she at once prepared to go and visit the invalid. Aglaya, however, suggested that it was a little unceremonious to go _en masse_ to see him. “Very well then, stay at home,” said Mrs. Epanchin, “and a good thing too, for Evgenie Pavlovitch is coming down and there will be no one at home to receive him.”

> Russian: Епанчины узнали о болезни князя и о том, что он в Павловске, только сейчас, от Коли, до того же времени генеральша была в тяжелом недоумении. Еще третьего дня генерал сообщил своему семейству карточку князя; эта карточка возбудила в Лизавете Прокофьевне непременную уверенность, что и сам князь прибудет в Павловск для свидания с ними немедленно вслед за этою карточкой. Напрасно девицы уверяли, что человек, не писавший полгода, может быть, далеко не будет так тороплив и теперь и что, может быть, у него и без них много хлопот в Петербурге, — почем знать его дела? Генеральша решительно осердилась на эти замечания и готова была биться об заклад, что князь явится по крайней мере на другой же день, хотя «это уже будет и поздно». На другой день она прождала целое утро; ждали к обеду, к вечеру, и когда уже совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на всё и перессорилась со всеми, разумеется в мотивах ссоры ни слова не упоминая о князе. Ни слова о нем не было упомянуто и во весь третий день. Когда у Аглаи сорвалось невзначай за обедом, что maman сердится, потому что князь не едет, на что генерал тотчас же заметил, что «ведь он в этом не виноват», — Лизавета Прокофьевна встала и во гневе вышла из-за стола. Наконец к вечеру явился Коля со всеми известиями и с описанием всех приключений князя, какие он знал. В результате Лизавета Прокофьевна торжествовала, но во всяком случае Коле крепко досталось: «То по целым дням здесь вертится и не выживешь, а тут хоть бы знать-то дал, если уж сам не рассудил пожаловать». Коля тотчас же хотел было рассердиться за слово «не выживешь», но отложил до другого раза, и если бы только самое слово не было уж слишком обидно, то, пожалуй, и совсем извинил бы его: до того понравилось ему волнение и беспокойство Лизаветы Прокофьевны при известии о болезни князя. Она долго настаивала на необходимости немедленно отправить нарочного в Петербург, чтобы поднять какую-то медицинскую знаменитость первой величины и примчать ее с первым поездом. Но дочери отговорили; они, впрочем, не захотели отстать от мамаши, когда та мигом собралась, чтобы посетить больного. — Он на смертном одре, — говорила, суетясь, Лизавета Прокофьевна, — а мы тут будем еще церемонии наблюдать? Друг он нашего дома иль нет? — Да и соваться, не спросясь броду, не следует, — заметила было Аглая. — Ну, так и не ходи, и хорошо даже сделаешь: Евгений Павлыч приедет, некому будет принять.

[¶36] Of course, after this, Aglaya went with the rest. In fact, she had never had the slightest intention of doing otherwise. Prince S., who was in the house, was requested to escort the ladies. He had been much interested when he first heard of the prince from the Epanchins. It appeared that they had known one another before, and had spent some time together in a little provincial town three months ago. Prince S. had greatly taken to him, and was delighted with the opportunity of meeting him again. The general had not come down from town as yet, nor had Evgenie Pavlovitch arrived.

> Russian: После этих слов Аглая, разумеется, тотчас же отправилась вслед за всеми, что, впрочем, намерена была и без этого сделать. Князь Щ., сидевший с Аделаидой, по ее просьбе, немедленно согласился сопровождать дам. Он еще и прежде, в начале своего знакомства с Епанчиными, чрезвычайно заинтересовался, когда услышал от них о князе. Оказалось, что он с ним был знаком, что они познакомились где-то недавно и недели две жили вместе в каком-то городке. Это было назад тому месяца с три. Князь Щ. даже много о князе рассказывал и вообще отзывался о нем весьма симпатично, так что теперь с искренним удовольствием шел навестить старого знакомого. Генерала Ивана Федоровича на этот раз не было дома. Евгений Павлович тоже еще не приезжал.

[¶37] It was not more than two or three hundred yards from the Epanchins’ house to Lebedeff’s. The first disagreeable impression experienced by Mrs. Epanchin was to find the prince surrounded by a whole assembly of other guests—not to mention the fact that some of those present were particularly detestable in her eyes. The next annoying circumstance was when an apparently strong and healthy young fellow, well dressed, and smiling, came forward to meet her on the terrace, instead of the half-dying unfortunate whom she had expected to see. She was astonished and vexed, and her disappointment pleased Colia immensely. Of course he could have undeceived her before she started, but the mischievous boy had been careful not to do that, foreseeing the probably laughable disgust that she would experience when she found her dear friend, the prince, in good health. Colia was indelicate enough to voice the delight he felt at his success in managing to annoy Lizabetha Prokofievna, with whom, in spite of their really amicable relations, he was constantly sparring.

> Russian: До дачи Лебедева от Епанчиных было не более трехсот шагов. Первое неприятное впечатление Лизаветы Прокофьевны у князя — было застать кругом него целую компанию гостей, не говоря уже о том, что в этой компании были два-три лица ей решительно ненавистные; второе — удивление при виде совершенно на взгляд здорового, щеголевато одетого и смеющегося молодого человека, ступившего им навстречу, вместо умирающего на смертном одре, которого она ожидала найти. Она даже остановилась в недоумении, к чрезвычайному удовольствию Коли, который, конечно, мог бы отлично объяснить, еще когда она и не трогалась с своей дачи, что никто ровно не умирает и никакого смертного одра нет, но не объяснил, лукаво предчувствуя будущий комический гнев генеральши, когда она, по его расчетам, непременно рассердится за то, что застанет князя, своего искреннего друга, здоровым. Коля был даже так неделикатен, что вслух высказал свою догадку, чтоб окончательно раздразнить Лизавету Прокофьевну, с которою постоянно и иногда очень злобно пикировался, несмотря на связавшую их дружбу.

[¶38] “Just wait a while, my boy!” said she; “don’t be too certain of your triumph.” And she sat down heavily, in the arm-chair pushed forward by the prince. Lebedeff, Ptitsin, and General Ivolgin hastened to find chairs for the young ladies. Varia greeted them joyfully, and they exchanged confidences in ecstatic whispers.

> Russian: — Подожди, любезный, не торопись, не испорти свое торжество! — отвечала Лизавета Прокофьевна, усаживаясь в подставленные ей князем кресла. Лебедев, Птицын, генерал Иволгин бросились подавать стулья девицам. Аглае подал стул генерал. Лебедев подставил стул и князю Щ., причем даже в сгибе своей поясницы успел изобразить необыкновенную почтительность. Варя, по обыкновению, с восторгом и шепотом здоровалась с барышнями.

[¶39] “I must admit, prince, I was a little put out to see you up and about like this—I expected to find you in bed; but I give you my word, I was only annoyed for an instant, before I collected my thoughts properly. I am always wiser on second thoughts, and I dare say you are the same. I assure you I am as glad to see you well as though you were my own son,—yes, and more; and if you don’t believe me the more shame to you, and it’s not my fault. But that spiteful boy delights in playing all sorts of tricks. You are his patron, it seems. Well, I warn you that one fine morning I shall deprive myself of the pleasure of his further acquaintance.”

> Russian: — Это правда, что я думала, князь, тебя чуть не в постели застать, так со страху преувеличила, и, ни за что лгать не стану, досадно мне стало сейчас ужасно на твое счастливое лицо, но божусь тебе, это всего минута, пока еще не успела размыслить. Я, как размыслю, всегда умнее поступаю и говорю; и думаю, и ты тоже. А по-настоящему, выздоровлению родного сына, если б он был, была бы, может быть, меньше рада, чем твоему; и если ты мне в этом не поверишь, то срам тебе, а не мне. А этот злобный мальчишка позволяет со мной и не такие шутки шутить. Ты, кажется, его протежируешь; так я предупреждаю тебя, что в одно прекрасное утро, поверь мне, откажу себе в дальнейшем удовольствии пользоваться честью его знакомства.

[¶40] “What have I done wrong now?” cried Colia. “What was the good of telling you that the prince was nearly well again? You would not have believed me; it was so much more interesting to picture him on his death-bed.”

> Russian: — Да чем же я виноват? — кричал Коля. — Да сколько б я вас ни уверял, что князь почти уже здоров, вы бы не захотели поверить, потому что представить его на смертном одре было гораздо интереснее.

[¶41] “How long do you remain here, prince?” asked Madame Epanchin.

> Russian: — Надолго ли к нам? — обратилась к князю Лизавета Прокофьевна.

[¶42] “All the summer, and perhaps longer.”

> Russian: — На всё лето и, может быть, дольше.

[¶43] “You are alone, aren’t you,—not married?”

> Russian: — Ты ведь один? Не женат?

[¶44] “No, I’m not married!” replied the prince, smiling at the ingenuousness of this little feeler.

> Russian: — Нет, не женат, — улыбнулся князь наивности пущенной шпильки.

[¶45] “Oh, you needn’t laugh! These things do happen, you know! Now then—why didn’t you come to us? We have a wing quite empty. But just as you like, of course. Do you lease it from _him?_—this fellow, I mean,” she added, nodding towards Lebedeff. “And why does he always wriggle so?”

> Russian: — Улыбаться нечего; это бывает. Я про дачу: зачем не к нам переехал? У нас целый флигель пустой, впрочем, как хочешь. Это у него нанимаешь? У этого? — прибавила она вполголоса, кивнув на Лебедева. — Что он всё кривляется?

[¶46] At that moment Vera, carrying the baby in her arms as usual, came out of the house, on to the terrace. Lebedeff kept fidgeting among the chairs, and did not seem to know what to do with himself, though he had no intention of going away. He no sooner caught sight of his daughter, than he rushed in her direction, waving his arms to keep her away; he even forgot himself so far as to stamp his foot.

> Russian: В эту минуту из комнат вышла на террасу Вера, по-своему обыкновению, с ребенком на руках. Лебедев, извивавшийся около стульев и решительно не знавший, куда девать себя, но ужасно не хотевший уйти, вдруг набросился на Веру, замахал на нее руками, гоня прочь с террасы, и даже, забывшись, затопал ногами.

[¶47] “Is he mad?” asked Madame Epanchin suddenly.

> Russian: — Он сумасшедший? — прибавила вдруг генеральша.

[¶48] “No, he...”

> Russian: — Нет, он...

[¶49] “Perhaps he is drunk? Your company is rather peculiar,” she added, with a glance at the other guests.... “But what a pretty girl! Who is she?”

> Russian: — Пьян, может быть? Некрасива же твоя компания, — отрезала она, захватив в своем взгляде и остальных гостей, — а впрочем, какая милая девушка! Кто такая?

[¶50] “That is Lebedeff’s daughter—Vera Lukianovna.”

> Russian: — Это Вера Лукьяновна, дочь этого Лебедева.

[¶51] “Indeed? She looks very sweet. I should like to make her acquaintance.”

> Russian: — А!.. Очень милая. Я хочу с ней познакомиться.

[¶52] The words were hardly out of her mouth, when Lebedeff dragged Vera forward, in order to present her.

> Russian: Но Лебедев, расслышавший похвалы Лизаветы Прокофьевны, уже сам тащил дочь, чтобы представить ее.

[¶53] “Orphans, poor orphans!” he began in a pathetic voice. “The child she carries is an orphan, too. She is Vera’s sister, my daughter Luboff. The day this babe was born, six weeks ago, my wife died, by the will of God Almighty.... Yes... Vera takes her mother’s place, though she is but her sister... nothing more... nothing more...”

> Russian: — Сироты, сироты! — таял он, подходя. — И этот ребенок на руках ее — сирота, сестра ее, дочь Любовь, и рождена в наизаконнейшем браке от новопреставленной Елены, жены моей, умершей тому назад шесть недель, в родах, по соизволению господню... да-с... вместо матери, хотя только сестра и не более как сестра... не более, не более...

[¶54] “And you! You are nothing more than a fool, if you’ll excuse me! Well! well! you know that yourself, I expect,” said the lady indignantly.

> Russian: — А ты, батюшка, не более как дурак, извини меня. Ну, довольно, сам понимаешь, я думаю, — отрезала вдруг Лизавета Прокофьевна в чрезвычайном негодовании.

[¶55] Lebedeff bowed low. “It is the truth,” he replied, with extreme respect.

> Russian: — Истинная правда! — почтительнейше и глубоко поклонился Лебедев.

[¶56] “Oh, Mr. Lebedeff, I am told you lecture on the Apocalypse. Is it true?” asked Aglaya.

> Russian: — Послушайте, господин Лебедев, правду про вас говорят, что вы Апокалипсис толкуете? — спросила Аглая.

[¶57] “Yes, that is so... for the last fifteen years.”

> Russian: — Истинная правда... пятнадцатый год.

[¶58] “I have heard of you, and I think read of you in the newspapers.” “No, that was another commentator, whom the papers named. He is dead, however, and I have taken his place,” said the other, much delighted.

> Russian: — Я о вас слышала. О вас и в газетах печатали, кажется? — Нет, это о другом толкователе, о другом-с, и тот номер, а я за него остался, — вне себя от радости проговорил Лебедев.

[¶59] “We are neighbours, so will you be so kind as to come over one day and explain the Apocalypse to me?” said Aglaya. “I do not understand it in the least.”

> Russian: — Сделайте одолжение, растолкуйте мне когда-нибудь на днях, по соседству. Я ничего не понимаю в Апокалипсисе.

[¶60] “Allow me to warn you,” interposed General Ivolgin, “that he is the greatest charlatan on earth.” He had taken the chair next to the girl, and was impatient to begin talking. “No doubt there are pleasures and amusements peculiar to the country,” he continued, “and to listen to a pretended student holding forth on the book of the Revelations may be as good as any other. It may even be original. But... you seem to be looking at me with some surprise—may I introduce myself—General Ivolgin—I carried you in my arms as a baby—”

> Russian: — Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что всё это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, — продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея, как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я... Вы, кажется, смотрите на меня с удивлением? Генерал Иволгин, имею честь рекомендоваться. Я вас на руках носил, Аглая Ивановна.

[¶61] “Delighted, I’m sure,” said Aglaya; “I am acquainted with Varvara Ardalionovna and Nina Alexandrovna.” She was trying hard to restrain herself from laughing. Mrs. Epanchin flushed up; some accumulation of spleen in her suddenly needed an outlet. She could not bear this General Ivolgin whom she had once known, long ago—in society.

> Russian: — Очень рада. Мне знакомы Варвара Ардалионовна и Нина Александровна, — пробормотала Аглая, всеми силами крепясь, чтобы не расхохотаться. Лизавета Прокофьевна вспыхнула. Что-то давно накопившееся в ее душе вдруг потребовало исхода. Она терпеть не могла генерала Иволгина, с которым когда-то была знакома, только очень давно.

[¶62] “You are deviating from the truth, sir, as usual!” she remarked, boiling over with indignation; “you never carried her in your life!”

> Russian: — Лжешь, батюшка, по своему обыкновению, никогда ты ее на руках не носил, — отрезала она ему в негодовании.

[¶63] “You have forgotten, mother,” said Aglaya, suddenly. “He really did carry me about,—in Tver, you know. I was six years old, I remember. He made me a bow and arrow, and I shot a pigeon. Don’t you remember shooting a pigeon, you and I, one day?”

> Russian: — Вы забыли, maman, ей-богу, носил, в Твери, — вдруг подтвердила Аглая. — Мы тогда жили в Твери. Мне тогда лет шесть было, я помню. Он мне стрелку и лук сделал, и стрелять научил, и я одного голубя убила. Помните, мы с вами голубя вместе убили?

[¶64] “Yes, and he made me a cardboard helmet, and a little wooden sword—I remember!” said Adelaida.

> Russian: — А мне тогда каску из картона принес и шпагу деревянную, и я помню! — вскричала Аделаида.

[¶65] “Yes, I remember too!” said Alexandra. “You quarrelled about the wounded pigeon, and Adelaida was put in the corner, and stood there with her helmet and sword and all.”

> Russian: — И я это помню, — подтвердила Александра. — Вы еще тогда за раненого голубя перессорились, и вас по углам расставили; Аделаида так и стояла в каске и со шпагой.

[¶66] The poor general had merely made the remark about having carried Aglaya in his arms because he always did so begin a conversation with young people. But it happened that this time he had really hit upon the truth, though he had himself entirely forgotten the fact. But when Adelaida and Aglaya recalled the episode of the pigeon, his mind became filled with memories, and it is impossible to describe how this poor old man, usually half drunk, was moved by the recollection.

> Russian: Генерал, объявивший Аглае, что он ее на руках носил, сказал это _так,_ чтобы только начать разговор, и единственно потому, что он почти всегда так начинал разговор со всеми молодыми людьми, если находил нужным с ними познакомиться. Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал правду и, как нарочно, правду эту он и сам забыл. Так что, когда Аглая вдруг подтвердила теперь, что она с ним вдвоем застрелила голубя, память его разом осветилась, и он вспомнил обо всем об этом сам до последней подробности, как нередко вспоминается в летах преклонных что-нибудь из далекого прошлого. Трудно передать, что в этом воспоминании так сильно могло подействовать на бедного и, по обыкновению, несколько хмельного генерала; но он был вдруг необыкновенно растроган.

[¶67] “I remember—I remember it all!” he cried. “I was captain then. You were such a lovely little thing—Nina Alexandrovna!—Gania, listen! I was received then by General Epanchin.”

> Russian: — Помню, всё помню! — вскричал он. — Я был тогда штабс-капитаном. Вы — такая крошка, хорошенькая. Нина Александровна... Ганя... Я был у вас... принят. Иван Федорович...

[¶68] “Yes, and look what you have come to now!” interrupted Mrs. Epanchin. “However, I see you have not quite drunk your better feelings away. But you’ve broken your wife’s heart, sir—and instead of looking after your children, you have spent your time in public-houses and debtors’ prisons! Go away, my friend, stand in some corner and weep, and bemoan your fallen dignity, and perhaps God will forgive you yet! Go, go! I’m serious! There’s nothing so favourable for repentance as to think of the past with feelings of remorse!”

> Russian: — И вот, видишь, до чего ты теперь дошел! — подхватила генеральша. — Значит, все-таки не пропил своих благородных чувств, когда так подействовало! А жену измучил. Чем бы детей руководить, а ты в долговом сидишь. Ступай, батюшка, отсюда, зайди куда-нибудь, стань за дверь в уголок и поплачь, вспомни свою прежнюю невинность, авось бог простит. Поди-ка, поди, я тебе серьезно говорю. Ничего нет лучше для исправления, как прежнее с раскаянием вспомнить.

[¶69] There was no need to repeat that she was serious. The general, like all drunkards, was extremely emotional and easily touched by recollections of his better days. He rose and walked quietly to the door, so meekly that Mrs. Epanchin was instantly sorry for him.

> Russian: Но повторять о том, что говорят серьезно, было нечего: генерал, как и все постоянно хмельные люди, был очень чувствителен и, как все слишком упавшие хмельные люди, нелегко переносил воспоминания из счастливого прошлого Он встал и смиренно направился к дверям, так что Лизавете Прокофьевне сейчас же и жалко стало его.

[¶70] “Ardalion Alexandrovitch,” she cried after him, “wait a moment, we are all sinners! When you feel that your conscience reproaches you a little less, come over to me and we’ll have a talk about the past! I dare say I am fifty times more of a sinner than you are! And now go, go, good-bye, you had better not stay here!” she added, in alarm, as he turned as though to come back.

> Russian: — Ардалион Александрович, батюшка! — крикнула она ему вслед, — остановись на минутку; все мы грешны; когда будешь чувствовать, что совесть тебя меньше укоряет, приходи ко мне, посидим, поболтаем о прошлом-то. Я ведь еще, может, сама тебя в пятьдесят раз грешнее; ну, а теперь прощай, ступай, нечего тебе тут... — испугалась она вдруг, что он воротится.

[¶71] “Don’t go after him just now, Colia, or he’ll be vexed, and the benefit of this moment will be lost!” said the prince, as the boy was hurrying out of the room.

> Russian: — Вы бы пока не ходили за ним, — остановил князь Колю, который побежал было вслед за отцом. — А то через минуту он подосадует, и вся минута испортится.

[¶72] “Quite true! Much better to go in half an hour or so,” said Mrs. Epanchin.

> Russian: — Это правда, не тронь его; через полчаса поди, — решила Лизавета Прокофьевна.

[¶73] “That’s what comes of telling the truth for once in one’s life!” said Lebedeff. “It reduced him to tears.”

> Russian: — Вот что значит хоть раз в жизни правду сказать, — до слез подействовало! — осмелился вклеить Лебедев.

[¶74] “Come, come! the less _you_ say about it the better—to judge from all I have heard about you!” replied Mrs. Epanchin.

> Russian: — Ну уж и ты-то, батюшка, должно быть, хорош, коли правда то, что я слышала, — осадила его сейчас же Лизавета Прокофьевна.

[¶75] The prince took the first opportunity of informing the Epanchin ladies that he had intended to pay them a visit that day, if they had not themselves come this afternoon, and Lizabetha Prokofievna replied that she hoped he would still do so. By this time some of the visitors had disappeared. Ptitsin had tactfully retreated to Lebedeff’s wing; and Gania soon followed him. The latter had behaved modestly, but with dignity, on this occasion of his first meeting with the Epanchins since the rupture. Twice Mrs. Epanchin had deliberately examined him from head to foot; but he had stood fire without flinching. He was certainly much changed, as anyone could see who had not met him for some time; and this fact seemed to afford Aglaya a good deal of satisfaction.

> Russian: Взаимное положение всех гостей, собравшихся у князя, мало-помалу определилось. Князь, разумеется, в состоянии был оценить и оценил всю степень участия к нему генеральши и ее дочерей и, конечно, сообщил им искренно, что и сам он сегодня же, еще до посещения их, намерен был непременно явиться к ним, несмотря ни на болезнь свою, ни на поздний час. Лизавета Прокофьевна, поглядывая на гостей его, ответила, что это и сейчас можно исполнить. Птицын, человек вежливый и чрезвычайно уживчивый, очень скоро встал и отретировался во флигель к Лебедеву, весьма желая увести с собой и самого Лебедева. Тот обещал прийти скоро; тем временем Варя разговорилась с девицами и осталась. Она и Ганя были весьма рады отбытию генерала; сам Ганя тоже скоро отправился вслед за Птицыным. В те же несколько минут, которые он пробыл на террасе при Епанчиных, он держал себя скромно, с достоинством и нисколько не потерялся от решительных взглядов Лизаветы Прокофьевны, два раза оглядевшей его с головы до ног. Действительно, можно было подумать знавшим его прежде, что он очень изменился. Это очень понравилось Аглае.

[¶76] “That was Gavrila Ardalionovitch, who just went out, wasn’t it?” she asked suddenly, interrupting somebody else’s conversation to make the remark.

> Russian: — Ведь это Гаврила Ардалионович вышел? — спросила она вдруг, как любила иногда делать, громко, резко, прерывая своим вопросом разговор других и ни к кому лично не обращаясь.

[¶77] “Yes, it was,” said the prince.

> Russian: — Он, — ответил князь.

[¶78] “I hardly knew him; he is much changed, and for the better!”

> Russian: — Едва узнала его. Он очень изменился и... гораздо к лучшему.

[¶79] “I am very glad,” said the prince.

> Russian: — Я очень рад за него, — сказал князь.

[¶80] “He has been very ill,” added Varia.

> Russian: — Он был очень болен, — прибавила Варя с радостным соболезнованием.

[¶81] “How has he changed for the better?” asked Mrs. Epanchin. “I don’t see any change for the better! What’s better in him? Where did you get _that_ idea from? _what_’s better?”

> Russian: — Чем это изменился к лучшему? — в гневливом недоумении и чуть не перепугавшись спросила Лизавета Прокофьевна. — Откуда взяла? Ничего нет лучшего. Что именно тебе кажется лучшего?

[¶82] “There’s nothing better than the ‘poor knight’!” said Colia, who was standing near the last speaker’s chair.

> Russian: — Лучше «рыцаря бедного» ничего нет лучшего! — провозгласил вдруг Коля, стоявший всё время у стула Лизаветы Прокофьевны.

[¶83] “I quite agree with you there!” said Prince S., laughing.

> Russian: — Это я сам тоже думаю, — сказал князь Щ. и засмеялся.

[¶84] “So do I,” said Adelaida, solemnly.

> Russian: — Я совершенно того же мнения, — торжественно провозгласила Аделаида.

[¶85] “_What_ poor knight?” asked Mrs. Epanchin, looking round at the face of each of the speakers in turn. Seeing, however, that Aglaya was blushing, she added, angrily: “What nonsense you are all talking! What do you mean by poor knight?”

> Russian: — Какого «рыцаря бедного»? — спрашивала генеральша, с недоумением и досадой оглядывая всех говоривших, но, увидев, что Аглая вспыхнула, с сердцем прибавила: — Вздор какой-нибудь! Какой такой «рыцарь бедный»?

[¶86] “It’s not the first time this urchin, your favourite, has shown his impudence by twisting other people’s words,” said Aglaya, haughtily.

> Russian: — Разве в первый раз мальчишке этому, фавориту вашему, чужие слова коверкать! — с надменным негодованием ответила Аглая.

[¶87] Every time that Aglaya showed temper (and this was very often), there was so much childish pouting, such “school-girlishness,” as it were, in her apparent wrath, that it was impossible to avoid smiling at her, to her own unutterable indignation. On these occasions she would say, “How can they, how _dare_ they laugh at me?” This time everyone laughed at her, her sisters, Prince S., Prince Muishkin (though he himself had flushed for some reason), and Colia. Aglaya was dreadfully indignant, and looked twice as pretty in her wrath.

> Russian: В каждой гневливой выходке Аглаи (а она гневалась очень часто) почти каждый раз, несмотря на всю видимую ее серьезность и неумолимость, проглядывало столько еще чего-то детского, нетерпеливо школьного и плохо припрятанного, что не было возможности иногда, глядя на нее, не засмеяться, к чрезвычайной, впрочем, досаде Аглаи, не понимавшей, чему смеются и «как могут, как смеют они смеяться». Засмеялись и теперь сестры, князь Щ., и даже улыбнулся сам князь Лев Николаевич, тоже почему-то покрасневший. Коля хохотал и торжествовал. Аглая рассердилась не на шутку и вдвое похорошела. К ней чрезвычайно шло ее смущение и тут же досада на самое себя за это смущение.

[¶88] “He’s always twisting round what one says,” she cried.

> Russian: — Мало он ваших-то слов перековеркал, — прибавила она.

[¶89] “I am only repeating your own exclamation!” said Colia. “A month ago you were turning over the pages of your Don Quixote, and suddenly called out ‘there is nothing better than the poor knight.’ I don’t know whom you were referring to, of course, whether to Don Quixote, or Evgenie Pavlovitch, or someone else, but you certainly said these words, and afterwards there was a long conversation...”

> Russian: — Я на собственном вашем восклицании основываюсь! — прокричал Коля. — Месяц назад вы «Дон-Кихота» перебирали и воскликнули эти слова, что нет лучше «рыцаря бедного». Не знаю, про кого вы тогда говорили: про Дон-Кихота, или про Евгения Павлыча, или еще про одно лицо, но только про кого-то говорили, и разговор шел длинный...

[¶90] “You are inclined to go a little too far, my good boy, with your guesses,” said Mrs. Epanchin, with some show of annoyance.

> Russian: — Ты, я вижу, уж слишком много позволяешь себе, мой милый, с своими догадками, — с досадой остановила его Лизавета Прокофьевна.

[¶91] “But it’s not I alone,” cried Colia. “They all talked about it, and they do still. Why, just now Prince S. and Adelaida Ivanovna declared that they upheld ‘the poor knight’; so evidently there does exist a ‘poor knight’; and if it were not for Adelaida Ivanovna, we should have known long ago who the ‘poor knight’ was.”

> Russian: — Да разве я один? — не умолкал Коля. — Все тогда говорили, да и теперь говорят; вот сейчас князь Щ., и Аделаида Ивановна, и все объявили, что стоят за «рыцаря бедного», стало быть, «рыцарь-то бедный» существует и непременно есть, а по-моему, если бы только не Аделаида Ивановна, так все бы мы давно уж знали, кто такой «рыцарь бедный».

[¶92] “Why, how am I to blame?” asked Adelaida, smiling.

> Russian: — Я-то чем виновата, — смеялась Аделаида.

[¶93] “You wouldn’t draw his portrait for us, that’s why you are to blame! Aglaya Ivanovna asked you to draw his portrait, and gave you the whole subject of the picture. She invented it herself; and you wouldn’t.”

> Russian: — Портрет не хотели нарисовать — вот чем виноваты! Аглая Ивановна просила вас тогда нарисовать портрет «рыцаря бедного» и рассказала даже весь сюжет картины, который сама и сочинила, помните сюжет-то? Вы не хотели...

[¶94] “What was I to draw? According to the lines she quoted: “‘From his face he never lifted That eternal mask of steel.’” “What sort of a face was I to draw? I couldn’t draw a mask.”

> Russian: — Да как же бы я нарисовала, кого? По сюжету выходит, что этот «рыцарь бедный» Какое же тут лицо могло выйти? Что нарисовать: решетку? Аноним?

[¶95] “I don’t know what you are driving at; what mask do you mean?” said Mrs. Epanchin, irritably. She began to see pretty clearly though what it meant, and whom they referred to by the generally accepted title of “poor knight.” But what specially annoyed her was that the prince was looking so uncomfortable, and blushing like a ten-year-old child. “Well, have you finished your silly joke?” she added, “and am I to be told what this ‘poor knight’ means, or is it a solemn secret which cannot be approached lightly?”

> Russian: — Ничего не понимаю, какая там решетка! — раздражалась генеральша, начинавшая очень хорошо понимать про себя, кто такой подразумевался под названием (и, вероятно, давно уже условленным) «рыцаря бедного». Но особенно взорвало ее, что князь Лев Николаевич тоже смутился и наконец совсем сконфузился, как десятилетний мальчик. — Да что, кончится или нет эта глупость? Растолкуют мне или нет этого «рыцаря бедного»? Секрет, что ли, какой-нибудь такой ужасный, что и подступиться нельзя?

[¶96] But they all laughed on.

> Russian: Но все только продолжали смеяться.

[¶97] “It’s simply that there is a Russian poem,” began Prince S., evidently anxious to change the conversation, “a strange thing, without beginning or end, and all about a ‘poor knight.’ A month or so ago, we were all talking and laughing, and looking up a subject for one of Adelaida’s pictures—you know it is the principal business of this family to find subjects for Adelaida’s pictures. Well, we happened upon this ‘poor knight.’ I don’t remember who thought of it first—”

> Russian: — Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно желая поскорее замять и переменить разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного», кто первый, не помню...

[¶98] “Oh! Aglaya Ivanovna did,” said Colia.

> Russian: — Аглая Ивановна! — вскричал Коля.

[¶99] “Very likely—I don’t recollect,” continued Prince S. “Some of us laughed at the subject; some liked it; but she declared that, in order to make a picture of the gentleman, she must first see his face. We then began to think over all our friends’ faces to see if any of them would do, and none suited us, and so the matter stood; that’s all. I don’t know why Nicolai Ardalionovitch has brought up the joke now. What was appropriate and funny then, has quite lost all interest by this time.”

> Russian: — Может быть, согласен, только я не помню, — продолжал князь Щ. — Одни над этим сюжетом смеялись, другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить «рыцаря бедного», во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни одно не пригодилось, на этом дело и стало; вот и всё; не понимаю, почему Николаю Ардалионовичу вздумалось всё это припомнить и вывести? Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.

[¶100] “Probably there’s some new silliness about it,” said Mrs. Epanchin, sarcastically. “There is no silliness about it at all—only the profoundest respect,” said Aglaya, very seriously. She had quite recovered her temper; in fact, from certain signs, it was fair to conclude that she was delighted to see this joke going so far; and a careful observer might have remarked that her satisfaction dated from the moment when the fact of the prince’s confusion became apparent to all.

> Russian: — Потому что новая глупость какая-нибудь подразумевается, язвительная и обидная, — отрезала Лизавета Прокофьевна. — Никакой нет глупости, кроме глубочайшего уважения, — совершенно неожиданно важным и серьезным голосом вдруг произнесла Аглая, успевшая совершенно поправиться и подавить свое прежнее смущение. Мало того, по некоторым признакам можно было подумать, глядя на нее, что она сама теперь радуется, что шутка заходит всё дальше и дальше, и весь этот переворот произошел в ней именно в то мгновение, когда слишком явно заметно стало возраставшее всё более и более и достигшее чрезвычайной степени смущение князя.

[¶101] “‘Profoundest respect!’ What nonsense! First, insane giggling, and then, all of a sudden, a display of ‘profoundest respect.’ Why respect? Tell me at once, why have you suddenly developed this ‘profound respect,’ eh?”

> Russian: — То хохочут как угорелые, а тут вдруг глубочайшее уважение явилось! Бешеные! Почему уважение? Говори сейчас, почему у тебя, ни с того ни с сего, так вдруг глубочайшее уважение явилось?

[¶102] “Because,” replied Aglaya gravely, “in the poem the knight is described as a man capable of living up to an ideal all his life. That sort of thing is not to be found every day among the men of our times. In the poem it is not stated exactly what the ideal was, but it was evidently some vision, some revelation of pure Beauty, and the knight wore round his neck, instead of a scarf, a rosary. A device—A. N. B.—the meaning of which is not explained, was inscribed on his shield—”

> Russian: — Потому глубочайшее уважение, — продолжала так же серьезно и важно Аглая в ответ почти на злобный вопрос матери, — потому, что в стихах этих прямо изображен человек, способный иметь идеал, во-вторых, раз поставив себе идеал, поверить ему, а поверив, слепо отдать ему всю свою жизнь. Это не всегда в нашем веке случается. Там, в стихах этих, не сказано, в чем, собственно, состоял идеал «рыцаря бедного», но видно, что это был какой-то светлый образ, «образ чистой красоты», и влюбленный рыцарь вместо шарфа даже четки себе повязал на шею. Правда, есть еще там какой-то темный, недоговоренный девиз, буквы А. Н. Б., которые он начертал на щите своем...

[¶103] “No, A. N. D.,” corrected Colia.

> Russian: — А. Н. Д., — поправил Коля.

[¶104] “I say A. N. B., and so it shall be!” cried Aglaya, irritably. “Anyway, the ‘poor knight’ did not care what his lady was, or what she did. He had chosen his ideal, and he was bound to serve her, and break lances for her, and acknowledge her as the ideal of pure Beauty, whatever she might say or do afterwards. If she had taken to stealing, he would have championed her just the same. I think the poet desired to embody in this one picture the whole spirit of medieval chivalry and the platonic love of a pure and high-souled knight. Of course it’s all an ideal, and in the ‘poor knight’ that spirit reached the utmost limit of asceticism. He is a Don Quixote, only serious and not comical. I used not to understand him, and laughed at him, but now I love the ‘poor knight,’ and respect his actions.”

> Russian: — А я говорю А. Н. Б., и так хочу говорить, — с досадой перебила Аглая, — как бы то ни было, а ясное дело, что этому «бедному рыцарю» уже всё равно стало: кто бы ни была и что бы ни сделала его дама. Довольно того, что он ее выбрал и поверил ее «чистой красоте», а затем уже преклонился пред нею навеки; в том-то и заслуга, что если б она потом хоть воровкой была, то он все-таки должен был ей верить и за ее чистую красоту копья ломать. Поэту хотелось, кажется, совокупить в один чрезвычайный образ всё огромное понятие средневековой рыцарской платонической любви какого-нибудь чистого и высокого рыцаря; разумеется, всё это идеал. В «рыцаре же бедном» это чувство дошло уже до последней степени, до аскетизма; надо признаться, что способность к такому чувству много обозначает и что такие чувства оставляют по себе черту глубокую и весьма, с одной стороны, похвальную, не говоря уже о Дон-Кихоте. «Рыцарь бедный» — тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги.

[¶105] So ended Aglaya; and, to look at her, it was difficult, indeed, to judge whether she was joking or in earnest.

> Russian: Так кончила Аглая, и, глядя на нее, даже трудно было поверить, серьезно она говорит или смеется.

[¶106] “Pooh! he was a fool, and his actions were the actions of a fool,” said Mrs. Epanchin; “and as for you, young woman, you ought to know better. At all events, you are not to talk like that again. What poem is it? Recite it! I want to hear this poem! I have hated poetry all my life. Prince, you must excuse this nonsense. We neither of us like this sort of thing! Be patient!” They certainly were put out, both of them.

> Russian: — Ну, дурак какой-нибудь и он, и его подвиги! — решила генеральша. — Да и ты, матушка, завралась, целая лекция; даже не годится, по-моему, с твоей стороны. Во всяком случае непозволительно. Какие стихи? Прочти, верно, знаешь! Я непременно хочу знать эти стихи. Всю жизнь терпеть не могла стихов, точно предчувствовала. Ради бога, князь, потерпи, нам с тобой, видно, вместе терпеть приходится, — обратилась она к князю Льву Николаевичу. Она была очень раздосадована.

[¶107] The prince tried to say something, but he was too confused, and could not get his words out. Aglaya, who had taken such liberties in her little speech, was the only person present, perhaps, who was not in the least embarrassed. She seemed, in fact, quite pleased. She now rose solemnly from her seat, walked to the centre of the terrace, and stood in front of the prince’s chair. All looked on with some surprise, and Prince S. and her sisters with feelings of decided alarm, to see what new frolic she was up to; it had gone quite far enough already, they thought. But Aglaya evidently thoroughly enjoyed the affectation and ceremony with which she was introducing her recitation of the poem. Mrs. Epanchin was just wondering whether she would not forbid the performance after all, when, at the very moment that Aglaya commenced her declamation, two new guests, both talking loudly, entered from the street. The new arrivals were General Epanchin and a young man. Their entrance caused some slight commotion.

> Russian: Князь Лев Николаевич хотел было что-то сказать, но ничего не мог выговорить от продолжавшегося смущения. Одна только Аглая, так много позволившая себе в своей «лекции», не сконфузилась нимало, даже как будто рада была. Она тотчас же встала, всё по-прежнему серьезно и важно, с таким видом, как будто заранее к тому готовилась и только ждала приглашения, вышла на средину террасы и стала напротив князя, продолжавшего сидеть в своих креслах. Все с некоторым удивлением смотрели на нее, и почти все, князь Щ., сестры, мать, с неприятным чувством смотрели на эту новую приготовлявшуюся шалость, во всяком случае несколько далеко зашедшую. Но видно было, что Аглае нравилась именно вся эта аффектация, с которою она начинала церемонию чтения стихов. Лизавета Прокофьевна чуть было не прогнала ее на место, но в ту самую минуту, как только было Аглая начала декламировать известную балладу, два новые гостя, громко говоря, вступили с улицы на террасу. Это были генерал Иван Федорович Епанчин и вслед за ним один молодой человек. Произошло маленькое волнение.

## 23. Part Two · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/23/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/23/#p-N

[¶0] The young fellow accompanying the general was about twenty-eight, tall, and well built, with a handsome and clever face, and bright black eyes, full of fun and intelligence. Aglaya did not so much as glance at the new arrivals, but went on with her recitation, gazing at the prince the while in an affected manner, and at him alone. It was clear to him that she was doing all this with some special object. But the new guests at least somewhat eased his strained and uncomfortable position. Seeing them approaching, he rose from his chair, and nodding amicably to the general, signed to him not to interrupt the recitation. He then got behind his chair, and stood there with his left hand resting on the back of it. Thanks to this change of position, he was able to listen to the ballad with far less embarrassment than before. Mrs. Epanchin had also twice motioned to the new arrivals to be quiet, and stay where they were. The prince was much interested in the young man who had just entered. He easily concluded that this was Evgenie Pavlovitch Radomski, of whom he had already heard mention several times. He was puzzled, however, by the young man’s plain clothes, for he had always heard of Evgenie Pavlovitch as a military man. An ironical smile played on Evgenie’s lips all the while the recitation was proceeding, which showed that he, too, was probably in the secret of the ‘poor knight’ joke. But it had become quite a different matter with Aglaya. All the affectation of manner which she had displayed at the beginning disappeared as the ballad proceeded. She spoke the lines in so serious and exalted a manner, and with so much taste, that she even seemed to justify the exaggerated solemnity with which she had stepped forward. It was impossible to discern in her now anything but a deep feeling for the spirit of the poem which she had undertaken to interpret. Her eyes were aglow with inspiration, and a slight tremor of rapture passed over her lovely features once or twice. She continued to recite:

> Russian: Молодой человек, сопровождавший генерала, был лет двадцати восьми, высокий, стройный, с прекрасным и умным лицом, с блестящим, полным остроумия и насмешки взглядом больших черных глаз. Аглая даже и не оглянулась на него и продолжала чтение стихов, с аффектацией продолжая смотреть на одного только князя и обращаясь только к нему одному. Князю стало явно, что всё это она делает с каким-то особенным расчетом. Но по крайней мере новые гости несколько поправили его неловкое положение. Завидев их, он привстал, любезно кивнул издали головой генералу, подал знак, чтобы не прерывали чтения, а сам успел отретироваться за кресла, где, облокотясь левою рукой на спинку, продолжал слушать балладу уже, так сказать, в более удобном и не в таком «смешном» положении, как сидя в креслах. С своей стороны, Лизавета Прокофьевна повелительным жестом махнула два раза входившим, чтоб они остановились. Князь, между прочим, слишком интересовался новым своим гостем, сопровождавшим генерала; он ясно угадал в нем Евгения Павловича Радомского, о котором уже много слышал и не раз думал. Его сбивало одно только штатское платье его; он слышал, что Евгений Павлович военный. Насмешливая улыбка бродила на губах нового гостя во всё время чтения стихов, как будто и он уже слышал кое-что про «рыцаря бедного». «Может быть, сам и выдумал», — подумал князь про себя. Но совсем другое было с Аглаей. Всю первоначальную аффектацию и напыщенность, с которою она выступила читать, она прикрыла такою серьезностью и таким проникновением в дух и смысл поэтического произведения, с таким смыслом произносила каждое слово стихов, с такою высшею простотой проговаривала их, что в конце чтения не только увлекла всеобщее внимание, но передачей высокого духа баллады как бы и оправдала отчасти ту усиленную, аффектированную важность, с которою она так торжественно вышла на средину террасы. В этой важности можно было видеть теперь только безграничность и, пожалуй, даже наивность ее уважения к тому, что она взяла на себя передать. Глаза ее блистали, и легкая, едва заметная судорога вдохновения и восторга раза два прошла по ее прекрасному лицу. Она прочла:

[¶1] “Once there came a vision glorious, Mystic, dreadful, wondrous fair; Burned itself into his spirit, And abode for ever there!

> Russian: Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой. Он имел одно виденье, Непостижное уму, — И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему,

[¶2] “Never more—from that sweet moment— Gazéd he on womankind; He was dumb to love and wooing And to all their graces blind.

> Russian: С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, Он до гроба ни с одною Молвить слова не хотел.

[¶3] “Full of love for that sweet vision, Brave and pure he took the field; With his blood he stained the letters N. P. B. upon his shield.

> Russian: Он себе на шею четки Вместо шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал. Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте, _A. M. D._ своею кровью Начертал он на щите.

[¶4] “‘Lumen caeli, sancta Rosa!’ Shouting on the foe he fell, And like thunder rang his war-cry O’er the cowering infidel.

> Russian: И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву паладины, Именуя громко дам, Lumen coeli, sancta Rosa! Восклицал он, дик и рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман.

[¶5] “Then within his distant castle, Home returned, he dreamed his days— Silent, sad,—and when death took him He was mad, the legend says.”

> Russian: Возвратясь в свой замок дальний, Жил он, строго заключен, Всё безмолвный, всё печальный, Как безумец умер он.

[¶6] When recalling all this afterwards the prince could not for the life of him understand how to reconcile the beautiful, sincere, pure nature of the girl with the irony of this jest. That it was a jest there was no doubt whatever; he knew that well enough, and had good reason, too, for his conviction; for during her recitation of the ballad Aglaya had deliberately changed the letters A. N. B. into N. P. B. He was quite sure she had not done this by accident, and that his ears had not deceived him. At all events her performance—which was a joke, of course, if rather a crude one,—was premeditated. They had evidently talked (and laughed) over the ‘poor knight’ for more than a month. Yet Aglaya had brought out these letters N. P. B. not only without the slightest appearance of irony, or even any particular accentuation, but with so even and unbroken an appearance of seriousness that assuredly anyone might have supposed that these initials were the original ones written in the ballad. The thing made an uncomfortable impression upon the prince. Of course Mrs. Epanchin saw nothing either in the change of initials or in the insinuation embodied therein. General Epanchin only knew that there was a recitation of verses going on, and took no further interest in the matter. Of the rest of the audience, many had understood the allusion and wondered both at the daring of the lady and at the motive underlying it, but tried to show no sign of their feelings. But Evgenie Pavlovitch (as the prince was ready to wager) both comprehended and tried his best to show that he comprehended; his smile was too mocking to leave any doubt on that point.

> Russian: Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы _A. M. D._ в буквы _Н. Ф. Б._ Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны — в том он сомневаться не мог (впоследствии это было доказано). Во всяком случае выходка Аглаи, — конечно, шутка, хоть слишком резкая и легкомысленная, — была преднамеренная. О «рыцаре бедном» все говорили (и «смеялись») еще месяц назад. А между тем, как ни припоминал потом князь, выходило, что Аглая произнесла эти буквы не только без всякого вида шутки, или какой-нибудь усмешки, или даже какого-нибудь напирания на эти буквы, чтобы рельефнее выдать их затаенный смысл, но, напротив, с такою неизменною серьезностью, с такою невинною и наивною простотой, что можно было подумать, что эти самые буквы и были в балладе и что так было в книге напечатано. Что-то тяжелое и неприятное как бы уязвило князя. Лизавета Прокофьевна, конечно, не поняла и не заметила ни подмены букв, ни намека. Генерал Иван Федорович понял только, что декламировали стихи. Из остальных слушателей очень многие поняли и удивились и смелости выходки и намерению, но смолчали и старались не показывать виду. Но Евгений Павлович (князь даже об заклад готов был побиться) не только понял, но даже старался и вид показать, что понял: он слишком насмешливо улыбнулся.

[¶7] “How beautiful that is!” cried Mrs. Epanchin, with sincere admiration. “Whose is it?”

> Russian: — Экая прелесть какая! — воскликнула генеральша в истинном упоении, только кончилось чтение. — Чьи стихи?

[¶8] “Pushkin’s, mama, of course! Don’t disgrace us all by showing your ignorance,” said Adelaida. “As soon as we reach home give it to me to read.”

> Russian: — Пушкина, maman, не стыдите нас, это совестно! — воскликнула Аделаида. — Да с вами и не такой еще дурой сделаешься! — горько отозвалась Лизавета Прокофьевна. — Срам! Сейчас как придем, подайте мне эти стихи Пушкина!

[¶9] “I don’t think we have a copy of Pushkin in the house.”

> Russian: — Да у нас, кажется, совсем нет Пушкина.

[¶10] “There are a couple of torn volumes somewhere; they have been lying about from time immemorial,” added Alexandra.

> Russian: — С незапамятных времен, — прибавила Александра, — два какие-то растрепанные тома валяются.

[¶11] “Send Feodor or Alexey up by the very first train to buy a copy, then.—Aglaya, come here—kiss me, dear, you recited beautifully! but,” she added in a whisper, “if you were sincere I am sorry for you. If it was a joke, I do not approve of the feelings which prompted you to do it, and in any case you would have done far better not to recite it at all. Do you understand?—Now come along, young woman; we’ve sat here too long. I’ll speak to you about this another time.”

> Russian: — Тотчас же послать купить в город, Федора иль Алексея, с первым поездом, — лучше Алексея. Аглая, поди сюда! Поцелуй меня, ты прекрасно прочла, но — если ты искренно прочла, — прибавила она почти шепотом, — то я о тебе жалею; если ты в насмешку ему прочла, то я твои чувства не одобряю, так что во всяком случае лучше бы было и совсем не читать. Понимаешь? Ступай, сударыня, я еще с тобой поговорю, а мы тут засиделись.

[¶12] Meanwhile the prince took the opportunity of greeting General Epanchin, and the general introduced Evgenie Pavlovitch to him.

> Russian: Между тем князь здоровался с генералом Иваном Федоровичем, а генерал представлял ему Евгения Павловича Радомского.

[¶13] “I caught him up on the way to your house,” explained the general. “He had heard that we were all here.”

> Russian: — На дороге захватил, он только что с поездом; узнал, что я сюда и все наши тут...

[¶14] “Yes, and I heard that you were here, too,” added Evgenie Pavlovitch; “and since I had long promised myself the pleasure of seeking not only your acquaintance but your friendship, I did not wish to waste time, but came straight on. I am sorry to hear that you are unwell.”

> Russian: — Узнал, что и вы тут, — перебил Евгений Павлович, — и так как давно уж и непременно предположил себе искать не только вашего знакомства, но и вашей дружбы, то и не хотел терять времени. Вы нездоровы? Я сейчас только узнал...

[¶15] “Oh, but I’m quite well now, thank you, and very glad to make your acquaintance. Prince S. has often spoken to me about you,” said Muishkin, and for an instant the two men looked intently into one another’s eyes. The prince remarked that Evgenie Pavlovitch’s plain clothes had evidently made a great impression upon the company present, so much so that all other interests seemed to be effaced before this surprising fact. His change of dress was evidently a matter of some importance. Adelaida and Alexandra poured out a stream of questions; Prince S., a relative of the young man, appeared annoyed; and Ivan Fedorovitch quite excited. Aglaya alone was not interested. She merely looked closely at Evgenie for a minute, curious perhaps as to whether civil or military clothes became him best, then turned away and paid no more attention to him or his costume. Lizabetha Prokofievna asked no questions, but it was clear that she was uneasy, and the prince fancied that Evgenie was not in her good graces.

> Russian: — Совсем здоров и очень рад вас узнать, много слышал и даже говорил о вас с князем Щ., — ответил Лев Николаевич, подавая руку. Взаимные вежливости были произнесены, оба пожали друг другу руку и пристально заглянули друг другу в глаза. В один миг разговор сделался общим. Князь заметил (а он замечал теперь всё быстро и жадно и даже, может, и то, чего совсем не было), что штатское платье Евгения Павловича производило всеобщее и какое-то необыкновенно сильное удивление, до того, что даже все остальные впечатления на время забылись и изгладились. Можно было подумать, что в этой перемене костюма заключалось что-то особенно важное. Аделаида и Александра с недоумением расспрашивали Евгения Павловича. Князь Щ., его родственник, даже с большим беспокойством; генерал говорил почти с волнением. Одна Аглая любопытно, но совершенно спокойно поглядела с минуту на Евгения Павловича, как бы желая только сравнить, военное или штатское платье ему более к лицу, но чрез минуту отворотилась и уже не глядела на него более. Лизавета Прокофьевна тоже ни о чем не захотела спрашивать, хотя, может быть, и она несколько беспокоилась. Князю показалось, что Евгений Павлович как будто у ней не в милости.

[¶16] “He has astonished me,” said Ivan Fedorovitch. “I nearly fell down with surprise. I could hardly believe my eyes when I met him in Petersburg just now. Why this haste? That’s what I want to know. He has always said himself that there is no need to break windows.”

> Russian: — Удивил, изумил! — твердил Иван Федорович в ответ на все вопросы. — Я верить не хотел, когда еще давеча его в Петербурге встретил. И зачем так вдруг, вот задача? Сам первым делом кричит, что не надо стулья ломать.

[¶17] Evgenie Pavlovitch remarked here that he had spoken of his intention of leaving the service long ago. He had, however, always made more or less of a joke about it, so no one had taken him seriously. For that matter he joked about everything, and his friends never knew what to believe, especially if he did not wish them to understand him.

> Russian: Из поднявшихся разговоров оказалось, что Евгений Павлович возвещал об этой отставке уже давным-давно; но каждый раз говорил так несерьезно, что и поверить ему было нельзя. Да он и о серьезных-то вещах говорил всегда с таким шутливым видом, что никак его разобрать нельзя, особенно если сам захочет, чтобы не разобрали.

[¶18] “I have only retired for a time,” said he, laughing. “For a few months; at most for a year.”

> Russian: — Я ведь на время, на несколько месяцев, самое большее год в отставке пробуду, — смеялся Радомский.

[¶19] “But there is no necessity for you to retire at all,” complained the general, “as far as I know.”

> Russian: — Да надобности нет никакой, сколько я по крайней мере знаю ваши дела, — всё еще горячился генерал.

[¶20] “I want to go and look after my country estates. You advised me to do that yourself,” was the reply. “And then I wish to go abroad.”

> Russian: — А поместья объехать? Сами советовали; а я и за границу к тому же хочу...

[¶21] After a few more expostulations, the conversation drifted into other channels, but the prince, who had been an attentive listener, thought all this excitement about so small a matter very curious. “There must be more in it than appears,” he said to himself.

> Russian: Разговор, впрочем, скоро переменился; но слишком особенное и всё еще продолжавшееся беспокойство все-таки выходило, по мнению наблюдавшего князя, из мерки, и что-то тут, наверно, было особенное.

[¶22] “I see the ‘poor knight’ has come on the scene again,” said Evgenie Pavlovitch, stepping to Aglaya’s side.

> Russian: — Значит, «бедный рыцарь» опять на сцене? — спросил было Евгений Павлович, подходя к Аглае.

[¶23] To the amazement of the prince, who overheard the remark, Aglaya looked haughtily and inquiringly at the questioner, as though she would give him to know, once for all, that there could be no talk between them about the ‘poor knight,’ and that she did not understand his question.

> Russian: К изумлению князя, та оглядела его в недоумении и вопросительно, точно хотела дать ему знать, что и речи между ними о «рыцаре бедном» быть не могло и что она даже не понимает вопроса.

[¶24] “But not now! It is too late to send to town for a Pushkin now. It is much too late, I say!” Colia was exclaiming in a loud voice. “I have told you so at least a hundred times.”

> Russian: — Да поздно, поздно теперь в город посылать за Пушкиным, поздно! — спорил Коля с Лизаветой Прокофьевной, выбиваясь изо всех сил, — три тысячи раз говорю вам: поздно.

[¶25] “Yes, it is really much too late to send to town now,” said Evgenie Pavlovitch, who had escaped from Aglaya as rapidly as possible. “I am sure the shops are shut in Petersburg; it is past eight o’clock,” he added, looking at his watch.

> Russian: — Да, действительно, посылать теперь в город поздно, — подвернулся и тут Евгений Павлович, поскорее оставляя Аглаю, — я думаю, что и лавки в Петербурге заперты, девятый час, — подтвердил он, вынимая часы.

[¶26] “We have done without him so far,” interrupted Adelaida in her turn. “Surely we can wait until to-morrow.”

> Russian: — Столько ждали, не хватились, можно до завтра перетерпеть, — ввернула Аделаида.

[¶27] “Besides,” said Colia, “it is quite unusual, almost improper, for people in our position to take any interest in literature. Ask Evgenie Pavlovitch if I am not right. It is much more fashionable to drive a waggonette with red wheels.”

> Russian: — Да и неприлично, — прибавил Коля, — великосветским людям очень-то литературой интересоваться. Спросите у Евгения Павлыча. Гораздо приличнее желтым шарабаном с красными колесами.

[¶28] “You got that from some magazine, Colia,” remarked Adelaida.

> Russian: — Опять вы из книжки, Коля, — заметила Аделаида.

[¶29] “He gets most of his conversation in that way,” laughed Evgenie Pavlovitch. “He borrows whole phrases from the reviews. I have long had the pleasure of knowing both Nicholai Ardalionovitch and his conversational methods, but this time he was not repeating something he had read; he was alluding, no doubt, to my yellow waggonette, which has, or had, red wheels. But I have exchanged it, so you are rather behind the times, Colia.”

> Russian: — Да он иначе и не говорит, как из книжек, — подхватил Евгений Павлович, — целыми фразами из критических обозрений выражается. Я давно имею удовольствие знать разговор Николая Ардалионовича, но на этот раз он говорит не из книжки. Николай Ардалионович явно намекает на мой желтый шарабан с красными колесами. Только я уж его променял, вы опоздали.

[¶30] The prince had been listening attentively to Radomski’s words, and thought his manner very pleasant. When Colia chaffed him about his waggonette he had replied with perfect equality and in a friendly fashion. This pleased Muishkin.

> Russian: Князь прислушивался к тому, что говорил Радомский... Ему показалось, что он держит себя прекрасно, скромно, весело, и особенно понравилось, что он с таким совершенным равенством и по-дружески говорит с задиравшим его

[¶31] At this moment Vera came up to Lizabetha Prokofievna, carrying several large and beautifully bound books, apparently quite new.

> Russian: — Что это? — обратилась Лизавета Прокофьевна к Вере, дочери Лебедева, которая стояла пред ней с несколькими книгами в руках, большого формата, превосходно переплетенными и почти новыми.

[¶32] “What is it?” demanded the lady. “This is Pushkin,” replied the girl. “Papa told me to offer it to you.”

> Russian: — Пушкин, — сказала Вера. — Наш Пушкин. Папаша велел мне вам поднести.

[¶33] “What? Impossible!” exclaimed Mrs. Epanchin.

> Russian: — Как так? Как это можно? — удивилась Лизавета Прокофьевна.

[¶34] “Not as a present, not as a present! I should not have taken the liberty,” said Lebedeff, appearing suddenly from behind his daughter. “It is our own Pushkin, our family copy, Annenkoff’s edition; it could not be bought now. I beg to suggest, with great respect, that your excellency should buy it, and thus quench the noble literary thirst which is consuming you at this moment,” he concluded grandiloquently.

> Russian: — Не в подарок, не в подарок! Не посмел бы! — выскочил из-за плеча дочери Лебедев. — За свою цену-с. Это собственный, семейный, фамильный наш Пушкин, издание Анненкова, которое теперь и найти нельзя, — за свою цену-с. Подношу с благоговением, желая продать и тем утолить благородное нетерпение благороднейших литературных чувств вашего превосходительства.

[¶35] “Oh! if you will sell it, very good—and thank you. You shall not be a loser! But for goodness’ sake, don’t twist about like that, sir! I have heard of you; they tell me you are a very learned person. We must have a talk one of these days. You will bring me the books yourself?” “With the greatest respect... and... and veneration,” replied Lebedeff, making extraordinary grimaces.

> Russian: — А, продаешь, так и спасибо. Своего не потеряешь небось; только не кривляйся, пожалуйста, батюшка. Слышала я о тебе, ты, говорят, преначитанный, когда-нибудь потолкуем; сам, что ли, снесешь ко мне? — С благоговением и... почтительностью! — кривлялся необыкновенно довольный Лебедев, выхватывая книги у дочери.

[¶36] “Well, bring them, with or without respect, provided always you do not drop them on the way; but on the condition,” went on the lady, looking full at him, “that you do not cross my threshold. I do not intend to receive you today. You may send your daughter Vera at once, if you like. I am much pleased with her.”

> Russian: — Ну, мне только не растеряй, снеси, хоть и без почтительности, но только с уговором, — прибавила, она, пристально его оглядывая, — до порога только и допущу, а принять сегодня тебя не намерена. Дочь Веру присылай хоть сейчас, мне она очень нравится.

[¶37] “Why don’t you tell him about them?” said Vera impatiently to her father. “They will come in, whether you announce them or not, and they are beginning to make a row. Lef Nicolaievitch,”—she addressed herself to the prince—“four men are here asking for you. They have waited some time, and are beginning to make a fuss, and papa will not bring them in.”

> Russian: — Что же вы про тех-то не скажете? — нетерпеливо обратилась Вера к отцу — Ведь они, коли так, сами войдут: шуметь начали Лев Николаевич, — обратилась она к князю, который взял уже свою шляпу, — там к вам давно уже какие-то пришли, четыре человека, ждут у нас и бранятся, да папаша к вам не допускает

[¶38] “Who are these people?” said the prince.

> Russian: — Какие гости? — спросил князь:

[¶39] “They say that they have come on business, and they are the kind of men, who, if you do not see them here, will follow you about the street. It would be better to receive them, and then you will get rid of them. Gavrila Ardalionovitch and Ptitsin are both there, trying to make them hear reason.” “Pavlicheff’s son! It is not worth while!” cried Lebedeff. “There is no necessity to see them, and it would be most unpleasant for your excellency. They do not deserve...”

> Russian: — По делу, говорят, только ведь они такие, что не пустить их теперь, так они и дорогой остановят. Лучше, Лев Николаевич, пустить, а потом уж и с плеч их долой. Их там Гаврила Ардалионович и Птицын уговаривают, не слушаются. — Сын Павлищева! Сын Павлищева! Не стоит, не стоит! — махал руками Лебедев. — Их и слушать не стоит-с; и беспокоить вам себя, сиятельнейший князь, для них неприлично. Вот-с. Не стоят они того...

[¶40] “What? Pavlicheff’s son!” cried the prince, much perturbed. “I know... I know—but I entrusted this matter to Gavrila Ardalionovitch. He told me...”

> Russian: — Сын Павлищева! Боже мой! — вскричал князь в чрезвычайном смущении. — Я знаю... но ведь я... я поручил это дело Гавриле Ардалионовичу. Сейчас Гаврила Ардалионович мне говорил...

[¶41] At that moment Gania, accompanied by Ptitsin, came out to the terrace. From an adjoining room came a noise of angry voices, and General Ivolgin, in loud tones, seemed to be trying to shout them down. Colia rushed off at once to investigate the cause of the uproar.

> Russian: Но Гаврила Ардалионович вышел уже из комнат на террасу; за ним следовал Птицын. В ближайшей комнате заслышался шум и громкий голос генерала Иволгина, как бы желавшего перекричать несколько голосов. Коля тотчас же побежал на шум.

[¶42] “This is most interesting!” observed Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Это очень интересно! — заметил вслух Евгений Павлович.

[¶43] “I expect he knows all about it!” thought the prince.

> Russian: «Стало быть, знает дело!» — подумал князь.

[¶44] “What, the son of Pavlicheff? And who may this son of Pavlicheff be?” asked General Epanchin with surprise; and looking curiously around him, he discovered that he alone had no clue to the mystery. Expectation and suspense were on every face, with the exception of that of the prince, who stood gravely wondering how an affair so entirely personal could have awakened such lively and widespread interest in so short a time.

> Russian: — Какой сын Павлищева? И... какой может быть сын Павлищева? — с недоумением спрашивал генерал Иван Федорович, с любопытством оглядывая все лица и с удивлением замечая, что эта новая история только ему одному неизвестна. В самом деле, возбуждение и ожидание было всеобщее. Князь глубоко удивился, что такое совершенно личное дело его уже успело так сильно всех здесь заинтересовать.

[¶45] Aglaya went up to him with a peculiarly serious look. “It will be well,” she said, “if you put an end to this affair yourself _at once_: but you must allow us to be your witnesses. They want to throw mud at you, prince, and you must be triumphantly vindicated. I give you joy beforehand!”

> Russian: — Это будет очень хорошо, если вы сейчас же и _сами_ это дело окончите, — сказала Аглая, с какою-то особенною серьезностию подходя к князю, — а нам всем позволите быть вашими свидетелями. Вас хотят замарать, князь, вам надо торжественно оправдать себя, и я заранее ужасно рада за вас.

[¶46] “And I also wish for justice to be done, once for all,” cried Madame Epanchin, “about this impudent claim. Deal with them promptly, prince, and don’t spare them! I am sick of hearing about the affair, and many a quarrel I have had in your cause. But I confess I am anxious to see what happens, so do make them come out here, and we will remain. You have heard people talking about it, no doubt?” she added, turning to Prince S.

> Russian: — Я тоже хочу, чтобы кончилась наконец эта гнусная претензия, — вскричала генеральша, — хорошенько их, князь, не щади! Мне уши этим делом прожужжали, и я много крови из-за тебя испортила. Да и поглядеть любопытно. Позови их, а мы сядем. Аглая хорошо придумала. Вы об этом что-нибудь слышали, князь? — обратилась она к князю Щ.

[¶47] “Of course,” said he. “I have heard it spoken about at your house, and I am anxious to see these young men!”

> Russian: — Конечно, слышал, у вас же. Но мне особенно на этих молодых людей поглядеть хочется, — ответил князь Щ.

[¶48] “They are Nihilists, are they not?”

> Russian: — Это самые и есть нигилисты, что ли?

[¶49] “No, they are not Nihilists,” explained Lebedeff, who seemed much excited. “This is another lot—a special group. According to my nephew they are more advanced even than the Nihilists. You are quite wrong, excellency, if you think that your presence will intimidate them; nothing intimidates them. Educated men, learned men even, are to be found among Nihilists; these go further, in that they are men of action. The movement is, properly speaking, a derivative from Nihilism—though they are only known indirectly, and by hearsay, for they never advertise their doings in the papers. They go straight to the point. For them, it is not a question of showing that Pushkin is stupid, or that Russia must be torn in pieces. No; but if they have a great desire for anything, they believe they have a right to get it even at the cost of the lives, say, of eight persons. They are checked by no obstacles. In fact, prince, I should not advise you...”

> Russian: — Нет-с, они не то чтобы нигилисты, — шагнул вперед Лебедев, который тоже чуть не трясся от волнения, — это другие-с, особенные, мой племянник говорил, что они дальше нигилистов ушли-с. Вы напрасно думаете их вашим свидетельством сконфузить, ваше превосходительство; они не сконфузятся-с. Нигилисты все-таки иногда народ сведущий, даже ученый, а эти — дальше пошли-с, потому что прежде всего деловые-с. Это, собственно, некоторое последствие нигилизма, но не прямым путем, а понаслышке и косвенно, и не в статейке какой-нибудь журнальной заявляют себя, а уж прямо на деле-с; не о бессмысленности, например, какого-нибудь там Пушкина дело идет, и не насчет, например, необходимости распадения на части России; нет-с, а теперь уже считается прямо за право, что если очень чего-нибудь захочется, то уж ни пред какими преградами не останавливаться, хотя бы пришлось укокошить при этом восемь персон-с. Но, князь, я все-таки вам не советовал бы...

[¶50] But Muishkin had risen, and was on his way to open the door for his visitors.

> Russian: Но князь уже шел отворять дверь гостям.

[¶51] “You are slandering them, Lebedeff,” said he, smiling. “You are always thinking about your nephew’s conduct. Don’t believe him, Lizabetha Prokofievna. I can assure you Gorsky and Daniloff are exceptions—and that these are only... mistaken. However, I do not care about receiving them here, in public. Excuse me, Lizabetha Prokofievna. They are coming, and you can see them, and then I will take them away. Please come in, gentlemen!”

> Russian: — Вы клевещете, Лебедев, — проговорил он, улыбаясь, — вас очень огорчил ваш племянник. Не верьте ему, Лизавета Прокофьевна. Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи, а эти только... ошибаются... Только мне бы не хотелось здесь, при всех. Извините, Лизавета Прокофьевна, они войдут, я их вам покажу, а потом уведу. Пожалуйте, господа!

[¶52] Another thought tormented him: He wondered was this an arranged business—arranged to happen when he had guests in his house, and in anticipation of his humiliation rather than of his triumph? But he reproached himself bitterly for such a thought, and felt as if he should die of shame if it were discovered. When his new visitors appeared, he was quite ready to believe himself infinitely less to be respected than any of them.

> Russian: Его скорее беспокоила другая мучительная для него мысль. Ему мерещилось: уж не подведено ли кем это дело теперь, именно к этому часу и времени, заранее, именно к этим свидетелям и, может быть, для ожидаемого срама его, а не торжества? Но ему слишком грустно было за свою «чудовищную и злобную мнительность». Он умер бы, кажется, если бы кто-нибудь узнал, что у него такая мысль на уме, и в ту минуту, как вошли его новые гости, он искренно готов был считать себя, из всех, которые были кругом его, последним из последних в нравственном отношении.

[¶53] Four persons entered, led by General Ivolgin, in a state of great excitement, and talking eloquently. “He is for me, undoubtedly!” thought the prince, with a smile. Colia also had joined the party, and was talking with animation to Hippolyte, who listened with a jeering smile on his lips.

> Russian: Вошло пять человек, четыре человека новых гостей и пятый вслед за ними генерал Иволгин, разгоряченный, в волнении и в сильнейшем припадке красноречия. «Этот-то за меня непременно!» — с улыбкой подумал князь. Коля проскользнул вместе со всеми: он горячо говорил с Ипполитом, бывшим в числе посетителей; Ипполит слушал и усмехался.

[¶54] The prince begged the visitors to sit down. They were all so young that it made the proceedings seem even more extraordinary. Ivan Fedorovitch, who really understood nothing of what was going on, felt indignant at the sight of these youths, and would have interfered in some way had it not been for the extreme interest shown by his wife in the affair. He therefore remained, partly through curiosity, partly through good-nature, hoping that his presence might be of some use. But the bow with which General Ivolgin greeted him irritated him anew; he frowned, and decided to be absolutely silent.

> Russian: Князь рассадил гостей. Все они были такой молоденький, такой даже несовершеннолетний народ, что можно было подивиться и случаю и всей происшедшей от него церемонии. Иван Федорович Епанчин, например, ничего не знавший и не понимавший в этом «новом деле», даже вознегодовал, смотря на такую юность, и наверно как-нибудь протестовал бы, если бы не остановила его странная для него горячность его супруги к партикулярным интересам князя. Он, впрочем, остался отчасти из любопытства, отчасти по доброте сердца, надеясь даже помочь и во всяком случае пригодиться авторитетом; но поклон ему издали вошедшего генерала Иволгина привел его снова в негодование; он нахмурился: и решился упорно молчать.

[¶55] As to the rest, one was a man of thirty, the retired officer, now a boxer, who had been with Rogojin, and in his happier days had given fifteen roubles at a time to beggars. Evidently he had joined the others as a comrade to give them moral, and if necessary material, support. The man who had been spoken of as “Pavlicheff’s son,” although he gave the name of Antip Burdovsky, was about twenty-two years of age, fair, thin and rather tall. He was remarkable for the poverty, not to say uncleanliness, of his personal appearance: the sleeves of his overcoat were greasy; his dirty waistcoat, buttoned up to his neck, showed not a trace of linen; a filthy black silk scarf, twisted till it resembled a cord, was round his neck, and his hands were unwashed. He looked round with an air of insolent effrontery. His face, covered with pimples, was neither thoughtful nor even contemptuous; it wore an expression of complacent satisfaction in demanding his rights and in being an aggrieved party. His voice trembled, and he spoke so fast, and with such stammerings, that he might have been taken for a foreigner, though the purest Russian blood ran in his veins. Lebedeff’s nephew, whom the reader has seen already, accompanied him, and also the youth named Hippolyte Terentieff. The latter was only seventeen or eighteen. He had an intelligent face, though it was usually irritated and fretful in expression. His skeleton-like figure, his ghastly complexion, the brightness of his eyes, and the red spots of colour on his cheeks, betrayed the victim of consumption to the most casual glance. He coughed persistently, and panted for breath; it looked as though he had but a few weeks more to live. He was nearly dead with fatigue, and fell, rather than sat, into a chair. The rest bowed as they came in; and being more or less abashed, put on an air of extreme self-assurance. In short, their attitude was not that which one would have expected in men who professed to despise all trivialities, all foolish mundane conventions, and indeed everything, except their own personal interests.

> Russian: В числе четырех молоденьких посетителей один, впрочем, был лет тридцати, отставной «поручик из рогожинской компании, боксер и сам дававший по пятнадцати целковых просителям». Угадывалось, что он сопровождает остальных для куража, в качестве искреннего друга и, буде окажется надобность, для поддержки. Между остальными же первое место и первую роль занимал тот, за которым числилось название «сына Павлищева», хоть он и рекомендовался Антипом Бурдовским. Это был молодой человек, бедно и неряшливо одетый, в сюртуке с засаленными до зеркального лоску рукавами, с жирною, застегнутою доверху жилеткой, с исчезнувшим куда-то бельем, с черным шелковым замасленным донельзя и скатанным в жгут шарфом, с немытыми руками, с чрезвычайно угреватым лицом, белокурый и, если можно так выразиться, с невинно-нахальным взглядом. Он был не низкого роста, худощавый, лет двадцати двух. Ни малейшей иронии, ни малейшей рефлексии не выражалось в лице его; напротив, полное, тупое упоение собственным правом и в то же время нечто доходившее до странной и беспрерывной потребности быть и чувствовать себя постоянно обиженным. Говорил он с волнением, торопясь и запинаясь, как будто не совсем выговаривая слова, точно был косноязычный или даже иностранец, хотя, впрочем, был происхождения совершенно русского. Сопровождал его, во-первых, известный читателям племянник Лебедева, а во-вторых, Ипполит. Ипполит был очень молодой человек, лет семнадцати, может быть и восемнадцати, с умным, но постоянно раздраженным выражением лица, на котором болезнь положила ужасные следы. Он был худ как скелет, бледно-желт, глаза его сверкали, и два красных пятна горели нa щеках. Он беспрерывно кашлял; каждое слово его, почти каждое дыхание сопровождалось хрипом. Видна была чахотка в весьма сильной степени. Казалось, что ему оставалось жить не более двух-трех недель. Он очень устал и прежде всех опустился на стул. Остальные при входе несколько зацеремонились и чуть не сконфузились, смотрели, однако же, важно и видимо боялись как-нибудь уронить достоинство, что странно не гармонировало с их репутацией отрицателей всех бесполезных светских мелочей, предрассудков и чуть ли не всего на свете, кроме собственных интересов.

[¶56] “Antip Burdovsky,” stuttered the son of Pavlicheff.

> Russian: — Антип Бурдовский, — торопясь и запинаясь, провозгласил «сын Павлищева».

[¶57] “Vladimir Doktorenko,” said Lebedeff’s nephew briskly, and with a certain pride, as if he boasted of his name.

> Russian: — Владимир Докторенко, — ясно, отчетливо и как бы даже хвалясь, что он Докторенко, отрекомендовался племянник Лебедева.

[¶58] “Keller,” murmured the retired officer.

> Russian: — Келлер! — пробормотал отставной поручик.

[¶59] “Hippolyte Terentieff,” cried the last-named, in a shrill voice. They sat now in a row facing the prince, and frowned, and played with their caps. All appeared ready to speak, and yet all were silent; the defiant expression on their faces seemed to say, “No, sir, you don’t take us in!” It could be felt that the first word spoken by anyone present would bring a torrent of speech from the whole deputation.

> Russian: — Ипполит Терентьев, — неожиданно визгливым голосом провизжал последний. Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили из одной руки в другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!». Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга.

## 24. Part Two · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/24/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/24/#p-N

[¶0] “I _did_ not expect you, gentlemen,” began the prince. “I have been ill until to-day. A month ago,” he continued, addressing himself to Antip Burdovsky, “I put your business into Gavrila Ardalionovitch Ivolgin’s hands, as I told you then. I do not in the least object to having a personal interview... but you will agree with me that this is hardly the time... I propose that we go into another room, if you will not keep me long... As you see, I have friends here, and believe me...”

> Russian: — Господа, я никого из вас не ожидал, — начал князь, — сам я до сего дня был болен, а дело ваше (обратился он к Антипу Бурдовскому) я еще месяц назад поручил Гавриле Ардалионовичу Иволгину, о чем тогда же вас и уведомил. Впрочем, я не удаляюсь от личного объяснения, только, согласитесь, такой час... я предлагаю пойти со мной в другую комнату, если ненадолго... Здесь теперь мои друзья, и поверьте...

[¶1] “Friends as many as you please, but allow me,” interrupted the harsh voice of Lebedeff’s nephew—“allow me to tell you that you might have treated us rather more politely, and not have kept us waiting at least two hours...

> Russian: — Друзья... сколько угодно, но, однако же, позвольте, — перебил вдруг весьма наставительным тоном, хотя всё еще не возвышая очень голоса, племянник Лебедева, — позвольте же и нам заявить, что вы могли бы с нами поступить поучтивее, а не заставлять нас два часа прождать в вашей лакейской...

[¶2] “No doubt... and I... is that acting like a prince? And you... you may be a general! But I... I am not your valet! And I... I...” stammered Antip Burdovsky. He was extremely excited; his lips trembled, and the resentment of an embittered soul was in his voice. But he spoke so indistinctly that hardly a dozen words could be gathered. “It was a princely action!” sneered Hippolyte.

> Russian: — И, конечно... и я... и это по-княжески! И это... вы, стало быть, генерал! И я вам не лакей! И я, я... — забормотал вдруг в необыкновенном волнении Антип Бурдовский, с дрожащими губами, с разобиженным дрожаньем в голосе, с брызгами, летевшими изо рта, точно весь лопнул или прорвался, но так вдруг заторопился, что с десяти слов его уж и понять нельзя было. — Это было по-княжески! — прокричал визгливым, надтреснутым голосом Ипполит.

[¶3] “If anyone had treated me so,” grumbled the boxer. “I mean to say that if I had been in Burdovsky’s place...I...”

> Russian: — Если б это было со мной, — проворчал боксер, — то есть если б это прямо ко мне относилось, как к благородному человеку, то я бы на месте Бурдовского... я...

[¶4] “Gentlemen, I did not know you were there; I have only just been informed, I assure you,” repeated Muishkin.

> Russian: — Господа, я всего с минуту узнал, что вы здесь, ей-богу, — повторил опять князь.

[¶5] “We are not afraid of your friends, prince,” remarked Lebedeff’s nephew, “for we are within our rights.”

> Russian: — Мы не боимся, князь, ваших друзей, кто бы они ни были, потому что мы в своем праве, — заявил опять племянник Лебедева.

[¶6] The shrill tones of Hippolyte interrupted him. “What right have you... by what right do you demand us to submit this matter, about Burdovsky... to the judgment of your friends? We know only too well what the judgment of your friends will be!...”

> Russian: — Какое, однако ж, позвольте вас спросить, имели вы право, — провизжал опять Ипполит, но уже чрезвычайно разгорячаясь, — выставлять дело Бурдовского на суд ваших друзей? Да мы, может, и не желаем суда ваших друзей; слишком понятно, что может значить суд ваших друзей!..

[¶7] This beginning gave promise of a stormy discussion. The prince was much discouraged, but at last he managed to make himself heard amid the vociferations of his excited visitors. “If you,” he said, addressing Burdovsky—“if you prefer not to speak here, I offer again to go into another room with you... and as to your waiting to see me, I repeat that I only this instant heard...”

> Russian: — Но ведь если вы, наконец, господин Бурдовский, не желаете здесь говорить, — удалось наконец вклеить князю, чрезвычайно пораженному таким началом, — то, говорю вам, пойдемте сейчас в другую комнату, а о вас всех, повторяю вам, сию минуту только услышал...

[¶8] “Well, you have no right, you have no right, no right at all!... Your friends indeed!”... gabbled Burdovsky, defiantly examining the faces round him, and becoming more and more excited. “You have no right!...” As he ended thus abruptly, he leant forward, staring at the prince with his short-sighted, bloodshot eyes. The latter was so astonished, that he did not reply, but looked steadily at him in return.

> Russian: — Но права не имеете, права не имеете, права не имеете!.. ваших друзей... Вот!.. — залепетал вдруг снова Бурдовский, дико и опасливо осматриваясь кругом и тем более горячась, чем больше не доверял и дичился, — вы не имеете права! — и, проговорив это, резко остановился, точно оборвал, и, безмолвно выпучив близорукие, чрезвычайно выпуклые, с красными толстыми жилками глаза, вопросительно уставился на князя, наклонившись вперед всем своим корпусом. На этот раз князь до того удивился, что и сам замолчал и тоже смотрел на него, выпучив глаза и ни слова не говоря.

[¶9] “Lef Nicolaievitch!” interposed Madame Epanchin, suddenly, “read this at once, this very moment! It is about this business.”

> Russian: — Лев Николаевич! — позвала вдруг Лизавета Прокофьевна, — вот прочти это сейчас, сию же минуту, это прямо до твоего дела касается.

[¶10] She held out a weekly comic paper, pointing to an article on one of its pages. Just as the visitors were coming in, Lebedeff, wishing to ingratiate himself with the great lady, had pulled this paper from his pocket, and presented it to her, indicating a few columns marked in pencil. Lizabetha Prokofievna had had time to read some of it, and was greatly upset.

> Russian: Она торопливо протянула ему одну еженедельную газету из юмористических и указала пальцем статью. Лебедев, когда еще входили гости, подскочил сбоку к Лизавете Прокофьевне, за милостями которой ухаживал, и, ни слова не говоря, вынув из бокового своего кармана эту газету, подставил ей прямо на глаза, указывая отчеркнутый столбец. То, что уже успела прочесть Лизавета Прокофьевна, поразило и взволновало ее ужасно.

[¶11] “Would it not be better to peruse it alone... later,” asked the prince, nervously.

> Russian: — Не лучше ли, однако, не вслух, — пролепетал князь, очень смущенный, — я бы прочел один... после...

[¶12] “No, no, read it—read it at once directly, and aloud, aloud!” cried she, calling Colia to her and giving him the journal.—“Read it aloud, so that everyone may hear it!”

> Russian: — Так прочти же лучше ты, читай сейчас, вслух! вслух! — обратилась Лизавета Прокофьевна к Коле, с нетерпением выхватив из рук князя газету, до которой тот едва еще успел дотронуться, — всем вслух, чтобы каждому было слышно.

[¶13] An impetuous woman, Lizabetha Prokofievna sometimes weighed her anchors and put out to sea quite regardless of the possible storms she might encounter. Ivan Fedorovitch felt a sudden pang of alarm, but the others were merely curious, and somewhat surprised. Colia unfolded the paper, and began to read, in his clear, high-pitched voice, the following article:

> Russian: Лизавета Прокофьевна была дама горячая и увлекающаяся, так что вдруг и разом, долго не думая, подымала иногда все якоря и пускалась в открытое море, не справляясь с погодой. Иван Федорович с беспокойством пошевелился. Но покамест все в первую минуту поневоле остановились и ждали в недоумении, Коля развернул газету и начал вслух с показанного ему подскочившим Лебедевым места.

[¶14] “Proletarians and scions of nobility! An episode of the brigandage of today and every day! Progress! Reform! Justice!”

> Russian: _«Пролетарии и отпрыски, эпизод из дневных и вседневных грабежей! Прогресс! Реформа! Справедливость!_

[¶15] “Strange things are going on in our so-called Holy Russia in this age of reform and great enterprises; this age of patriotism in which hundreds of millions are yearly sent abroad; in which industry is encouraged, and the hands of Labour paralyzed, etc.; there is no end to this, gentlemen, so let us come to the point. A strange thing has happened to a scion of our defunct aristocracy. (_De profundis!_) The grandfathers of these scions ruined themselves at the gaming-tables; their fathers were forced to serve as officers or subalterns; some have died just as they were about to be tried for innocent thoughtlessness in the handling of public funds. Their children are sometimes congenital idiots, like the hero of our story; sometimes they are found in the dock at the Assizes, where they are generally acquitted by the jury for edifying motives; sometimes they distinguish themselves by one of those burning scandals that amaze the public and add another blot to the stained record of our age. Six months ago—that is, last winter—this particular scion returned to Russia, wearing gaiters like a foreigner, and shivering with cold in an old scantily-lined cloak. He had come from Switzerland, where he had just undergone a successful course of treatment for idiocy (_sic!_). Certainly Fortune favoured him, for, apart from the interesting malady of which he was cured in Switzerland (can there be a cure for idiocy?) his story proves the truth of the Russian proverb that ‘happiness is the right of certain classes!’ Judge for yourselves. Our subject was an infant in arms when he lost his father, an officer who died just as he was about to be court-martialled for gambling away the funds of his company, and perhaps also for flogging a subordinate to excess (remember the good old days, gentlemen). The orphan was brought up by the charity of a very rich Russian landowner. In the good old days, this man, whom we will call P——, owned four thousand souls as serfs (souls as serfs!—can you understand such an expression, gentlemen? I cannot; it must be looked up in a dictionary before one can understand it; these things of a bygone day are already unintelligible to us). He appears to have been one of those Russian parasites who lead an idle existence abroad, spending the summer at some spa, and the winter in Paris, to the greater profit of the organizers of public balls. It may safely be said that the manager of the Chateau des Fleurs (lucky man!) pocketed at least a third of the money paid by Russian peasants to their lords in the days of serfdom. However this may be, the gay P—— brought up the orphan like a prince, provided him with tutors and governesses (pretty, of course!) whom he chose himself in Paris. But the little aristocrat, the last of his noble race, was an idiot. The governesses, recruited at the Chateau des Fleurs, laboured in vain; at twenty years of age their pupil could not speak in any language, not even Russian. But ignorance of the latter was still excusable. At last P—— was seized with a strange notion; he imagined that in Switzerland they could change an idiot into a man of sense. After all, the idea was quite logical; a parasite and landowner naturally supposed that intelligence was a marketable commodity like everything else, and that in Switzerland especially it could be bought for money. The case was entrusted to a celebrated Swiss professor, and cost thousands of roubles; the treatment lasted five years. Needless to say, the idiot did not become intelligent, but it is alleged that he grew into something more or less resembling a man. At this stage P—— died suddenly, and, as usual, he had made no will and left his affairs in disorder. A crowd of eager claimants arose, who cared nothing about any last scion of a noble race undergoing treatment in Switzerland, at the expense of the deceased, as a congenital idiot. Idiot though he was, the noble scion tried to cheat his professor, and they say he succeeded in getting him to continue the treatment gratis for two years, by concealing the death of his benefactor. But the professor himself was a charlatan. Getting anxious at last when no money was forthcoming, and alarmed above all by his patient’s appetite, he presented him with a pair of old gaiters and a shabby cloak and packed him off to Russia, third class. It would seem that Fortune had turned her back upon our hero. Not at all; Fortune, who lets whole populations die of hunger, showered all her gifts at once upon the little aristocrat, like Kryloff’s Cloud which passes over an arid plain and empties itself into the sea. He had scarcely arrived in St. Petersburg, when a relation of his mother’s (who was of bourgeois origin, of course), died at Moscow. He was a merchant, an Old Believer, and he had no children. He left a fortune of several millions in good current coin, and everything came to our noble scion, our gaitered baron, formerly treated for idiocy in a Swiss lunatic asylum. Instantly the scene changed, crowds of friends gathered round our baron, who meanwhile had lost his head over a celebrated demi-mondaine; he even discovered some relations; moreover a number of young girls of high birth burned to be united to him in lawful matrimony. Could anyone possibly imagine a better match? Aristocrat, millionaire, and idiot, he has every advantage! One might hunt in vain for his equal, even with the lantern of Diogenes; his like is not to be had even by getting it made to order!”

> Russian: Странные дела случаются па нашей так называемой святой Руси, в наш век реформ и компанейских инициатив, век национальности и сотен миллионов, вывозимых каждый год за границу, век поощрения промышленности и паралича рабочих рук! и т. д., и т. д., всего не перечтешь, господа, а потому прямо к делу Случился странный анекдот с одним из отпрысков миновавшего помещичьего нашего барства (de profundis), из тех, впрочем, отпрысков. которых еще деды проигрались окончательно на рулетках, отцы принуждены были служить в юнкерах и поручиках и, по обыкновению, умирали под судом за какой-нибудь невинный прочет в казенной сумме, а дети которых, подобно герою нашего рассказа, или растут идиотами, или попадаются даже в уголовных делах, за что, впрочем, в видах назидания и исправления, оправдываются присяжными; или, наконец, кончают тем, что отпускают один из тех анекдотов, которые дивят публику и позорят и без того уже довольно зазорное время наше. Наш отпрыск, назад тому с полгода, обутый в штиблеты по-иностранному и дрожа в ничем не подбитой шинелишке, воротился зимой в Россию из Швейцарии, где лечился от идиотизма (sic!) Надо признаться, что ему везло-таки счастье, так что он; уж и не говоря об интересной болезни своей, от которой лечился в Швейцарии (ну, можно ли лечиться от идиотизма, представьте себе это?!!), мог бы доказать собою верность русской пословицы: известному разряду людей — счастье! Рассудите сами: оставшись еще грудным ребенком по смерти отца, говорят, поручика, умершего под судом за внезапное исчезновение в картишках всей ротной суммы, а может быть, и за пересыпанную с излишком дачу розог подчиненному (старое-то время помните, господа!), наш барон взят был из милости на воспитание одним из очень богатых русских помещиков. Этот русский помещик, — назовем его хоть П., — владетель в прежнее золотое время четырех тысяч крепостных душ (крепостные души! понимаете ли вы, господа, такое выражение? Я не понимаю. Надо справляться с толковым словарем: «свежо предание, а верится с трудом»), был, по-видимому, один из тех русских лежебок и тунеядцев, что проводили свою праздную жизнь за границей, летом на водах, а зимой в парижском Шато-де-Флёре, где и оставили в свой век необъятные суммы. Можно было положительно сказать, что по крайней мере одна треть оброка всего прежнего крепостного состояния получалась содержателем парижского Шато-де-Флёра (то-то счастливый-то человек!). Как бы то ни было, а беспечный П. воспитал сиротку-барчонка по-княжески, нанимал ему гувернеров и гувернанток (без сомнения, хорошеньких), которых, кстати, сам привозил из Парижа. Но последний в роде барский отпрыск был идиот Шатодефлёрские гувернантки не помогли, и до двадцати лет наш воспитанник не научился даже говорить ни на каком языке, не исключая и русского. Последнее, впрочем, простительно. Наконец в русскую крепостниковую голову П. зашла фантазия, что идиота можно научить уму в Швейцарии, — фантазия, впрочем, логическая: тунеядец и проприетер, естественно, мог вообразить, что за деньги даже и ум на рынке можно купить, тем более в Швейцарии. Прошло пять лет лечения в Швейцарии у известного какого-то профессора, и денег истрачены были тысячи: идиот, разумеется, умным не сделался, но на человека, говорят, все-таки стал походить, без сомнения, с грехом пополам. Вдруг П. умирает скоропостижно. Завещания, разумеется, никакого, дела, по обыкновению, в беспорядке, наследников жадных куча, и которым уже нет ни малейшего дела до последних в роде отпрысков, лечимых из милости от родового идиотизма в Швейцарии. Отпрыск, хоть и идиот, а все-таки попробовал было надуть своего профессора и два года, говорят, успел пролечиться у него даром, скрывая от него смерть своего благодетеля. Но профессор был сам шарлатан порядочный; испугавшись наконец безденежья, а пуще всего аппетита своего двадцатипятилетнего тунеядца, он обул его в свои старые штиблетишки, подарил ему свою истрепанную шинель и отправил его из милости, в третьем классе, nach Russland, — с плеч долой из Швейцарии. Казалось бы, счастье повернулось к нашему герою задом. Не тут-то было-с: фортуна, убивающая голодною смертью целые губернии, проливает все свои дары разом на аристократика, как крыловская _Туча,_ пронесшаяся над иссохшим полем и разлившаяся над океаном. Почти в самое то мгновение, как явился он из Швейцарии в Петербург, умирает в Москве один из родственников его матери (бывшей, разумеется, из купчих), старый бездетный бобыль, купец, бородач и раскольник, и оставляет несколько миллионов наследства, бесспорного, круглого, чистого, наличного — и (вот бы нам с вами, читатель!) всё это нашему отпрыску, всё это нашему барону, лечившемуся от идиотизма в Швейцарии! Ну, тут уже музыка заиграла не та. Около нашего барона в штиблетах, приударившего было за одною известною красавицей-содержанкой, собралась вдруг целая толпа друзей и приятелей, нашлись даже родственники, а пуще всего целые толпы благородных дев, алчущих и жаждущих законного брака, и чего же лучше: аристократ, миллионер, идиот — все качества разом, такого мужа и с фонарем не отыщешь, и на заказ не сделаешь!..».

[¶16] “Oh, I don’t know what this means” cried Ivan Fedorovitch, transported with indignation.

> Russian: — Это... это уж я не понимаю! — вскричал Иван Федорович в высочайшей степени негодования.

[¶17] “Leave off, Colia,” begged the prince. Exclamations arose on all sides.

> Russian: — Перестаньте, Коля! — вскричал князь умоляющим голосом. Раздались восклицания со всех сторон.

[¶18] “Let him go on reading at all costs!” ordered Lizabetha Prokofievna, evidently preserving her composure by a desperate effort. “Prince, if the reading is stopped, you and I will quarrel.”

> Russian: — Читать! Читать во что бы то ни стало! — отрезала Лизавета Прокофьевна, видимо с чрезвычайным усилием себя сдерживая. — Князь! если оставят читать — мы поссоримся.

[¶19] Colia had no choice but to obey. With crimson cheeks he read on unsteadily:

> Russian: Нечего было делать, Коля, разгоряченный, красный, в волнении, взволнованным голосом стал продолжать чтение:

[¶20] “But while our young millionaire dwelt as it were in the Empyrean, something new occurred. One fine morning a man called upon him, calm and severe of aspect, distinguished, but plainly dressed. Politely, but in dignified terms, as befitted his errand, he briefly explained the motive for his visit. He was a lawyer of enlightened views; his client was a young man who had consulted him in confidence. This young man was no other than the son of P——, though he bears another name. In his youth P——, the sensualist, had seduced a young girl, poor but respectable. She was a serf, but had received a European education. Finding that a child was expected, he hastened her marriage with a man of noble character who had loved her for a long time. He helped the young couple for a time, but he was soon obliged to give up, for the high-minded husband refused to accept anything from him. Soon the careless nobleman forgot all about his former mistress and the child she had borne him; then, as we know, he died intestate. P——’s son, born after his mother’s marriage, found a true father in the generous man whose name he bore. But when he also died, the orphan was left to provide for himself, his mother now being an invalid who had lost the use of her limbs. Leaving her in a distant province, he came to the capital in search of pupils. By dint of daily toil he earned enough to enable him to follow the college courses, and at last to enter the university. But what can one earn by teaching the children of Russian merchants at ten copecks a lesson, especially with an invalid mother to keep? Even her death did not much diminish the hardships of the young man’s struggle for existence. Now this is the question: how, in the name of justice, should our scion have argued the case? Our readers will think, no doubt, that he would say to himself: ‘P—— showered benefits upon me all my life; he spent tens of thousands of roubles to educate me, to provide me with governesses, and to keep me under treatment in Switzerland. Now I am a millionaire, and P——’s son, a noble young man who is not responsible for the faults of his careless and forgetful father, is wearing himself out giving ill-paid lessons. According to justice, all that was done for me ought to have been done for him. The enormous sums spent upon me were not really mine; they came to me by an error of blind Fortune, when they ought to have gone to P——’s son. They should have gone to benefit him, not me, in whom P—— interested himself by a mere caprice, instead of doing his duty as a father. If I wished to behave nobly, justly, and with delicacy, I ought to bestow half my fortune upon the son of my benefactor; but as economy is my favourite virtue, and I know this is not a case in which the law can intervene, I will not give up half my millions. But it would be too openly vile, too flagrantly infamous, if I did not at least restore to P——’s son the tens of thousands of roubles spent in curing my idiocy. This is simply a case of conscience and of strict justice. Whatever would have become of me if P—— had not looked after my education, and had taken care of his own son instead of me?’

> Russian: «Но между тем как скороспелый миллионер наш находился, так сказать, в эмпиреях, произошло совершенно постороннее обстоятельство. В одно прекрасное утро является к нему один посетитель, с спокойным и строгим лицом, с вежливою, но достойною и справедливою речью, одетый скромно и благородно, с видимым прогрессивным оттенком в мысли, и в двух словах объясняет причину своего визита: он — известный адвокат; ему поручено одно дело одним молодым человеком; он является от его имени. Этот молодой человек есть ни более ни менее как сын покойного П., хотя носит другое имя. Сладострастный П., обольстив в своей молодости одну честную, бедную девушку из дворовых, но европейски воспитанную (причем, разумеется, примешались баронские права миновавшего крепостного состояния), и заметив неминуемое, но ближайшее последствие своей связи, выдал ее поскорее замуж за одного промышляющего и даже служащего человека с благородным характером, уже давно любившего эту девушку. Сначала он помогал новобрачным, но скоро ему в принятии от него помощи было отказано благородным характером ее мужа. Прошло несколько времени, и П. мало-помалу успел забыть и о девушке, и о прижитом с нею сыне своем, а потом, как известно, и умер без распоряжений. Между тем его сын, родившийся уже в законном браке, но возросший под другою фамилией и совершенно усыновленный благородным характером мужа его матери, тем не менее в свое время умершим, остался совершенно при одних своих средствах и с болезненною, страдающею, без ног, матерью в одной из отдаленных губерний; сам же в столице добывал деньги ежедневным благородным трудом от купеческих уроков и тем содержал себя сначала в гимназии, а потом слушателем полезных ему лекций, имея в виду дальнейшую цель. Но много ли получишь от русского купца за уроки по гривеннику, да еще с болезненною, без ног, матерью, которая, наконец, и своею смертью в отдаленной губернии совсем почти не облегчила его? Теперь вопрос: как по справедливости должен был рассудить наш отпрыск? Вы, конечно, думаете, читатель, что он сказал себе так: „Я всю жизнь мою пользовался всеми дарами П.; на воспитание мое, на гувернанток и на излечение от идиотизма пошли десятки тысяч в Швейцарию; и вот я теперь с миллионами, а благородный характер сына П., ни в чем не виноватого в проступках своего легкомысленного и позабывшего его отца, погибает на уроках. Всё то, что пошло на меня, по справедливости должно было пойти на него. Эти громадные суммы, на меня истраченные, в сущности не мои. Это была только слепая ошибка фортуны; они следовали сыну П. На него должны были быть употреблены, а не на меня — порождение фантастической прихоти легкомысленного и забывчивого П. Если б я был вполне благороден, деликатен, справедлив, то я должен бы был отдать его сыну половину всего моего наследства; но так как я прежде всего человек расчетливый и слишком хорошо понимаю, что это дело не юридическое, то я половину моих миллионов не дам. Но по крайней мере уж слишком низко и бесстыдно (отпрыск забыл, что и не расчетливо) будет с моей стороны, если я не возвращу теперь тех десятков тысяч, которые пошли на мой идиотизм от П., его сыну. Тут одна только совесть и справедливость! Ибо что бы со мной было, если бы П. не взял меня на воспитание, а вместо меня заботился бы о своем сыне?“.

[¶21] “No, gentlemen, our scions of the nobility do not reason thus. The lawyer, who had taken up the matter purely out of friendship to the young man, and almost against his will, invoked every consideration of justice, delicacy, honour, and even plain figures; in vain, the ex-patient of the Swiss lunatic asylum was inflexible. All this might pass, but the sequel is absolutely unpardonable, and not to be excused by any interesting malady. This millionaire, having but just discarded the old gaiters of his professor, could not even understand that the noble young man slaving away at his lessons was not asking for charitable help, but for his rightful due, though the debt was not a legal one; that, correctly speaking, he was not asking for anything, but it was merely his friends who had thought fit to bestir themselves on his behalf. With the cool insolence of a bloated capitalist, secure in his millions, he majestically drew a banknote for fifty roubles from his pocket-book and sent it to the noble young man as a humiliating piece of charity. You can hardly believe it, gentlemen! You are scandalized and disgusted; you cry out in indignation! But that is what he did! Needless to say, the money was returned, or rather flung back in his face. The case is not within the province of the law, it must be referred to the tribunal of public opinion; this is what we now do, guaranteeing the truth of all the details which we have related.”

> Russian: Но нет, господа! Наши отпрыски рассуждают не так. Как ни представлял ему адвокат молодого человека, взявшийся хлопотать за него единственно из дружбы и почти против его воли, почти насильно, как ни выставлял пред ним обязанности чести, благородства, справедливости и даже простого расчета, швейцарский воспитанник остался непреклонен, и что ж? Это всё бы еще ничего, а вот что уже действительно непростительно и никакою интересною болезнью неизвинимо: этот едва вышедший из штиблет своего профессора миллионер не мог даже и того смекнуть, что не милости и не вспоможения просит от него благородный характер молодого человека, убивающий себя на уроках, а своего права и своего должного, хотя бы и не юридического, и даже не просит, а за него только друзья ходатайствуют. С величественным видом и упоением от полученной возможности безнаказанно давить людей своими миллионами наш отпрыск вынимает пятидесятирублевую бумажку и посылает благородному молодому человеку в виде наглого подаяния. Вы не верите, господа? Вы возмущены, вы оскорблены, вы прорываетесь криком негодования; но он сделал это, однако же! Разумеется, деньги тотчас же были ему возвращены, так сказать, брошены обратно в лицо. Чем же остается разрешить это дело! Дело не юридическое, остается одна только гласность! Мы передаем анекдот этот публике, ручаясь за его достоверность. Говорят, один из известнейших юмористов наших обмолвился при этом восхитительною эпиграммой, достойною занять место не только в губернских, но и в столичных очерках наших нравов:

[¶22] When Colia had finished reading, he handed the paper to the prince, and retired silently to a corner of the room, hiding his face in his hands. He was overcome by a feeling of inexpressible shame; his boyish sensitiveness was wounded beyond endurance. It seemed to him that something extraordinary, some sudden catastrophe had occurred, and that he was almost the cause of it, because he had read the article aloud.

> Russian: Лева Шнейдера шинелью Пятилетие играл И обычной канителью Время наполнял. Возвратясь в штиблетах узких, Миллион наследства взял, Богу молится по-русски, А студентов обокрал». Когда Коля кончил, то передал поскорей газету князю и, ни слова не говоря, бросился в угол, плотно уткнулся в него и закрыл руками лицо. Ему было невыносимо стыдно, и его детская, еще не успевшая привыкнуть к грязи впечатлительность была возмущена даже сверх меры. Ему казалось, что произошло что-то необычайное, всё разом разрушившее, и что чуть ли уж и сам он тому не причиной, уж тем одним, что вслух прочел это.

[¶23] Yet all the others were similarly affected. The girls were uncomfortable and ashamed. Lizabetha Prokofievna restrained her violent anger by a great effort; perhaps she bitterly regretted her interference in the matter; for the present she kept silence. The prince felt as very shy people often do in such a case; he was so ashamed of the conduct of other people, so humiliated for his guests, that he dared not look them in the face. Ptitsin, Varia, Gania, and Lebedeff himself, all looked rather confused. Stranger still, Hippolyte and the “son of Pavlicheff” also seemed slightly surprised, and Lebedeff’s nephew was obviously far from pleased. The boxer alone was perfectly calm; he twisted his moustaches with affected dignity, and if his eyes were cast down it was certainly not in confusion, but rather in noble modesty, as if he did not wish to be insolent in his triumph. It was evident that he was delighted with the article.

> Russian: Но и все, казалось, ощущали нечто в этом же роде. Девицам было очень неловко и стыдно. Лизавета Прокофьевна сдерживала в себе чрезвычайный гнев и тоже, может быть, горько раскаивалась, что ввязалась в дело; теперь она молчала. С князем происходило то же, что часто бывает в подобных случаях с слишком застенчивыми людьми: он до того застыдился чужого поступка, до того ему стало стыдно за своих гостей, что в первое мгновение он и поглядеть на них боялся. Птицын, Варя, Ганя, даже Лебедев — все имели как бы несколько сконфуженный вид. Страннее всего, что Ипполит и «сын Павлищева» были тоже как бы чем-то изумлены; племянник Лебедева был тоже видимо недоволен. Один боксер сидел совершенно спокойный, покручивая усы, с видом важным и несколько опустив глаза, но не от смущения, а, напротив, казалось, как бы из благородной скромности и от слишком очевидного торжества. По всему видно было, что статья ему чрезвычайно нравится.

[¶24] “The devil knows what it means,” growled Ivan Fedorovitch, under his breath; “it must have taken the united wits of fifty footmen to write it.”

> Russian: — Это черт знает что такое, — проворчал вполголоса Иван Федорович, — точно пятьдесят лакеев вместе собирались сочинять и сочинили.

[¶25] “May I ask your reason for such an insulting supposition, sir?” said Hippolyte, trembling with rage.

> Russian: — А па-азвольте спросить, милостивый государь, как можете вы оскорблять подобными предположениями? — заявил и весь затрепетал Ипполит.

[¶26] “You will admit yourself, general, that for an honourable man, if the author is an honourable man, that is an—an insult,” growled the boxer suddenly, with convulsive jerkings of his shoulders.

> Russian: — Это, это, это для благородного человека... согласитесь сами, генерал, если благородный человек, то это уж оскорбительно! — проворчал боксер, тоже вдруг с чего-то встрепенувшись, покручивая усы и подергивая плечами и корпусом.

[¶27] “In the first place, it is not for you to address me as ‘sir,’ and, in the second place, I refuse to give you any explanation,” said Ivan Fedorovitch vehemently; and he rose without another word, and went and stood on the first step of the flight that led from the verandah to the street, turning his back on the company. He was indignant with Lizabetha Prokofievna, who did not think of moving even now.

> Russian: — Во-первых, я вам не «милостивый государь», а во-вторых, я вам никакого объяснения давать не намерен, — резко ответил ужасно разгорячившийся Иван Федорович, встал с места и, не говоря ни слова, отошел к выходу с террасы и стал на верхней ступеньке спиной к публике, — в величайшем негодовании на Лизавету Прокофьевну, даже и теперь не думавшую трогаться с своего места.

[¶28] “Gentlemen, gentlemen, let me speak at last,” cried the prince, anxious and agitated. “Please let us understand one another. I say nothing about the article, gentlemen, except that every word is false; I say this because you know it as well as I do. It is shameful. I should be surprised if any one of you could have written it.”

> Russian: — Господа, господа, позвольте же наконец, господа, говорить, — в тоске и в волнении восклицал князь, — и сделайте одолжение, будемте говорить так, чтобы понимать друг друга. Я ничего, господа, насчет статьи, пускай, только ведь это, господа, всё неправда, что в статье напечатано; я потому говорю, что вы сами это знаете; даже стыдно. Так что я решительно удивляюсь, если это из вас кто-нибудь написал.

[¶29] “I did not know of its existence till this moment,” declared Hippolyte. “I do not approve of it.”

> Russian: — Я ничего до этой самой минуты не знал про эту статью, — заявил Ипполит, — я не одобряю эту статью.

[¶30] “I knew it had been written, but I would not have advised its publication,” said Lebedeff’s nephew, “because it is premature.”

> Russian: — Я хотя и знал, что она написана, но... я тоже не советовал бы печатать, потому что рано, — прибавил племянник Лебедева.

[¶31] “I knew it, but I have a right. I... I...” stammered the “son of Pavlicheff.”

> Russian: — И знал, но я имею право... я... — забормотал «сын Павлищева».

[¶32] “What! Did you write all that yourself? Is it possible?” asked the prince, regarding Burdovsky with curiosity.

> Russian: — Как! Вы сами всё это сочинили? — спросил князь, с любопытством смотря на Бурдовского. — Да быть же не может!

[¶33] “One might dispute your right to ask such questions,” observed Lebedeff’s nephew.

> Russian: — Можно, однако же, и не признавать вашего права к подобным вопросам, — вступился племянник Лебедева.

[¶34] “I was only surprised that Mr. Burdovsky should have—however, this is what I have to say. Since you had already given the matter publicity, why did you object just now, when I began to speak of it to my friends?”

> Russian: — Я ведь только удивился, что господину Бурдовскому удалось... но... я хочу сказать, что если вы уже предали это дело гласности, то почему же вы давеча так обиделись, когда я при друзьях моих об этом же деле заговорил?

[¶35] “At last!” murmured Lizabetha Prokofievna indignantly.

> Russian: — Наконец-то! — пробормотала в негодовании Лизавета Прокофьевна.

[¶36] Lebedeff could restrain himself no longer; he made his way through the row of chairs. “Prince,” he cried, “you are forgetting that if you consented to receive and hear them, it was only because of your kind heart which has no equal, for they had not the least right to demand it, especially as you had placed the matter in the hands of Gavrila Ardalionovitch, which was also extremely kind of you. You are also forgetting, most excellent prince, that you are with friends, a select company; you cannot sacrifice them to these gentlemen, and it is only for you to have them turned out this instant. As the master of the house I shall have great pleasure ....”

> Russian: — И даже, князь, вы изволили позабыть, — проскользнул вдруг между стульями неутерпевший Лебедев, чуть не в лихорадке, — изволили позабыть-с, что одна только добрая воля ваша и беспримерная доброта вашего сердца была их принять и прослушать и что никакого они права не имеют так требовать, тем более что вы дело это уже поручили Гавриле Ардалионовичу, да и то тоже по чрезмерной доброте вашей так поступили, а что теперь, сиятельнейший князь, оставаясь среди избранных друзей ваших, вы не можете жертвовать такою компанией для этих господ-с и могли бы всех этих господ, так сказать, сей же час проводить с крыльца-с, так что я в качестве хозяина дома с чрезвычайным даже удовольствием-с...

[¶37] “Quite right!” agreed General Ivolgin in a loud voice.

> Russian: — Совершенно справедливо! — прогремел вдруг из глубины комнаты генерал Иволгин.

[¶38] “That will do, Lebedeff, that will do—” began the prince, when an indignant outcry drowned his words.

> Russian: — Довольно, Лебедев, довольно, довольно... — начал было князь, но целый взрыв негодования покрыл его слова.

[¶39] “Excuse me, prince, excuse me, but now that will not do,” shouted Lebedeff’s nephew, his voice dominating all the others. “The matter must be clearly stated, for it is obviously not properly understood. They are calling in some legal chicanery, and upon that ground they are threatening to turn us out of the house! Really, prince, do you think we are such fools as not to be aware that this matter does not come within the law, and that legally we cannot claim a rouble from you? But we are also aware that if actual law is not on our side, human law is for us, natural law, the law of common-sense and conscience, which is no less binding upon every noble and honest man—that is, every man of sane judgment—because it is not to be found in miserable legal codes. If we come here without fear of being turned out (as was threatened just now) because of the imperative tone of our demand, and the unseemliness of such a visit at this late hour (though it was not late when we arrived, we were kept waiting in your anteroom), if, I say, we came in without fear, it is just because we expected to find you a man of sense; I mean, a man of honour and conscience. It is quite true that we did not present ourselves humbly, like your flatterers and parasites, but holding up our heads as befits independent men. We present no petition, but a proud and free demand (note it well, we do not beseech, we demand!). We ask you fairly and squarely in a dignified manner. Do you believe that in this affair of Burdovsky you have right on your side? Do you admit that Pavlicheff overwhelmed you with benefits, and perhaps saved your life? If you admit it (which we take for granted), do you intend, now that you are a millionaire, and do you not think it in conformity with justice, to indemnify Burdovsky? Yes or no? If it is yes, or, in other words, if you possess what you call honour and conscience, and we more justly call common-sense, then accede to our demand, and the matter is at an end. Give us satisfaction, without entreaties or thanks from us; do not expect thanks from us, for what you do will be done not for our sake, but for the sake of justice. If you refuse to satisfy us, that is, if your answer is no, we will go away at once, and there will be an end of the matter. But we will tell you to your face before the present company that you are a man of vulgar and undeveloped mind; we will openly deny you the right to speak in future of your honour and conscience, for you have not paid the fair price of such a right. I have no more to say—I have put the question before you. Now turn us out if you dare. You can do it; force is on your side. But remember that we do not beseech, we demand! We do not beseech, we demand!”

> Russian: — Нет, извините, князь, извините, теперь уж этого не довольно! — почти перекричал всех племянник Лебедева. — Теперь надо дело ясно и твердо постановить, потому что его видимо не понимают. Тут юридические крючки замешались, и на основании этих крючков нам угрожают вытолкать нас с крыльца! Да неужели же, князь, вы почитаете нас до такой уже степени, дураками, что мы и сами не понимаем, до какой степени наше дело не юридическое, и что если разбирать юридически, то мы и одного целкового с вас не имеем права потребовать по закону? Но мы именно понимаем, что если тут нет права юридического, то зато есть право человеческое, натуральное, право здравого смысла и голоса совести, и пусть это право наше не записано ни в каком гнилом человеческом кодексе, но благородный и честный человек, то есть всё равно что здравомыслящий человек, обязан оставаться благородным и честным человеком даже и в тех пунктах, которые не записаны в кодексах. Потому-то мы и вошли сюда, не боясь, что нас сбросят с крыльца (как вы угрожали сейчас) за то только, что мы _не просим,_ а _требуем,_ и за неприличие визита в такой поздний час (хотя мы пришли и не в поздний час, а вы же нас в лакейской прождать заставили), потому-то, говорю, и пришли, ничего не боясь, что предположили в вас именно человека с здравым смыслом, то есть с честью и совестью. Да, это правда, мы вошли не смиренно, не как прихлебатели и искатели ваши, а подняв голову, как свободные люди, и отнюдь не с просьбой, а с свободным и гордым требованием (слышите, не с просьбой, а требованием, зарубите себе это!). Мы с достоинством и прямо ставим пред вами вопрос: признаете ли вы себя в деле Бурдовского правым или неправым? Признаете ли вы себя облагодетельствованным и даже, может быть, спасенным от смерти Павлищевым? Если признаете (что очевидно), то намерены ли вы, или находите ли вы справедливым по совести, в свою очередь получив миллионы, вознаградить нуждающегося сына Павлищева, хотя бы он и носил имя Бурдовского? Да или нет? Если _да,_ то есть, другими словами, если в вас есть то, что вы называете на языке вашем честью и совестью и что мы точнее обозначаем названием здравого смысла, то удовлетворите нас, и дело с концом. Удовлетворите без просьб и без благодарностей с нашей стороны, не ждите их от нас, потому что вы делаете не для нас, а для справедливости. Если же вы не захотите нас удовлетворить, то есть ответите: _нет,_ то мы сейчас уходим, и дело прекращается; вам же в глаза говорим, при всех ваших свидетелях, что вы человек с умом грубым и с развитием низким; что называться впредь человеком с честью и совестью вы не смеете и не имеете права, что это право вы слишком дешево хотите купить. Я кончил. Я постановил вопрос. Гоните же теперь нас с крыльца, если смеете. Вы можете это сделать, вы в силе. Но вспомните, что мы все-таки требуем, а не просим. Требуем, а не просим!..

[¶40] With these last excited words, Lebedeff’s nephew was silent.

> Russian: Племянник Лебедева, очень разгорячившийся, остановился.

[¶41] “We demand, we demand, we demand, we do not beseech,” spluttered Burdovsky, red as a lobster.

> Russian: — Требуем, требуем, требуем, а не просим!.. — залепетал Бурдовский и покраснел как рак.

[¶42] The speech of Lebedeff’s nephew caused a certain stir among the company; murmurs arose, though with the exception of Lebedeff, who was still very much excited, everyone was careful not to interfere in the matter. Strangely enough, Lebedeff, although on the prince’s side, seemed quite proud of his nephew’s eloquence. Gratified vanity was visible in the glances he cast upon the assembled company.

> Russian: После слов племянника Лебедева последовало некоторое всеобщее движение и поднялся даже ропот, хотя во всем обществе все видимо избегали вмешиваться в дело, кроме разве одного только Лебедева, бывшего точно в лихорадке. (Странное дело: Лебедев, очевидно стоявший за князя; как будто ощущал теперь некоторое удовольствие фамильной гордости после речи своего племянника; по крайней мере, с некоторым особенным видом довольства оглядел всю публику).

[¶43] “In my opinion, Mr. Doktorenko,” said the prince, in rather a low voice, “you are quite right in at least half of what you say. I would go further and say that you are altogether right, and that I quite agree with you, if there were not something lacking in your speech. I cannot undertake to say precisely what it is, but you have certainly omitted something, and you cannot be quite just while there is something lacking. But let us put that aside and return to the point. Tell me what induced you to publish this article. Every word of it is a calumny, and I think, gentlemen, that you have been guilty of a mean action.”

> Russian: — По моему мнению, — начал князь довольно тихо, — по моему мнению, вы, господин Докторенко, во всем том, что сказали сейчас, наполовину совершенно правы, даже я согласен, что на гораздо большую половину, и я бы совершенно был с вами согласен, если бы вы не пропустили чего-то в ваших словах. Что именно вы тут пропустили, я не в силах и не в состоянии вам точно выразить, но для полной справедливости в ваших словах, конечно, чего-то недостает. Но обратимся лучше к делу, господа, скажите, для чего напечатали вы эту статью? Ведь тут что ни слово, то клевета; так что вы, господа, по-моему, сделали низость.

[¶44] “Allow me—”

> Russian: — Позвольте!..

[¶45] “Sir—”

> Russian: — Милостивый государь!..

[¶46] “What? What? What?” cried all the visitors at once, in violent agitation.

> Russian: — Это... это... это... — послышалось разом со стороны взволнованных гостей.

[¶47] “As to the article,” said Hippolyte in his croaking voice, “I have told you already that we none of us approve of it! There is the writer,” he added, pointing to the boxer, who sat beside him. “I quite admit that he has written it in his old regimental manner, with an equal disregard for style and decency. I know he is a cross between a fool and an adventurer; I make no bones about telling him so to his face every day. But after all he is half justified; publicity is the lawful right of every man; consequently, Burdovsky is not excepted. Let him answer for his own blunders. As to the objection which I made just now in the name of all, to the presence of your friends, I think I ought to explain, gentlemen, that I only did so to assert our rights, though we really wished to have witnesses; we had agreed unanimously upon the point before we came in. We do not care who your witnesses may be, or whether they are your friends or not. As they cannot fail to recognize Burdovsky’s right (seeing that it is mathematically demonstrable), it is just as well that the witnesses should be your friends. The truth will only be more plainly evident.”

> Russian: — Насчет статьи, — визгливо подхватил Ипполит, — насчет этой статьи я уже вам сказал, что я и другие не одобряем ее! Написал ее вот он (он указал на рядом сидевшего с ним боксера), написал неприлично, согласен, написал безграмотно и слогом, которым пишут такие же, как и он, отставные. Он глуп и, сверх того, промышленник, я согласен, я это прямо ему и в глаза каждый день говорю, но все-таки наполовину он был в своем праве: гласность есть законное право всякого, а стало быть, и Бурдовского. За нелепости же свои пусть сам отвечает. Что же касается до того, что я от лица всех протестовал давеча насчет присутствия ваших друзей, то считаю нужным вам, милостивые государи, объяснить, что я протестовал, единственно чтобы заявить наше право, но что, в сущности, мы даже желаем, чтобы были свидетели, и давеча, еще не входя сюда, мы все четверо в этом согласились. Кто бы ни были ваши свидетели, хотя бы и ваши друзья, но так как они не могут не согласиться с правом Бурдовского (потому что оно, очевидно, математическое), то даже еще и лучше, что эти свидетели — ваши друзья; еще очевиднее представится истина.

[¶48] “It is quite true; we had agreed upon that point,” said Lebedeff’s nephew, in confirmation.

> Russian: — Это правда, мы так согласились, — подтвердил племянник Лебедева.

[¶49] “If that is the case, why did you begin by making such a fuss about it?” asked the astonished prince.

> Russian: — Так из-за чего же давеча с первых слов такой крик и шум вышел, если вы так и хотели! — удивился князь.

[¶50] The boxer was dying to get in a few words; owing, no doubt, to the presence of the ladies, he was becoming quite jovial. “As to the article, prince,” he said, “I admit that I wrote it, in spite of the severe criticism of my poor friend, in whom I always overlook many things because of his unfortunate state of health. But I wrote and published it in the form of a letter, in the paper of a friend. I showed it to no one but Burdovsky, and I did not read it all through, even to him. He immediately gave me permission to publish it, but you will admit that I might have done so without his consent. Publicity is a noble, beneficent, and universal right. I hope, prince, that you are too progressive to deny this?”

> Russian: — А насчет статьи, князь, — ввернул боксер, ужасно желавший вставить свое словцо и приятно оживляясь (можно было подозревать, что на него видимо и сильно действовало присутствие дам), — насчет статьи, то, признаюсь, что действительно автор я, хотя болезненный мой приятель, которому я привык прощать по его расслаблению, сейчас и раскритиковал ее. Но сочинял я и напечатал в журнале искреннего друга, в виде корреспонденции. Одни только стихи действительно не мои, и действительно принадлежат перу известного юмориста. Бурдовскому я только прочел, и то не всё, и тотчас от него получил согласие напечатать, но согласитесь, что я мог печатать и без согласия. Гласность есть право всеобщее, благородное и благодетельное. Надеюсь, что вы сами, князь, до того прогрессивны, что не станете этого отрицать...

[¶51] “I deny nothing, but you must confess that your article—”

> Russian: — Ничего не стану отрицать, но согласитесь, что в вашей статье...

[¶52] “Is a bit thick, you mean? Well, in a way that is in the public interest; you will admit that yourself, and after all one cannot overlook a blatant fact. So much the worse for the guilty parties, but the public welfare must come before everything. As to certain inaccuracies and figures of speech, so to speak, you will also admit that the motive, aim, and intention, are the chief thing. It is a question, above all, of making a wholesome example; the individual case can be examined afterwards; and as to the style—well, the thing was meant to be humorous, so to speak, and, after all, everybody writes like that; you must admit it yourself! Ha, ha!”

> Russian: — Резко, хотите сказать? Но ведь тут, так сказать, польза обществу, согласитесь сами, и, наконец, возможно ли пропустить вызывающий случай? Тем хуже виновным, но польза общества прежде всего. Что же касается до некоторых неточностей, так сказать гипербол, то согласитесь и в том, что прежде всего инициатива важна, прежде всего цель и намерение; важен благодетельный пример, а уже потом будем разбирать частные случаи, и, наконец, тут слог, тут, так сказать, юмористическая задача, и, наконец, — все так пишут, согласитесь сами! Ха-ха!

[¶53] “But, gentlemen, I assure you that you are quite astray,” exclaimed the prince. “You have published this article upon the supposition that I would never consent to satisfy Mr. Burdovsky. Acting on that conviction, you have tried to intimidate me by this publication and to be revenged for my supposed refusal. But what did you know of my intentions? It may be that I have resolved to satisfy Mr. Burdovsky’s claim. I now declare openly, in the presence of these witnesses, that I will do so.”

> Russian: — Да совершенно ложная дорога! Уверяю вас, господа, — вскричал князь, — вы напечатали статью в том предположении, что я ни за что не соглашусь удовлетворить господина Бурдовского, а стало быть, чтобы меня за это напугать и чем-нибудь отметить. Но почему вы знали: я, может быть, и решил удовлетворить Бурдовского. Я вам прямо, при всех теперь заявляю, что я удовлетворю...

[¶54] “The noble and intelligent word of an intelligent and most noble man, at last!” exclaimed the boxer.

> Russian: — Вот наконец умное и благородное слово умного и благороднейшего человека! — провозгласил боксер.

[¶55] “Good God!” exclaimed Lizabetha Prokofievna involuntarily.

> Russian: — Господи! — вырвалось у Лизаветы Прокофьевны.

[¶56] “This is intolerable,” growled the general.

> Russian: — Это невыносимо! — пробормотал генерал.

[¶57] “Allow me, gentlemen, allow me,” urged the prince. “I will explain matters to you. Five weeks ago I received a visit from Tchebaroff, your agent, Mr. Burdovsky. You have given a very flattering description of him in your article, Mr. Keller,” he continued, turning to the boxer with a smile, “but he did not please me at all. I saw at once that Tchebaroff was the moving spirit in the matter, and, to speak frankly, I thought he might have induced you, Mr. Burdovsky, to make this claim, by taking advantage of your simplicity.”

> Russian: — Позвольте же, господа, позвольте, я изложу дело, — умолял князь, — недель пять назад ко мне явился в З. уполномоченный и ходатай ваш, господин Бурдовский, Чебаров. Вы его уж очень лестно описали, господин Келлер, в вашей статье, — обратился князь, вдруг засмеявшись, к боксеру, — но он мне совсем не понравился. Я только понял с первого разу, что в этом Чебарове всё главное дело и заключается, что, может быть, он-то и подучил вас, господин Бурдовский, воспользовавшись вашею простотой, начать это всё, если говорить откровенно.

[¶58] “You have no right.... I am not simple,” stammered Burdovsky, much agitated.

> Russian: — Это вы не имеете права... я... не простой... это... — залепетал в волнении Бурдовский.

[¶59] “You have no sort of right to suppose such things,” said Lebedeff’s nephew in a tone of authority.

> Russian: — Вы не имеете никакого права делать такие предположения, — назидательно вступился племянник Лебедева.

[¶60] “It is most offensive!” shrieked Hippolyte; “it is an insulting suggestion, false, and most ill-timed.”

> Russian: — Это в высшей степени обидно! — завизжал Ипполит. — Предположение обидное, ложное и не идущее к делу!

[¶61] “I beg your pardon, gentlemen; please excuse me,” said the prince. “I thought absolute frankness on both sides would be best, but have it your own way. I told Tchebaroff that, as I was not in Petersburg, I would commission a friend to look into the matter without delay, and that I would let you know, Mr. Burdovsky. Gentlemen, I have no hesitation in telling you that it was the fact of Tchebaroff’s intervention that made me suspect a fraud. Oh! do not take offence at my words, gentlemen, for Heaven’s sake do not be so touchy!” cried the prince, seeing that Burdovsky was getting excited again, and that the rest were preparing to protest. “If I say I suspected a fraud, there is nothing personal in that. I had never seen any of you then; I did not even know your names; I only judged by Tchebaroff; I am speaking quite generally—if you only knew how I have been ‘done’ since I came into my fortune!”

> Russian: — Виноват, господа, виноват, — торопливо повинился князь, — пожалуйста, извините; это потому, что мне подумалось, что не лучше ли нам быть совершенно откровенными друг с другом, но ваша воля, как хотите. Я Чебарову сказал, что так как я не в Петербурге, то немедленно уполномочиваю приятеля повести это дело, а вас, господин Бурдовский, о том извещу. Я прямо вам скажу, господа, что мне показалось это дело самым мошенническим, именно потому что тут Чебаров... Ох, не обижайтесь, господа! Ради бога, не обижайтесь! — испуганно вскричал князь, видя снова проявление обидного смятения Бурдовского, волнение и протест в его друзьях. — Это не может до вас относиться лично, если я говорю, что считал это дело мошенническим! Ведь я никого из вас не знал тогда лично, и фамилий ваших не знал; я судил по одному Чебарову; я говорю вообще, потому что... если бы вы знали только, как меня ужасно обманывали с тех пор, как я получил наследство!

[¶62] “You are shockingly naive, prince,” said Lebedeff’s nephew in mocking tones.

> Russian: — Князь, вы ужасно наивны, — насмешливо заметил племянник Лебедева.

[¶63] “Besides, though you are a prince and a millionaire, and even though you may really be simple and good-hearted, you can hardly be outside the general law,” Hippolyte declared loudly.

> Russian: — И при этом — князь и миллионер! При вашем, может быть, и в самом деле добром и простоватом сердце вы все-таки не можете, конечно, избавиться от общего закона, — провозгласил Ипполит.

[¶64] “Perhaps not; it is very possible,” the prince agreed hastily, “though I do not know what general law you allude to. I will go on—only please do not take offence without good cause. I assure you I do not mean to offend you in the least. Really, it is impossible to speak three words sincerely without your flying into a rage! At first I was amazed when Tchebaroff told me that Pavlicheff had a son, and that he was in such a miserable position. Pavlicheff was my benefactor, and my father’s friend. Oh, Mr. Keller, why does your article impute things to my father without the slightest foundation? He never squandered the funds of his company nor ill-treated his subordinates, I am absolutely certain of it; I cannot imagine how you could bring yourself to write such a calumny! But your assertions concerning Pavlicheff are absolutely intolerable! You do not scruple to make a libertine of that noble man; you call him a sensualist as coolly as if you were speaking the truth, and yet it would not be possible to find a chaster man. He was even a scholar of note, and in correspondence with several celebrated scientists, and spent large sums in the interests of science. As to his kind heart and his good actions, you were right indeed when you said that I was almost an idiot at that time, and could hardly understand anything—(I could speak and understand Russian, though),—but now I can appreciate what I remember—”

> Russian: — Может быть, очень может быть, господа, — торопился князь, — хоть я и не понимаю, про какой вы общий закон говорите; но я продолжаю, не обижайтесь только напрасно; клянусь, я не имею ни малейшего желания вас обидеть. И что это в самом деле, господа: ни одного-то слова нельзя сказать искренно, тотчас же вы обижаетесь! Но, во-первых, меня ужасно поразило, что существует «сын Павлищева», и существует в таком ужасном положении, как объяснил мне Чебаров. Павлищев мой благодетель и друг моего отца. (Ах, зачем вы такую неправду написали, господин Келлер, в вашей статье про моего отца? Никакой растраты ротной суммы и никаких обид подчиненным не было, — в этом я положительно убежден, — и как у вас рука поднялась такую клевету написать?). А то, что вы написали про Павлищева, то уж совершенно невыносимо: вы называете этого благороднейшего человека сладострастным и легкомысленным так смело, так положительно, как будто вы и в самом деле говорите правду, а между тем это был самый целомудренный человек, какие были на свете! Это был даже замечательный ученый; он был корреспондентом многих уважаемых людей в науке и много денег в помощь науки употребил. Что же касается до его сердца, до его добрых дел, о, конечно, вы справедливо написали, что я тогда был почти идиотом и ничего не мог понимать (хотя я по-русски все-таки говорил и мог понимать), но ведь могу же я оценить всё, что теперь припоминаю...

[¶65] “Excuse me,” interrupted Hippolyte, “is not this rather sentimental? You said you wished to come to the point; please remember that it is after nine o’clock.”

> Russian: — Позвольте, — визжал Ипполит, — не слишком ли это будет чувствительно? Мы не дети. Вы хотели идти прямо к делу, десятый час, это вспомните.

[¶66] “Very well, gentlemen—very well,” replied the prince. “At first I received the news with mistrust, then I said to myself that I might be mistaken, and that Pavlicheff might possibly have had a son. But I was absolutely amazed at the readiness with which the son had revealed the secret of his birth at the expense of his mother’s honour. For Tchebaroff had already menaced me with publicity in our interview....”

> Russian: — Извольте, извольте, господа, — тотчас же согласился князь, — после первой недоверчивости я решил, что я могу ошибаться и что Павлищев действительно мог иметь сына. Но меня поразило ужасно, что этот сын так легко, то есть, я хочу сказать, так публично выдает секрет своего рождения и, главное, позорит свою мать. Потому что Чебаров уже и тогда пугал меня гласностию...

[¶67] “What nonsense!” Lebedeff’s nephew interrupted violently.

> Russian: — Какая глупость! — закричал племянник Лебедева.

[¶68] “You have no right—you have no right!” cried Burdovsky.

> Russian: — Вы не имеете права... не имеете права! — вскричал Бурдовский.

[¶69] “The son is not responsible for the misdeeds of his father; and the mother is not to blame,” added Hippolyte, with warmth.

> Russian: — Сын не отвечает за развратный поступок отца, а мать не виновата, — с жаром провизжал Ипполит.

[¶70] “That seems to me all the more reason for sparing her,” said the prince timidly.

> Russian: — Тем скорее, казалось бы, надо было щадить... — робко проговорил князь.

[¶71] “Prince, you are not only simple, but your simplicity is almost past the limit,” said Lebedeff’s nephew, with a sarcastic smile.

> Russian: — Вы, князь, не только наивны, но, может быть, еще и подальше пошли, — злобно усмехнулся племянник Лебедева.

[¶72] “But what right had you?” said Hippolyte in a very strange tone.

> Russian: — И какое право имели вы!.. — завизжал самым неестественным голосом Ипполит.

[¶73] “None—none whatever,” agreed the prince hastily. “I admit you are right there, but it was involuntary, and I immediately said to myself that my personal feelings had nothing to do with it,—that if I thought it right to satisfy the demands of Mr. Burdovsky, out of respect for the memory of Pavlicheff, I ought to do so in any case, whether I esteemed Mr. Burdovsky or not. I only mentioned this, gentlemen, because it seemed so unnatural to me for a son to betray his mother’s secret in such a way. In short, that is what convinced me that Tchebaroff must be a rogue, and that he had induced Mr. Burdovsky to attempt this fraud.”

> Russian: — Никакого, никакого! — поспешно перебил князь. — В этом вы правы, признаюсь, но это было невольно, и я тотчас же сказал себе тогда же, что мои личные чувства не должны иметь влияния на дело, потому что если я сам себя признаю уже обязанным удовлетворить требования господина Бурдовского, во имя чувств моих к Павлищеву, то должен удовлетворить в каком бы то ни было случае, то есть уважал бы или не уважал бы я господина Бурдовского. Я потому только, господа, начал об этом, что мне все-таки показалось неестественным, что сын так публично открывает секрет своей матери... Одним словом, я, главное, поэтому и убедился, что Чебаров должен быть каналья и сам наустил господина Бурдовского, обманом, на такое мошенничество.

[¶74] “But this is intolerable!” cried the visitors, some of them starting to their feet.

> Russian: — Но ведь это уж невыносимо! — раздалось со стороны его гостей, из которых некоторые даже повскакали со стульев.

[¶75] “Gentlemen, I supposed from this that poor Mr. Burdovsky must be a simple-minded man, quite defenceless, and an easy tool in the hands of rogues. That is why I thought it my duty to try and help him as ‘Pavlicheff’s son’; in the first place by rescuing him from the influence of Tchebaroff, and secondly by making myself his friend. I have resolved to give him ten thousand roubles; that is about the sum which I calculate that Pavlicheff must have spent on me.” “What, only ten thousand!” cried Hippolyte.

> Russian: — Господа! Да я потому-то и решил, что несчастный господин Бурдовский должен быть человек простой, беззащитный, человек, легко подчиняющийся мошенникам, стало быть, тем пуще я обязан был помочь ему, как «сыну Павлищева», — во-первых, противодействием господину Чебарову, во-вторых, моею преданностью и дружбой, чтоб его руководить, а в третьих, назначил выдать ему десять тысяч рублей, то есть всё, что, по расчету моему, мог истратить на меня Павлищев деньгами... — Как! Только десять тысяч! — закричал Ипполит.

[¶76] “Well, prince, your arithmetic is not up to much, or else you are mighty clever at it, though you affect the air of a simpleton,” said Lebedeff’s nephew.

> Russian: — Ну, князь, вы очень не сильны в арифметике, или уж очень сильны, хоть и представляетесь простячком! — вскричал племянник Лебедева.

[¶77] “I will not accept ten thousand roubles,” said Burdovsky.

> Russian: — Я на десять тысяч не согласен, — сказал Бурдовский.

[¶78] “Accept, Antip,” whispered the boxer eagerly, leaning past the back of Hippolyte’s chair to give his friend this piece of advice. “Take it for the present; we can see about more later on.”

> Russian: — Антип! Согласись! — скорым и явственным шепотом подсказал боксер, перегнувшись сзади чрез спинку стула Ипполита, — согласись, а потом после увидим!

[¶79] “Look here, Mr. Muishkin,” shouted Hippolyte, “please understand that we are not fools, nor idiots, as your guests seem to imagine; these ladies who look upon us with such scorn, and especially this fine gentleman” (pointing to Evgenie Pavlovitch) “whom I have not the honour of knowing, though I think I have heard some talk about him—”

> Russian: — Па-аслушайте, господин Мышкин, — визжал Ипполит, — поймите, что мы не дураки, не пошлые дураки, как думают, вероятно, о нас все ваши гости и эти дамы, которые с таким негодованием на нас усмехаются, и особенно этот великосветский господин (он указал на Евгения Павловича), которого я, разумеется, не имею чести знать, но о котором, кажется, кое-что слышал...

[¶80] “Really, really, gentlemen,” cried the prince in great agitation, “you are misunderstanding me again. In the first place, Mr. Keller, you have greatly overestimated my fortune in your article. I am far from being a millionaire. I have barely a tenth of what you suppose. Secondly, my treatment in Switzerland was very far from costing tens of thousands of roubles. Schneider received six hundred roubles a year, and he was only paid for the first three years. As to the pretty governesses whom Pavlicheff is supposed to have brought from Paris, they only exist in Mr. Keller’s imagination; it is another calumny. According to my calculations, the sum spent on me was very considerably under ten thousand roubles, but I decided on that sum, and you must admit that in paying a debt I could not offer Mr. Burdovsky more, however kindly disposed I might be towards him; delicacy forbids it; I should seem to be offering him charity instead of rightful payment. I don’t know how you cannot see that, gentlemen! Besides, I had no intention of leaving the matter there. I meant to intervene amicably later on and help to improve poor Mr. Burdovsky’s position. It is clear that he has been deceived, or he would never have agreed to anything so vile as the scandalous revelations about his mother in Mr. Keller’s article. But, gentlemen, why are you getting angry again? Are we never to come to an understanding? Well, the event has proved me right! I have just seen with my own eyes the proof that my conjecture was correct!” he added, with increasing eagerness. He meant to calm his hearers, and did not perceive that his words had only increased their irritation.

> Russian: — Позвольте, позвольте, господа, вы опять меня не поняли! — в волнении обратился к ним князь. — Во-первых, вы, господин Келлер, в вашей статье чрезвычайно неточно обозначили мое состояние: никаких миллионов я не получал: у меня, может быть, только восьмая или десятая доля того, что вы у меня предполагаете; во-вторых, никаких десятков тысяч на меня в Швейцарии истрачено не было: Шнейдер получал по шестисот рублей в год, да и то всего только первые три года, а за хорошенькими гувернантками в Париж Павлищев никогда не ездил; это опять клевета. По-моему, на меня далеко еще меньше десяти тысяч всего истрачено, но я положил десять тысяч, и, согласитесь сами, что, отдавая долг, я никак не мог предлагать господину Бурдовскому более, даже если б я его ужасно любил, и не мог уже по одному чувству деликатности, именно потому, что отдавал ему долг, а не посылал ему подаяние. Я не знаю, господа, как вы этого не понимаете! Но я всё это хотел вознаградить потом моею дружбой, моим деятельным участием в судьбе несчастного господина Бурдовского, очевидно обманутого, потому что не мог же он сам, без обмана, согласиться на такую низость, как например сегодняшняя огласка в этой статье господина Келлера про его мать... Да что же вы, наконец, опять выходите из себя, господа! Ведь, наконец, мы совершенно не будем понимать друг друга! Ведь вышло же на мое! Я теперь собственными глазами убедился, что моя догадка была справедлива, — убеждал разгоряченный князь, желая утишить волнение и не замечая того, что только его увеличивал.

[¶81] “What do you mean? What are you convinced of?” they demanded angrily.

> Russian: — Как? В чем убедились? — приступали к нему чуть не с остервенением.

[¶82] “In the first place, I have had the opportunity of getting a correct idea of Mr. Burdovsky. I see what he is for myself. He is an innocent man, deceived by everyone! A defenceless victim, who deserves indulgence! Secondly, Gavrila Ardalionovitch, in whose hands I had placed the matter, had his first interview with me barely an hour ago. I had not heard from him for some time, as I was away, and have been ill for three days since my return to St. Petersburg. He tells me that he has exposed the designs of Tchebaroff and has proof that justifies my opinion of him. I know, gentlemen, that many people think me an idiot. Counting upon my reputation as a man whose purse-strings are easily loosened, Tchebaroff thought it would be a simple matter to fleece me, especially by trading on my gratitude to Pavlicheff. But the main point is—listen, gentlemen, let me finish!—the main point is that Mr. Burdovsky is not Pavlicheff’s son at all. Gavrila Ardalionovitch has just told me of his discovery, and assures me that he has positive proofs. Well, what do you think of that? It is scarcely credible, even after all the tricks that have been played upon me. Please note that we have positive proofs! I can hardly believe it myself, I assure you; I do not yet believe it; I am still doubtful, because Gavrila Ardalionovitch has not had time to go into details; but there can be no further doubt that Tchebaroff is a rogue! He has deceived poor Mr. Burdovsky, and all of you, gentlemen, who have come forward so nobly to support your friend—(he evidently needs support, I quite see that!). He has abused your credulity and involved you all in an attempted fraud, for when all is said and done this claim is nothing else!”

> Russian: — Да помилуйте, во-первых, я успел сам отлично разглядеть господина Бурдовского, я ведь вижу сам теперь, каков он... Это человек невинный, но которого все обманывают! Человек беззащитный... и потому-то я и должен его щадить, а во-вторых, Гаврила Ардалионович, которому поручено было дело и от которого я давно не получал известий, так как был в дороге и три дня потом болен в Петербурге, — вдруг теперь, всего час назад, при первом нашем свидании, сообщает мне, что намерения Чебарова он все раскусил, имеет доказательства, и что Чебаров именно то, чем я его предположил. Я ведь знаю же, господа, что меня многие считают идиотом, и Чебаров по репутации моей, что я деньги отдаю легко, думал очень легко меня обмануть, и именно рассчитывая на мои чувства к Павлищеву. Но главное то, — да дослушайте же, господа, дослушайте! — главное то, что теперь вдруг оказывается, что господин Бурдовский вовсе и не сын Павлищева! Сейчас Гаврила Ардалионович сообщил мне это и уверяет, что достал доказательства положительные. Ну, как вам это покажется, ведь поверить невозможно после всего того, что уже натворили! И слушайте: положительные доказательства! Я еще не верю, сам не верю, уверяю вас; я еще сомневаюсь, потому что Гаврила Ардалионович не успел еще сообщить мне всех подробностей, но что Чебаров каналья, то в этом уже нет теперь никакого сомнения! Он и несчастного господина Бурдовского и вас всех, господа, которые благородно пришли поддержать вашего друга (так как он в поддержке очевидно нуждается, ведь я понимаю же это!), он всех вас надул и всех вас запутал в случай мошеннический, потому что ведь это, в сущности, плутовство-мошенничество!

[¶83] “What! a fraud? What, he is not Pavlicheff’s son? Impossible!” These exclamations but feebly expressed the profound bewilderment into which the prince’s words had plunged Burdovsky’s companions.

> Russian: — Как мошенничество!.. Как не «сын Павлищева»?.. Как это можно!.. — раздавались восклицания. Вся компания Бурдовского была в невыразимом смятении.

[¶84] “Certainly it is a fraud! Since Mr. Burdovsky is not Pavlicheff’s son, his claim is neither more nor less than attempted fraud (supposing, of course, that he had known the truth), but the fact is that he has been deceived. I insist on this point in order to justify him; I repeat that his simple-mindedness makes him worthy of pity, and that he cannot stand alone; otherwise he would have behaved like a scoundrel in this matter. But I feel certain that he does not understand it! I was just the same myself before I went to Switzerland; I stammered incoherently; one tries to express oneself and cannot. I understand that. I am all the better able to pity Mr. Burdovsky, because I know from experience what it is to be like that, and so I have a right to speak. Well, though there is no such person as ‘Pavlicheff’s son,’ and it is all nothing but a humbug, yet I will keep to my decision, and I am prepared to give up ten thousand roubles in memory of Pavlicheff. Before Mr. Burdovsky made this claim, I proposed to found a school with this money, in memory of my benefactor, but I shall honour his memory quite as well by giving the ten thousand roubles to Mr. Burdovsky, because, though he was not Pavlicheff’s son, he was treated almost as though he were. That is what gave a rogue the opportunity of deceiving him; he really did think himself Pavlicheff’s son. Listen, gentlemen; this matter must be settled; keep calm; do not get angry; and sit down! Gavrila Ardalionovitch will explain everything to you at once, and I confess that I am very anxious to hear all the details myself. He says that he has even been to Pskoff to see your mother, Mr. Burdovsky; she is not dead, as the article which was just read to us makes out. Sit down, gentlemen, sit down!”

> Russian: — Да разумеется, мошенничество! Ведь если господин Бурдовский окажется теперь не «сын Павлищева», то ведь в таком случае требование господина Бурдовского выходит прямое мошенническое (то есть, разумеется, если б он знал истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин сожаления, по своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он тоже выйдет по этому делу мошенником. Да ведь я уже сам убежден, что он ничего не понимает! Я сам тоже был в таком положении до отъезда в Швейцарию, так же лепетал бессвязные слова, — хочешь выразиться и не можешь... Я это понимаю; я могу очень сочувствовать, потому что я сам почти такой же, мне позволительно говорить! И, наконец, я все-таки, — несмотря на то что уже нет теперь «сына Павлищева» и что всё это оказывается мистификацией, — я все-таки не изменяю своего решения и готов возвратить десять тысяч, в память Павлищева. Я ведь хотел же до господина Бурдовского эти десять тысяч на школу употребить, в память Павлищева, но ведь теперь это всё равно будет, что на школу, что господину Бурдовскому, потому что господин Бурдовский, если и не «сын Павлищева», то ведь почти как «сын Павлищева»: потому что ведь его самого так злобно обманули; он сам искренно считал себя сыном Павлищева! Выслушайте же, господа, Гаврилу Ардалионовича, кончим это, не сердитесь, не волнуйтесь, садитесь! Гаврила Ардалионович сейчас нам всё это объяснит, и я, признаюсь, чрезвычайно желаю сам узнать все подробности. Он говорит, что ездил даже в Псков к вашей матушке, господин Бурдовский, которая вовсе не умирала, как вас заставили в статье написать... Садитесь, господа, садитесь!

[¶85] The prince sat down, and at length prevailed upon Burdovsky’s company to do likewise. During the last ten or twenty minutes, exasperated by continual interruptions, he had raised his voice, and spoken with great vehemence. Now, no doubt, he bitterly regretted several words and expressions which had escaped him in his excitement. If he had not been driven beyond the limits of endurance, he would not have ventured to express certain conjectures so openly. He had no sooner sat down than his heart was torn by sharp remorse. Besides insulting Burdovsky with the supposition, made in the presence of witnesses, that he was suffering from the complaint for which he had himself been treated in Switzerland, he reproached himself with the grossest indelicacy in having offered him the ten thousand roubles before everyone. “I ought to have waited till to-morrow and offered him the money when we were alone,” thought Muishkin. “Now it is too late, the mischief is done! Yes, I am an idiot, an absolute idiot!” he said to himself, overcome with shame and regret.

> Russian: Князь сел и успел опять посадить повскакавшую с мест компанию господина Бурдовского. В последние десять или двадцать минут он говорил разгорячившись, громко, нетерпеливою скороговоркой, увлекшись, стараясь всех переговорить, перекричать, и, уж конечно, пришлось ему потом горько раскаяться в иных вырвавшихся у него теперь словечках и предположениях. Если бы не разгорячили и не вывели его почти из себя, — не позволил бы он себе так обнаженно и торопливо высказать вслух иные догадки свои и излишние откровенности. Но только что сел он на место, как одно жгучее раскаяние до боли пронзило его сердце. Кроме уж того, что он «обидел» Бурдовского, так гласно предположив и в нем ту же болезнь, от которой сам лечился в Швейцарии, — кроме того, предложение десяти тысяч вместо школы было сделано, по его мнению, грубо и неосторожно, как подаяние, и именно тем, что при людях вслух было высказано. «Надо было бы переждать и предложить завтра наедине, — тотчас же подумал князь, — а теперь, пожалуй, уж не поправишь! Да, я идиот, истинный идиот!» — решил он про себя в припадке стыда и чрезвычайного огорчения.

[¶86] Till then Gavrila Ardalionovitch had sat apart in silence. When the prince called upon him, he came and stood by his side, and in a calm, clear voice began to render an account of the mission confided to him. All conversation ceased instantly. Everyone, especially the Burdovsky party, listened with the utmost curiosity.

> Russian: Между тем Гаврила Ардалионович, до сих пор державшийся в стороне и молчавший упорно, вышел по приглашению князя вперед, стал подле него и спокойно и ясно принялся излагать отчет по порученному ему князем делу. Все разговоры умолкли мгновенно. Все слушали с чрезвычайным любопытством, особенно вся компания Бурдовского.

## 25. Part Two · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/25/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/25/#p-N

[¶0] “You will not deny, I am sure,” said Gavrila Ardalionovitch, turning to Burdovsky, who sat looking at him with wide-open eyes, perplexed and astonished. “You will not deny, seriously, that you were born just two years after your mother’s legal marriage to Mr. Burdovsky, your father. Nothing would be easier than to prove the date of your birth from well-known facts; we can only look on Mr. Keller’s version as a work of imagination, and one, moreover, extremely offensive both to you and your mother. Of course he distorted the truth in order to strengthen your claim, and to serve your interests. Mr. Keller said that he previously consulted you about his article in the paper, but did not read it to you as a whole. Certainly he could not have read that passage...”

> Russian: — Вы не станете, конечно, отрицать, — начал Гаврила Ардалионович, прямо обращаясь к слушавшему его изо всех сил Бурдовскому, выкатившему на него от удивления глаза и, очевидно, бывшему в сильном смятении, — вы не станете, да и не захотите, конечно, отрицать серьезно, что вы родились ровно два года спустя после законного брака уважаемой матушки вашей с коллежским секретарем господином Бурдовским, отцом вашим. Время рождения вашего слишком легко доказать фактически, так что слишком обидное для вас и для матушки вашей искажение этого факта в статье господина Келлера объясняется одною только игривостью собственной фантазии господина Келлера, полагавшего усилить этим очевидность вашего права и тем помочь интересам вашим. Господин Келлер говорит, что предварительно читал вам статью, хоть и не всю. 0ез всякого сомнения, он не дочитал вам до этого места.

[¶1] “As a matter of fact, I did not read it,” interrupted the boxer, “but its contents had been given me on unimpeachable authority, and I...”

> Russian: — Не дочитал, действительно, — прервал боксер, — но все факты сообщены были мне компетентным лицом, и я...

[¶2] “Excuse me, Mr. Keller,” interposed Gavrila Ardalionovitch. “Allow me to speak. I assure you your article shall be mentioned in its proper place, and you can then explain everything, but for the moment I would rather not anticipate. Quite accidentally, with the help of my sister, Varvara Ardalionovna Ptitsin, I obtained from one of her intimate friends, Madame Zoubkoff, a letter written to her twenty-five years ago, by Nicolai Andreevitch Pavlicheff, then abroad. After getting into communication with this lady, I went by her advice to Timofei Fedorovitch Viazovkin, a retired colonel, and one of Pavlicheff’s oldest friends. He gave me two more letters written by the latter when he was still in foreign parts. These three documents, their dates, and the facts mentioned in them, prove in the most undeniable manner, that eighteen months before your birth, Nicolai Andreevitch went abroad, where he remained for three consecutive years. Your mother, as you are well aware, has never been out of Russia.... It is too late to read the letters now; I am content to state the fact. But if you desire it, come to me tomorrow morning, bring witnesses and writing experts with you, and I will prove the absolute truth of my story. From that moment the question will be decided.”

> Russian: — Извините, господин Келлер, — остановил его Гаврила Ардалионович, — позвольте мне говорить Уверяю вас, что до вашей статьи дойдет дело в свою очередь, тогда вы и заявите ваше объяснение, а теперь будем лучше продолжать по порядку. Совершенно случайно, при помощи сестры моей, Варвары Ардалионовны Птицыной, я достал от короткой приятельницы ее, Веры Алексеевны Зубковой, помещицы и вдовы, одно письмо покойного Николая Андреевича Павлищева, писанное к ней от него двадцать четыре года назад из-за границы. Сблизившись с Верой Алексеевной, я, по ее указанию, обратился к отставному полковнику Тимофею Федоровичу Вязовкину, дальнему родственнику и большому в свое время приятелю с господином Павлищевым. От него мне удалось достать еще два письма Николая Андреевича, тоже писанные из-за границы. По этим трем письмам, по числам и по фактам, в них обозначенным, доказывается математически, безо всякой возможности опровержения и даже сомнения, что Николай Андреевич выехал тогда за границу (где и пробыл сряду три года) ровно за полтора года до вашего рождения, господин Бурдовский. Ваша матушка, как известно вам, никогда из России не выезжала... В настоящую минуту я не стану читать этих писем. Теперь уже поздно; я только заявляю, во всяком случае, факт. Но если вам угодно, господин Бурдовский, назначить хоть завтра же утром у меня свидание и привести ваших свидетелей (в каком угодно числе) и экспертов для сличения почерка, то для меня нет никакого сомнения, что вам нельзя будет не убедиться в очевидной истине сообщенного мною факта. Если же так, то, разумеется, всё это дело падает и само собою прекращается.

[¶3] These words caused a sensation among the listeners, and there was a general movement of relief. Burdovsky got up abruptly.

> Russian: Опять последовало всеобщее движение и глубокое волнение. Сам Бурдовский вдруг встал со стула.

[¶4] “If that is true,” said he, “I have been deceived, grossly deceived, but not by Tchebaroff: and for a long time past, a long time. I do not wish for experts, not I, nor to go to see you. I believe you. I give it up.... But I refuse the ten thousand roubles. Good-bye.”

> Russian: — Если так, то я был обманут, обманут, но не Чебаровым, а давно-давно; не хочу экспертов, не хочу свидания, я верю, я отказываюсь... десять тысяч не согласен... прощайте... Он взял фуражку и отодвинул стул, чтоб уйти.

[¶5] “Wait five minutes more, Mr. Burdovsky,” said Gavrila Ardalionovitch pleasantly. “I have more to say. Some rather curious and important facts have come to light, and it is absolutely necessary, in my opinion, that you should hear them. You will not regret, I fancy, to have the whole matter thoroughly cleared up.”

> Russian: — Если можете, господин Бурдовский, — тихо и сладко остановил его Гаврила Ардалионович, — то останьтесь еще минут хоть на пять. По этому делу обнаруживается еще несколько чрезвычайно важных фактов, особенно для вас, во всяком случае весьма любопытных. По мнению моему, вам нельзя не познакомиться с ними, и самим вам, может быть, приятнее станет, если дело будет совершенно разъяснено...

[¶6] Burdovsky silently resumed his seat, and bent his head as though in profound thought. His friend, Lebedeff’s nephew, who had risen to accompany him, also sat down again. He seemed much disappointed, though as self-confident as ever. Hippolyte looked dejected and sulky, as well as surprised. He had just been attacked by a violent fit of coughing, so that his handkerchief was stained with blood. The boxer looked thoroughly frightened.

> Russian: Бурдовский уселся молча, немного опустив голову и как бы в сильной задумчивости. Уселся вслед за ним и племянник Лебедева, тоже вставший было его сопровождать; этот хоть и не потерял головы и смелости, но, видимо, был озадачен сильно. Ипполит был нахмурен, грустен и как бы очень удивлен. В эту минуту, впрочем, он до того сильно закашлялся, что даже замарал свой платок кровью. Боксер был чуть не в испуге.

[¶7] “Oh, Antip!” cried he in a miserable voice, “I did say to you the other day—the day before yesterday—that perhaps you were not really Pavlicheff’s son!”

> Russian: — Эх, Антип! — крикнул он с горечью. — Ведь говорил я тебе тогда... третьего дня, что ты, может, и в самом деле не сын Павлищева!

[¶8] There were sounds of half-smothered laughter at this.

> Russian: Раздался сдержанный смех, двое-трое рассмеялись громче других.

[¶9] “Now, that is a valuable piece of information, Mr. Keller,” replied Gania. “However that may be, I have private information which convinces me that Mr. Burdovsky, though doubtless aware of the date of his birth, knew nothing at all about Pavlicheff’s sojourn abroad. Indeed, he passed the greater part of his life out of Russia, returning at intervals for short visits. The journey in question is in itself too unimportant for his friends to recollect it after more than twenty years; and of course Mr. Burdovsky could have known nothing about it, for he was not born. As the event has proved, it was not impossible to find evidence of his absence, though I must confess that chance has helped me in a quest which might very well have come to nothing. It was really almost impossible for Burdovsky or Tchebaroff to discover these facts, even if it had entered their heads to try. Naturally they never dreamt...”

> Russian: — Факт, сию минуту сообщенный вами, господин Келлер, — подхватил Гаврила Ардалионович, — весьма драгоценен. Тем не менее я имею полное право, по самым точным данным, утверждать, что господину Бурдовскому хотя, конечно, и была слишком хорошо известна эпоха его рождения, но совершенно не было известно обстоятельство этого пребывания Павлищева за границей, где господин Павлищев провел большую часть жизни, возвращаясь в Россию всегда на малые сроки. Кроме того, и самый этот факт тогдашнего отъезда весьма не замечателен сам по себе, чтоб о нем помнить, после двадцати с лишком лет, даже знавшим близко Павлищева, не говоря уже о господине Бурдовском, который тогда и не родился. Конечно, навести теперь справки оказалось не невозможным; но я должен признаться, что справки, полученные мною, достались мне совершенно случайно и очень могли не достаться; так что для господина Бурдовского и даже Чебарова эти справки были действительно почти невозможны, если бы даже им и вздумалось их навести. Но ведь им могло и не вздуматься...

[¶10] Here the voice of Hippolyte suddenly intervened. “Allow me, Mr. Ivolgin,” he said irritably. “What is the good of all this rigmarole? Pardon me. All is now clear, and we acknowledge the truth of your main point. Why go into these tedious details? You wish perhaps to boast of the cleverness of your investigation, to cry up your talents as detective? Or perhaps your intention is to excuse Burdovsky, by proving that he took up the matter in ignorance? Well, I consider that extremely impudent on your part! You ought to know that Burdovsky has no need of being excused or justified by you or anyone else! It is an insult! The affair is quite painful enough for him without that. Will nothing make you understand?” “Enough! enough! Mr. Terentieff,” interrupted Gania. “Don’t excite yourself; you seem very ill, and I am sorry for that. I am almost done, but there are a few facts to which I must briefly refer, as I am convinced that they ought to be clearly explained once for all....” A movement of impatience was noticed in his audience as he resumed: “I merely wish to state, for the information of all concerned, that the reason for Mr. Pavlicheff’s interest in your mother, Mr. Burdovsky, was simply that she was the sister of a serf-girl with whom he was deeply in love in his youth, and whom most certainly he would have married but for her sudden death. I have proofs that this circumstance is almost, if not quite, forgotten. I may add that when your mother was about ten years old, Pavlicheff took her under his care, gave her a good education, and later, a considerable dowry. His relations were alarmed, and feared he might go so far as to marry her, but she gave her hand to a young land-surveyor named Burdovsky when she reached the age of twenty. I can even say definitely that it was a marriage of affection. After his wedding your father gave up his occupation as land-surveyor, and with his wife’s dowry of fifteen thousand roubles went in for commercial speculations. As he had had no experience, he was cheated on all sides, and took to drink in order to forget his troubles. He shortened his life by his excesses, and eight years after his marriage he died. Your mother says herself that she was left in the direst poverty, and would have died of starvation had it not been for Pavlicheff, who generously allowed her a yearly pension of six hundred roubles. Many people recall his extreme fondness for you as a little boy. Your mother confirms this, and agrees with others in thinking that he loved you the more because you were a sickly child, stammering in your speech, and almost deformed—for it is known that all his life Nicolai Andreevitch had a partiality for unfortunates of every kind, especially children. In my opinion this is most important. I may add that I discovered yet another fact, the last on which I employed my detective powers. Seeing how fond Pavlicheff was of you,—it was thanks to him you went to school, and also had the advantage of special teachers—his relations and servants grew to believe that you were his son, and that your father had been betrayed by his wife. I may point out that this idea was only accredited generally during the last years of Pavlicheff’s life, when his next-of-kin were trembling about the succession, when the earlier story was quite forgotten, and when all opportunity for discovering the truth had seemingly passed away. No doubt you, Mr. Burdovsky, heard this conjecture, and did not hesitate to accept it as true. I have had the honour of making your mother’s acquaintance, and I find that she knows all about these reports. What she does not know is that you, her son, should have listened to them so complaisantly. I found your respected mother at Pskoff, ill and in deep poverty, as she has been ever since the death of your benefactor. She told me with tears of gratitude how you had supported her; she expects much of you, and believes fervently in your future success...”

> Russian: — Позвольте, господин Иволгин, — раздражительно прервал его вдруг Ипполит, — к чему вся эта галиматья (извините меня)? Дело теперь объяснилось, главному факту мы соглашаемся верить, зачем же тянуть далее тяжелую и обидную канитель? Вы, может быть, желаете похвалиться ловкостью ваших изысканий, выставить пред нами и пред князем, какой вы хороший следователь, сыщик? Или уж не намерены ли предпринять извинение и оправдание Бурдовского тем, что он ввязался в дело по неведению? Но это дерзко, милостивый государь! В оправданиях ваших и извинениях Бурдовский не нуждается, было бы вам известно! Ему обидно, ему и без того теперь тяжело, он в неловком положении, вы должны были угадать, понять это... — Довольно, господин Терентьев, довольно, — удалось перебить Гавриле Ардалионовичу, — успокойтесь, не раздражайте себя; вы, кажется, очень нездоровы? Я вам сочувствую. В таком случае, если хотите, я кончил, то есть принужден буду сообщить только вкратце те факты, которые, по моему убеждению, не лишнее было бы узнать во всей полноте, — прибавил он, заметив некоторое всеобщее движение, похожее на нетерпение. — Я желаю только сообщить, с доказательствами, для сведения всех заинтересованных в деле, что ваша матушка, господин Бурдовский, потому единственно пользовалась расположением и заботливостью о ней Павлищева, что была родною сестрой той дворовой девушки, в которую Николай Андреевич Павлищев был влюблен в самой первой своей молодости, но до того, что непременно бы женился на ней, если б она не умерла скоропостижно. Я имею доказательства, что этот семейный факт, совершенно точный и верный, весьма малоизвестен, даже совсем забыт. Далее я бы мог объяснить, как ваша матушка еще десятилетним ребенком была взята господином Павлищевым на воспитание вместо родственницы, что ей отложено было значительное приданое и что все эти заботы породили чрезвычайно тревожные слухи между многочисленною родней Павлищева; думали даже, что он женится на своей воспитаннице, но кончилось тем, что она вышла по склонности (и это я точнейшим образом мог бы доказать) за межевого чиновника, господина Бурдовского, на двадцатом году своего возраста. Тут у меня собрано несколько точнейших фактов, для доказательства, как отец ваш, господин Бурдовский, совершенно не деловой человек, получив пятнадцать тысяч в приданое за вашею матушкой, бросил службу, вступил в коммерческие предприятия, был обманут, потерял капитал, не выдержал горя, стал пить, отчего заболел и наконец преждевременно умер, на восьмом году после брака с вашею матушкой Затем, по собственному свидетельству матушки вашей, она осталась в нищете и совсем погибла бы без постоянной и великодушной помощи Павлищева, выдававшего ей до шестисот рублей в год вспоможения. Затем есть бесчисленные свидетельства, что вас, ребенка, он полюбил чрезвычайно. По этим свидетельствам и опять-таки по подтверждению матушки вашей выходит, что полюбил он вас потому преимущественно, что вы имели в детстве вид косноязычного, вид калеки, вид жалкого, несчастного ребенка (а у Павлищева, как я вывел по точным доказательствам, была всю жизнь какая-то особая нежная склонность ко всему угнетенному и природой обиженному, особенно в детях, — факт, по моему убеждению, чрезвычайно важный для нашего дела). Наконец, я могу похвалиться точнейшими изысканиями о том главном факте, как эта чрезвычайная привязанность к вам Павлищева (стараниями которого вы поступили в гимназию и учились под особым надзором) породила, наконец, мало-помалу, между родственниками и домашними Павлищева мысль, что вы сын его и что ваш отец был только обманутый муж. Но главное в том, что мысль эта укрепилась до точного и всеобщего убеждения только в последние годы жизни Павлищева, когда все испугались за завещание и когда первоначальные факты были забыты, а справки невозможны. Без сомнения, мысль эта дошла и до вас, господин Бурдовский, и завладела вами вполне. Ваша матушка, с которою я имел честь познакомиться лично, хоть и знала про все эти слухи, но даже и до сих пор не знает (я тоже скрыл от нее), что и вы, ее сын, находились под обаянием этого слуха. Многоуважаемую матушку вашу, господин Бурдовский, я застал в Пскове в болезнях и в самой крайней бедности, в которую впала она по смерти Павлищева. Она со слезами благодарности сообщила мне, что только чрез вас и чрез помощь вашу и живет на свете; она много ожидает от вас в будущем и горячо верит в будущие ваши успехи...

[¶11] “Oh, this is unbearable!” said Lebedeff’s nephew impatiently. “What is the good of all this romancing?”

> Russian: — Это, наконец, невыносимо! — громко и нетерпеливо заявил вдруг племянник Лебедева. — К чему весь этот роман?

[¶12] “It is revolting and unseemly!” cried Hippolyte, jumping up in a fury. Burdovsky alone sat silent and motionless.

> Russian: — Омерзительно неприлично! — сильно пошевелился Ипполит. Но Бурдовский ничего не заметил и даже не шевельнулся.

[¶13] “What is the good of it?” repeated Gavrila Ardalionovitch, with pretended surprise. “Well, firstly, because now perhaps Mr. Burdovsky is quite convinced that Mr. Pavlicheff’s love for him came simply from generosity of soul, and not from paternal duty. It was most necessary to impress this fact upon his mind, considering that he approved of the article written by Mr. Keller. I speak thus because I look on you, Mr. Burdovsky, as an honourable man. Secondly, it appears that there was no intention of cheating in this case, even on the part of Tchebaroff. I wish to say this quite plainly, because the prince hinted a while ago that I too thought it an attempt at robbery and extortion. On the contrary, everyone has been quite sincere in the matter, and although Tchebaroff may be somewhat of a rogue, in this business he has acted simply as any sharp lawyer would do under the circumstances. He looked at it as a case that might bring him in a lot of money, and he did not calculate badly; because on the one hand he speculated on the generosity of the prince, and his gratitude to the late Mr. Pavlicheff, and on the other to his chivalrous ideas as to the obligations of honour and conscience. As to Mr. Burdovsky, allowing for his principles, we may acknowledge that he engaged in the business with very little personal aim in view. At the instigation of Tchebaroff and his other friends, he decided to make the attempt in the service of truth, progress, and humanity. In short, the conclusion may be drawn that, in spite of all appearances, Mr. Burdovsky is a man of irreproachable character, and thus the prince can all the more readily offer him his friendship, and the assistance of which he spoke just now...”

> Russian: — К чему? Зачем? — лукаво удивился Гаврила Ардалионович, ядовито готовясь изложить свое заключение. — Да во-первых, господин Бурдовский теперь может быть вполне убежден, что господин Павлищев любил его из великодушия, а не как сына. Уж один этот факт необходимо было узнать господину Бурдовскому, подтвердившему и одобрившему господина Келлера давеча, после чтения статьи. Говорю так потому, что считаю вас за благородного человека, господин Бурдовский. Во-вторых, оказывается, что тут вовсе не было ни малейшего воровства-мошенничества даже со стороны Чебарова; это важный пункт даже и для меня, потому что князь давеча, разгорячившись, упомянул, будто и я того же мнения о воровстве-мошенничестве в этом несчастном деле. Тут, напротив, было полное убеждение со всех сторон, и хоть Чебаров, может быть, и действительно большой мошенник, но в этом деле он высказывается не более как крючок, подьячий, промышленник. Он надеялся нажить большие деньги как адвокат, и расчет его был не только тонкий и мастерской, но вернейший: он основывался на легкости, с которою князь дает деньги, и на благодарно-почтительном чувстве его к покойному Павлищеву; он основывался, наконец (что важнее всего), на известных рыцарских взглядах князя насчет обязанностей чести и совести. Что же касается собственно господина Бурдовского, то можно даже сказать, что он, благодаря некоторым убеждениям своим, до того был настроен Чебаровым и окружающею его компанией, что начал дело почти совсем и не из интересу, а почти как служение истине, прогрессу и человечеству. Теперь, после сообщенных фактов, всем, стало быть, и ясно, что господин Бурдовский человек чистый, несмотря на все видимости, и князь теперь скорее и охотнее давешнего может предложить ему и свое дружеское содействие, и ту деятельную помощь, о которой он упоминал давеча, говоря о школах и о Павлищеве.

[¶14] “Hush! hush! Gavrila Ardalionovitch!” cried Muishkin in dismay, but it was too late.

> Russian: — Остановитесь, Гаврила Ардалионович, остановитесь! — крикнул князь в настоящем испуге, но было уже поздно.

[¶15] “I said, and I have repeated it over and over again,” shouted Burdovsky furiously, “that I did not want the money. I will not take it... why...I will not... I am going away!” He was rushing hurriedly from the terrace, when Lebedeff’s nephew seized his arms, and said something to him in a low voice. Burdovsky turned quickly, and drawing an addressed but unsealed envelope from his pocket, he threw it down on a little table beside the prince.

> Russian: — Я сказал, я уже три раза говорил, — раздражительно крикнул Бурдовский, — что не хочу денег! Я не приму... зачем... не хочу... вон!.. И он чуть не побежал с террасы. Но племянник Лебедева схватил его за руку и что-то шепнул ему. Тот быстро воротился и, вынув из кармана незапечатанный письменный конверт большого формата, бросил его на столик, стоявший подле князя.

[¶16] “There’s the money!... How dare you?... The money!”

> Russian: — Вот деньги!.. Вы не смели... не смели!.. Деньги!..

[¶17] “Those are the two hundred and fifty roubles you dared to send him as a charity, by the hands of Tchebaroff,” explained Doktorenko.

> Russian: — Двести пятьдесят рублей, которые вы осмелились прислать ему в виде подаяния чрез Чебарова, — пояснил Докторенко.

[¶18] “The article in the newspaper put it at fifty!” cried Colia.

> Russian: — В статье сказано пятьдесят! — крикнул Коля.

[¶19] “I beg your pardon,” said the prince, going up to Burdovsky. “I have done you a great wrong, but I did not send you that money as a charity, believe me. And now I am again to blame. I offended you just now.” (The prince was much distressed; he seemed worn out with fatigue, and spoke almost incoherently.) “I spoke of swindling... but I did not apply that to you. I was deceived .... I said you were... afflicted... like me... But you are not like me... you give lessons... you support your mother. I said you had dishonoured your mother, but you love her. She says so herself... I did not know... Gavrila Ardalionovitch did not tell me that... Forgive me! I dared to offer you ten thousand roubles, but I was wrong. I ought to have done it differently, and now... there is no way of doing it, for you despise me...”

> Russian: — Я виноват! — сказал князь, подходя к Бурдовскому, — я очень виноват перед вами, Бурдовский, но я не как подаяние послал, поверьте. Я и теперь виноват... я давеча виноват. (Князь был очень расстроен, имел вид усталый и слабый, и слова его были несвязны). Я сказал о мошенничестве... но это не про вас, я ошибся. Я сказал, что вы... такой же, как я, — больной. Но вы не такой же, как я, вы... даете уроки, вы мать содержите. Я сказал, что вы ославили вашу мать, но вы ее любите; она сама говорит... я не знал... Гаврила Ардалионович мне давеча не договорил... я виноват. Я осмелился вам предложить десять тысяч, но я виноват, я должен был сделать это не так, а теперь... нельзя потому что вы меня презираете...

[¶20] “I declare, this is a lunatic asylum!” cried Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Да это сумасшедший дом! — вскричала Лизавета Прокофьевна.

[¶21] “Of course it is a lunatic asylum!” repeated Aglaya sharply, but her words were overpowered by other voices. Everybody was talking loudly, making remarks and comments; some discussed the affair gravely, others laughed. Ivan Fedorovitch Epanchin was extremely indignant. He stood waiting for his wife with an air of offended dignity. Lebedeff’s nephew took up the word again.

> Russian: — Конечно, дом сумасшедших! — не вытерпела и резко проговорила Аглая, но слова ее пропали в общем шуме; все уже громко говорили, все рассуждали, кто спорил, кто смеялся. Иван Федорович Епанчин был в последней степени негодования и, с видом оскорбленного достоинства, поджидал Лизавету Прокофьевну. Племянник Лебедева ввернул последнее словечко:

[¶22] “Well, prince, to do you justice, you certainly know how to make the most of your—let us call it infirmity, for the sake of politeness; you have set about offering your money and friendship in such a way that no self-respecting man could possibly accept them. This is an excess of ingenuousness or of malice—you ought to know better than anyone which word best fits the case.”

> Russian: — Да, князь, вам надо отдать справедливость, вы таки умеете пользоваться вашею... ну, болезнию (чтобы выразиться приличнее); вы в такой ловкой форме сумели предложить вашу дружбу и деньги, что теперь благородному человеку принять их ни в каком случае невозможно. Это или уж слишком невинно, или уж слишком ловко... вам, впрочем, известнее.

[¶23] “Allow me, gentlemen,” said Gavrila Ardalionovitch, who had just examined the contents of the envelope, “there are only a hundred roubles here, not two hundred and fifty. I point this out, prince, to prevent misunderstanding.”

> Russian: — Позвольте, господа, — вскричал Гаврила Ардалионович, развернувший между тем пакет с деньгами, — тут вовсе не двести пятьдесят рублей, а всего только сто. Я для того, князь, чтобы не вышло какого недоумения.

[¶24] “Never mind, never mind,” said the prince, signing to him to keep quiet.

> Russian: — Оставьте, оставьте, — замахал руками князь Гавриле Ардалионовичу.

[¶25] “But we do mind,” said Lebedeff’s nephew vehemently. “Prince, your ‘never mind’ is an insult to us. We have nothing to hide; our actions can bear daylight. It is true that there are only a hundred roubles instead of two hundred and fifty, but it is all the same.”

> Russian: — Нет, не «оставьте!» — прицепился сейчас же племянник Лебедева. — Нам оскорбительно ваше «оставьте», князь. Мы не прячемся, мы заявляем открыто: да, тут только сто рублей, а не все двести пятьдесят, но разве это не всё равно...

[¶26] “Why, no, it is hardly the same,” remarked Gavrila Ardalionovitch, with an air of ingenuous surprise.

> Russian: — Н-нет, не всё равно, — с видом наивного недоумения успел ввернуть Гаврила Ардалионович.

[¶27] “Don’t interrupt, we are not such fools as you think, Mr. Lawyer,” cried Lebedeff’s nephew angrily. “Of course there is a difference between a hundred roubles and two hundred and fifty, but in this case the principle is the main point, and that a hundred and fifty roubles are missing is only a side issue. The point to be emphasized is that Burdovsky will not accept your highness’s charity; he flings it back in your face, and it scarcely matters if there are a hundred roubles or two hundred and fifty. Burdovsky has refused ten thousand roubles; you heard him. He would not have returned even a hundred roubles if he was dishonest! The hundred and fifty roubles were paid to Tchebaroff for his travelling expenses. You may jeer at our stupidity and at our inexperience in business matters; you have done all you could already to make us look ridiculous; but do not dare to call us dishonest. The four of us will club together every day to repay the hundred and fifty roubles to the prince, if we have to pay it in instalments of a rouble at a time, but we will repay it, with interest. Burdovsky is poor, he has no millions. After his journey to see the prince Tchebaroff sent in his bill. We counted on winning... Who would not have done the same in such a case?”

> Russian: — Не перебивайте меня; мы не такие дураки, как вы думаете, господин адвокат, — с злобною досадой воскликнул племянник Лебедева, — разумеется, сто рублей не двести пятьдесят рублей, и не всё равно, но важен принцип; тут инициатива важна, а что недостает ста пятидесяти рублей, это только частность. Важно то, что Бурдовский не принимает вашего подаяния, ваше сиятельство, что он бросает его вам в лицо, а в этом смысле всё равно, что сто, что двести пятьдесят. Бурдовский не принял десяти тысяч: вы видели; не принес бы и ста рублей, если бы был бесчестен! Эти сто пятьдесят рублей пошли в расход Чебарову на его поездку к князю. Смейтесь скорее над нашею неловкостию, над нашим неуменьем вести дела; вы и без того нас всеми силами постарались сделать смешными; но не смейте говорить, что мы бесчестны. Эти сто пятьдесят рублей, милостивый государь, мы все вместе внесем князю; мы хоть по рублю будем возвращать и возвратим с процентами. Бурдовский беден, у Бурдовского нет миллионов, а Чебаров после поездки представил счет. Мы надеялись выиграть... Кто бы на его месте поступил иначе?

[¶28] “Who indeed?” exclaimed Prince S.

> Russian: — Как кто? — воскликнул князь Щ.

[¶29] “I shall certainly go mad, if I stay here!” cried Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Я тут с ума сойду! — крикнула Лизавета Прокофьевна.

[¶30] “It reminds me,” said Evgenie Pavlovitch, laughing, “of the famous plea of a certain lawyer who lately defended a man for murdering six people in order to rob them. He excused his client on the score of poverty. ‘It is quite natural,’ he said in conclusion, ‘considering the state of misery he was in, that he should have thought of murdering these six people; which of you, gentlemen, would not have done the same in his place?’”

> Russian: — Это напоминает, — засмеялся Евгений Павлович, долго стоявший и наблюдавший, — недавнюю знаменитую защиту адвоката, который, выставляя как извинение бедность своего клиента, убившего разом шесть человек, чтоб ограбить их, вдруг заключил в этом роде: «Естественно, говорит, что моему клиенту по бедности пришло в голову совершить это убийство шести человек, да и кому же на его месте не пришло бы это в голову?». В этом роде что-то, только очень забавное;

[¶31] “Enough,” cried Lizabetha Prokofievna abruptly, trembling with anger, “we have had enough of this balderdash!”

> Russian: — Довольно! — провозгласила вдруг, чуть не дрожа от гнева, Лизавета Прокофьевна, — пора прервать эту галиматью!..

[¶32] In a state of terrible excitement she threw back her head, with flaming eyes, casting looks of contempt and defiance upon the whole company, in which she could no longer distinguish friend from foe. She had restrained herself so long that she felt forced to vent her rage on somebody. Those who knew Lizabetha Prokofievna saw at once how it was with her. “She flies into these rages sometimes,” said Ivan Fedorovitch to Prince S. the next day, “but she is not often so violent as she was yesterday; it does not happen more than once in three years.”

> Russian: Она была в ужаснейшем возбуждении; она грозно закинула голову и с надменным, горячим и нетерпеливым вызовом обвела своим сверкающим взглядом всю компанию, вряд ли различая в эту минуту друзей от врагов. Это была та точка долго сдерживаемого, но разразившегося наконец гнева, когда главным побуждением становится немедленный бой, немедленная потребность на кого-нибудь поскорее накинуться. Знавшие Лизавету Прокофьевну тотчас почувствовали, что с нею совершилось что-то особенное. Иван Федорович говорил на другой же день князю Щ., что «с ней это бывает, но в такой степени, как вчера, даже и с нею редко бывает, так года в три по одному разу, но уж никак не чаще! никак не чаще!» — прибавил он вразумительно.

[¶33] “Be quiet, Ivan Fedorovitch! Leave me alone!” cried Mrs. Epanchin. “Why do you offer me your arm now? You had not sense enough to take me away before. You are my husband, you are a father, it was your duty to drag me away by force, if in my folly I refused to obey you and go quietly. You might at least have thought of your daughters. We can find our way out now without your help. Here is shame enough for a year! Wait a moment ‘till I thank the prince! Thank you, prince, for the entertainment you have given us! It was most amusing to hear these young men... It is vile, vile! A chaos, a scandal, worse than a nightmare! Is it possible that there can be many such people on earth? Be quiet, Aglaya! Be quiet, Alexandra! It is none of your business! Don’t fuss round me like that, Evgenie Pavlovitch; you exasperate me! So, my dear,” she cried, addressing the prince, “you go so far as to beg their pardon! He says, ‘Forgive me for offering you a fortune.’ And you, you mountebank, what are you laughing at?” she cried, turning suddenly on Lebedeff’s nephew. “‘We refuse ten thousand roubles; we do not beseech, we demand!’ As if he did not know that this idiot will call on them tomorrow to renew his offers of money and friendship. You will, won’t you? You will? Come, will you, or won’t you?”

> Russian: — Довольно, Иван Федорович! Оставьте меня! — восклицала Лизавета Прокофьевна. — Чего вы мне вашу руку теперь подставляете? Не умели давеча вывести; вы муж, вы глава семейства; вы должны были меня, дуру, за ухо вывести, если бы я вас не послушалась и не вышла. Хоть для дочерей-то позаботились бы! А теперь без вас дорогу найдем, на целый год стыда хватит... Подождите, я еще князя хочу отблагодарить!.. Спасибо, князь, за угощение! А я-то расселась молодежь послушать... Это низость, низость! Это хаос, безобразие, этого во сне не увидишь! Да неужто их много таких?.. Молчи, Аглая! Молчи, Александра! Не ваше дело!.. Не вертитесь подле меня, Евгений Павлыч, надоели вы мне!.. Так ты, миленький, у них же и прощения просишь, — подхватила она опять, обращаясь к князю, — «виноват, дескать, что осмелился вам капитал предложить»... а ты чего, фанфаронишка, изволишь смеяться! — накинулась она вдруг на племянника Лебедева, — «мы, дескать, от капитала отказываемся, мы требуем, а не просим!». А точно того и не знает, что этот идиот завтра же к ним опять потащится свою дружбу и капиталы им предлагать! Ведь пойдешь? Пойдешь или нет?

[¶34] “I shall,” said the prince, with gentle humility.

> Russian: — Пойду, — тихим и смиренным голосом проговорил князь.

[¶35] “You hear him! You count upon it, too,” she continued, turning upon Doktorenko. “You are as sure of him now as if you had the money in your pocket. And there you are playing the swaggerer to throw dust in our eyes! No, my dear sir, you may take other people in! I can see through all your airs and graces, I see your game!”

> Russian: — Слышали! Так ведь на это-то ты и рассчитываешь, — обернулась она опять к Докторенке, — ведь уж деньги теперь у тебя всё равно что в кармане лежат, вот ты и фанфаронишь, чтобы нам пыли задать... Нет, голубчик, других дураков найди, а я вас насквозь вижу... всю игру вашу вижу!

[¶36] “Lizabetha Prokofievna!” exclaimed the prince.

> Russian: — Лизавета Прокофьевна! — воскликнул князь.

[¶37] “Come, Lizabetha Prokofievna, it is quite time for us to be going, we will take the prince with us,” said Prince S. with a smile, in the coolest possible way.

> Russian: — Пойдемте отсюда, Лизавета Прокофьевна, слишком пора, да и князя с собой уведем, — как можно спокойнее и улыбаясь проговорил князь Щ.

[¶38] The girls stood apart, almost frightened; their father was positively horrified. Mrs. Epanchin’s language astonished everybody. Some who stood a little way off smiled furtively, and talked in whispers. Lebedeff wore an expression of utmost ecstasy.

> Russian: Девицы стояли в стороне, почти испуганные, генерал был положительно испуган; все вообще были в удивлении. Некоторые, подальше стоявшие, украдкой усмехались и перешептывались; лицо Лебедева изображало последнюю степень восторга.

[¶39] “Chaos and scandal are to be found everywhere, madame,” remarked Doktorenko, who was considerably put out of countenance.

> Russian: — Безобразие и хаос везде, сударыня, найдешь, — проговорил, значительно, впрочем, озадаченный, племянник Лебедева.

[¶40] “Not like this! Nothing like the spectacle you have just given us, sir,” answered Lizabetha Prokofievna, with a sort of hysterical rage. “Leave me alone, will you?” she cried violently to those around her, who were trying to keep her quiet. “No, Evgenie Pavlovitch, if, as you said yourself just now, a lawyer said in open court that he found it quite natural that a man should murder six people because he was in misery, the world must be coming to an end. I had not heard of it before. Now I understand everything. And this stutterer, won’t he turn out a murderer?” she cried, pointing to Burdovsky, who was staring at her with stupefaction. “I bet he will! He will have none of your money, possibly, he will refuse it because his conscience will not allow him to accept it, but he will go murdering you by night and walking off with your cashbox, with a clear conscience! He does not call it a dishonest action but ‘the impulse of a noble despair’; ‘a negation’; or the devil knows what! Bah! everything is upside down, everyone walks head downwards. A young girl, brought up at home, suddenly jumps into a cab in the middle of the street, saying: ‘Good-bye, mother, I married Karlitch, or Ivanitch, the other day!’ And you think it quite right? You call such conduct estimable and natural? The ‘woman question’? Look here,” she continued, pointing to Colia, “the other day that whippersnapper told me that this was the whole meaning of the ‘woman question.’ But even supposing that your mother is a fool, you are none the less, bound to treat her with humanity. Why did you come here tonight so insolently? ‘Give us our rights, but don’t dare to speak in our presence. Show us every mark of deepest respect, while we treat you like the scum of the earth.’ The miscreants have written a tissue of calumny in their article, and these are the men who seek for truth, and do battle for the right! ‘We do not beseech, we demand, you will get no thanks from us, because you will be acting to satisfy your own conscience!’ What morality! But, good heavens! if you declare that the prince’s generosity will, excite no gratitude in you, he might answer that he is not, bound to be grateful to Pavlicheff, who also was only satisfying his own conscience. But you counted on the prince’s, gratitude towards Pavlicheff; you never lent him any money; he owes you nothing; then what were you counting upon if not on his gratitude? And if you appeal to that sentiment in others, why should you expect to be exempted from it? They are mad! They say society is savage and inhuman because it despises a young girl who has been seduced. But if you call society inhuman you imply that the young girl is made to suffer by its censure. How then, can you hold her up to the scorn of society in the newspapers without realizing that you are making her suffering, still greater? Madmen! Vain fools! They don’t believe in God, they don’t believe in Christ! But you are so eaten up by pride and vanity, that you will end by devouring each other—that is my prophecy! Is not this absurd? Is it not monstrous chaos? And after all this, that shameless creature will go and beg their pardon! Are there many people like you? What are you smiling at? Because I am not ashamed to disgrace myself before you?—Yes, I am disgraced—it can’t be helped now! But don’t you jeer at me, you scum!” (this was aimed at Hippolyte). “He is almost at his last gasp, yet he corrupts others. You, have got hold of this lad—” (she pointed to Colia); “you, have turned his head, you have taught him to be an atheist, you don’t believe in God, and you are not too old to be whipped, sir! A plague upon you! And so, Prince Lef Nicolaievitch, you will call on them tomorrow, will you?” she asked the prince breathlessly, for the second time.

> Russian: — Да не такие! Не такие, батюшка, как теперь у вас, не такие! — с злорадством, как бы в истерике, подхватила Лизавета Прокофьевна. — Да оставите ли вы меня, — закричала она на уговаривавших ее, — нет, коли вы уж даже сами, Евгений Павлыч, заявили сейчас, что даже сам защитник на суде объявлял, что ничего нет естественнее, как по бедности шесть человек укокошить, так уж и впрямь последние времена пришли. Этого я еще не слыхивала. Теперь мне всё объяснилось! Да этот косноязычный, разве он не зарежет (она указала на Бурдовского, смотревшего на нее с чрезвычайным недоумением)? Да побьюсь об заклад, что зарежет! Он денег твоих, десяти тысяч, пожалуй, не возьмет, пожалуй, и по совести не возьмет, а ночью при дет и зарежет, да и вынет их из шкатулки. По совести вы нет! Это у него не бесчестно! Это «благородного отчаяния порыв», это «отрицание», или там черт знает что... Тьфу! всё навыворот, все кверху ногами пошли. Девушка в доме растет, вдруг среди улицы прыг на дрожки: «Маменька, я на днях за такого-то Карлыча или Иваныча замуж вышла, прощайте!». Так это и хорошо так, по-вашему, поступать? Уважения достойно, естественно? Женский вопрос? Этот вот мальчишка (она указала на Колю), и тот уж намедни спорил, что это-то и значит «женский вопрос». Да пусть мать дура была, да ты все-таки будь с ней человек!.. Чего вы давеча задравши головы-то вошли? «Не смейте подступаться»: мы идем. «Нам все права подавай, а ты и заикнуться пред нами не смей. Нам все почтения отдавай, каких и не бывает-то даже, а тебя мы хуже чем последнего лакея третировать будем!». Истины ищут, на праве стоят, а сами как басурмане его в статье расклеветали. «Требуем, а не просим, и никакой благодарности от нас не услышите, потому что вы для удовлетворения своей собственной совести делаете!». Экая мораль: да ведь коли от тебя никакой благодарности не будет, так ведь и князь может сказать тебе в ответ, что он к Павлищеву не чувствует никакой благодарности, потому что и Павлищев делал добро для удовлетворения собственной совести. А ведь ты только на эту благодарность его к Павлищеву и рассчитывал: ведь не у тебя же он взаймы деньги брал, не тебе он должен, на что же ты рассчитывал как не на благодарность? Как же сам-то от нее отказываешься? Сумасшедшие! Диким и бесчеловечным общество признают за то, что оно позорит обольщенную девушку. Да ведь коли бесчеловечным общество признаешь, стало быть, признаешь, что этой девушке от этого общества больно. А коли больно, так как же ты сам-то ее в газетах перед этим же обществом выводишь и требуешь, чтоб это ей было не больно? Сумасшедшие! Тщеславные! В бога не веруют, в Христа не веруют! Да ведь вас до того тщеславие и гордость проели, что кончится тем, что вы друг друга переедите, это я вам предсказываю И не сумбур это, и не хаос, и не безобразие это? И после этого этот срамник еще прощения у них же лезет просить! Да много ли вас таких? Чего усмехаетесь: что я себя осрамила с вами? Да ведь уж осрамила, уж нечего больше делать!. А ты у меня не усмехайся, пачкун! (накинулась она вдруг на Ипполита) сам еле дышит, а других развращает. Ты у меня этого мальчишку развратил (она опять указала на Колю); он про тебя только и бредит, ты его атеизму учишь, ты в бога не веруешь, а тебя еще высечь можно, милостивый государь, да тьфу с вами!.. Так пойдешь, князь Лев Николаевич, к ним завтра, пойдешь? — спросила она опять князя, почти задыхаясь.

[¶41] “Yes.”

> Russian: — Пойду.

[¶42] “Then I will never speak to you again.” She made a sudden movement to go, and then turned quickly back. “And you will call on that atheist?” she continued, pointing to Hippolyte. “How dare you grin at me like that?” she shouted furiously, rushing at the invalid, whose mocking smile drove her to distraction. Exclamations arose on all sides.

> Russian: — Знать же тебя не хочу после этого! — Она было быстро повернулась уходить, но вдруг опять воротилась. — И к этому атеисту пойдешь? — указала она на Ипполита. — Да чего ты на меня усмехаешься! — как-то неестественно вскрикнула она и бросилась вдруг к Ипполиту, не вынеся его едкой усмешки.

[¶43] “Lizabetha Prokofievna! Lizabetha Prokofievna! Lizabetha Prokofievna!”

> Russian: — Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! Лизавета Прокофьевна! — послышалось разом со всех сторон.

[¶44] “Mother, this is disgraceful!” cried Aglaya.

> Russian: — Maman, это стыдно! — громко вскричала Аглая.

[¶45] Mrs. Epanchin had approached Hippolyte and seized him firmly by the arm, while her eyes, blazing with fury, were fixed upon his face. “Do not distress yourself, Aglaya Ivanovitch,” he answered calmly; “your mother knows that one cannot strike a dying man. I am ready to explain why I was laughing. I shall be delighted if you will let me—”

> Russian: — Не беспокойтесь, Аглая Ивановна, — спокойно отвечал Ипполит, которого подскочившая к —нему Лизавета Прокофьевна схватила и неизвестно зачем крепко держала за руку; она стояла пред ним и как бы впилась в него своим бешеным взглядом, — не беспокойтесь, ваша maman разглядит, что нельзя бросаться на умирающего человека... я готов разъяснить, почему я смеялся... очень буду рад позволению...

[¶46] A violent fit of coughing, which lasted a full minute, prevented him from finishing his sentence.

> Russian: Тут он вдруг ужасно закашлялся и целую минуту не мог унять кашель.

[¶47] “He is dying, yet he will not stop holding forth!” cried Lizabetha Prokofievna. She loosed her hold on his arm, almost terrified, as she saw him wiping the blood from his lips. “Why do you talk? You ought to go home to bed.”

> Russian: — Ведь уж умирает, а всё ораторствует! — воскликнула Лизавета Прокофьевна, выпустив его руку и чуть не с ужасом смотря, как он вытирал кровь с своих губ. — Да куда тебе говорить! Тебе просто идти ложиться надо...

[¶48] “So I will,” he whispered hoarsely. “As soon as I get home I will go to bed at once; and I know I shall be dead in a fortnight; Botkine told me so himself last week. That is why I should like to say a few farewell words, if you will let me.”

> Russian: — Так и будет, — тихо, хрипло и чуть не шепотом ответил Ипполит, — я, как ворочусь сегодня, тотчас и лягу... чрез две недели я, как мне известно, умру... Мне на прошлой неделе сам Б—н объявил... Так если позволите, я бы вам на прощаньи два слова сказал.

[¶49] “But you must be mad! It is ridiculous! You should take care of yourself; what is the use of holding a conversation now? Go home to bed, do!” cried Mrs. Epanchin in horror.

> Russian: — Да ты с ума сошел, что ли? Вздор! Лечиться надо, какой теперь разговор! Ступай, ступай, ложись!.. — испуганно крикнула Лизавета Прокофьевна.

[¶50] “When I do go to bed I shall never get up again,” said Hippolyte, with a smile. “I meant to take to my bed yesterday and stay there till I died, but as my legs can still carry me, I put it off for two days, so as to come here with them to-day—but I am very tired.”

> Russian: — Лягу, так ведь и не встану до самой смерти, — улыбнулся Ипполит, — я и вчера уже хотел было так лечь, чтоб уж и не вставать до смерти, да решил отложить до послезавтра, пока еще ноги носят... чтобы вот с ними сегодня сюда прийти... только устал уж очень...

[¶51] “Oh, sit down, sit down, why are you standing?” Lizabetha Prokofievna placed a chair for him with her own hands.

> Russian: — Да садись, садись, чего стоишь! Вот тебе стул, — вскинулась Лизавета Прокофьевна и сама подставила ему стул.

[¶52] “Thank you,” he said gently. “Sit opposite to me, and let us talk. We must have a talk now, Lizabetha Prokofievna; I am very anxious for it.” He smiled at her once more. “Remember that today, for the last time, I am out in the air, and in the company of my fellow-men, and that in a fortnight I shall certainly be no longer in this world. So, in a way, this is my farewell to nature and to men. I am not very sentimental, but do you know, I am quite glad that all this has happened at Pavlofsk, where at least one can see a green tree.”

> Russian: — Благодарю вас, — тихо продолжал Ипполит, — а вы садитесь напротив, вот и поговорим... мы непременно поговорим, Лизавета Прокофьевна, теперь уж я на этом стою... — улыбнулся он ей опять. — Подумайте, что сегодня я в последний раз и на воздухе и с людьми, а чрез две недели наверно в земле. Значит, это вроде прощания будет и с людьми и с природой. Я хоть и не очень чувствителен, а, представьте себе, очень рад, что это всё здесь в Павловске приключилось: все-таки хоть на дерево в листьях посмотришь.

[¶53] “But why talk now?” replied Lizabetha Prokofievna, more and more alarmed; “You are quite feverish. Just now you would not stop shouting, and now you can hardly breathe. You are gasping.”

> Russian: — Да какой теперь разговор, — всё больше и больше пугалась Лизавета Прокофьевна, — ты весь в лихорадке. Давеча визжал да пищал, а теперь чуть дух переводишь, задохся!

[¶54] “I shall have time to rest. Why will you not grant my last wish? Do you know, Lizabetha Prokofievna, that I have dreamed of meeting you for a long while? I had often heard of you from Colia; he is almost the only person who still comes to see me. You are an original and eccentric woman; I have seen that for myself—Do you know, I have even been rather fond of you?”

> Russian: — Сейчас отдохну. Зачем вы хотите отказать мне в последнем желании?.. А знаете ли, я давно уже мечтал с вами как-нибудь сойтись, Лизавета Прокофьевна; я о вас много слышал... от Коли; он ведь почти один меня и не оставляет... Вы оригинальная женщина, эксцентрическая женщина, я и сам теперь видел... знаете ли, что я вас даже немножко любил.

[¶55] “Good heavens! And I very nearly struck him!”

> Russian: — Господи, а я было, право, чуть его не ударила.

[¶56] “You were prevented by Aglaya Ivanovna. I think I am not mistaken? That is your daughter, Aglaya Ivanovna? She is so beautiful that I recognized her directly, although I had never seen her before. Let me, at least, look on beauty for the last time in my life,” he said with a wry smile. “You are here with the prince, and your husband, and a large company. Why should you refuse to gratify my last wish?”

> Russian: — Вас удержала Аглая Ивановна; ведь я не ошибаюсь? Это ведь ваша дочь Аглая Ивановна? Она так хороша, что я давеча с первого взгляда угадал ее, хоть и никогда не видал. Дайте мне хоть на красавицу-то в последний раз в жизни посмотреть, — какою-то неловкою, кривою улыбкой улыбнулся Ипполит, — вот и князь тут, и супруг ваш, и вся компания. Отчего вы мне отказываете в последнем желании?

[¶57] “Give me a chair!” cried Lizabetha Prokofievna, but she seized one for herself and sat down opposite to Hippolyte. “Colia, you must go home with him,” she commanded, “and tomorrow I will come my self.”

> Russian: — Стул! — крикнула Лизавета Прокофьевна, но схватила сама и села напротив Ипполита. — Коля, — приказала она, — отправишься с ним немедленно, проводи его, а завтра я непременно сама...

[¶58] “Will you let me ask the prince for a cup of tea?... I am exhausted. Do you know what you might do, Lizabetha Prokofievna? I think you wanted to take the prince home with you for tea. Stay here, and let us spend the evening together. I am sure the prince will give us all some tea. Forgive me for being so free and easy—but I know you are kind, and the prince is kind, too. In fact, we are all good-natured people—it is really quite comical.” The prince bestirred himself to give orders. Lebedeff hurried out, followed by Vera.

> Russian: — Если вы позволите, то я попросил бы у князя чашку чаю... Я очень устал. Знаете что, Лизавета Прокофьевна, вы хотели, кажется, князя к себе вести чай пить; останьтесь-ка здесь, проведемте время вместе, а князь наверно нам всем чаю даст. Простите, что я так распоряжаюсь... Но ведь я знаю вас, вы добрая, князь тоже... мы все до комизма предобрые люди... Князь всполошился, Лебедев бросился со всех ног из комнаты, за ним побежала Вера.

[¶59] “It is quite true,” said Mrs. Epanchin decisively. “Talk, but not too loud, and don’t excite yourself. You have made me sorry for you. Prince, you don’t deserve that I should stay and have tea with you, yet I will, all the same, but I won’t apologize. I apologize to nobody! Nobody! It is absurd! However, forgive me, prince, if I blew you up—that is, if you like, of course. But please don’t let me keep anyone,” she added suddenly to her husband and daughters, in a tone of resentment, as though they had grievously offended her. “I can come home alone quite well.”

> Russian: — И правда, — резко решила генеральша, — говори, только потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня... Князь! Ты не стоил бы, чтоб я у тебя чай пила, да уж так и быть, остаюсь, хотя ни у кого не прошу прощенья! Ни у кого! Вздор!.. Впрочем, если я тебя разбранила, князь, то прости, — если, впрочем, хочешь. Я, впрочем, никого не задерживаю, — обратилась она вдруг с видом необыкновенного гнева к мужу и дочерям, как будто они-то и были в чем-то ужасно пред ней виноваты, — я и одна домой сумею дойти...

[¶60] But they did not let her finish, and gathered round her eagerly. The prince immediately invited everyone to stay for tea, and apologized for not having thought of it before. The general murmured a few polite words, and asked Lizabetha Prokofievna if she did not feel cold on the terrace. He very nearly asked Hippolyte how long he had been at the University, but stopped himself in time. Evgenie Pavlovitch and Prince S. suddenly grew extremely gay and amiable. Adelaida and Alexandra had not recovered from their surprise, but it was now mingled with satisfaction; in short, everyone seemed very much relieved that Lizabetha Prokofievna had got over her paroxysm. Aglaya alone still frowned, and sat apart in silence. All the other guests stayed on as well; no one wanted to go, not even General Ivolgin, but Lebedeff said something to him in passing which did not seem to please him, for he immediately went and sulked in a corner. The prince took care to offer tea to Burdovsky and his friends as well as the rest. The invitation made them rather uncomfortable. They muttered that they would wait for Hippolyte, and went and sat by themselves in a distant corner of the verandah. Tea was served at once; Lebedeff had no doubt ordered it for himself and his family before the others arrived. It was striking eleven.

> Russian: Но ей не дали договорить. Все подошли и окружили ее с готовностью. Князь тотчас же стал всех упрашивать остаться пить чай и извинялся, что до сих пор не догадался об этом. Даже генерал был так любезен, что пробормотал что-то успокоительное и любезно спросил Лизавету Прокофьевну: не свежо ли ей, однако же, на террасе? Он даже чуть было не спросил Ипполита: давно ли он в университете, но не спросил. Евгений Павлович и князь Щ. стали вдруг чрезвычайно любезными и веселыми, на лицах Аделаиды и Александры выражалось, сквозь продолжавшееся удивление, даже удовольствие, одним словом, все были видимо рады, что миновал кризис с Лизаветой Прокофьевной. Одна Аглая была нахмурена и молча села поодаль. Осталось и всё остальное общество; никто не хотел уходить, даже генерал Иволгин, которому Лебедев, впрочем, что-то шепнул мимоходом, вероятно не совсем приятное, потому что генерал тотчас же стушевался куда-то в угол. Князь подходил с приглашением и к Бурдовскому с компанией, не обходя никого. Они пробормотали, с натянутым видом, что подождут Ипполита, и тотчас же удалились в самый дальний угол террасы, где и уселись опять все рядом. Вероятно, чай уже был давно приготовлен у Лебедева для себя, потому что тотчас же и явился. Пробило одиннадцать часов.

## 26. Part Two · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/26/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/26/#p-N

[¶0] After moistening his lips with the tea which Vera Lebedeff brought him, Hippolyte set the cup down on the table, and glanced round. He seemed confused and almost at a loss.

> Russian: Ипполит помочил свои губы в чашке чаю, поданной ему Верой Лебедевой, поставил чашку на столик и вдруг, точно законфузился, почти в смущении осмотрелся кругом.

[¶1] “Just look, Lizabetha Prokofievna,” he began, with a kind of feverish haste; “these china cups are supposed to be extremely valuable. Lebedeff always keeps them locked up in his china-cupboard; they were part of his wife’s dowry. Yet he has brought them out tonight—in your honour, of course! He is so pleased—” He was about to add something else, but could not find the words.

> Russian: — Посмотрите, Лизавета Прокофьевна, эти чашки, — как-то странно заторопился он, — эти фарфоровые чашки, и, кажется, превосходного фарфора, стоят у Лебедева всегда в шифоньерке под стеклом, запертые, никогда не подаются... как водится, это в приданое за женой его было... у них так водится... и вот он их нам подал, в честь вас, разумеется, до того обрадовался... Он хотел было еще что-то прибавить, но не нашелся.

[¶2] “There, he is feeling embarrassed; I expected as much,” whispered Evgenie Pavlovitch suddenly in the prince’s ear. “It is a bad sign; what do you think? Now, out of spite, he will come out with something so outrageous that even Lizabetha Prokofievna will not be able to stand it.”

> Russian: — Сконфузился-таки, я так и ждал! — шепнул вдруг Евгений Павлович на ухо князю. — Это ведь опасно, а? Вернейший признак, что теперь, со зла, такую какую-нибудь эксцентричность выкинет, что и Лизавета Прокофьевна, пожалуй, не усидит.

[¶3] Muishkin looked at him inquiringly.

> Russian: Князь вопросительно посмотрел на него.

[¶4] “You do not care if he does?” added Evgenie Pavlovitch. “Neither do I; in fact, I should be glad, merely as a proper punishment for our dear Lizabetha Prokofievna. I am very anxious that she should get it, without delay, and I shall stay till she does. You seem feverish.”

> Russian: — Вы эксцентричности не боитесь? — прибавил Евгений Павлович. — Ведь и я тоже, даже желаю; мне, собственно, только чтобы наша милая Лизавета Прокофьевна была наказана, и непременно сегодня же, сейчас же; без того и уходить не хочу. У вас, кажется, лихорадка.

[¶5] “Never mind; by-and-by; yes, I am not feeling well,” said the prince impatiently, hardly listening. He had just heard Hippolyte mention his own name.

> Russian: — После, не мешайте. Да, я нездоров, — рассеянно и даже нетерпеливо ответил князь. Он услышал свое имя, Ипполит говорил про него.

[¶6] “You don’t believe it?” said the invalid, with a nervous laugh. “I don’t wonder, but the prince will have no difficulty in believing it; he will not be at all surprised.”

> Russian: — Вы не верите? — истерически смеялся Ипполит. — Так и должно быть, а князь так с первого разу поверит и нисколько не удивится.

[¶7] “Do you hear, prince—do you hear that?” said Lizabetha Prokofievna, turning towards him.

> Russian: — Слышишь, князь? — обернулась к нему Лизавета Прокофьевна, — слышишь?

[¶8] There was laughter in the group around her, and Lebedeff stood before her gesticulating wildly.

> Russian: Кругом смеялись. Лебедев суетливо выставлялся вперед и вертелся пред самою Лизаветой Прокофьевной.

[¶9] “He declares that your humbug of a landlord revised this gentleman’s article—the article that was read aloud just now—in which you got such a charming dressing-down.”

> Russian: — Он говорит, что этот вот кривляка, твой-то хозяин... тому господину статью поправлял, вот что давеча на твой счет прочитали.

[¶10] The prince regarded Lebedeff with astonishment.

> Russian: Князь с удивлением посмотрел на Лебедева.

[¶11] “Why don’t you say something?” cried Lizabetha Prokofievna, stamping her foot.

> Russian: — Что ж ты молчишь? — даже топнула ногой Лизавета Прокофьевна.

[¶12] “Well,” murmured the prince, with his eyes still fixed on Lebedeff, “I can see now that he did.”

> Russian: — Что же, — пробормотал князь, продолжая рассматривать Лебедева, — я уж вижу, что о» поправлял.

[¶13] “Is it true?” she asked eagerly. “Absolutely, your excellency,” said Lebedeff, without the least hesitation.

> Russian: — Правда? — быстро обернулась Лизавета Прокофьевна к Лебедеву.

[¶14] Mrs. Epanchin almost sprang up in amazement at his answer, and at the assurance of his tone.

> Russian: — Истинная правда, ваше превосходительство! — твердо и непоколебимо ответил Лебедев, приложив руку к сердцу.

[¶15] “He actually seems to boast of it!” she cried.

> Russian: — Точно хвалится! — чуть не привскочила она на стуле.

[¶16] “I am base—base!” muttered Lebedeff, beating his breast, and hanging his head.

> Russian: — Низок, низок! — забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и всё ниже и ниже наклоняя голову.

[¶17] “What do I care if you are base or not? He thinks he has only to say, ‘I am base,’ and there is an end of it. As to you, prince, are you not ashamed?—I repeat, are you not ashamed, to mix with such riff-raff? I will never forgive you!”

> Russian: — Да что мне в том, что ты низок! Он думает, что скажет «низок», так и вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз говорю? Никогда не прощу тебе!

[¶18] “The prince will forgive me!” said Lebedeff with emotional conviction.

> Russian: — Меня простит князь! — с убеждением и умилением проговорил Лебедев.

[¶19] Keller suddenly left his seat, and approached Lizabetha Prokofievna. “It was only out of generosity, madame,” he said in a resonant voice, “and because I would not betray a friend in an awkward position, that I did not mention this revision before; though you heard him yourself threatening to kick us down the steps. To clear the matter up, I declare now that I did have recourse to his assistance, and that I paid him six roubles for it. But I did not ask him to correct my style; I simply went to him for information concerning the facts, of which I was ignorant to a great extent, and which he was competent to give. The story of the gaiters, the appetite in the Swiss professor’s house, the substitution of fifty roubles for two hundred and fifty—all such details, in fact, were got from him. I paid him six roubles for them; but he did not correct the style.”

> Russian: — Единственно из благородства, — громко и звонко заговорил вдруг подскочивший Келлер, обращаясь прямо к Лизавете Прокофьевне, — единственно из благородства, сударыня, и чтобы не выдать скомпрометированного приятеля, я давеча утаил о поправках, несмотря на то что он же нас с лестницы спустить предлагал, как сами изволили слышать. Для восстановления истины признаюсь, что я действительно обратился к нему, за шесть целковых, но отнюдь не для слога, а, собственно, для узнания фактов, мне большею частью неизвестных, как к компетентному лицу. Насчет штиблетов, насчет аппетита у швейцарского профессора, насчет пятидесяти рублей вместо двухсот пятидесяти, одним словом, вся эта группировка, всё это принадлежит ему, за шесть целковых, но слог не поправляли.

[¶20] “I must state that I only revised the first part of the article,” interposed Lebedeff with feverish impatience, while laughter rose from all around him; “but we fell out in the middle over one idea, so I never corrected the second part. Therefore I cannot be held responsible for the numerous grammatical blunders in it.”

> Russian: — Я должен заметить, — с лихорадочным нетерпением и каким-то ползучим голосом перебил его Лебедев, при распространявшемся всё более и более смехе, — что я поправлял одну только первую половину статьи, но так как в средине мы не сошлись и за одну мысль поссорились, то и вторую половину уж и не поправлял-с, так что всё, что там безграмотно (а там безграмотно!), так уж это мне не приписывать-с...

[¶21] “That is all he thinks of!” cried Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Вот он о чем хлопочет! — вскричала Лизавета Прокофьевна.

[¶22] “May I ask when this article was revised?” said Evgenie Pavlovitch to Keller.

> Russian: — Позвольте спросить, — обратился Евгений Павлович к Келлеру, — когда поправляли статью?

[¶23] “Yesterday morning,” he replied, “we had an interview which we all gave our word of honour to keep secret.”

> Russian: — Вчера утром, — отрапортовал Келлер, — мы имели свидание с обещанием честного слова сохранить секрет с обеих сторон..

[¶24] “The very time when he was cringing before you and making protestations of devotion! Oh, the mean wretches! I will have nothing to do with your Pushkin, and your daughter shall not set foot in my house!”

> Russian: — Это когда он ползал-то перед тобой и уверял тебя в преданности! Ну, людишки! Не надо мне твоего Пушкина, и чтобы дочь твоя ко мне не являлась!

[¶25] Lizabetha Prokofievna was about to rise, when she saw Hippolyte laughing, and turned upon him with irritation.

> Russian: Лизавета Прокофьевна хотела было встать, но вдруг раздражительно обратилась к смеющемуся Ипполиту:

[¶26] “Well, sir, I suppose you wanted to make me look ridiculous?”

> Russian: — Что ж ты, милый, на смех, что ли, вздумал меня здесь выставлять!

[¶27] “Heaven forbid!” he answered, with a forced smile. “But I am more than ever struck by your eccentricity, Lizabetha Prokofievna. I admit that I told you of Lebedeff’s duplicity, on purpose. I knew the effect it would have on you,—on you alone, for the prince will forgive him. He has probably forgiven him already, and is racking his brains to find some excuse for him—is not that the truth, prince?”

> Russian: — Сохрани господи, — криво улыбался Ипполит, — но меня больше всего поражает чрезвычайная эксцентричность ваша, Лизавета Прокофьевна; я, признаюсь, нарочно подвел про Лебедева, я знал, как на вас подействует, на вас одну, потому что князь действительно простит, и, уж наверно, простил... даже, может, извинение в уме подыскал, ведь так, князь, не правда ли?

[¶28] He gasped as he spoke, and his strange agitation seemed to increase.

> Russian: Он задыхался, странное волнение его возрастало с каждым словом.

[¶29] “Well?” said Mrs. Epanchin angrily, surprised at his tone; “well, what more?”

> Russian: — Ну?... — гневно проговорила Лизавета Прокофьевна, удивляясь его тону, — ну?

[¶30] “I have heard many things of the kind about you...they delighted me... I have learned to hold you in the highest esteem,” continued Hippolyte.

> Russian: — Про вас я уже много слышал, в этом же роде... с большою радостию... чрезвычайно научился вас уважать, — продолжал Ипполит.

[¶31] His words seemed tinged with a kind of sarcastic mockery, yet he was extremely agitated, casting suspicious glances around him, growing confused, and constantly losing the thread of his ideas. All this, together with his consumptive appearance, and the frenzied expression of his blazing eyes, naturally attracted the attention of everyone present.

> Russian: Он говорил одно, но так, как будто бы этими самыми словами хотел сказать совсем другое. Говорил с оттенком насмешки и в то же время волновался несоразмерно, мнительно оглядывался, видимо путался и терялся на каждом слове, так что всё это, вместе с его чахоточным видом и с странным, сверкающим и как будто исступленным взглядом, невольно продолжало привлекать к нему внимание.

[¶32] “I might have been surprised (though I admit I know nothing of the world), not only that you should have stayed on just now in the company of such people as myself and my friends, who are not of your class, but that you should let these... young ladies listen to such a scandalous affair, though no doubt novel-reading has taught them all there is to know. I may be mistaken; I hardly know what I am saying; but surely no one but you would have stayed to please a whippersnapper (yes, a whippersnapper; I admit it) to spend the evening and take part in everything—only to be ashamed of it tomorrow. (I know I express myself badly.) I admire and appreciate it all extremely, though the expression on the face of his excellency, your husband, shows that he thinks it very improper. He-he!” He burst out laughing, and was seized with a fit of coughing which lasted for two minutes and prevented him from speaking.

> Russian: — Я бы удивился, совсем, впрочем, не зная света (я сознаюсь в этом), тому, что вы не только сами остались в обществе давешней нашей компании, для вас неприличной, но и оставили этих... девиц выслушивать дело скандальное, хотя они уже всё прочли в романах. Я, может быть, впрочем, не знаю... потому что сбиваюсь, но во всяком случае кто, кроме вас, мог остаться... по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним вечер и принять... во всем участие и... с тем... что на другой день стыдно... (я, впрочем, согласен, что не так выражаюсь), я всё это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу одному его превосходительства вашего супруга видно, как всё это для него неприятно... Хи-хи! — захихикал он, совсем спутавшись, и вдруг так закашлялся, что минуты две не мог продолжать.

[¶33] “He has lost his breath now!” said Lizabetha Prokofievna coldly, looking at him with more curiosity than pity: “Come, my dear boy, that is quite enough—let us make an end of this.” Ivan Fedorovitch, now quite out of patience, interrupted suddenly. “Let me remark in my turn, sir,” he said in tones of deep annoyance, “that my wife is here as the guest of Prince Lef Nicolaievitch, our friend and neighbour, and that in any case, young man, it is not for you to pass judgment on the conduct of Lizabetha Prokofievna, or to make remarks aloud in my presence concerning what feelings you think may be read in my face. Yes, my wife stayed here,” continued the general, with increasing irritation, “more out of amazement than anything else. Everyone can understand that a collection of such strange young men would attract the attention of a person interested in contemporary life. I stayed myself, just as I sometimes stop to look on in the street when I see something that may be regarded as-as-as-”

> Russian: — Даже задохся! — холодно и резко произнесла Лизавета Прокофьевна, с строгим любопытством рассматривая его. — Ну, милый мальчик, довольно с тобою. Пора! — Позвольте же и мне, милостивый государь, с своей стороны вам заметить, — раздражительно вдруг заговорил Иван Федорович, потерявший последнее терпение, — что жена моя здесь у князя Льва Николаевича, нашего общего друга и соседа, и что во всяком случае не вам, молодой человек, судить о поступках Лизаветы Прокофьевны, равно как выражаться вслух и в глаза о том, что написано на моем лице. Да-с. И если жена моя здесь осталась, — продолжал он, раздражаясь почти с каждым словом всё более и более, — то скорее, сударь, от удивления и от понятного всем современного любопытства посмотреть странных молодых людей. Я и сам остался, как останавливаюсь иногда на улице, когда вижу что-нибудь, на что можно взглянуть, как... как... как...

[¶34] “As a curiosity,” suggested Evgenie Pavlovitch, seeing his excellency involved in a comparison which he could not complete.

> Russian: — Как на редкость, — подсказал Евгений Павлович.

[¶35] “That is exactly the word I wanted,” said the general with satisfaction—“a curiosity. However, the most astonishing and, if I may so express myself, the most painful, thing in this matter, is that you cannot even understand, young man, that Lizabetha Prokofievna, only stayed with you because you are ill,—if you really are dying—moved by the pity awakened by your plaintive appeal, and that her name, character, and social position place her above all risk of contamination. Lizabetha Prokofievna!” he continued, now crimson with rage, “if you are coming, we will say goodnight to the prince, and—”

> Russian: — Превосходно и верно, — обрадовался его превосходительство, немного запутавшийся в сравнении, — именно как на редкость. Но во всяком случае мне всего удивительнее и даже огорчительнее, если только можно так выразиться грамматически, что вы, молодой человек, и того даже не умели понять, что Лизавета Прокофьевна теперь осталась с вами потому, что вы больны, — если вы только в самом деле умираете, — так сказать, из сострадания, из-за ваших жалких слов, сударь, и что никакая грязь ни в каком случае не может пристать к ее имени, качествам и значению... Лизавета Прокофьевна! — заключил раскрасневшийся генерал, — если хочешь идти, то простимся с нашим добрым князем и...

[¶36] “Thank you for the lesson, general,” said Hippolyte, with unexpected gravity, regarding him thoughtfully.

> Russian: — Благодарю вас за урок, генерал, — серьезно и неожиданно прервал Ипполит, задумчиво смотря на него.

[¶37] “Two minutes more, if you please, dear Ivan Fedorovitch,” said Lizabetha Prokofievna to her husband; “it seems to me that he is in a fever and delirious; you can see by his eyes what a state he is in; it is impossible to let him go back to Petersburg tonight. Can you put him up, Lef Nicolaievitch? I hope you are not bored, dear prince,” she added suddenly to Prince S. “Alexandra, my dear, come here! Your hair is coming down.”

> Russian: — Пойдемте, maman, долго ли еще будет!.. — нетерпеливо и гневно произнесла Аглая, вставая со стула. — Еще две минуты, милый Иван Федорович, если позволишь, — с достоинством обернулась к своему супругу Лизавета Прокофьевна, — мне кажется, он весь в лихорадке и просто бредит; я в этом убеждена по его глазам; его так оставить нельзя. Лев Николаевич! мог бы он у тебя ночевать, чтоб его в Петербург не тащить сегодня? Cher prince, вы скучаете? — с чего-то обратилась она вдруг к князю Щ. — Поди сюда, Александра, поправь себе волосы, друг мой.

[¶38] She arranged her daughter’s hair, which was not in the least disordered, and gave her a kiss. This was all that she had called her for.

> Russian: Она поправила ей волосы, которые нечего было поправлять, и поцеловала ее; затем только и звала.

[¶39] “I thought you were capable of development,” said Hippolyte, coming out of his fit of abstraction. “Yes, that is what I meant to say,” he added, with the satisfaction of one who suddenly remembers something he had forgotten. “Here is Burdovsky, sincerely anxious to protect his mother; is not that so? And he himself is the cause of her disgrace. The prince is anxious to help Burdovsky and offers him friendship and a large sum of money, in the sincerity of his heart. And here they stand like two sworn enemies—ha, ha, ha! You all hate Burdovsky because his behaviour with regard to his mother is shocking and repugnant to you; do you not? Is not that true? Is it not true? You all have a passion for beauty and distinction in outward forms; that is all you care for, isn’t it? I have suspected for a long time that you cared for nothing else! Well, let me tell you that perhaps there is not one of you who loved your mother as Burdovsky loved his. As to you, prince, I know that you have sent money secretly to Burdovsky’s mother through Gania. Well, I bet now,” he continued with an hysterical laugh, “that Burdovsky will accuse you of indelicacy, and reproach you with a want of respect for his mother! Yes, that is quite certain! Ha, ha, ha!”

> Russian: — Я вас считал способною к развитию... — опять заговорил Ипполит, выходя из своей задумчивости. — Да! вот что я хотел сказать, — обрадовался он, как бы вдруг вспомнив: — вот Бурдовский искренно хочет защитить свою мать, не правда ли? А выходит, что он же ее срамит. Вот князь хочет помочь Бурдовскому, от чистого сердца предлагает ему свою нежную дружбу и капитал и, может быть, один из всех вас не чувствует к нему отвращения, и вот они-то и стоят друг пред другом как настоящие враги... Ха-ха-ха! Вы ненавидите все Бурдовского за то, что он, по-вашему, некрасиво и неизящно относится к своей матери, ведь так? так? так? Ведь вы ужасно все любите красивость и изящество форм, за них только и стоите, не правда ли? (Я давно подозревал, что только за них!). Ну, так и знайте же, что ни один из вас, может, не любил так свою мать, как Бурдовский! Вы, князь, я знаю, послали потихоньку денег, с Ганечкой, матери Бурдовского, и вот об заклад же побьюсь (хи-хи-хи! — истерически хохотал он), об заклад побьюсь, что Бурдовский же и обвинит вас теперь в неделикатности форм и в неуважении к его матери, ей-богу так, ха-ха-ха!

[¶40] He caught his breath, and began to cough once more.

> Russian: Тут он опять задохся и закашлялся.

[¶41] “Come, that is enough! That is all now; you have no more to say? Now go to bed; you are burning with fever,” said Lizabetha Prokofievna impatiently. Her anxious eyes had never left the invalid. “Good heavens, he is going to begin again!”

> Russian: — Ну, всё? Всё теперь, всё сказал? Ну, и иди теперь спать, у тебя лихорадка, — нетерпеливо перебила Лизавета Прокофьевна, не сводившая с него своего беспокойного взгляда. — Ах, господи! Да он и еще говорит!

[¶42] “You are laughing, I think? Why do you keep laughing at me?” said Hippolyte irritably to Evgenie Pavlovitch, who certainly was laughing.

> Russian: — Вы, кажется, смеетесь? Что вы всё надо мною смеетесь? Я заметил, что вы всё надо мною смеетесь? — беспокойно и раздражительно обратился он вдруг к Евгению Павловичу; тот действительно смеялся.

[¶43] “I only want to know, Mr. Hippolyte—excuse me, I forget your surname.” “Mr. Terentieff,” said the prince. “Oh yes, Mr. Terentieff. Thank you prince. I heard it just now, but had forgotten it. I want to know, Mr. Terentieff, if what I have heard about you is true. It seems you are convinced that if you could speak to the people from a window for a quarter of an hour, you could make them all adopt your views and follow you?”

> Russian: — Я только хотел спросить вас, господин... Ипполит... извините, я забыл вашу фамилию. — Господин Терентьев, — сказал князь. — Да, Терентьев, благодарю вас, князь, давеча говорили, но у меня вылетело... я хотел вас спросить, господин Терентьев, правду ли я слышал, что вы того мнения, что стоит вам только четверть часа в окошко с народом поговорить, и он тотчас же с вами во всем согласится и тотчас же за вами пойдет?

[¶44] “I may have said so,” answered Hippolyte, as if trying to remember. “Yes, I certainly said so,” he continued with sudden animation, fixing an unflinching glance on his questioner. “What of it?”

> Russian: — Очень может быть, что говорил... — ответил Ипполит, как бы что-то припоминая. — Непременно говорил! — прибавил он вдруг, опять оживляясь и твердо посмотрев на Евгения Павловича. — Что ж из этого?

[¶45] “Nothing. I was only seeking further information, to put the finishing touch.”

> Russian: — Ничего ровно; я только к сведению, чтобы дополнить.

[¶46] Evgenie Pavlovitch was silent, but Hippolyte kept his eyes fixed upon him, waiting impatiently for more.

> Russian: Евгений Павлович замолчал, но Ипполит всё еще смотрел на него в нетерпеливом ожидании.

[¶47] “Well, have you finished?” said Lizabetha Prokofievna to Evgenie. “Make haste, sir; it is time he went to bed. Have you more to say?” She was very angry.

> Russian: — Ну, что ж, кончил, что ли? — обратилась к Евгению Павловичу Лизавета Прокофьевна. — Кончай скорей, батюшка, ему спать пора. Или не умеешь? (Она была в ужасной досаде).

[¶48] “Yes, I have a little more,” said Evgenie Pavlovitch, with a smile. “It seems to me that all you and your friends have said, Mr. Terentieff, and all you have just put forward with such undeniable talent, may be summed up in the triumph of right above all, independent of everything else, to the exclusion of everything else; perhaps even before having discovered what constitutes the right. I may be mistaken?”

> Russian: — Я, пожалуй, и очень не прочь прибавить, — улыбаясь продолжал Евгений Павлович, — что всё, что я выслушал от ваших товарищей, господин Терентьев, и всё, что вы изложили сейчас, и с таким несомненным талантом, сводится, по моему мнению, к теории восторжествования права, прежде всего и мимо всего, и даже с исключением всего прочего, и даже, может быть, прежде исследования, в чем и право-то состоит? Может быть, я ошибаюсь?

[¶49] “You are certainly mistaken; I do not even understand you. What else?” Murmurs arose in the neighbourhood of Burdovsky and his companions; Lebedeff’s nephew protested under his breath.

> Russian: — Конечно, ошибаетесь, я даже вас не понимаю... дальше? В углу тоже раздался ропот. Племянник Лебедева что-то пробормотал вполголоса.

[¶50] “I have nearly finished,” replied Evgenie Pavlovitch. “I will only remark that from these premises one could conclude that might is right—I mean the right of the clenched fist, and of personal inclination. Indeed, the world has often come to that conclusion. Prudhon upheld that might is right. In the American War some of the most advanced Liberals took sides with the planters on the score that the blacks were an inferior race to the whites, and that might was the right of the white race.”

> Russian: — Да почти ничего дальше, — продолжал Евгений Павлович, — я только хотел заметить, что от этого дело может прямо перескочить на право силы, то есть на право единичного кулака и личного захотения, как, впрочем, и очень часто кончалось на свете. Остановился же Прудон на праве силы. В американскую войну многие самые передовые либералы объявили себя в пользу плантаторов, в том смысле, что негры суть негры, ниже белого племени, а стало быть, право силы за белыми...

[¶51] “Well?”

> Russian: — Ну?

[¶52] “You mean, no doubt, that you do not deny that might is right?”

> Russian: — То есть, стало быть, вы не отрицаете права силы?

[¶53] “What then?”

> Russian: — Дальше?

[¶54] “You are at least logical. I would only point out that from the right of might, to the right of tigers and crocodiles, or even Daniloff and Gorsky, is but a step.”

> Russian: — Вы таки консеквентны; я хотел только заметить, что от права силы до права тигров и крокодилов и даже до Данилова и Горского недалеко.

[¶55] “I know nothing about that; what else?”

> Russian: — Не знаю; дальше?

[¶56] Hippolyte was scarcely listening. He kept saying “well?” and “what else?” mechanically, without the least curiosity, and by mere force of habit.

> Russian: Ипполит едва слушал Евгения Павловича, которому если и говорил «ну» и «дальше», то, казалось, больше по старой, усвоенной привычке в разговорах, а не от внимания и любопытства.

[¶57] “Why, nothing else; that is all.”

> Russian: — Да ничего дальше... всё.

[¶58] “However, I bear you no grudge,” said Hippolyte suddenly, and, hardly conscious of what he was doing, he held out his hand with a smile. The gesture took Evgenie Pavlovitch by surprise, but with the utmost gravity he touched the hand that was offered him in token of forgiveness.

> Russian: — Я, впрочем, на вас не сержусь, — совершенно неожиданно заключил вдруг Ипполит и, едва ли вполне сознавая, протянул руку, даже с улыбкой. Евгений Павлович удивился сначала, но с самым серьезным видом прикоснулся к протянутой ему руке, точно как бы принимая прощение.

[¶59] “I can but thank you,” he said, in a tone too respectful to be sincere, “for your kindness in letting me speak, for I have often noticed that our Liberals never allow other people to have an opinion of their own, and immediately answer their opponents with abuse, if they do not have recourse to arguments of a still more unpleasant nature.”

> Russian: — Не могу не прибавить, — сказал он тем же двусмысленно почтительным тоном, — моей вам благодарности за внимание, с которым вы меня допустили говорить, потому что, по моим многочисленным наблюдениям, никогда наш либерал не в состоянии позволить иметь кому-нибудь свое особое убеждение и не ответить тотчас же своему оппоненту ругательством или даже чем-нибудь хуже...

[¶60] “What you say is quite true,” observed General Epanchin; then, clasping his hands behind his back, he returned to his place on the terrace steps, where he yawned with an air of boredom.

> Russian: — Это вы совершенно верно, — заметил генерал Иван Федорович и, заложив руки за спину, с скучнейшим видом отретировался к выходу с террасы, где с досады и зевнул.

[¶61] “Come, sir, that will do; you weary me,” said Lizabetha Prokofievna suddenly to Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Ну, довольно с тебя, батюшка, — вдруг объявила Евгению Павловичу Лизавета Прокофьевна, — надоели вы мне...

[¶62] Hippolyte rose all at once, looking troubled and almost frightened. “It is time for me to go,” he said, glancing round in perplexity. “I have detained you... I wanted to tell you everything... I thought you all... for the last time... it was a whim...”

> Russian: — Пора, — озабоченно и чуть не с испугом поднялся вдруг Ипполит, в замешательстве смотря кругом, — я вас задержал; я хотел вам всё сказать... я думал, что все... в последний раз... это была фантазия...

[¶63] He evidently had sudden fits of returning animation, when he awoke from his semi-delirium; then, recovering full self-possession for a few moments, he would speak, in disconnected phrases which had perhaps haunted him for a long while on his bed of suffering, during weary, sleepless nights.

> Russian: Видно было, что он оживлялся порывами, из настоящего почти бреда выходил вдруг, на несколько мгновений, с полным сознанием вдруг припоминал и говорил, большею частью отрывками, давно уже, может быть, надуманными и заученными, в долгие, скучные часы болезни, на кровати, в уединении, в бессонницу.

[¶64] “Well, good-bye,” he said abruptly. “You think it is easy for me to say good-bye to you? Ha, ha!” Feeling that his question was somewhat gauche, he smiled angrily. Then as if vexed that he could not ever express what he really meant, he said irritably, in a loud voice: “Excellency, I have the honour of inviting you to my funeral; that is, if you will deign to honour it with your presence. I invite you all, gentlemen, as well as the general.”

> Russian: — Ну, прощайте! — резко проговорил он вдруг. — Вы думаете, мне легко сказать вам: прощайте? Ха-ха! — досадливо усмехнулся он сам на свой _неловкий_ вопрос и вдруг, точно разозлясь, что ему всё не удается сказать что хочется, громко и раздражительно проговорил: — Ваше превосходительство! Имею честь просить вас ко мне на погребение, если только удостоите такой чести, и... всех, господа, вслед за генералом!..

[¶65] He burst out laughing again, but it was the laughter of a madman. Lizabetha Prokofievna approached him anxiously and seized his arm. He stared at her for a moment, still laughing, but soon his face grew serious.

> Russian: Он опять засмеялся; но это был уже смех безумного. Лизавета Прокофьевна испуганно двинулась к нему и схватила его за руку. Он смотрел на нее пристально, с тем же смехом, но который уже не продолжался, а как бы остановился и застыл на его лице.

[¶66] “Do you know that I came here to see those trees?” pointing to the trees in the park. “It is not ridiculous, is it? Say that it is not ridiculous!” he demanded urgently of Lizabetha Prokofievna. Then he seemed to be plunged in thought. A moment later he raised his head, and his eyes sought for someone. He was looking for Evgenie Pavlovitch, who was close by on his right as before, but he had forgotten this, and his eyes ranged over the assembled company. “Ah! you have not gone!” he said, when he caught sight of him at last. “You kept on laughing just now, because I thought of speaking to the people from the window for a quarter of an hour. But I am not eighteen, you know; lying on that bed, and looking out of that window, I have thought of all sorts of things for such a long time that... a dead man has no age, you know. I was saying that to myself only last week, when I was awake in the night. Do you know what you fear most? You fear our sincerity more than anything, although you despise us! The idea crossed my mind that night... You thought I was making fun of you just now, Lizabetha Prokofievna? No, the idea of mockery was far from me; I only meant to praise you. Colia told me the prince called you a child—very well—but let me see, I had something else to say...” He covered his face with his hands and tried to collect his thoughts.

> Russian: — Знаете ли, что я приехал сюда для того, чтобы видеть деревья? Вот эти... (он указал на деревья парка) это не смешно, а? Ведь тут ничего нет смешного? — серьезно спросил он Лизавету Прокофьевну и вдруг задумался; потом, чрез мгновение, поднял голову и любопытно стал искать глазами в толпе. Он искал Евгения Павловича, который стоял очень недалеко, направо, на том же самом месте, как и прежде, — но он уже забыл и искал кругом. — А, вы не ушли! — нашел он его наконец. — Вы давеча всё смеялись, что я в окно хотел говорить четверть часа... А знаете, что мне не восемнадцать лет: я столько пролежал на этой подушке, и столько просмотрел в это окно, и столько продумал... обо всех... что... У мертвого лет не бывает, вы знаете. Я еще на прошлой неделе это подумал, когда ночью проснулся... А знаете, чего вы боитесь больше всего? Вы искренности нашей боитесь больше всего, хоть и презираете нас! Я это тоже, тогда же, на подушке подумал ночью... Вы думаете, что я над вами смеяться хотел давеча, Лизавета Прокофьевна? Нет, я не смеялся над вами, я только похвалить хотел... Коля говорил, что вас князь ребенком назвал... это хорошо... Да, что бишь я... еще что-то хотел... Он закрыл руками лицо и задумался.

[¶67] “Ah, yes—you were going away just now, and I thought to myself: ‘I shall never see these people again—never again! This is the last time I shall see the trees, too. I shall see nothing after this but the red brick wall of Meyer’s house opposite my window. Tell them about it—try to tell them,’ I thought. ‘Here is a beautiful young girl—you are a dead man; make them understand that. Tell them that a dead man may say anything—and Mrs. Grundy will not be angry—ha-ha! You are not laughing?” He looked anxiously around. “But you know I get so many queer ideas, lying there in bed. I have grown convinced that nature is full of mockery—you called me an atheist just now, but you know this nature... why are you laughing again? You are very cruel!” he added suddenly, regarding them all with mournful reproach. “I have not corrupted Colia,” he concluded in a different and very serious tone, as if remembering something again.

> Russian: — Вот что: когда вы давеча прощались, я вдруг подумал: вот эти люди, и никогда уже их больше не будет, и никогда! И деревья тоже, — одна кирпичная стена будет, красная, Мейерова дома... напротив в окно у меня... ну, и скажи им про всё это... попробуй-ка, скажи; вот красавица... ведь ты мертвый, отрекомендуйся мертвецом, скажи, что «мертвому можно всё говорить»... и что княгиня Марья Алексевна не забранит, ха-ха!.. Вы не смеетесь? — обвел он всех кругом недоверчиво. — А знаете, на подушке мне много мыслей приходило... знаете, я уверился, что природа очень насмешлива... Вы давеча сказали, что я атеист, а знаете, что эта природа... Зачем вы опять смеетесь? Вы ужасно жестокие! — с грустным негодованием произнес он вдруг, оглядывая всех. — Я не развращал Колю, — закончил он совершенно другим тоном, серьезным и убежденным, как бы вдруг тоже вспомнив.

[¶68] “Nobody here is laughing at you. Calm yourself,” said Lizabetha Prokofievna, much moved. “You shall see a new doctor tomorrow; the other was mistaken; but sit down, do not stand like that! You are delirious—” Oh, what shall we do with him she cried in anguish, as she made him sit down again in the arm-chair. A tear glistened on her cheek. At the sight of it Hippolyte seemed amazed. He lifted his hand timidly and, touched the tear with his finger, smiling like a child. “I... you,” he began joyfully. “You cannot tell how I... he always spoke so enthusiastically of you, Colia here; I liked his enthusiasm. I was not corrupting him! But I must leave him, too—I wanted to leave them all—there was not one of them—not one! I wanted to be a man of action—I had a right to be. Oh! what a lot of things I wanted! Now I want nothing; I renounce all my wants; I swore to myself that I would want nothing; let them seek the truth without me! Yes, nature is full of mockery! Why”—he continued with sudden warmth—“does she create the choicest beings only to mock at them? The only human being who is recognized as perfect, when nature showed him to mankind, was given the mission to say things which have caused the shedding of so much blood that it would have drowned mankind if it had all been shed at once! Oh! it is better for me to die! I should tell some dreadful lie too; nature would so contrive it! I have corrupted nobody. I wanted to live for the happiness of all men, to find and spread the truth. I used to look out of my window at the wall of Meyer’s house, and say to myself that if I could speak for a quarter of an hour I would convince the whole world, and now for once in my life I have come into contact with... you—if not with the others! And what is the result? Nothing! The sole result is that you despise me! Therefore I must be a fool, I am useless, it is time I disappeared! And I shall leave not even a memory! Not a sound, not a trace, not a single deed! I have not spread a single truth!... Do not laugh at the fool! Forget him! Forget him forever! I beseech you, do not be so cruel as to remember! Do you know that if I were not consumptive, I would kill myself?”

> Russian: — Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! — почти мучилась Лизавета Прокофьевна. — Завтра доктор новый приедет; тот ошибся; да садись, на ногах не стоишь! Бредишь... Ах, что теперь с ним делать! — хлопотала она, усаживая его в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке. Ипполит остановился почти пораженный, поднял руку, боязливо протянул ее и дотронулся до этой слезинки. Он улыбнулся какою-то детскою улыбкой. — Я... вас... — заговорил он радостно, — вы не знаете, как я вас... мне он в таком восторге всегда о вас говорил, вот он, Коля... я восторг его люблю. Я его не развращал! Я только его и оставляю... я всех хотел оставить, всех, — но их не было никого, никого не было... Я хотел быть деятелем, я имел право... О, как я много хотел! Я ничего теперь не хочу, ничего не хочу хотеть, я дал себе такое слово, чтоб уже ничего не хотеть; пусть, пусть без меня ищут истины! Да, природа насмешлива! Зачем она, — подхватил он вдруг с жаром, — зачем она создает самые лучшие существа с тем, чтобы потом насмеяться над ними? Сделала же она так, что единственное существо, которое признали на земле совершенством... сделала же она так, что, показав его людям, ему же и предназначила сказать то, из-за чего пролилось столько крови, что если б пролилась она вся разом, то люди бы захлебнулись, наверно! О, хорошо, что я умираю! Я бы тоже, пожалуй, сказал какую-нибудь ужасную ложь, природа бы так подвела!.. Я не развращал никого... Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и для возвещения истины... Я смотрел в окно на Мейерову стену и думал только четверть часа говорить и всех, всех убедить, а раз-то в жизни сошелся... с вами, если не с людьми! и что же вот вышло? Ничего! Вышло, что вы меня презираете! Стало быть, не нужен, стало быть, дурак, стало быть, пора! И никакого-то воспоминания не сумел оставить! Ни звука, ни следа, ни одного дела, не распространил ни одного убеждения!.. Не смейтесь над глупцом! Забудьте! Забудьте всё... забудьте, пожалуйста, не будьте так жестоки! Знаете ли вы, что, если бы не подвернулась эта чахотка, я бы сам убил себя...

[¶69] Though he seemed to wish to say much more, he became silent. He fell back into his chair, and, covering his face with his hands, began to sob like a little child.

> Russian: Он, кажется, еще много хотел сказать, но не договорил, бросился в кресла, закрыл лицо руками и заплакал, как маленькое дитя.

[¶70] “Oh! what on earth are we to do with him?” cried Lizabetha Prokofievna. She hastened to him and pressed his head against her bosom, while he sobbed convulsively. “Come, come, come! There, you must not cry, that will do. You are a good child! God will forgive you, because you knew no better. Come now, be a man! You know presently you will be ashamed.”

> Russian: — Ну, теперь что с ним прикажете делать? — воскликнула Лизавета Прокофьевна, подскочила к нему, схватила его голову и крепко-накрепко прижала к своей груди. Он рыдал конвульсивно. — Ну-ну-ну! Ну, не плачь же, ну, довольно, ты добрый мальчик, тебя бог простит, по невежеству твоему; ну, довольно, будь мужествен... К тому же и стыдно тебе будет...

[¶71] Hippolyte raised his head with an effort, saying: “I have little brothers and sisters, over there, poor avid innocent. She will corrupt them! You are a saint! You are a child yourself—save them! Snatch them from that... she is... it is shameful! Oh! help them! God will repay you a hundredfold. For the love of God, for the love of Christ!”

> Russian: — У меня там, — говорил Ипполит, силясь приподнять свою голову, — у меня брат и сестры, дети, маленькие, бедные, невинные... _Она_ развратит их! Вы — святая, вы... сами ребенок, — спасите их! Вырвите их от этой... она... стыд... О, помогите им, помогите, вам бог воздаст за это сторицею, ради бога, ради Христа!..

[¶72] “Speak, Ivan Fedorovitch! What are we to do?” cried Lizabetha Prokofievna, irritably. “Please break your majestic silence! I tell you, if you cannot come to some decision, I will stay here all night myself. You have tyrannized over me enough, you autocrat!”

> Russian: — Говорите же наконец, Иван Федорович, что теперь делать! — раздражительно крикнула Лизавета Прокофьевна, — сделайте одолжение, прервите ваше величавое молчание! Если вы не решите, то было бы вам известно, что я здесь сама ночевать остаюсь; довольно вы меня под вашим самовластьем тиранили!

[¶73] She spoke angrily, and in great excitement, and expected an immediate reply. But in such a case, no matter how many are present, all prefer to keep silence: no one will take the initiative, but all reserve their comments till afterwards. There were some present—Varvara Ardalionovna, for instance—who would have willingly sat there till morning without saying a word. Varvara had sat apart all the evening without opening her lips, but she listened to everything with the closest attention; perhaps she had her reasons for so doing.

> Russian: Лизавета Прокофьевна спрашивала с энтузиазмом и с гневом и ожидала немедленного ответа. Но в подобных случаях большею частию присутствующие, если их даже и много, отвечают молчанием, пассивным любопытством, не желая ничего на себя принимать, и выражают свои мысли уже долго спустя. В числе присутствующих здесь были и такие, которые готовы были просидеть тут хоть до утра, не вымолвив ни слова, например Варвара Ардалионовна, сидевшая весь вечер поодаль, молчавшая и всё время слушавшая с необыкновенным любопытством, имевшая, может быть, на то и свои причины.

[¶74] “My dear,” said the general, “it seems to me that a sick-nurse would be of more use here than an excitable person like you. Perhaps it would be as well to get some sober, reliable man for the night. In any case we must consult the prince, and leave the patient to rest at once. Tomorrow we can see what can be done for him.”

> Russian: — Мое мнение, друг мой, — высказался генерал, — что тут нужна теперь, так сказать, скорее сиделка, чем наше волнение, и, пожалуй, благонадежный, трезвый человек на ночь. Во всяком случае, спросить князя и... немедленно дать покой. А завтра можно и опять принять участие.

[¶75] “It is nearly midnight; we are going. Will he come with us, or is he to stay here?” Doktorenko asked crossly of the prince.

> Russian: — Сейчас двенадцать часов, мы едем. Едет он с нами или остается у вас? — раздражительно и сердито обратился Докторенко к князю.

[¶76] “You can stay with him if you like,” said Muishkin. “There is plenty of room here.”

> Russian: — Если хотите — останьтесь и вы при нем, — сказал князь, — место будет.

[¶77] Suddenly, to the astonishment of all, Keller went quickly up to the general. “Excellency,” he said, impulsively, “if you want a reliable man for the night, I am ready to sacrifice myself for my friend—such a soul as he has! I have long thought him a great man, excellency! My article showed my lack of education, but when he criticizes he scatters pearls!”

> Russian: — Ваше превосходительство, — неожиданно и восторженно подскочил к генералу господин Келлер, — если требуется удовлетворительный человек на ночь, я готов жертвовать для друга... это такая душа! Я давно уже считаю его великим, ваше превосходительство! Я, конечно, моим образованием манкировал, но если он критикует, то ведь это перлы, перлы сыплются, ваше превосходительство!..

[¶78] Ivan Fedorovitch turned from the boxer with a gesture of despair.

> Russian: Генерал с отчаянием отвернулся.

[¶79] “I shall be delighted if he will stay; it would certainly be difficult for him to get back to Petersburg,” said the prince, in answer to the eager questions of Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Я очень рад, если он останется, конечно, ему трудно ехать, — объявлял князь на раздражительные вопросы Лизаветы Прокофьевны.

[¶80] “But you are half asleep, are you not? If you don’t want him, I will take him back to my house! Why, good gracious! He can hardly stand up himself! What is it? Are you ill?”

> Russian: — Да ты спишь, что ли? Если не хочешь, батюшка, так ведь я его к себе переведу! Господи, да он и сам чуть на ногах стоит! Да ты болен, что ли?

[¶81] Not finding the prince on his death-bed, Lizabetha Prokofievna had been misled by his appearance to think him much better than he was. But his recent illness, the painful memories attached to it, the fatigue of this evening, the incident with “Pavlicheff’s son,” and now this scene with Hippolyte, had all so worked on his oversensitive nature that he was now almost in a fever. Moreover, a new trouble, almost a fear, showed itself in his eyes; he watched Hippolyte anxiously as if expecting something further.

> Russian: Давеча Лизавета Прокофьевна, не найдя князя на смертном одре, действительно сильно преувеличила удовлетворительность состояния его здоровья, судя по наружному виду, но недавняя болезнь, тяжелые воспоминания, ее сопровождавшие, усталость от хлопотливого вечера, случай с «сыном Павлищева», теперешний случай с Ипполитом — всё это раздражило больную впечатлительность князя действительно почти до лихорадочного состояния. Но, кроме того, в глазах его теперь была еще и какая-то другая забота, даже боязнь; он опасливо глядел на Ипполита, как бы ожидая от него еще чего-то.

[¶82] Suddenly Hippolyte arose. His face, shockingly pale, was that of a man overwhelmed with shame and despair. This was shown chiefly in the look of fear and hatred which he cast upon the assembled company, and in the wild smile upon his trembling lips. Then he cast down his eyes, and with the same smile, staggered towards Burdovsky and Doktorenko, who stood at the entrance to the verandah. He had decided to go with them.

> Russian: Вдруг Ипполит поднялся, ужасно бледный и с видом страшного, доходившего до отчаяния стыда на искаженном своем лице. Это выражалось преимущественно в его взгляде, ненавистно и боязливо глянувшем на собрание, и в потерянной, искривленной и ползучей усмешке на вздрагивавших губах. Глаза он тотчас же опустил и побрел, пошатываясь и всё так же улыбаясь, к Бурдовскому и Докторенку, которые стояли у выхода с террасы: он уезжал с ними.

[¶83] “There! that is what I feared!” cried the prince. “It was inevitable!”

> Russian: — Ну, вот этого я и боялся! — воскликнул князь. — Так и должно было быть!

[¶84] Hippolyte turned upon him, a prey to maniacal rage, which set all the muscles of his face quivering.

> Russian: Ипполит быстро обернулся к нему с самою бешеною злобой, и каждая черточка на лице его, казалось, трепетала и говорила.

[¶85] “Ah! that is what you feared! It was inevitable, you say! Well, let me tell you that if I hate anyone here—I hate you all,” he cried, in a hoarse, strained voice—“but you, you, with your jesuitical soul, your soul of sickly sweetness, idiot, beneficent millionaire—I hate you worse than anything or anyone on earth! I saw through you and hated you long ago; from the day I first heard of you. I hated you with my whole heart. You have contrived all this! You have driven me into this state! You have made a dying man disgrace himself. You, you, you are the cause of my abject cowardice! I would kill you if I remained alive! I do not want your benefits; I will accept none from anyone; do you hear? Not from any one! I want nothing! I was delirious, do not dare to triumph! I curse every one of you, once for all!”

> Russian: — А, вы этого и боялись! «Так и должно было быть», по-вашему? Так знайте же, что если я кого-нибудь здесь ненавижу, — завопил он с хрипом, с визгом, с брызгами изо рта (я вас всех, всех ненавижу!), — но вас, вас, иезуитская, паточная душонка, идиот, миллионер-благодетель, вас более всех и всего на свете! Я вас давно понял и ненавидел, когда еще слышал о вас, я вас ненавидел всею ненавистью души... Это вы теперь всё подвели! Это вы меня довели до припадка! Вы умирающего довели до стыда, вы, вы, вы виноваты в подлом моем малодушии! Я убил бы вас, если б остался жить! Не надо мне ваших блогодеяний, ни от кого не приму, слышите, ни от кого, ничего! Я в бреду был, и вы не смеете торжествовать!.. Проклинаю всех вас раз навсегда!

[¶86] Breath failed him here, and he was obliged to stop.

> Russian: Тут он совсем уж задохся.

[¶87] “He is ashamed of his tears!” whispered Lebedeff to Lizabetha Prokofievna. “It was inevitable. Ah! what a wonderful man the prince is! He read his very soul.”

> Russian: — Слез своих застыдился! — прошептал Лебедев Лизавете Прокофьевне. — «Так и должно было быть!». Ай да князь! Насквозь прочитал...

[¶88] But Mrs. Epanchin would not deign to look at Lebedeff. Drawn up haughtily, with her head held high, she gazed at the “riff-raff,” with scornful curiosity. When Hippolyte had finished, Ivan Fedorovitch shrugged his shoulders, and his wife looked him angrily up and down, as if to demand the meaning of his movement. Then she turned to the prince.

> Russian: Но Лизавета Прокофьевна не удостоила взглянуть на него. Она стояла гордо, выпрямившись, закинув голову, и с презрительным любопытством рассматривала «этих людишек». Когда Ипполит кончил, генерал вскинул было плечами; она гневно оглядела его с ног до головы, как бы спрашивая отчета в его движении, и тотчас оборотилась к князю.

[¶89] “Thanks, prince, many thanks, eccentric friend of the family, for the pleasant evening you have provided for us. I am sure you are quite pleased that you have managed to mix us up with your extraordinary affairs. It is quite enough, dear family friend; thank you for giving us an opportunity of getting to know you so well.”

> Russian: — Спасибо вам, князь, эксцентрический друг нашего дома, за приятный вечер, который вы нам всем доставили. Небось ваше сердце радуется теперь, что удалось вам и нас прицепить к вашим дурачествам... Довольно, милый друг дома, спасибо, что хоть себя-то дали наконец разглядеть хорошенько!..

[¶90] She arranged her cloak with hands that trembled with anger as she waited for the “riff-raff” to go. The cab which Lebedeff’s son had gone to fetch a quarter of an hour ago, by Doktorenko’s order, arrived at that moment. The general thought fit to put in a word after his wife.

> Russian: Она с негодованием стала оправлять свою мантилью, выжидая, когда «те» отправятся. К «тем» в эту минуту подкатили извозчичьи дрожки, за которыми еще четверть часа назад Докторенко распорядился послать сына Лебедева, гимназиста. Генерал тотчас же вслед за супругой ввернул и свое словцо:

[¶91] “Really, prince, I hardly expected after—after all our friendly intercourse—and you see, Lizabetha Prokofievna—”

> Russian: — Действительно, князь, я даже не ожидал... после всего, после всех дружественных сношений... и, наконец, Лизавета Прокофьевна...

[¶92] “Papa, how can you?” cried Adelaida, walking quickly up to the prince and holding out her hand.

> Russian: — Ну как, ну как это можно! — воскликнула Аделаида, быстро подошла к князю и подала ему руку.

[¶93] He smiled absently at her; then suddenly he felt a burning sensation in his ear as an angry voice whispered:

> Russian: Князь с потерянным видом улыбнулся ей. Вдруг горячий, скорый шепот как бы ожег его ухо.

[¶94] “If you do not turn those dreadful people out of the house this very instant, I shall hate you all my life—all my life!” It was Aglaya. She seemed almost in a frenzy, but she turned away before the prince could look at her. However, there was no one left to turn out of the house, for they had managed meanwhile to get Hippolyte into the cab, and it had driven off.

> Russian: — Если вы не бросите сейчас же этих мерзких людей, то я всю жизнь, всю жизнь буду вас одного ненавидеть! — прошептала Аглая; она была как бы в исступлении, но она отвернулась, прежде чем князь успел на нее взглянуть. Впрочем, ему уже нечего и некого было бросать: больного Ипполита тем временем успели кое-как усадить на извозчика, и дрожки отъехали.

[¶95] “Well, how much longer is this going to last, Ivan Fedorovitch? What do you think? Shall I soon be delivered from these odious youths?”

> Russian: — Что ж, долго будет это продолжаться, Иван Федорович? Как по-вашему? Долго я буду терпеть от этих злобных мальчишек?

[¶96] “My dear, I am quite ready; naturally... the prince.”

> Russian: — Да я, друг мой... я, разумеется, готов и... князь...

[¶97] Ivan Fedorovitch held out his hand to Muishkin, but ran after his wife, who was leaving with every sign of violent indignation, before he had time to shake it. Adelaida, her fiance, and Alexandra, said good-bye to their host with sincere friendliness. Evgenie Pavlovitch did the same, and he alone seemed in good spirits.

> Russian: Иван Федорович протянул, однако же, князю руку, но не успел пожать и побежал за Лизаветой Прокофьевной, которая с шумом и гневом сходила с террасы. Аделаида, жених ее и Александра искренно и ласково простились с князем. Евгений Павлович был в том же числе, и один он был весел.

[¶98] “What I expected has happened! But I am sorry, you poor fellow, that you should have had to suffer for it,” he murmured, with a most charming smile.

> Russian: — По-моему сбылось! Только жаль, что и вы, бедненький, тут пострадали, — прошептал он с самою милою усмешкой.

[¶99] Aglaya left without saying good-bye. But the evening was not to end without a last adventure. An unexpected meeting was yet in store for Lizabetha Prokofievna.

> Russian: Аглая ушла не простившись. Но приключения этого вечера тем еще не кончились; Лизавете Прокофьевне пришлось вынести еще одну весьма неожиданную встречу.

[¶100] She had scarcely descended the terrace steps leading to the high road that skirts the park at Pavlofsk, when suddenly there dashed by a smart open carriage, drawn by a pair of beautiful white horses. Having passed some ten yards beyond the house, the carriage suddenly drew up, and one of the two ladies seated in it turned sharp round as though she had just caught sight of some acquaintance whom she particularly wished to see.

> Russian: Она не успела еще сойти с лестницы на дорогу (огибающую кругом парк), как вдруг блестящий экипаж, коляска, запряженная двумя белыми конями, промчалась мимо дачи князя. В коляске сидели две великолепные барыни. Но, проехав не более десяти шагов мимо, коляска вдруг остановилась; одна из дам быстро обернулась, точно внезапно усмотрев какого-то необходимого ей знакомого.

[¶101] “Evgenie Pavlovitch! Is that you?” cried a clear, sweet voice, which caused the prince, and perhaps someone else, to tremble. “Well, I _am_ glad I’ve found you at last! I’ve sent to town for you twice today myself! My messengers have been searching for you everywhere!”

> Russian: — Евгений Павлыч! Это ты? — крикнул вдруг звонкий, прекрасный голос, от которого вздрогнул князь и, может быть, еще кто-нибудь. — Ну, как я рада, что наконец разыскала! Я послала к тебе в город нарочного; двух! Целый день тебя ищут!

[¶102] Evgenie Pavlovitch stood on the steps like one struck by lightning. Mrs. Epanchin stood still too, but not with the petrified expression of Evgenie. She gazed haughtily at the audacious person who had addressed her companion, and then turned a look of astonishment upon Evgenie himself.

> Russian: Евгений Павлович стоял на ступеньках лестницы как пораженный громом. Лизавета Прокофьевна тоже стала на месте, но не в ужасе и оцепенении, как Евгений Павлович: она посмотрела на дерзкую так же гордо и с таким же холодным презрением, как пять минут назад на «людишек», и тотчас же перевела свой пристальный взгляд на Евгения Павловича.

[¶103] “There’s news!” continued the clear voice. “You need not be anxious about Kupferof’s IOU’s—Rogojin has bought them up. I persuaded him to!—I dare say we shall settle Biscup too, so it’s all right, you see! _Au revoir_, tomorrow! And don’t worry!” The carriage moved on, and disappeared.

> Russian: — Новость! — продолжал звонкий голос. — За Купферовы векселя не бойся; Рогожин скупил за тридцать, я уговорила. Можешь быть спокоен хоть месяца три еще. А с Бискупом и со всею этою дрянью наверно сладимся, по знакомству! Ну, так вот, всё, значит, благополучно. Будь весел. До завтра! Коляска тронулась и быстро исчезла.

[¶104] “The woman’s mad!” cried Evgenie, at last, crimson with anger, and looking confusedly around. “I don’t know what she’s talking about! What IOU’s? Who is she?” Mrs. Epanchin continued to watch his face for a couple of seconds; then she marched briskly and haughtily away towards her own house, the rest following her. A minute afterwards, Evgenie Pavlovitch reappeared on the terrace, in great agitation.

> Russian: — Это помешанная! — крикнул наконец Евгений Павлович, покраснев от негодования и в недоумении оглядываясь кругом. — Я знать не знаю, что она говорила! Какие векселя? Кто она такая? Лизавета Прокофьевна продолжала глядеть на него еще секунды две; наконец быстро и круто направилась к своей даче, а за нею все. Ровно через минуту на террасу к князю явился обратно Евгений Павлович в чрезвычайном волнении.

[¶105] “Prince,” he said, “tell me the truth; do you know what all this means?”

> Russian: — Князь, по правде, вы не знаете, что это значит?

[¶106] “I know nothing whatever about it!” replied the latter, who was, himself, in a state of nervous excitement.

> Russian: — Ничего не знаю, — ответил князь, бывший и сам в чрезвычайном и болезненном напряжении.

[¶107] “No?”

> Russian: — Нет?

[¶108] “No!”

> Russian: — Нет.

[¶109] “Well, nor do I!” said Evgenie Pavlovitch, laughing suddenly. “I haven’t the slightest knowledge of any such IOU’s as she mentioned, I swear I haven’t—What’s the matter, are you fainting?”

> Russian: — И я не знаю, — засмеялся вдруг Евгений Павлович. — Ей-богу, никаких сношений по этим векселям не имел, ну, верите честному слову!.. Да что с вами, вы в обморок падаете?

[¶110] “Oh, no—no—I’m all right, I assure you!”

> Russian: — О нет, нет, уверяю вас, нет...

## 27. Part Two · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/27/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/27/#p-N

[¶0] The anger of the Epanchin family was unappeased for three days. As usual the prince reproached himself, and had expected punishment, but he was inwardly convinced that Lizabetha Prokofievna could not be seriously angry with him, and that she probably was more angry with herself. He was painfully surprised, therefore, when three days passed with no word from her. Other things also troubled and perplexed him, and one of these grew more important in his eyes as the days went by. He had begun to blame himself for two opposite tendencies—on the one hand to extreme, almost “senseless,” confidence in his fellows, on the other to a “vile, gloomy suspiciousness.” By the end of the third day the incident of the eccentric lady and Evgenie Pavlovitch had attained enormous and mysterious proportions in his mind. He sorrowfully asked himself whether he had been the cause of this new “monstrosity,” or was it... but he refrained from saying who else might be in fault. As for the letters N.P.B., he looked on that as a harmless joke, a mere childish piece of mischief—so childish that he felt it would be shameful, almost dishonourable, to attach any importance to it.

> Russian: Только на третий день Епанчины вполне умилостивились. Князь хоть и обвинил себя во многом, по обыкновению, и искренно ожидал наказания, но все-таки у него было сначала полное внутреннее убеждение, что Лизавета Прокофьевна не могла на него рассердиться серьезно, а рассердилась больше на себя самоё. Таким образом, такой долгий срок вражды поставил его к третьему дню в самый мрачный тупик. Поставили и другие обстоятельства, но одно из них преимущественно. Все три дня оно разрасталось прогрессивно в мнительности князя (а князь с недавнего времени винил себя в двух крайностях: в необычной «бессмысленной и назойливой» своей доверчивости и в то же время в «мрачной, низкой» мнительности). Одним словом, в конце третьего дня приключение с эксцентрическою дамой, разговаривавшею из своей коляски с Евгением Павловичем, приняло в уме его устрашающие и загадочные размеры. Сущность загадки, кроме других сторон дела, состояла для князя в скорбном вопросе: он ли именно виноват и в этой новой «чудовищности», или только... Но он не договаривал кто еще. Что же касается до букв Н. Ф. Б., то, на его взгляд, тут была одна только невинная шалость, самая даже детская шалость, так что и задумываться об этом сколько-нибудь было бы совестно и даже в одном отношении почти бесчестно.

[¶1] The day after these scandalous events, however, the prince had the honour of receiving a visit from Adelaida and her fiance, Prince S. They came, ostensibly, to inquire after his health. They had wandered out for a walk, and called in “by accident,” and talked for almost the whole of the time they were with him about a certain most lovely tree in the park, which Adelaida had set her heart upon for a picture. This, and a little amiable conversation on Prince S.’s part, occupied the time, and not a word was said about last evening’s episodes. At length Adelaida burst out laughing, apologized, and explained that they had come incognito; from which, and from the circumstance that they said nothing about the prince’s either walking back with them or coming to see them later on, the latter inferred that he was in Mrs. Epanchin’s black books. Adelaida mentioned a watercolour that she would much like to show him, and explained that she would either send it by Colia, or bring it herself the next day—which to the prince seemed very suggestive.

> Russian: Впрочем, в первый же день после безобразного «вечера», в беспорядках которого он был такою главною «причиной», князь имел поутру удовольствие принимать у себя князя Щ. с Аделаидой: «они зашли, _главное,_ с тем, чтоб узнать о его здоровье», зашли с прогулки, вдвоем. Аделаида заметила сейчас в парке одно дерево, чудесное старое дерево, развесистое, с длинными, искривленными сучьями, всё в молодой зелени, с дуплом и трещиной; она непременно, непременно положила срисовать его! Так что почти об этом только говорила целые полчаса своего визита. Князь Щ. был любезен и мил, по обыкновению, спрашивал князя о прежнем, припоминал обстоятельства их первого знакомства, так что о вчерашнем почти ничего не было сказано. Наконец Аделаида не выдержала и, усмехнувшись, призналась, что они зашли incognito; но тем, однако же, признания и кончились, хотя из этого incognito уже можно было усмотреть, что родители, то есть, главное, Лизавета Прокофьевна, находятся в каком-то особенном нерасположении. Но ни о ней, ни об Аглае, ни даже об Иване Федоровиче Аделаида и князь Щ. не вымолвили в свое посещение ни единого слова. Уходя опять гулять, с собою князя не пригласили. О том же, чтобы звать к себе, и намека не было; на этот счет проскочило даже одно очень характерное словцо у Аделаиды: рассказывая об одной своей акварельной работе, она вдруг очень пожелала показать ее. «Как бы это сделать поскорее? Постойте! Я вам или с Колей сегодня пришлю, если зайдет, или завтра сама опять, как гулять с князем пойдем, занесу», — заключила она наконец свое недоумение, обрадовавшись, что так ловко и для всех удобно удалось ей разрешить эту задачу.

[¶2] At length, however, just as the visitors were on the point of departing, Prince S. seemed suddenly to recollect himself. “Oh yes, by-the-by,” he said, “do you happen to know, my dear Lef Nicolaievitch, who that lady was who called out to Evgenie Pavlovitch last night, from the carriage?”

> Russian: Наконец, уже почти простившись, князь Щ. точно вдруг вспомнил: — Ах, да, — спросил он, — не знаете ли хоть вы, милый Лев Николаевич, что это была за особа, что кричала вчера Евгению Павлычу из коляски?

[¶3] “It was Nastasia Philipovna,” said the prince; “didn’t you know that? I cannot tell you who her companion was.”

> Russian: — Это была Настасья Филипповна, — сказал князь, — разве вы еще не узнали, что это она? А с нею не знаю кто был.

[¶4] “But what on earth did she mean? I assure you it is a real riddle to me—to me, and to others, too!” Prince S. seemed to be under the influence of sincere astonishment.

> Russian: — Знаю, слышал! — подхватил князь Щ. — Но что означал этот крик? Это такая, признаюсь, для меня загадка... для меня и для других. Князь Щ. говорил с чрезвычайным и видимым изумлением.

[¶5] “She spoke of some bills of Evgenie Pavlovitch’s,” said the prince, simply, “which Rogojin had bought up from someone; and implied that Rogojin would not press him.”

> Russian: — Она говорила о каких-то векселях Евгения Павловича, — очень просто отвечал князь, — которые попались от какого-то ростовщика к Рогожину, по ее просьбе, и что Рогожин подождет на Евгении Павлыче.

[¶6] “Oh, I heard that much, my dear fellow! But the thing is so impossibly absurd! A man of property like Evgenie to give IOU’s to a money-lender, and to be worried about them! It is ridiculous. Besides, he cannot possibly be on such intimate terms with Nastasia Philipovna as she gave us to understand; that’s the principal part of the mystery! He has given me his word that he knows nothing whatever about the matter, and of course I believe him. Well, the question is, my dear prince, do you know anything about it? Has any sort of suspicion of the meaning of it come across you?”

> Russian: — Слышал, слышал, дорогой мой князь, да ведь этого быть не могло! Никаких векселей у Евгения Павлыча тут и быть не могло! При таком состоянии... Правда, ему случалось, по ветрености, прежде, и даже я его выручал... Но при таком состоянии давать векселя ростовщику и о них беспокоиться — невозможно. И не может он быть на _ты_ и в таких дружеских отношениях с Настасьей Филипповной, — вот в чем главная задача. Он клянется, что ничего не понимает, и я ему вполне верю. Но дело в том, милый князь, что я хотел спросить вас, не знаете ли вы-то чего? То есть не дошел ли хоть до вас каким-нибудь чудом слух?

[¶7] “No, I know nothing whatever about it. I assure you I had nothing at all to do with it.”

> Russian: — Нет, ничего не знаю, и уверяю вас, что я в этом нисколько не участвовал.

[¶8] “Oh, prince, how strange you have become! I assure you, I hardly know you for your old self. How can you suppose that I ever suggested you could have had a finger in such a business? But you are not quite yourself today, I can see.” He embraced the prince, and kissed him.

> Russian: — Ах, какой же вы, князь, стали! Я вас просто не узнаю сегодня. Разве я мог предположить вас в таком деле участником?.. Ну, да вы сегодня расстроены. Он обнял и поцеловал его.

[¶9] “What do you mean, though,” asked Muishkin, “‘by such a business’? I don’t see any particular ‘business’ about it at all!”

> Russian: — То есть в каком же «таком» деле участником? Я не вижу никакого «такого» дела.

[¶10] “Oh, undoubtedly, this person wished somehow, and for some reason, to do Evgenie Pavlovitch a bad turn, by attributing to him—before witnesses—qualities which he neither has nor can have,” replied Prince S. drily enough.

> Russian: — Без сомнения, эта особа желала как-нибудь и в чем-нибудь помешать Евгению Павлычу, придав ему в глазах свидетелей качества, которых он не имеет и не может иметь, — ответил князь Щ. довольно сухо.

[¶11] Muiskhin looked disturbed, but continued to gaze intently and questioningly into Prince S.’s face. The latter, however, remained silent.

> Russian: Князь Лев Николаевич смутился, но, однако же, пристально и вопросительно продолжал смотреть на князя; но тот замолчал.

[¶12] “Then it was not simply a matter of bills?” Muishkin said at last, with some impatience. “It was not as she said?”

> Russian: — А не просто векселя? Не буквально ли так, как вчера? — пробормотал наконец князь в каком-то нетерпении.

[¶13] “But I ask you, my dear sir, how can there be anything in common between Evgenie Pavlovitch, and—her, and again Rogojin? I tell you he is a man of immense wealth—as I know for a fact; and he has further expectations from his uncle. Simply Nastasia Philipovna—”

> Russian: — Да говорю же вам, судите сами, что может быть тут общего между Евгением Павлычем и... ею, и вдобавок с Рогожиным? Повторяю вам, состояние огромное, что мне совершенно известно; другое состояние, которого он ждет от дяди. Просто Настасья Филипповна...

[¶14] Prince S. paused, as though unwilling to continue talking about Nastasia Philipovna.

> Russian: Князь Щ. вдруг опять замолчал, очевидно, потому, что ему не хотелось продолжать князю о Настасье Филипповне.

[¶15] “Then at all events he knows her!” remarked the prince, after a moment’s silence.

> Russian: — Стало быть, во всяком случае, она ему знакома? — спросил вдруг князь Лев Николаевич, помолчав с минуту.

[¶16] “Oh, that may be. He may have known her some time ago—two or three years, at least. He used to know Totski. But it is impossible that there should be any intimacy between them. She has not even been in the place—many people don’t even know that she has returned from Moscow! I have only observed her carriage about for the last three days or so.”

> Russian: — Это-то, кажется, было; ветреник! Но, впрочем, если было, то уж очень давно, еще прежде, то есть года два-три. Ведь он еще с Тоцким был знаком. Теперь же быть ничего не могло в этом роде, на _ты_ они не могли быть никогда! Сами знаете, что и ее всё здесь не было; нигде не было. Многие еще и не знают, что она опять появилась. Экипаж я заметил дня три, не больше.

[¶17] “It’s a lovely carriage,” said Adelaida.

> Russian: — Великолепный экипаж! — сказала Аделаида.

[¶18] “Yes, it was a beautiful turn-out, certainly!”

> Russian: — Да, экипаж великолепный.

[¶19] The visitors left the house, however, on no less friendly terms than before. But the visit was of the greatest importance to the prince, from his own point of view. Admitting that he had his suspicions, from the moment of the occurrence of last night, perhaps even before, that Nastasia had some mysterious end in view, yet this visit confirmed his suspicions and justified his fears. It was all clear to him; Prince S. was wrong, perhaps, in his view of the matter, but he was somewhere near the truth, and was right in so far as that he understood there to be an intrigue of some sort going on. Perhaps Prince S. saw it all more clearly than he had allowed his hearers to understand. At all events, nothing could be plainer than that he and Adelaida had come for the express purpose of obtaining explanations, and that they suspected him of being concerned in the affair. And if all this were so, then _she_ must have some terrible object in view! What was it? There was no stopping _her_, as Muishkin knew from experience, in the performance of anything she had set her mind on! “Oh, she is mad, mad!” thought the poor prince.

> Russian: Оба удалились, впрочем, в самом дружеском, в самом братском, можно сказать, расположении к князю Льву Николаевичу. А для нашего героя это посещение заключало в себе нечто даже капитальное. Положим, он и сам много подозревал, с самой вчерашней ночи (а может, и раньше), но до самого их визита он не решался оправдать свои опасения вполне. Теперь же становилось ясно: князь Ш., конечно, толковал событие ошибочно, но всё же бродил кругом истины, все-таки понял же тут — _интригу._(«Впрочем, он, может быть, и совершенно верно про себя понимает, — подумал князь, — а только не хочет высказаться и потому нарочно толкует ошибочно»). Яснее всего было то, что к нему теперь заходили (и именно князь Щ. ) в надежде каких-нибудь разъяснений; если так, то его прямо считают участником в интриге. Кроме того, если это всё так и в самом деле важно, то, стало быть, у _ней_ какая-то ужасная цель, какая же цель? Ужас! «Да и как _ее_ остановишь? Остановить _ее_ нет никакой возможности, когда она убеждена в своей цели!». Это уже князь знал по опыту. «Сумасшедшая. Сумасшедшая».

[¶20] But there were many other puzzling occurrences that day, which required immediate explanation, and the prince felt very sad. A visit from Vera Lebedeff distracted him a little. She brought the infant Lubotchka with her as usual, and talked cheerfully for some time. Then came her younger sister, and later the brother, who attended a school close by. He informed Muishkin that his father had lately found a new interpretation of the star called “wormwood,” which fell upon the water-springs, as described in the Apocalypse. He had decided that it meant the network of railroads spread over the face of Europe at the present time. The prince refused to believe that Lebedeff could have given such an interpretation, and they decided to ask him about it at the earliest opportunity. Vera related how Keller had taken up his abode with them on the previous evening. She thought he would remain for some time, as he was greatly pleased with the society of General Ivolgin and of the whole family. But he declared that he had only come to them in order to complete his education! The prince always enjoyed the company of Lebedeff’s children, and today it was especially welcome, for Colia did not appear all day. Early that morning he had started for Petersburg. Lebedeff also was away on business. But Gavrila Ardalionovitch had promised to visit Muishkin, who eagerly awaited his coming.

> Russian: Но слишком, слишком много собралось в это утро и других неразрешимых обстоятельств, и всё к одному времени, и всё требовало разрешения немедленно, так что князь был очень грустен. Его развлекла немного Вера Лебедева, которая пришла к нему с Любочкой и, смеясь, что-то долго рассказывала. За нею последовала и сестра ее, раскрывавшая рот, за ними гимназист, сын Лебедева, который уверял, что «звезда Полынь» в Апокалипсисе, павшая на землю на источники вод, есть, по толкованию его отца, сеть железных дорог, раскинувшаяся по Европе. Князь не поверил, что Лебедев так толкует, решено было справиться у него самого при первом удобном случае. От Веры Лебедевой князь узнал, что Келлер прикочевал к ним еще со вчерашнего дня и, по всем признакам, долго от них не отстанет, потому что нашел компанию и дружески сошелся с генералом Иволгиным; впрочем, он объявил, что остается у них, единственно чтоб укомплектовать свое образование. Вообще дети Лебедева всё более и более с каждым днем начинали князю нравиться. Коли целый день не было: он спозаранку отправился в Петербург. (Лебедев тоже уехал чем свет по каким-то своим делишкам). Но князь ждал с нетерпением посещения Гаврилы Ардалионовича, который непременно должен был сегодня же зайти к нему.

[¶21] About seven in the evening, soon after dinner, he arrived. At the first glance it struck the prince that he, at any rate, must know all the details of last night’s affair. Indeed, it would have been impossible for him to remain in ignorance considering the intimate relationship between him, Varvara Ardalionovna, and Ptitsin. But although he and the prince were intimate, in a sense, and although the latter had placed the Burdovsky affair in his hands—and this was not the only mark of confidence he had received—it seemed curious how many matters there were that were tacitly avoided in their conversations. Muishkin thought that Gania at times appeared to desire more cordiality and frankness. It was apparent now, when he entered, that he was convinced that the moment for breaking the ice between them had come at last.

> Russian: Он пожаловал в седьмом часу пополудни, тотчас после обеда. С первого взгляда на него князю подумалось, что по крайней мере этот господин должен знать всю подноготную безошибочно, — да и как не знать, имея таких помощников, как Варвара Ардалионовна и супруг ее? Но с Ганей у князя были отношения всё какие-то особенные. Князь, например, доверил ему вести дело Бурдовского и особенно просил его об этом; но, несмотря на эту доверенность и на кое-что бывшее прежде, между обоими постоянно оставались некоторые пункты, о которых как бы решено было взаимно ничего не говорить. Князю казалось иногда, что Ганя, может быть, и желал с своей стороны самой полной и дружеской искренности; теперь, например, чуть только он вошел, князю тотчас же показалось, что Ганя в высшей степени убежден, что в эту самую минуту настала пора разбить между ними лед на всех пунктах. (Гаврила Ардалионович, однако же, торопился; его ждала у Лебедева сестра; оба они спешили по какому-то делу).

[¶22] But all the same Gania was in haste, for his sister was waiting at Lebedeff’s to consult him on an urgent matter of business. If he had anticipated impatient questions, or impulsive confidences, he was soon undeceived. The prince was thoughtful, reserved, even a little absent-minded, and asked none of the questions—one in particular—that Gania had expected. So he imitated the prince’s demeanour, and talked fast and brilliantly upon all subjects but the one on which their thoughts were engaged. Among other things Gania told his host that Nastasia Philipovna had been only four days in Pavlofsk, and that everyone was talking about her already. She was staying with Daria Alexeyevna, in an ugly little house in Mattrossky Street, but drove about in the smartest carriage in the place. A crowd of followers had pursued her from the first, young and old. Some escorted her on horse-back when she took the air in her carriage. She was as capricious as ever in the choice of her acquaintances, and admitted few into her narrow circle. Yet she already had a numerous following and many champions on whom she could depend in time of need. One gentleman on his holiday had broken off his engagement on her account, and an old general had quarrelled with his only son for the same reason. She was accompanied sometimes in her carriage by a girl of sixteen, a distant relative of her hostess. This young lady sang very well; in fact, her music had given a kind of notoriety to their little house. Nastasia, however, was behaving with great discretion on the whole. She dressed quietly, though with such taste as to drive all the ladies in Pavlofsk mad with envy, of that, as well as of her beauty and her carriage and horses.

> Russian: Но если Ганя и в самом деле ждал целого ряда нетерпеливых вопросов, невольных сообщений, дружеских излияний, то он, конечно, очень ошибся. Во все двадцать минут его посещения князь был даже очень задумчив, почти рассеян. Ожидаемых вопросов или, лучше сказать, одного главного вопроса, которого ждал Ганя, быть не могло. Тогда и Ганя решился говорить с большою выдержкой. Он, не умолкая, рассказывал все двадцать минут, смеялся, вел самую легкую, милую и быструю болтовню, но до главного не коснулся. Ганя рассказал, между прочим, что Настасья Филипповна всего только дня четыре здесь в Павловске и уже обращает на себя общее внимание. Живет она где-то в какой-то Матросской улице, в небольшом, неуклюжем домике, у Дарьи Алексеевны, а экипаж ее чуть не первый в Павловске. Вокруг нее уже собралась целая толпа старых и молодых искателей; коляску сопровождают иногда верховые. " Настасья Филипповна, как и прежде, очень разборчива, допускает к себе по выбору. А все-таки около нее целая команда образовалась, есть кому стать за нее в случае нужды. Один формальный жених, из дачников, уже поссорился из-за нее с своею невестой; один старичок генерал почти проклял своего сына. Она часто берет с собой кататься одну прелестную девочку, только что шестнадцати лет, дальнюю родственницу Дарьи Алексеевны; эта девочка хорошо поет, — так что по вечерам их домик обращает на себя внимание. Настасья Филипповна, впрочем, держит себя чрезвычайно порядочно, одевается не пышно, но с необыкновенным вкусом, и все дамы ее «вкусу, красоте и экипажу завидуют».

[¶23] “As for yesterday’s episode,” continued Gania, “of course it was pre-arranged.” Here he paused, as though expecting to be asked how he knew that. But the prince did not inquire. Concerning Evgenie Pavlovitch, Gania stated, without being asked, that he believed the former had not known Nastasia Philipovna in past years, but that he had probably been introduced to her by somebody in the park during these four days. As to the question of the IOU’s she had spoken of, there might easily be something in that; for though Evgenie was undoubtedly a man of wealth, yet certain of his affairs were equally undoubtedly in disorder. Arrived at this interesting point, Gania suddenly broke off, and said no more about Nastasia’s prank of the previous evening. At last Varvara Ardalionovna came in search of her brother, and remained for a few minutes. Without Muishkin’s asking her, she informed him that Evgenie Pavlovitch was spending the day in Petersburg, and perhaps would remain there over tomorrow; and that her husband had also gone to town, probably in connection with Evgenie Pavlovitch’s affairs. “Lizabetha Prokofievna is in a really fiendish temper today,” she added, as she went out, “but the most curious thing is that Aglaya has quarrelled with her whole family; not only with her father and mother, but with her sisters also. It is not a good sign.” She said all this quite casually, though it was extremely important in the eyes of the prince, and went off with her brother. Regarding the episode of “Pavlicheff’s son,” Gania had been absolutely silent, partly from a kind of false modesty, partly, perhaps, to “spare the prince’s feelings.” The latter, however, thanked him again for the trouble he had taken in the affair.

> Russian: — Вчерашний эксцентрический случай, — промолвился Ганя, — конечно, преднамеренный и, конечно, не должен идти в счет. Чтобы придраться к ней в чем-нибудь, надо подыскаться нарочно или оклеветать, что, впрочем, не замедлит, — заключил Ганя, ожидавший, что князь непременно тут спросит: «Почему он называет вчерашний случай случаем преднамеренным? И почему не замедлит?». Но князь не спросил этого. Насчет Евгения Павловича Ганя распространился опять-таки сам, без особых расспросов, что было очень странно, потому что он ввернул его в разговор безо всякого повода. По мнению Гаврилы Ардалионовича, Евгений Павлович не знал Настасьи Филипповны, он ее и теперь тоже чуть-чуть только знает, и именно потому, что дня четыре назад был ей кем-то представлен на прогулке, и вряд ли был хоть раз у нее в доме, вместе с прочими. Насчет векселей тоже быть могло (это Ганя знает даже наверно); у Евгения Павловича состояние, конечно, большое, но «некоторые дела по имению действительно находятся в некотором беспорядке». На этой любопытной материи Ганя вдруг оборвал. Насчет вчерашней выходки Настасьи Филипповны он не сказал ни единого слова, кроме сказанного вскользь выше. Наконец, за Ганей зашла Варвара Ардалионовна, пробыла минутку, объявила (тоже непрошенная), что Евгений Павлович сегодня, а может, и завтра пробудет в Петербурге, что и муж ее (Иван Петрович Птицын) тоже в Петербурге, и чуть ли тоже не по делам Евгения Павловича, что там действительно что-то вышло. Уходя, она прибавила, что Лизавета Прокофьевна сегодня в адском расположении духа, но что всего страннее, что Аглая перессорилась со всем семейством, не только с отцом и матерью, но даже с обеими сестрами, и «что это совсем нехорошо». Сообщив как бы вскользь это последнее (для князя чрезвычайно многозначительное) известие, братец и сестрица удалились. О деле с «сыном Павлищева» Ганечка тоже не упомянул ни слова, может быть от ложной скромности, может быть «щадя чувства князя», но князь все-таки еще раз поблагодарил его за старательное окончание дела.

[¶24] Muishkin was glad enough to be left alone. He went out of the garden, crossed the road, and entered the park. He wished to reflect, and to make up his mind as to a certain “step.” This step was one of those things, however, which are not thought out, as a rule, but decided for or against hastily, and without much reflection. The fact is, he felt a longing to leave all this and go away—go anywhere, if only it were far enough, and at once, without bidding farewell to anyone. He felt a presentiment that if he remained but a few days more in this place, and among these people, he would be fixed there irrevocably and permanently. However, in a very few minutes he decided that to run away was impossible; that it would be cowardly; that great problems lay before him, and that he had no right to leave them unsolved, or at least to refuse to give all his energy and strength to the attempt to solve them. Having come to this determination, he turned and went home, his walk having lasted less than a quarter of an hour. At that moment he was thoroughly unhappy.

> Russian: Князь очень был рад, что его оставили наконец одного; он сошел с террасы, перешел чрез дорогу и вошел в парк; ему хотелось обдумать и разрешить один шаг. Но этот «шаг» был не из тех, которые обдумываются, а из тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему ужасно вдруг захотелось оставить всё это здесь, а самому уехать назад, откуда приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с кем не простившись. Он предчувствовал, что если только останется здесь хоть еще на несколько дней, то непременно втянется в этот мир безвозвратно, и этот же мир и выпадет ему впредь на долю. Но он не рассуждал и десяти минут и тотчас решил, что бежать «невозможно», что это будет почти малодушие, что пред ним стоят такие задачи, что не разрешить или по крайней мере не употребить всех сил к раз-, решению их он не имеет теперь никакого даже и права. В таких мыслях воротился он домой и вряд ли и четверть часа гулял. Он был вполне несчастен в эту минуту.

[¶25] Lebedeff had not returned, so towards evening Keller managed to penetrate into the prince’s apartments. He was not drunk, but in a confidential and talkative mood. He announced that he had come to tell the story of his life to Muishkin, and had only remained at Pavlofsk for that purpose. There was no means of turning him out; nothing short of an earthquake would have removed him. In the manner of one with long hours before him, he began his history; but after a few incoherent words he jumped to the conclusion, which was that “having ceased to believe in God Almighty, he had lost every vestige of morality, and had gone so far as to commit a theft.” “Could you imagine such a thing?” said he.

> Russian: Лебедева всё еще не было дома, так что под вечер к князю успел ворваться Келлер, не хмельной, но с излияниями и признаниями. Он прямо объявил, что пришел рассказать князю всю свою жизнь и что для того и остался в Павловске. Выгнать его не было ни малейшей возможности: не пошел бы ни за что. Келлер приготовился было говорить очень долго и очень нескладно, но вдруг почти с первых слов перескочил к заключению и объявил, что он до того было потерял «всякий признак нравственности» («единственно от безверия во всевышнего»), что даже воровал. — «Можете себе это представить!».

[¶26] “Listen to me, Keller,” returned the prince. “If I were in your place, I should not acknowledge that unless it were absolutely necessary for some reason. But perhaps you are making yourself out to be worse than you are, purposely?” “I should tell it to no one but yourself, prince, and I only name it now as a help to my soul’s evolution. When I die, that secret will die with me! But, excellency, if you knew, if you only had the least idea, how difficult it is to get money nowadays! Where to find it is the question. Ask for a loan, the answer is always the same: ‘Give us gold, jewels, or diamonds, and it will be quite easy.’ Exactly what one has not got! Can you picture that to yourself? I got angry at last, and said, ‘I suppose you would accept emeralds?’ ‘Certainly, we accept emeralds with pleasure. Yes!’ ‘Well, that’s all right,’ said I. ‘Go to the devil, you den of thieves!’ And with that I seized my hat, and walked out.”

> Russian: — Послушайте, Келлер, я бы на вашем месте лучше не признавался в этом без особой нужды, — начал было князь, — а впрочем, ведь вы, может быть, нарочно на себя наговариваете? — Вам, единственно вам одному, и единственно для того, чтобы помочь своему развитию! Больше никому; умру и под саваном унесу мою тайну! Но, князь, если бы вы знали, если бы вы только знали, как трудно в наш век достать денег! Где же их взять, позвольте вас спросить после этого? Один ответ: неси золото и бриллианты, под них и дадим, то есть именно то, чего у меня нет, можете вы себе это представить? Я наконец рассердился, постоял-постоял. «А под изумруды, говорю, дадите?» — «И под изумруды, говорит, дам». — «Ну, и отлично, говорю», надел шляпу и вышел; черт с вами, подлецы вы этакие! Ей-богу!

[¶27] “Had you any emeralds?” asked the prince.

> Russian: — А у вас разве были изумруды?

[¶28] “What? I have emeralds? Oh, prince! with what simplicity, with what almost pastoral simplicity, you look upon life!”

> Russian: — Какие у меня изумруды! О, князь, как вы еще светло и невинно, даже, можно сказать, пастушески смотрите на жизнь!

[¶29] Could not something be made of this man under good influences? asked the prince of himself, for he began to feel a kind of pity for his visitor. He thought little of the value of his own personal influence, not from a sense of humility, but from his peculiar way of looking at things in general. Imperceptibly the conversation grew more animated and more interesting, so that neither of the two felt anxious to bring it to a close. Keller confessed, with apparent sincerity, to having been guilty of many acts of such a nature that it astonished the prince that he could mention them, even to him. At every fresh avowal he professed the deepest repentance, and described himself as being “bathed in tears”; but this did not prevent him from putting on a boastful air at times, and some of his stories were so absurdly comical that both he and the prince laughed like madmen.

> Russian: Князю стало наконец не то чтобы жалко, а так, как бы совестно. У него даже мелькнула мысль: «Нельзя ли что-нибудь сделать из этого человека чьим-нибудь хорошим влиянием?». Собственное свое влияние он считал по некоторым причинам весьма негодным, — не из самоумаления, а по некоторому особому взгляду на вещи. Мало-помалу они разговорились, и до того, что и разойтись не хотелось. Келлер с необыкновенною готовностью признавался в таких делах, что возможности не было представить себе, как это можно про такие дела рассказывать. Приступая к каждому рассказу, он уверял положительно, что кается и внутренно «полон слез», а между тем рассказывал так, как будто гордился поступком, и в то же время до того иногда смешно, что он и князь хохотали наконец как сумасшедшие.

[¶30] “One point in your favour is that you seem to have a child-like mind, and extreme truthfulness,” said the prince at last. “Do you know that that atones for much?”

> Russian: — Главное то, что в вас какая-то детская доверчивость и необычайная правдивость, — сказал наконец князь, — знаете ли, что уж этим одним вы очень выкупаете?

[¶31] “I am assuredly noble-minded, and chivalrous to a degree!” said Keller, much softened. “But, do you know, this nobility of mind exists in a dream, if one may put it so? It never appears in practice or deed. Now, why is that? I can never understand.”

> Russian: — Благороден, благороден, рыцарски благороден! — подтвердил в умилении Келлер. — Но, знаете, князь, всё только в мечтах и, так сказать, в кураже, на деле же никогда не выходит! А почему так? И понять не могу.

[¶32] “Do not despair. I think we may say without fear of deceiving ourselves, that you have now given a fairly exact account of your life. I, at least, think it would be impossible to add much to what you have just told me.”

> Russian: — Не отчаивайтесь. Теперь утвердительно можно сказать, что вы мне всю подноготную вашу представили; по крайней мере, мне кажется что к тому, что вы рассказали, теперь больше ведь уж ничего прибавить нельзя, ведь так?

[¶33] “Impossible?” cried Keller, almost pityingly. “Oh prince, how little you really seem to understand human nature!”

> Russian: — Нельзя?! — с каким-то сожалением воскликнул Келлер. — О, князь, до какой степени вы еще, так сказать, по-швейцарски понимаете человека.

[¶34] “Is there really much more to be added?” asked the prince, with mild surprise. “Well, what is it you really want of me? Speak out; tell me why you came to make your confession to me?” “What did I want? Well, to begin with, it is good to meet a man like you. It is a pleasure to talk over my faults with you. I know you for one of the best of men... and then... then...”

> Russian: — Неужели еще можно прибавить? — с робким удивлением выговорил князь. — Так чего же вы от меня ожидали, Келлер, скажите, пожалуйста, и зачем пришли с вашею исповедью? — От вас? Чего ждал? Во-первых, на одно ваше простодушие посмотреть приятно; с вами посидеть и поговорить приятно; я по крайней мере знаю, что предо мной добродетельнейшее лицо, а во-вторых... во-вторых...

[¶35] He hesitated, and appeared so much embarrassed that the prince helped him out.

> Russian: Он замялся.

[¶36] “Then you wanted me to lend you money?” The words were spoken in a grave tone, and even somewhat shyly.

> Russian: — Может быть, денег хотели занять? — подсказал князь очень серьезно и просто, даже как бы несколько робко.

[¶37] Keller started, gave an astonished look at the speaker, and thumped the table with his fist.

> Russian: Келлера так и дернуло; он быстро, с прежним удивлением, взглянул князю прямо в глаза и крепко стукнул кулаком об стол.

[¶38] “Well, prince, that’s enough to knock me down! It astounds me! Here you are, as simple and innocent as a knight of the golden age, and yet... yet... you read a man’s soul like a psychologist! Now, do explain it to me, prince, because I... I really do not understand!... Of course, my aim was to borrow money all along, and you... you asked the question as if there was nothing blameable in it—as if you thought it quite natural.”

> Russian: — Ну, вот этим-то вы и сбиваете человека с последнего панталыку! Да помилуйте, князь: то уж такое простодушие, такая невинность, каких и в золотом веке не слыхано, и вдруг в то же время насквозь человека пронзаете, как стрела, такою глубочайшею психологией наблюдения. Но позвольте, князь, это требует разъяснения, потому что я... я просто сбит! Разумеется, в конце концов моя цель была занять денег, но вы меня о деньгах спросили так, как будто не находите в этом предосудительного, как будто так и быть должно?

[¶39] “Yes... from you it is quite natural.”

> Russian: — Да... от вас так и быть должно.

[¶40] “And you are not offended?”

> Russian: — И не возмущены?

[¶41] “Why should I be offended?”

> Russian: — Да... чем же?

[¶42] “Well, just listen, prince. I remained here last evening, partly because I have a great admiration for the French archbishop Bourdaloue. I enjoyed a discussion over him till three o’clock in the morning, with Lebedeff; and then... then—I swear by all I hold sacred that I am telling you the truth—then I wished to develop my soul in this frank and heartfelt confession to you. This was my thought as I was sobbing myself to sleep at dawn. Just as I was losing consciousness, tears in my soul, tears on my face (I remember how I lay there sobbing), an idea from hell struck me. ‘Why not, after confessing, borrow money from him?’ You see, this confession was a kind of masterstroke; I intended to use it as a means to your good grace and favour—and then—then I meant to walk off with a hundred and fifty roubles. Now, do you not call that base?”

> Russian: — Послушайте, князь, я остался здесь со вчерашнего вечера, во-первых, из особенного уважения к французскому архиепископу Бурдалу (у Лебедева до трех часов откупоривали), а во-вторых, и главное (и вот всеми крестами крещусь, что говорю правду истинную!), потому остался, что хотел, так сказать, сообщив вам мою полную, сердечную исповедь, тем самым способствовать собственному развитию; с этою мыслию и заснул в четвертом часу, обливаясь слезами. Верите ли вы теперь благороднейшему лицу: в тот самый момент, как я засыпал, искренно полный внутренних и, так сказать, внешних слез (потому что, наконец, я рыдал, я это помню!), пришла мне одна адская мысль: «А что, не занять ли у него в конце концов, после исповеди-то, денег?». Таким образом, я исповедь приготовил, так сказать, как бы какой-нибудь «фенезерф под слезами», с тем чтоб этими же слезами дорогу смягчить и чтобы вы, разластившись, мне сто пятьдесят рубликов отсчитали. Не низко это, по-вашему?

[¶43] “It is hardly an exact statement of the case,” said the prince in reply. “You have confused your motives and ideas, as I need scarcely say too often happens to myself. I can assure you, Keller, I reproach myself bitterly for it sometimes. When you were talking just now I seemed to be listening to something about myself. At times I have imagined that all men were the same,” he continued earnestly, for he appeared to be much interested in the conversation, “and that consoled me in a certain degree, for a _double_ motive is a thing most difficult to fight against. I have tried, and I know. God knows whence they arise, these ideas that you speak of as base. I fear these double motives more than ever just now, but I am not your judge, and in my opinion it is going too far to give the name of baseness to it—what do you think? You were going to employ your tears as a ruse in order to borrow money, but you also say—in fact, you have sworn to the fact—that independently of this your confession was made with an honourable motive. As for the money, you want it for drink, do you not? After your confession, that is weakness, of course; but, after all, how can anyone give up a bad habit at a moment’s notice? It is impossible. What can we do? It is best, I think, to leave the matter to your own conscience. How does it seem to you?” As he concluded the prince looked curiously at Keller; evidently this problem of double motives had often been considered by him before.

> Russian: — Да ведь это ж, наверно, не правда, а просто одно с другим сошлось. Две мысли вместе сошлись, это очень часто случается. Со мной беспрерывно. Я, впрочем, думаю, что это нехорошо, и, знаете, Келлер, я в этом всего больше укоряю себя. Вы мне точно меня самого теперь рассказали. Мне даже случалось иногда думать, — продолжал князь очень серьезно, истинно и глубоко заинтересованный, — что и все люди так, так что я начал было и одобрять себя, потому что с этими _двойными_ мыслями ужасно трудно бороться; я испытал. Бог знает, как они приходят и зарождаются. Но вот вы же называете это прямо низостью! Теперь и я опять начну этих мыслей бояться. Во всяком случае, я вам не судья. Но все-таки, по-моему, нельзя назвать это прямо низостью, как вы думаете? Вы схитрили, чтобы чрез слезы деньги выманить, но ведь сами же вы клянетесь, что исповедь ваша имела и другую цель, благородную, а не одну денежную; что же касается до денег, то ведь они вам на кутеж нужны, так ли? А это уж после такой исповеди, разумеется, малодушие. Но как тоже и от кутежа отстать в одну минуту? Ведь это невозможно. Что же делать? Лучше всего на собственную совесть вашу оставить, как вы думаете? Князь с чрезвычайным любопытством глядел на Келлера. Вопрос о двойных мыслях видимо и давно уже занимал его.

[¶44] “Well, how anybody can call you an idiot after that, is more than I can understand!” cried the boxer.

> Russian: — Ну, почему вас после этого называют идиотом, не понимаю! — вскричал Келлер.

[¶45] The prince reddened slightly.

> Russian: Князь слегка покраснел.

[¶46] “Bourdaloue, the archbishop, would not have spared a man like me,” Keller continued, “but you, you have judged me with humanity. To show how grateful I am, and as a punishment, I will not accept a hundred and fifty roubles. Give me twenty-five—that will be enough; it is all I really need, for a fortnight at least. I will not ask you for more for a fortnight. I should like to have given Agatha a present, but she does not really deserve it. Oh, my dear prince, God bless you!”

> Russian: — Проповедник Бурдалу, так тот не пощадил бы человека, а вы пощадили человека и рассудили меня по-человечески! В наказание себе и чтобы показать, что я тронут, не хочу ста пятидесяти рублей, дайте мне только двадцать пять рублей, и довольно! Вот всё, что мне надо по крайней мере на две недели. Раньше двух недель за деньгами не приду. Хотел Агашку побаловать, да не стоит она того. О, милый князь, благослови вас господь!

[¶47] At this moment Lebedeff appeared, having just arrived from Petersburg. He frowned when he saw the twenty-five rouble note in Keller’s hand, but the latter, having got the money, went away at once. Lebedeff began to abuse him.

> Russian: Вошел, наконец, Лебедев; только что воротившийся, и, заметив двадцатипятирублевую в руках Келлера, поморщился. Но Келлер, очутившийся при деньгах, уже спешил вон и немедленно стушевался. Лебедев тотчас же начал на него наговаривать.

[¶48] “You are unjust; I found him sincerely repentant,” observed the prince, after listening for a time.

> Russian: — Вы несправедливы, он действительно искренно раскаивался, — заметил наконец князь.

[¶49] “What is the good of repentance like that? It is the same exactly as mine yesterday, when I said, ‘I am base, I am base,’—words, and nothing more!”

> Russian: — Да ведь что в раскаянии-то! Точь-в-точь как и я вчера: «низок, низок», а ведь одни только слова-с!

[¶50] “Then they were only words on your part? I thought, on the contrary...”

> Russian: — Так у вас только одни слова были? А я было думал...

[¶51] “Well, I don’t mind telling you the truth—you only! Because you see through a man somehow. Words and actions, truth and falsehood, are all jumbled up together in me, and yet I am perfectly sincere. I feel the deepest repentance, believe it or not, as you choose; but words and lies come out in the infernal craving to get the better of other people. It is always there—the notion of cheating people, and of using my repentant tears to my own advantage! I assure you this is the truth, prince! I would not tell any other man for the world! He would laugh and jeer at me—but you, you judge a man humanely.”

> Russian: — Ну, вот вам, одному только вам, объявлю истину, потому что вы проницаете человека: и слова, и дело, и ложь, и правда — всё у меня вместе, и совершенно искренно. Правда и дело состоят у меня в истинном раскаянии, верьте не верьте, вот поклянусь, а слова и ложь состоят в адской (и всегда присущей) мысли, как бы и тут уловить человека, как бы и чрез слезы раскаяния выиграть! Ей-богу, так! Другому не сказал бы — засмеется или плюнет; но вы, князь, вы рассудите по-человечески.

[¶52] “Why, Keller said the same thing to me nearly word for word a few minutes ago!” cried Muishkin. “And you both seem inclined to boast about it! You astonish me, but I think he is more sincere than you, for you make a regular trade of it. Oh, don’t put on that pathetic expression, and don’t put your hand on your heart! Have you anything to say to me? You have not come for nothing...”

> Russian: — Ну вот, точь-в-точь и он говорил мне сейчас, — вскричал князь, — и оба вы точно хвалитесь! Вы даже меня удивляете, только он искреннее вашего, а вы в решительное ремесло обратили. Ну, довольно, не морщитесь, Лебедев, и не прикладывайте руки к сердцу. Не скажете ли вы мне чего-нибудь? Вы даром не зайдете...

[¶53] Lebedeff grinned and wriggled.

> Russian: Лебедев закривлялся и закоробился.

[¶54] “I have been waiting all day for you, because I want to ask you a question; and, for once in your life, please tell me the truth at once. Had you anything to do with that affair of the carriage yesterday?”

> Russian: — Я вас целый день поджидал, чтобы задать вам один вопрос; ответьте хоть раз в жизни правду с первого слова: участвовали вы сколько-нибудь в этой вчерашней коляске или нет?

[¶55] Lebedeff began to grin again, rubbed his hands, sneezed, but spoke not a word in reply.

> Russian: Лебедев опять закривлялся, начал хихикать, потирал руки, даже, наконец, расчихался, но всё еще не решался что-нибудь выговорить.

[¶56] “I see you had something to do with it.”

> Russian: — Я вижу, что участвовал.

[¶57] “Indirectly, quite indirectly! I am speaking the truth—I am indeed! I merely told a certain person that I had people in my house, and that such and such personages might be found among them.”

> Russian: — Но косвенно, единственно только косвенно! Истинную правду говорю! Тем только и участвовал, что дал своевременно знать известной особе, что собралась у меня такая компания и что присутствуют некоторые лица.

[¶58] “I am aware that you sent your son to that house—he told me so himself just now, but what is this intrigue?” said the prince, impatiently.

> Russian: — Я знаю, что вы вашего сына _туда_ посылали, он мне сам давеча говорил, но что ж это за интрига такая! — воскликнул князь в нетерпении.

[¶59] “It is not my intrigue!” cried Lebedeff, waving his hand. “It was engineered by other people, and is, properly speaking, rather a fantasy than an intrigue!”

> Russian: — Не моя интрига, не моя, — отмахивался Лебедев, — тут другие, другие, и скорее, так сказать, фантазия, чем интрига.

[¶60] “But what is it all about? Tell me, for Heaven’s sake! Cannot you understand how nearly it touches me? Why are they blackening Evgenie Pavlovitch’s reputation?” Lebedeff grimaced and wriggled again.

> Russian: — Да в чем же дело, разъясните, ради Христа? Неужели вы не понимаете, что это прямо до меня касается? Ведь тут чернят Евгения Павловича.

[¶61] “Prince!” said he. “Excellency! You won’t let me tell you the whole truth; I have tried to explain; more than once I have begun, but you have not allowed me to go on...”

> Russian: — Князь! Сиятельнейший князь! — закоробился опять Лебедев, — ведь вы не позволяете говорить всю правду; я ведь уже вам начинал о правде; не раз; вы не позволили продолжать...

[¶62] The prince gave no answer, and sat deep in thought. Evidently he was struggling to decide. “Very well! Tell me the truth,” he said, dejectedly.

> Russian: Князь помолчал и подумал. — Ну, хорошо; говорите правду, — тяжело проговорил он, видимо после большой борьбы.

[¶63] “Aglaya Ivanovna...” began Lebedeff, promptly.

> Russian: — Аглая Ивановна... — тотчас же начал Лебедев.

[¶64] “Be silent! At once!” interrupted the prince, red with indignation, and perhaps with shame, too. “It is impossible and absurd! All that has been invented by you, or fools like you! Let me never hear you say a word again on that subject!”

> Russian: — Молчите, молчите! — неистово закричал князь, весь покраснев от негодования, а может быть, и от стыда. — Быть этого не может, всё это вздор! Всё это вы сами выдумали или такие же сумасшедшие. И чтоб я никогда не слыхал от вас этого более!

[¶65] Late in the evening Colia came in with a whole budget of Petersburg and Pavlofsk news. He did not dwell much on the Petersburg part of it, which consisted chiefly of intelligence about his friend Hippolyte, but passed quickly to the Pavlofsk tidings. He had gone straight to the Epanchins’ from the station. “There’s the deuce and all going on there!” he said. “First of all about the row last night, and I think there must be something new as well, though I didn’t like to ask. Not a word about _you_, prince, the whole time! The most interesting fact was that Aglaya had been quarrelling with her people about Gania. Colia did not know any details, except that it had been a terrible quarrel! Also Evgenie Pavlovitch had called, and met with an excellent reception all round. And another curious thing: Mrs. Epanchin was so angry that she called Varia to her—Varia was talking to the girls—and turned her out of the house ‘once for all’ she said. I heard it from Varia herself—Mrs. Epanchin was quite polite, but firm; and when Varia said good-bye to the girls, she told them nothing about it, and they didn’t know they were saying goodbye for the last time. I’m sorry for Varia, and for Gania too; he isn’t half a bad fellow, in spite of his faults, and I shall never forgive myself for not liking him before! I don’t know whether I ought to continue to go to the Epanchins’ now,” concluded Colia—“I like to be quite independent of others, and of other people’s quarrels if I can; but I must think over it.”

> Russian: Поздно вечером, часу уже в одиннадцатом, явился Коля с целым коробом известий. Известия его были двоякие: петербургские и павловские. Он наскоро рассказал главные из петербургских (преимущественно об Ипполите и о вчерашней истории), с тем чтоб опять перейти к ним потом, и поскорее перешел к павловским. Три часа тому назад воротился он из Петербурга и, не заходя к князю, прямо отправился к Епанчиным. «Там ужас что такое!». Разумеется, на первом плане коляска, но, наверно, тут что-то такое и еще случилось, что-то такое, им с князем неизвестное. «Я, разумеется, не шпионил и допрашивать никого не хотел; впрочем, приняли меня хорошо, так хорошо, что я даже не ожидал, но о вас, князь, ни слова!». Главнее и занимательнее всего то, что Аглая поссорилась давеча с своими за Ганю. В каких подробностях состояло дело — неизвестно, но только за Ганю (вообразите себе это!), и даже ужасно ссорятся, стало быть, что-то важное. Генерал приехал поздно, приехал нахмуренный, приехал с Евгением Павловичем, которого превосходно приняли, а сам Евгений Павлович удивительно весел и мил. Самое же капитальное известие в том, что Лизавета Прокофьевна, безо всякого шуму, позвала к себе Варвару Ардалионовну, сидевшую у девиц, и раз навсегда выгнала ее из дому, самым учтивейшим, впрочем, образом, — «от самой Вари слышал». Но когда Варя вышла от Лизаветы Прокофьевны и простилась с девицами, то те и не знали, что ей отказано от дому раз навсегда и что она в последний раз с ними прощается. — Но Варвара Ардалионовна была у меня в семь часов? — спросил удивленный князь. — А выгнали ее в восьмом или в восемь. Мне очень жаль Варю, жаль Ганю... у них, без сомнения, вечные интриги, без этого им невозможно. И никогда-то я не мог знать, что они замышляют, и не хочу узнавать. Но уверяю вас, милый, добрый мой князь, что в Гане есть сердце. Это человек во многих отношениях, конечно, погибший, но во многих отношениях в нем есть такие черты, которые стоит поискать, чтобы найти, и я никогда не прощу себе, что прежде не понимал его... Не знаю, продолжать ли мне теперь, после истории с Варей. Правда, я поставил себя с первого начала совершенно независимо и отдельно, но все-таки надо обдумать.

[¶66] “I don’t think you need break your heart over Gania,” said the prince; “for if what you say is true, he must be considered dangerous in the Epanchin household, and if so, certain hopes of his must have been encouraged.”

> Russian: — Вы напрасно слишком жалеете брата, — заметил ему князь, — если уж до того дошло дело, стало быть, Гаврила Ардалионович опасен в глазах Лизаветы Прокофьевны, а стало быть, известные надежды его утверждаются.

[¶67] “What? What hopes?” cried Colia; “you surely don’t mean Aglaya?—oh, no!—”

> Russian: — Как, какие надежды! — в изумлении вскричал Коля. — Уж не думаете ли вы, что Аглая... этого быть не может!

[¶68] “You’re a dreadful sceptic, prince,” he continued, after a moment’s silence. “I have observed of late that you have grown sceptical about everything. You don’t seem to believe in people as you did, and are always attributing motives and so on—am I using the word ‘sceptic’ in its proper sense?”

> Russian: Князь промолчал. — Вы ужасный скептик, князь, — минуты чрез две прибавил Коля, — я замечаю, что с некоторого времени вы становитесь чрезвычайный скептик; вы начинаете ничему не верить и всё предполагать... а правильно я употребил в этом случае слово «скептик»?

[¶69] “I believe so; but I’m not sure.”

> Russian: — Я думаю, что правильно, хотя, впрочем, наверно и сам не знаю.

[¶70] “Well, I’ll change it, right or wrong; I’ll say that you are not sceptical, but _jealous_. There! you are deadly jealous of Gania, over a certain proud damsel! Come!” Colia jumped up, with these words, and burst out laughing. He laughed as he had perhaps never laughed before, and still more when he saw the prince flushing up to his temples. He was delighted that the prince should be jealous about Aglaya. However, he stopped immediately on seeing that the other was really hurt, and the conversation continued, very earnestly, for an hour or more.

> Russian: — Но я сам от слова «скептик» отказываюсь, а нашел новое объяснение, — закричал вдруг Коля, — вы не скептик, а ревнивец! Вы адски ревнуете Ганю к известной гордой девице! Сказав это, Коля вскочил и расхохотался так, как, может быть, никогда ему не удавалось смеяться. Увидав, что князь весь покраснел, Коля еще пуще захохотал; ему ужасно понравилась мысль, что князь ревнует к Аглае, но он умолк тотчас же, заметив, что тот искренно огорчился. Затем они очень серьезно и озабоченно проговорили еще час или полтора.

[¶71] Next day the prince had to go to town, on business. Returning in the afternoon, he happened upon General Epanchin at the station. The latter seized his hand, glancing around nervously, as if he were afraid of being caught in wrong-doing, and dragged him into a first-class compartment. He was burning to speak about something of importance.

> Russian: На другой день князь по одному неотлагаемому делу целое утро пробыл в Петербурге. Возвращаясь в Павловск уже в пятом часу пополудни, он сошелся в воксале железной дороги с Иваном Федоровичем. Тот быстро схватил его за руку, осмотрелся кругом, как бы в испуге, и потащил князя с собой в вагон первого класса, чтоб ехать вместе. Он сгорал желанием переговорить о чем-то важном.

[¶72] “In the first place, my dear prince, don’t be angry with me. I would have come to see you yesterday, but I didn’t know how Lizabetha Prokofievna would take it. My dear fellow, my house is simply a hell just now, a sort of sphinx has taken up its abode there. We live in an atmosphere of riddles; I can’t make head or tail of anything. As for you, I feel sure you are the least to blame of any of us, though you certainly have been the cause of a good deal of trouble. You see, it’s all very pleasant to be a philanthropist; but it can be carried too far. Of course I admire kind-heartedness, and I esteem my wife, but—”

> Russian: — Во-первых, милый князь, на меня не сердись, и если было что с моей стороны — позабудь. Я бы сам еще вчера к тебе тебе, но не знал, как на этот счет Лизавета Прокофьевна... Дома у меня... просто ад, загадочный сфинкс поселился, а я хожу, ничего не понимаю. А что до тебя, то, по-моему, ты меньше всех нас виноват, хотя, конечно, чрез тебя много вышло. Видишь, князь, быть филантропом приятно, но не очень. Сам, может, уже вкусил плоды. Я, конечно, люблю доброту и уважаю Лизавету Прокофьевну, но...

[¶73] The general wandered on in this disconnected way for a long time; it was clear that he was much disturbed by some circumstance which he could make nothing of.

> Russian: Генерал долго еще продолжал в этом роде, но слова его были удивительно бессвязны. Видно было, что он потрясен и смущен чрезвычайно чем-то до крайности ему непонятным.

[¶74] “It is plain to me, that _you_ are not in it at all,” he continued, at last, a little less vaguely, “but perhaps you had better not come to our house for a little while. I ask you in the friendliest manner, mind; just till the wind changes again. As for Evgenie Pavlovitch,” he continued with some excitement, “the whole thing is a calumny, a dirty calumny. It is simply a plot, an intrigue, to upset our plans and to stir up a quarrel. You see, prince, I’ll tell you privately, Evgenie and ourselves have not said a word yet, we have no formal understanding, we are in no way bound on either side, but the word may be said very soon, don’t you see, _very_ soon, and all this is most injurious, and is meant to be so. Why? I’m sure I can’t tell you. She’s an extraordinary woman, you see, an eccentric woman; I tell you I am so frightened of that woman that I can’t sleep. What a carriage that was, and where did it come from, eh? I declare, I was base enough to suspect Evgenie at first; but it seems certain that that cannot be the case, and if so, why is she interfering here? That’s the riddle, what does she want? Is it to keep Evgenie to herself? But, my dear fellow, I swear to you, I swear he doesn’t even _know_ her, and as for those bills, why, the whole thing is an invention! And the familiarity of the woman! It’s quite clear we must treat the impudent creature’s attempt with disdain, and redouble our courtesy towards Evgenie. I told my wife so. “Now I’ll tell you my secret conviction. I’m certain that she’s doing this to revenge herself on me, on account of the past, though I assure you that all the time I was blameless. I blush at the very idea. And now she turns up again like this, when I thought she had finally disappeared! Where’s Rogojin all this time? I thought she was Mrs. Rogojin, long ago.”

> Russian: — Для меня нет сомнения, что ты тут ни при чем, — высказался наконец он яснее, — но не посещай нас некоторое время, прошу тебя дружески, впредь до перемены ветра. Что же касается до Евгения Павлыча, — вскричал он с необыкновенным жаром, — то всё это бессмысленная клевета, клевета из клевет! Это наговор, тут интрига, желание всё разрушить и нас поссорить. Видишь, князь, говорю тебе на ухо: между нами и Евгением Павлычем не сказано еще ни одного слова, понимаешь? Мы не связаны ничем, — но это слово может быть сказано, и даже скоро, и даже, может быть, очень скоро! Так вот чтобы повредить! А зачем, почему — не понимаю! Женщина удивительная, женщина эксцентрическая, до того ее боюсь, что едва сплю. И какой экипаж, белые кони, ведь это шик, ведь это именно то, что называется по-французски шик! Кто это ей? Ей-богу, согрешил, подумал третьего дня на Евгения Павлыча. Но оказывается, что и быть не может, а если быть не может, то для чего она хочет тут расстроить? Вот, вот задача! Чтобы сохранить при себе Евгения Павлыча? Но повторяю тебе, и вот тебе крест, что он с ней не знаком и что векселя эти — выдумка! И с такою наглостью ему _ты_ кричит чрез улицу! Чистейший заговор! Ясное дело, что надо отвергнуть с презрением, а к Евгению Павлычу удвоить уважение. Так я и Лизавете Прокофьевне высказал. Теперь скажу тебе самую интимную мысль: я упорно убежден, что она это из личного мщения ко мне, помнишь, за прежнее, хотя я никогда и ни в чем пред нею виноват не был. Краснею от одного воспоминания. Теперь вот она опять появилась, я думал, исчезла совсем. Где же этот Рогожин сидит, скажите, пожалуйста? Я думал, _она_ давно уже госпожа Рогожина...

[¶75] The old man was in a state of great mental perturbation. The whole of the journey, which occupied nearly an hour, he continued in this strain, putting questions and answering them himself, shrugging his shoulders, pressing the prince’s hand, and assuring the latter that, at all events, he had no suspicion whatever of _him_. This last assurance was satisfactory, at all events. The general finished by informing him that Evgenie’s uncle was head of one of the civil service departments, and rich, very rich, and a gourmand. “And, well, Heaven preserve him, of course—but Evgenie gets his money, don’t you see? But, for all this, I’m uncomfortable, I don’t know why. There’s something in the air, I feel there’s something nasty in the air, like a bat, and I’m by no means comfortable.”

> Russian: Одним словом, человек был сильно сбит с толку. Весь почти час пути он говорил один, задавал вопросы, сам разрешал их, пожимал руку князя и по крайней мере в том одном убедил князя, что его он и не думает подозревать в чем-нибудь. Это было для князя важно. Кончил он рассказом о родном дяде Евгения Павлыча, начальнике какой-то канцелярии в Петербурге, — «на видном месте, семидесяти лет, вивер, гастроном и вообще повадливый старикашка... Ха-ха! Я знаю, что он слышал про Настасью Филипповну и даже добивался. Заезжал к нему давеча; не принимает, нездоров, но богат, богат, имеет значение и... дай ему бог много лет здравствовать, но опять-таки Евгению Павлычу всё достанется... Да, да... а я все-таки боюсь! Не понимаю чего, а боюсь... В воздухе как будто что-то носится, как будто летучая мышь, беда летает, и боюсь, боюсь!... ».

[¶76] And it was not until the third day that the formal reconciliation between the prince and the Epanchins took place, as said before.

> Russian: И наконец только на третий день, как мы уже написали выше, последовало формальное примирение Епанчиных с князем Львом Николаевичем.

## 28. Part Two · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/28/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/28/#p-N

[¶0] It was seven in the evening, and the prince was just preparing to go out for a walk in the park, when suddenly Mrs. Epanchin appeared on the terrace.

> Russian: Было семь часов пополудни; князь собирался идти в парк. Вдруг Лизавета Прокофьевна одна вошла к нему на террасу.

[¶1] “In the first place, don’t dare to suppose,” she began, “that I am going to apologize. Nonsense! You were entirely to blame.”

> Russian: — _Во-первых,_ и не смей думать, — начала она, — что я пришла к тебе прощения просить. Вздор! Ты кругом виноват.

[¶2] The prince remained silent.

> Russian: Князь молчал.

[¶3] “Were you to blame, or not?”

> Russian: — Виноват или нет?

[¶4] “No, certainly not, no more than yourself, though at first I thought I was.” “Oh, very well, let’s sit down, at all events, for I don’t intend to stand up all day. And remember, if you say, one word about ‘mischievous urchins,’ I shall go away and break with you altogether. Now then, did you, or did you not, send a letter to Aglaya, a couple of months or so ago, about Easter-tide?”

> Russian: — Столько же, сколько и вы. Впрочем, ни я, ни вы, мы оба ни в чем не виноваты умышленно. Я третьего дня себя виноватым считал, а теперь рассудил, что это не так. — Так вот ты как! Ну хорошо; слушай же и садись, потому что я стоять не намерена. Оба сели. — _Во-вторых:_ ни слова о злобных мальчишках! Я просижу и проговорю с тобой десять минут; я пришла к тебе справку сделать (а ты думал и бог знает что?), и если ты хоть одним словом заикнешься про дерзких мальчишек, я встаю и ухожу, и уже совсем с тобой разрываю. — Хорошо, — ответил князь. — Позволь тебя спросить: изволил ты прислать, месяца два или два с половиной тому, около святой, к Аглае письмо?

[¶5] “Yes!”

> Russian: — Пи-писал.

[¶6] “What for? What was your object? Show me the letter.” Mrs. Epanchin’s eyes flashed; she was almost trembling with impatience.

> Russian: — С какою же целью? Что было в письме? Покажи письмо! Глаза Лизаветы Прокофьевны горели, она чуть не дрожала от нетерпения.

[¶7] “I have not got the letter,” said the prince, timidly, extremely surprised at the turn the conversation had taken. “If anyone has it, if it still exists, Aglaya Ivanovna must have it.”

> Russian: — У меня нет письма, — удивился и оробел князь ужасно, — если есть и цело еще, то у Аглаи Ивановны.

[¶8] “No finessing, please. What did you write about?”

> Russian: — Не финти! О чем писал?

[¶9] “I am not finessing, and I am not in the least afraid of telling you; but I don’t see the slightest reason why I should not have written.”

> Russian: — Я не финчу и ничего не боюсь. Я не вижу никакой причины, почему мне не писать...

[¶10] “Be quiet, you can talk afterwards! What was the letter about? Why are you blushing?”

> Russian: — Молчи! Потом будешь говорить. Что было в письме? Почему покраснел?

[¶11] The prince was silent. At last he spoke.

> Russian: Князь подумал.

[¶12] “I don’t understand your thoughts, Lizabetha Prokofievna; but I can see that the fact of my having written is for some reason repugnant to you. You must admit that I have a perfect right to refuse to answer your questions; but, in order to show you that I am neither ashamed of the letter, nor sorry that I wrote it, and that I am not in the least inclined to blush about it” (here the prince’s blushes redoubled), “I will repeat the substance of my letter, for I think I know it almost by heart.”

> Russian: — Я не знаю ваших мыслей, Лизавета Прокофьевна. Вижу только, что письмо это вам очень не нравится. Согласитесь, что я мог бы отказаться отвечать на такой вопрос; но чтобы показать вам, что я не боюсь за письмо, и не сожалею, что написал, и отнюдь не краснею за него (князь покраснел еще чуть не вдвое более), я вам прочту это письмо, потому что, кажется, помню его наизусть.

[¶13] So saying, the prince repeated the letter almost word for word, as he had written it.

> Russian: Сказав это, князь прочел это письмо почти слово в слово, как оно было.

[¶14] “My goodness, what utter twaddle, and what may all this nonsense have signified, pray? If it had any meaning at all!” said Mrs. Epanchin, cuttingly, after having listened with great attention.

> Russian: — Экая галиматья! Что же этот вздор может означать, по-твоему? — резко спросила Лизавета Прокофьевна, выслушав письмо с необыкновенным вниманием.

[¶15] “I really don’t absolutely know myself; I know my feeling was very sincere. I had moments at that time full of life and hope.”

> Russian: — Сам не знаю вполне; знаю, что чувство мое было искреннее. Там у меня бывали минуты полной жизни и чрезвычайных надежд.

[¶16] “What sort of hope?”

> Russian: — Каких надежд?

[¶17] “It is difficult to explain, but certainly not the hopes you have in your mind. Hopes—well, in a word, hopes for the future, and a feeling of joy that _there_, at all events, I was not entirely a stranger and a foreigner. I felt an ecstasy in being in my native land once more; and one sunny morning I took up a pen and wrote her that letter, but why to _her_, I don’t quite know. Sometimes one longs to have a friend near, and I evidently felt the need of one then,” added the prince, and paused.

> Russian: — Трудно объяснить, только не тех, про какие вы теперь, может быть, думаете, — надежд... ну, одним словом, надежд будущего и радости о том, что, может быть, я _там_ не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь хочется друга подле; и мне, видно, друга захотелось... — помолчав, прибавил князь.

[¶18] “Are you in love with her?”

> Russian: — Влюблен ты, что ли?

[¶19] “N-no! I wrote to her as to a sister; I signed myself her brother.”

> Russian: — Н-нет. Я... я как сестре писал; я и подписался братом.

[¶20] “Oh yes, of course, on purpose! I quite understand.”

> Russian: — Гм; нарочно; понимаю.

[¶21] “It is very painful to me to answer these questions, Lizabetha Prokofievna.”

> Russian: — Мне очень тяжело отвечать вам на эти вопросы, Лизавета Прокофьевна.

[¶22] “I dare say it is; but that’s no affair of mine. Now then, assure me truly as before Heaven, are you lying to me or not?”

> Russian: — Знаю, что тяжело, да мне-то дела нет никакого до того, что тебе тяжело. Слушай, отвечай мне правду, как пред богом: лжешь ты мне или не лжешь?

[¶23] “No, I am not lying.”

> Russian: — Не лгу.

[¶24] “Are you telling the truth when you say you are not in love?”

> Russian: — Верно говоришь, что не влюблен?

[¶25] “I believe it is the absolute truth.”

> Russian: — Кажется, совершенно верно.

[¶26] “‘I believe,’ indeed! Did that mischievous urchin give it to her?”

> Russian: — Ишь ты, «кажется»! Мальчишка передавал?

[¶27] “I asked Nicolai Ardalionovitch...”

> Russian: — Я просил Николая Ардалионовича...

[¶28] “The urchin! the urchin!” interrupted Lizabetha Prokofievna in an angry voice. “I do not want to know if it were Nicolai Ardalionovitch! The urchin!”

> Russian: — Мальчишка! Мальчишка! — с азартом перебила Лизавета Прокофьевна. — Я знать не знаю, какой такой Николай Ардалионович! Мальчишка!

[¶29] “Nicolai Ardalionovitch...”

> Russian: — Николай Ардалионович...

[¶30] “The urchin, I tell you!”

> Russian: — Мальчишка, говорю тебе!

[¶31] “No, it was not the urchin: it was Nicolai Ardalionovitch,” said the prince very firmly, but without raising his voice.

> Russian: — Нет, не мальчишка, а Николай Ардалионович, — твердо, хотя и довольно тихо ответил наконец князь.

[¶32] “Well, all right! All right, my dear! I shall put that down to your account.”

> Russian: — Ну, хорошо, голубчик, хорошо! Это тебе я причту.

[¶33] She was silent a moment to get breath, and to recover her composure.

> Russian: Минутку она пересиливала свое волнение и отдыхала.

[¶34] “Well!—and what’s the meaning of the ‘poor knight,’ eh?”

> Russian: — А что такое «рыцарь бедный»?

[¶35] “I don’t know in the least; I wasn’t present when the joke was made. It _is_ a joke. I suppose, and that’s all.” “Well, that’s a comfort, at all events. You don’t suppose she could take any interest in you, do you? Why, she called you an ‘idiot’ herself.”

> Russian: — Совсем не знаю; это без меня; шутка какая-нибудь. — Приятно вдруг узнать! Только неужели же она могла заинтересоваться тобой? Сама же тебя «уродиком» и «идиотом» называла.

[¶36] “I think you might have spared me that,” murmured the prince reproachfully, almost in a whisper.

> Russian: — Вы бы могли мне это и не пересказывать, — укоризненно, чуть не шепотом заметил князь.

[¶37] “Don’t be angry; she is a wilful, mad, spoilt girl. If she likes a person she will pitch into him, and chaff him. I used to be just such another. But for all that you needn’t flatter yourself, my boy; she is not for you. I don’t believe it, and it is not to be. I tell you so at once, so that you may take proper precautions. Now, I want to hear you swear that you are not married to that woman?”

> Russian: — Не сердись. Девка самовластная, сумасшедшая, избалованная, — полюбит, так непременно бранить вслух будет и в глаза издеваться; я точно такая же была. Только, пожалуйста, не торжествуй, голубчик, не твоя; верить тому не хочу, и никогда не будет! Говорю для того, чтобы ты теперь же и меры принял. Слушай, поклянись, что ты не женат на _этой._

[¶38] “Lizabetha Prokofievna, what are you thinking of?” cried the prince, almost leaping to his feet in amazement.

> Russian: — Лизавета Прокофьевна, что вы, помилуйте? — чуть не привскочил князь от изумления.

[¶39] “Why? You very nearly were, anyhow.”

> Russian: — Да ведь чуть было не женился?

[¶40] “Yes—I nearly was,” whispered the prince, hanging his head.

> Russian: — Чуть было не женился, — прошептал князь и поник головой.

[¶41] “Well then, have you come here for _her?_ Are you in love with _her?_ With _that_ creature?”

> Russian: — Что ж, в _нее,_ что ли, влюблен, коли так? Теперь для _нее_ приехал? Для _этой_?

[¶42] “I did not come to marry at all,” replied the prince.

> Russian: — Я приехал не для того, чтобы жениться, — ответил князь.

[¶43] “Is there anything you hold sacred?”

> Russian: — Есть у тебя что-нибудь святое на свете?

[¶44] “There is.”

> Russian: — Есть.

[¶45] “Then swear by it that you did not come here to marry _her!_”

> Russian: — Поклянись, что не для того, чтобы жениться на _той._

[¶46] “I’ll swear it by whatever you please.”

> Russian: — Клянусь чем хотите!

[¶47] “I believe you. You may kiss me; I breathe freely at last. But you must know, my dear friend, Aglaya does not love you, and she shall never be your wife while I am out of my grave. So be warned in time. Do you hear me?”

> Russian: — Верю; поцелуй меня. Наконец-то я вздохнула свободно; но знай: не любит тебя Аглая, меры прими, и не бывать ей за тобою, пока я на свете живу! Слышал?

[¶48] “Yes, I hear.”

> Russian: — Слышал.

[¶49] The prince flushed up so much that he could not look her in the face.

> Russian: Князь до того краснел, что не мог прямо глядеть на Лизавету Прокофьевну.

[¶50] “I have waited for you with the greatest impatience (not that you were worth it). Every night I have drenched my pillow with tears, not for you, my friend, not for you, don’t flatter yourself! I have my own grief, always the same, always the same. But I’ll tell you why I have been awaiting you so impatiently, because I believe that Providence itself sent you to be a friend and a brother to me. I haven’t a friend in the world except Princess Bielokonski, and she is growing as stupid as a sheep from old age. Now then, tell me, yes or no? Do you know why she called out from her carriage the other night?”

> Russian: — Заруби же. Я тебя как провидение ждала (не стоил ты того!), я подушку мою слезами по ночам обливала, — не по тебе, голубчик, не беспокойся, у меня свое, другое горе, вечное и всегда одно и то же. Но вот зачем я с таким нетерпением ждала тебя: я всё еще верю, что сам бог тебя мне как друга и как родного брата прислал. Нет при мне никого, кроме старухи Белоконской, да и та улетела, да вдобавок глупа, как баран, стала от старости. Теперь отвечай просто _да_ или _нет:_ знаешь ты, зачем _она_ третьего дня из коляски кричала?

[¶51] “I give you my word of honour that I had nothing to do with the matter and know nothing about it.”

> Russian: — Честное слово, что я тут не участвовал и ничего не знаю!

[¶52] “Very well, I believe you. I have my own ideas about it. Up to yesterday morning I thought it was really Evgenie Pavlovitch who was to blame; now I cannot help agreeing with the others. But why he was made such a fool of I cannot understand. However, he is not going to marry Aglaya, I can tell you that. He may be a very excellent fellow, but—so it shall be. I was not at all sure of accepting him before, but now I have quite made up my mind that I won’t have him. ‘Put me in my coffin first and then into my grave, and then you may marry my daughter to whomsoever you please,’ so I said to the general this very morning. You see how I trust you, my boy.”

> Russian: — Довольно, верю. Теперь и у меня другие мысли об этом, но еще вчера, утром, во всем винила Евгения Павлыча. Целые сутки третьего дня и вчера утром. Теперь, конечно, не могу не согласиться с ними: до очевидности, что над ним тут как над дураком насмеялись почему-то, зачем-то, для чего-то (уж одно это подозрительно! да и неблаговидно!), — но не бывать Аглае за ним, говорю тебе это! Пусть он хороший человек, а так оно будет. Я и прежде колебалась, теперь уж наверно решила: «Положите сперва меня в гроб и закопайте в землю, тогда выдавайте дочь», вот что я Ивану Федоровичу сегодня отчеканила. Видишь, что я тебе доверяю, видишь?

[¶53] “Yes, I see and understand.”

> Russian: — Вижу и понимаю.

[¶54] Mrs. Epanchin gazed keenly into the prince’s eyes. She was anxious to see what impression the news as to Evgenie Pavlovitch had made upon him.

> Russian: Лизавета Прокофьевна пронзительно всматривалась в князя; может быть, ей очень хотелось узнать, какое впечатление производит на него известие о Евгении Павлыче.

[¶55] “Do you know anything about Gavrila Ardalionovitch?” she asked at last.

> Russian: — О Гавриле Иволгине ничего не знаешь?

[¶56] “Oh yes, I know a good deal.”

> Russian: — То есть... много знаю.

[¶57] “Did you know he had communications with Aglaya?”

> Russian: — Знал или нет, что он в сношениях с Аглаей?

[¶58] “No, I didn’t,” said the prince, trembling a little, and in great agitation. “You say Gavrila Ardalionovitch has private communications with Aglaya?—Impossible!”

> Russian: — Совсем не знал, — удивился и даже вздрогнул князь, — как, вы говорите, Гаврила Ардалионович в сношениях с Аглаей Ивановной? Быть не может!

[¶59] “Only quite lately. His sister has been working like a rat to clear the way for him all the winter.”

> Russian: — Недавно очень. Тут сестра всю зиму ему дорогу протачивала, как крыса работала.

[¶60] “I don’t believe it!” said the prince abruptly, after a short pause. “Had it been so I should have known long ago.”

> Russian: — Я не верю, — твердо повторил князь после некоторого размышления и волнения. — Если б это было, я бы знал наверно.

[¶61] “Oh, of course, yes; he would have come and wept out his secret on your bosom. Oh, you simpleton—you simpleton! Anyone can deceive you and take you in like a—like a,—aren’t you ashamed to trust him? Can’t you see that he humbugs you just as much as ever he pleases?”

> Russian: — Небось он бы сам пришел да на груди твоей признался в слезах! Эх ты, простофиля, простофиля! Все-то тебя обманывают, как... как... И не стыдно тебе ему доверяться? Неужели ты не видишь, что он тебя кругом облапошил?

[¶62] “I know very well that he does deceive me occasionally, and he knows that I know it, but—” The prince did not finish his sentence.

> Russian: — Я хорошо знаю, что он меня иногда обманывает, — неохотно произнес князь вполголоса, — и он знает, что я это знаю... — прибавил он и не договорил.

[¶63] “And that’s why you trust him, eh? So I should have supposed. Good Lord, was there ever such a man as you? Tfu! and are you aware, sir, that this Gania, or his sister Varia, have brought her into correspondence with Nastasia Philipovna?”

> Russian: — Знать и доверяться! Этого недоставало! Впрочем, от тебя так и быть должно. И я-то чему удивляюсь. Господи! Да был ли когда другой такой человек! Тьфу! А знаешь, что этот Ганька или эта Варька ее в сношения с Настасьей Филипповной поставили?

[¶64] “Brought whom?” cried Muishkin.

> Russian: — Кого?! — воскликнул князь.

[¶65] “Aglaya.”

> Russian: — Аглаю.

[¶66] “I don’t believe it! It’s impossible! What object could they have?” He jumped up from his chair in his excitement.

> Russian: — Не верю! Быть того не может! С какою же целью? Он вскочил со стула.

[¶67] “Nor do I believe it, in spite of the proofs. The girl is self-willed and fantastic, and insane! She’s wicked, wicked! I’ll repeat it for a thousand years that she’s wicked; they _all_ are, just now, all my daughters, even that ‘wet hen’ Alexandra. And yet I don’t believe it. Because I don’t choose to believe it, perhaps; but I don’t. Why haven’t you been?” she turned on the prince suddenly. “Why didn’t you come near us all these three days, eh?”

> Russian: — И я не верю, хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие, даже эта мокрая курица, Александра, но эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому, что не хочу верить, — прибавила она как будто про себя. — Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. — Все три дня почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз.

[¶68] The prince began to give his reasons, but she interrupted him again.

> Russian: Князь начал было рассказывать свои причины, но она опять перебила.

[¶69] “Everybody takes you in and deceives you; you went to town yesterday. I dare swear you went down on your knees to that rogue, and begged him to accept your ten thousand roubles!”

> Russian: — Все-то тебя как дурака считают обманывают! Ты вчера в город ездил; об заклад побьюсь, на коленях стоял, десять тысяч просил принять этого подлеца!

[¶70] “I never thought of doing any such thing. I have not seen him, and he is not a rogue, in my opinion. I have had a letter from him.”

> Russian: — Совсем нот, и не думал. Даже и не видал его, и, кроме того, он не подлец. Я от него письмо получил.

[¶71] “Show it me!”

> Russian: — Покажи письмо!

[¶72] The prince took a paper from his pocket-book, and handed it to Lizabetha Prokofievna. It ran as follows:

> Russian: Князь достал из портфеля записку и подал Лизавете Прокофьевне. В записке было:

[¶73] “Sir, “In the eyes of the world I am sure that I have no cause for pride or self-esteem. I am much too insignificant for that. But what may be so to other men’s eyes is not so to yours. I am convinced that you are better than other people. Doktorenko disagrees with me, but I am content to differ from him on this point. I will never accept one single copeck from you, but you have helped my mother, and I am bound to be grateful to you for that, however weak it may seem. At any rate, I have changed my opinion about you, and I think right to inform you of the fact; but I also suppose that there can be no further intercourse between us.

> Russian: «Милостливый государь, я, конечно, не имею ни малейшего права, в глазах людей, иметь самолюбие. По людскому мнению, я слишком ничтожен для этого. Но это в глазах людей, а не в ваших. Я слишком убедился, что вы, милостивый государь, может быть, лучше других. Я не согласен с Докторенкой и расхожусь с ним в этом убеждении. Я от вас никогда не возьму ни копейки, но вы помогли моей матери, и за это я обязан быть вам благодарен, хотя и чрез слабость. Во всяком случае я смотрю на вас иначе и почел нужным вас известить. А затем полагаю, что между нами не может быть более никаких сношений. _Антип Бурдовский._

[¶74] “Antip Burdovsky. “P.S.—The two hundred roubles I owe you shall certainly be repaid in time.”

> Russian: P. S. Недостающая до двухсот рублей сумма будет вам в течение времени верно выплачена».

[¶75] “How extremely stupid!” cried Mrs. Epanchin, giving back the letter abruptly. “It was not worth the trouble of reading. Why are you smiling?”

> Russian: — Экая бестолочь! — заключила Лизавета Прокофьевна, бросая назад записку, — не стоило и читать. Чего ты ухмыляешься?

[¶76] “Confess that you are pleased to have read it.”

> Russian: — Согласитесь, что и вам приятно было прочесть.

[¶77] “What! Pleased with all that nonsense! Why, cannot you see that they are all infatuated with pride and vanity?”

> Russian: — Как! Эту проеденную тщеславием галиматью! Да разве ты не видишь, что они все с ума спятили от гордости и тщеславия?

[¶78] “He has acknowledged himself to be in the wrong. Don’t you see that the greater his vanity, the more difficult this admission must have been on his part? Oh, what a little child you are, Lizabetha Prokofievna!”

> Russian: — Да, но все-таки он повинился, порвал с Докторенкой, и, чем он даже тщеславнее, тем дороже это стоило его тщеславию. О, какой же вы маленький ребенок, Лизавета Прокофьевна!

[¶79] “Are you tempting me to box your ears for you, or what?”

> Russian: — Что ты от меня пощечину, что ли, получить, наконец, намерен?

[¶80] “Not at all. I am only proving that you are glad about the letter. Why conceal your real feelings? You always like to do it.”

> Russian: — Нет, совсем не намерен. А потому, что вы рады записке, а скрываете это. Чего вы стыдитесь чувств ваших? Ведь это у вас во всем.

[¶81] “Never come near my house again!” cried Mrs. Epanchin, pale with rage. “Don’t let me see as much as a _shadow_ of you about the place! Do you hear?”

> Russian: — Шагу теперь не смей ступить ко мне, — вскочила Лизавета Прокофьевна, побледнев от гнева, — чтоб и духу твоего у меня теперь с этой поры не было никогда!

[¶82] “Oh yes, and in three days you’ll come and invite me yourself. Aren’t you ashamed now? These are your best feelings; you are only tormenting yourself.”

> Russian: — А чрез три дня сами придете и позовете к себе... Ну как вам не стыдно? Это ваши лучшие чувства, чего вы стыдитесь их? Ведь только сами себя мучаете.

[¶83] “I’ll die before I invite you! I shall forget your very name! I’ve forgotten it already!”

> Russian: — Умру не позову никогда! Имя твое позабуду! Позабыла!!

[¶84] She marched towards the door.

> Russian: Она бросилась вон от князя.

[¶85] “But I’m forbidden your house as it is, without your added threats!” cried the prince after her.

> Russian: — Мне и без вас уже запрещено ходить к вам! — крикнул князь ей вслед.

[¶86] “What? Who forbade you?”

> Russian: — Что-о? Кто тебе запретил?

[¶87] She turned round so suddenly that one might have supposed a needle had been stuck into her. The prince hesitated. He perceived that he had said too much now.

> Russian: Она мигом обернулась, точно ее укололи иголкой. Князь заколебался было ответить; он почувствовал, что нечаянно, но сильно проговорился.

[¶88] “_Who_ forbade you?” cried Mrs. Epanchin once more.

> Russian: — Кто запрещал тебе? — неистово крикнула Лизавета Прокофьевна.

[¶89] “Aglaya Ivanovna told me—”

> Russian: — Аглая Ивановна запрещает...

[¶90] “When? Speak—quick!”

> Russian: — Когда? Да го-во-ри же!!!

[¶91] “She sent to say, yesterday morning, that I was never to dare to come near the house again.”

> Russian: — Давеча утром прислала, чтоб я никогда не смел к вам ходить.

[¶92] Lizabetha Prokofievna stood like a stone.

> Russian: Лизавета Прокофьевна стояла как остолбенелая, но она соображала.

[¶93] “What did she send? Whom? Was it that boy? Was it a message?—quick!”

> Russian: — Что прислала? Кого прислала? Чрез мальчишку? На словах? — воскликнула она вдруг опять.

[¶94] “I had a note,” said the prince.

> Russian: — Я записку получил, — сказал князь.

[¶95] “Where is it? Give it here, at once.” The prince thought a moment. Then he pulled out of his waistcoat pocket an untidy slip of paper, on which was scrawled:

> Russian: — Где? Давай! Сейчас! Князь подумал с минуту, однако же вынул из жилетного кармана небрежный клочок бумаги, на котором было написано:

[¶96] “PRINCE LEF NICOLAIEVITCH,—If you think fit, after all that has passed, to honour our house with a visit, I can assure you you will not find me among the number of those who are in any way delighted to see you. “Aglaya Epanchin.”

> Russian: «Князь Лев Николаевич! Если, после всего, что было, вы намерены удивить меня посещением нашей дачи, то меня, будьте уверены, не найдете в числе обрадованных. _Аглая Епанчина»._

[¶97] Mrs. Epanchin reflected a moment. The next minute she flew at the prince, seized his hand, and dragged him after her to the door. “Quick—come along!” she cried, breathless with agitation and impatience. “Come along with me this moment!”

> Russian: Лизавета Прокофьевна обдумывала с минуту; потом вдруг бросилась к князю, схватила его за руку и потащила за собой. — Сейчас! Иди! Нарочно сейчас, сию минуту! — вскричала она в припадке необычайного волнения и нетерпения. — Но ведь вы меня подвергаете...

[¶98] “But you declared I wasn’t—” “Don’t be a simpleton. You behave just as though you weren’t a man at all. Come on! I shall see, now, with my own eyes. I shall see all.”

> Russian: — Чему? Невинный простофиля! Точно даже и не мужчина! Ну, теперь я сама всё увижу, своими глазами...

[¶99] “Well, let me get my hat, at least.”

> Russian: — Да шляпу-то по крайней мере захватить дайте...

[¶100] “Here’s your miserable hat. He couldn’t even choose a respectable shape for his hat! Come on! She did that because I took your part and said you ought to have come—little vixen!—else she would never have sent you that silly note. It’s a most improper note, I call it; most improper for such an intelligent, well-brought-up girl to write. H’m! I dare say she was annoyed that you didn’t come; but she ought to have known that one can’t write like that to an idiot like you, for you’d be sure to take it literally.” Mrs. Epanchin was dragging the prince along with her all the time, and never let go of his hand for an instant. “What are you listening for?” she added, seeing that she had committed herself a little. “She wants a clown like you—she hasn’t seen one for some time—to play with. That’s why she is anxious for you to come to the house. And right glad I am that she’ll make a thorough good fool of you. You deserve it; and she can do it—oh! she can, indeed!—as well as most people.”

> Russian: — Вот твоя мерзкая шляпенка, идем! Фасону даже не умел со вкусом выбрать!.. Это она... это она после давешнего... это с горячки, — бормотала Лизавета Прокофьевна, таща за собою князя и ни на минуту не выпуская его руки, — давеча я за тебя заступилась, сказала вслух, что дурак, потому что не идешь... иначе не написала бы такую бестолковую записку! Неприличную записку! Неприличную благородной, воспитанной, умной, умной девушке!... Гм, — продолжала она, — уж конечно, самой досадно было, что ты не идешь, только не рассчитала, что так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло. Ты чего подслушиваешь? — крикнула она, спохватившись, что проговорилась. — Ей шута надо такого, как ты, давно не видала, вот она зачем тебя просит! И я рада, рада, что она теперь тебя на зубок подымет! Того ты и стоишь. А она умеет, о, как она умеет!...

## 29. Part Three · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/29/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/29/#p-N

### Part Three · Часть третья

[¶1] The Epanchin family, or at least the more serious members of it, were sometimes grieved because they seemed so unlike the rest of the world. They were not quite certain, but had at times a strong suspicion that things did not happen to them as they did to other people. Others led a quiet, uneventful life, while they were subject to continual upheavals. Others kept on the rails without difficulty; they ran off at the slightest obstacle. Other houses were governed by a timid routine; theirs was somehow different. Perhaps Lizabetha Prokofievna was alone in making these fretful observations; the girls, though not wanting in intelligence, were still young; the general was intelligent, too, but narrow, and in any difficulty he was content to say, “H’m!” and leave the matter to his wife. Consequently, on her fell the responsibility. It was not that they distinguished themselves as a family by any particular originality, or that their excursions off the track led to any breach of the proprieties. Oh no. There was nothing premeditated, there was not even any conscious purpose in it all, and yet, in spite of everything, the family, although highly respected, was not quite what every highly respected family ought to be. For a long time now Lizabetha Prokofievna had had it in her mind that all the trouble was owing to her “unfortunate character,” and this added to her distress. She blamed her own stupid unconventional “eccentricity.” Always restless, always on the go, she constantly seemed to lose her way, and to get into trouble over the simplest and more ordinary affairs of life.

> Russian: Поминутно жалуются, что у нас нет людей практических; что политических людей, например, много; генералов тоже много; разных управляющих, сколько бы ни понадобилось, сейчас можно найти каких угодно — а практических людей нет. По крайней мере все жалуются, что нет. Даже, говорят, прислуги на некоторых железных дорогах порядочной нет; администрации чуть-чуть сносной в какой-нибудь компании пароходов устроить, говорят, никак невозможно. Там, слышишь, на какой-нибудь новооткрытой дороге столкнулись или провалились на мосту вагоны; там, пишут, чуть не зазимовал поезд среди снежного поля: поехали на несколько часов, а пять дней простояли в снегу. Там, рассказывают, многие тысячи пудов товару гниют на одном месте по два и по три месяца, в ожидании отправки, а там, говорят (впрочем, даже и не верится), один администратор, то есть какой-то смотритель, какого-то купеческого приказчика, пристававшего к нему с отправкой своих товаров, вместо отправки администрировал по зубам да еще объяснил свой административный поступок тем, что он «погорячился». Кажется, столько присутственных мест в государственной службе, что и подумать страшно; все служили, все служат, все намерены служить, — так как бы, кажется, из такого материала не составить какой-нибудь приличной компанейской пароходной администрации? На это дают иногда ответ чрезвычайно простой, — до того простой, что даже и не верится такому объяснению. Правда, говорят, у нас все служили или служат, и уже двести лет тянется это по самому лучшему немецкому образцу, от пращуров к правнукам, — но служащие-то люди и есть самые непрактические, и дошло до того, что отвлеченность и недостаток практического знания считались даже между самими служащими, еще недавно, чуть не величайшими добродетелями и рекомендацией. Впрочем, мы напрасно о служащих заговорили, мы хотели говорить, собственно, о людях практических. Тут уж сомнения нет, что робость и полнейший недостаток собственной инициативы постоянно считался у нас главнейшим и лучшим признаком человека практического, — даже и теперь считается. Но зачем винить только себя, — если только считать это мнение за обвинение? Недостаток оригинальности и везде, во всем мире, спокон века считался всегда первым качеством и лучшею рекомендацией человека дельного, делового и практического, и по крайней мере девяносто девять сотых людей (это-то уж по крайней мере) всегда состояли в этих мыслях, и только разве одна сотая людей постоянно смотрела и смотрит иначе. Изобретатели и гении почти всегда при начале своего поприща (а очень часто и в конце) считались в обществе не более как дураками, — это уж самое рутинное замечание, слишком всем известное. Если, например, в продолжение десятков лет все тащили свои деньги в ломбард и натащили туда миллиарды по четыре процента, то, уж разумеется, когда ломбарда не стало и все остались при собственной инициативе, то большая часть этих миллионов должна была непременно погибнуть в акционерной горячке и в руках мошенников, — и это даже приличием и благонравием требовалось. Именно благонравием; если благонравная робость и приличный недостаток оригинальности составляли у нас до сих пор, по общепринятому убеждению, неотъемлемое качество человека дельного и порядочного, то уж слишком непорядочно и даже неприлично было бы так слишком вдруг измениться. Какая, например, мать, нежно любящая свое дитя, не испугается и не заболеет от страха, если ее сын или дочь чуть-чуть выйдут из рельсов: «Нет, уж лучше пусть будет счастлив и проживет в довольстве и без оригинальности», — думает каждая мать, закачивая свое дитя. А наши няньки, закачивая детей, спокон веку причитывают и припевают: «Будешь в золоте ходить, генеральский чин носить!» Итак, даже у наших нянек чин генерала считался за предел русского счастья и, стало быть, был самым популярным национальным идеалом спокойного, прекрасного блаженства. И в самом деле: посредственно выдержав экзамен и прослужив тридцать пять лет, — кто мог у нас не сделаться наконец генералом и не скопить известную сумму в ломбарде? Таким образом, русский человек, почти безо всяких усилий, достигал наконец звания человека дельного и практического. В сущности, не сделаться генералом мог у нас один только человек оригинальный, другими словами, беспокойный. Может быть, тут и есть некоторое недоразумение; но, говоря вообще, кажется, это верно, и общество наше было вполне справедливо, определяя свой идеал человека практического. Тем не менее мы все-таки наговорили много лишнего; хотели же, собственно, сказать несколько пояснительных слов о знакомом нам семействе Епанчиных. Эти люди, или по крайней мере наиболее рассуждающие члены в этом семействе, постоянно страдали от одного почти общего их фамильного качества, прямо противоположного тем добродетелям, о которых мы сейчас рассуждали выше. Не понимая факта вполне (потому что его трудно понять), они все-таки иногда подозревали, что у них в семействе как-то всё идет не так, как у всех. У всех гладко, у них шероховато; все катятся по рельсам, — они поминутно выскакивают из рельсов. Все поминутно и благонравно робеют, а они нет. Лизавета Прокофьевна, правда, слишком даже пугалась, но все-таки это была не та благонравная светская робость, по которой они тосковали. Впрочем, может быть, только одна Лизавета Прокофьевна и тревожилась: девицы были еще молоды, — хотя народ очень проницательный и иронический, — а генерал хоть и проницал (не без туготы, впрочем), но в затруднительных случаях говорил только «гм!» и в конце концов возлагал все упования на Лизавету Прокофьевну. Стало быть, на ней и лежала ответственность. И не то чтобы, например, семейство это отличалось какою-нибудь собственною инициативой или выпрыгивало из рельсов по сознательному влечению к оригинальности, что было бы уж совсем неприлично. О нет! Ничего этого, по-настоящему, не было, то есть никакой сознательно поставленной цели, а все-таки в конце концов выходило так, что семейство Епанчиных, хотя и очень почтенное, было всё же какое-то не такое, каким следует быть вообще всем почтенным семействам. В последнее время Лизавета Прокофьевна стала находить виноватою во всем одну себя и свой «несчастный» характер, — отчего и увеличились ее страдания. Она сама поминутно честила себя «глупою, неприличною чудачкой» и мучилась от мнительности, терялась беспрерывно, не находила выхода в каком-нибудь самом обыкновенном столкновении вещей и поминутно преувеличивала беду.

[¶2] We said at the beginning of our story, that the Epanchins were liked and esteemed by their neighbours. In spite of his humble origin, Ivan Fedorovitch himself was received everywhere with respect. He deserved this, partly on account of his wealth and position, partly because, though limited, he was really a very good fellow. But a certain limitation of mind seems to be an indispensable asset, if not to all public personages, at least to all serious financiers. Added to this, his manner was modest and unassuming; he knew when to be silent, yet never allowed himself to be trampled upon. Also—and this was more important than all—he had the advantage of being under exalted patronage. As to Lizabetha Prokofievna, she, as the reader knows, belonged to an aristocratic family. True, Russians think more of influential friends than of birth, but she had both. She was esteemed and even loved by people of consequence in society, whose example in receiving her was therefore followed by others. It seems hardly necessary to remark that her family worries and anxieties had little or no foundation, or that her imagination increased them to an absurd degree; but if you have a wart on your forehead or nose, you imagine that all the world is looking at it, and that people would make fun of you because of it, even if you had discovered America! Doubtless Lizabetha Prokofievna was considered “eccentric” in society, but she was none the less esteemed: the pity was that she was ceasing to believe in that esteem. When she thought of her daughters, she said to herself sorrowfully that she was a hindrance rather than a help to their future, that her character and temper were absurd, ridiculous, insupportable. Naturally, she put the blame on her surroundings, and from morning to night was quarrelling with her husband and children, whom she really loved to the point of self-sacrifice, even, one might say, of passion.

> Russian: Еще в начале нашего рассказа мы упомянули, что Епанчины пользовались общим и действительным уважением. Даже сам генерал Иван Федорович, человек происхождения темного, был бесспорно и с уважением принят везде. Уважения он и заслуживал, во-первых, как человек богатый и «не последний» и, во-вторых, как человек вполне порядочный, хотя и недалекий. Но некоторая тупость ума, кажется, есть почти необходимое качество если не всякого деятеля, то по крайней мере всякого серьезного наживателя денег. Наконец, генерал имел манеры порядочные, был скромен, умел молчать и в то же время не давать наступать себе на ногу, — и не по одному своему генеральству, а и как честный и благородный человек. Важнее всего было то, что он был человек с сильною протекцией. Что же касается до Лизаветы Прокофьевны, то она, как уже объяснено выше, была и роду хорошего, хотя у нас на род смотрят не очень, если при этом нет необходимых связей. Но у нее оказались, наконец, и связи; ее уважали и, наконец, полюбили такие лица, что после них, естественно, все должны были ее уважать и принимать. Сомнения нет, что семейные мучения ее были неосновательны, причину имели ничтожную и до смешного были преувеличены; но если у кого бородавка на носу или на лбу, то ведь так и кажется, что всем только одно было и есть на свете, чтобы смотреть на вашу бородавку, над нею смеяться и осуждать вас за нее, хотя бы вы при этом открыли Америку. Сомнения нет и в том, что в обществе Лизавету Прокофьевну действительно почитали «чудачкой»; но при этом уважали ее бесспорно; а Лизавета Прокофьевна стала не верить наконец и в то, что ее уважают, — в чем и была и вся беда. Смотря на дочерей своих, она мучилась подозрением, что беспрерывно чем-то вредит их карьере, что характер ее смешон, неприличен и невыносим, — за что, разумеется, беспрерывно обвиняла своих же дочерей и Ивана Федоровича и по целым дням с ними ссорилась, любя их в то же время до самозабвения и чуть не до страсти.

[¶3] She was, above all distressed by the idea that her daughters might grow up “eccentric,” like herself; she believed that no other society girls were like them. “They are growing into Nihilists!” she repeated over and over again. For years she had tormented herself with this idea, and with the question: “Why don’t they get married?” “It is to annoy their mother; that is their one aim in life; it can be nothing else. The fact is it is all of a piece with these modern ideas, that wretched woman’s question! Six months ago Aglaya took a fancy to cut off her magnificent hair. Why, even I, when I was young, had nothing like it! The scissors were in her hand, and I had to go down on my knees and implore her... She did it, I know, from sheer mischief, to spite her mother, for she is a naughty, capricious girl, a real spoiled child spiteful and mischievous to a degree! And then Alexandra wanted to shave her head, not from caprice or mischief, but, like a little fool, simply because Aglaya persuaded her she would sleep better without her hair, and not suffer from headache! And how many suitors have they not had during the last five years! Excellent offers, too! What more do they want? Why don’t they get married? For no other reason than to vex their mother—none—none!” But Lizabetha Prokofievna felt somewhat consoled when she could say that one of her girls, Adelaida, was settled at last. “It will be one off our hands!” she declared aloud, though in private she expressed herself with greater tenderness. The engagement was both happy and suitable, and was therefore approved in society. Prince S. was a distinguished man, he had money, and his future wife was devoted to him; what more could be desired? Lizabetha Prokofievna had felt less anxious about this daughter, however, although she considered her artistic tastes suspicious. But to make up for them she was, as her mother expressed it, “merry,” and had plenty of “common-sense.” It was Aglaya’s future which disturbed her most. With regard to her eldest daughter, Alexandra, the mother never quite knew whether there was cause for anxiety or not. Sometimes she felt as if there was nothing to be expected from her. She was twenty-five now, and must be fated to be an old maid, and “with such beauty, too!” The mother spent whole nights in weeping and lamenting, while all the time the cause of her grief slumbered peacefully. “What is the matter with her? Is she a Nihilist, or simply a fool?” But Lizabetha Prokofievna knew perfectly well how unnecessary was the last question. She set a high value on Alexandra Ivanovna’s judgment, and often consulted her in difficulties; but that she was a ‘wet hen’ she never for a moment doubted. “She is so calm; nothing rouses her—though wet hens are not always calm! Oh! I can’t understand it!” Her eldest daughter inspired Lizabetha with a kind of puzzled compassion. She did not feel this in Aglaya’s case, though the latter was her idol. It may be said that these outbursts and epithets, such as “wet hen” (in which the maternal solicitude usually showed itself), only made Alexandra laugh. Sometimes the most trivial thing annoyed Mrs. Epanchin, and drove her into a frenzy. For instance, Alexandra Ivanovna liked to sleep late, and was always dreaming, though her dreams had the peculiarity of being as innocent and naive as those of a child of seven; and the very innocence of her dreams annoyed her mother. Once she dreamt of nine hens, and this was the cause of quite a serious quarrel—no one knew why. Another time she had—it was most unusual—a dream with a spark of originality in it. She dreamt of a monk in a dark room, into which she was too frightened to go. Adelaida and Aglaya rushed off with shrieks of laughter to relate this to their mother, but she was quite angry, and said her daughters were all fools. “H’m! she is as stupid as a fool! A veritable ‘wet hen’! Nothing excites her; and yet she is not happy; some days it makes one miserable only to look at her! Why is she unhappy, I wonder?” At times Lizabetha Prokofievna put this question to her husband, and as usual she spoke in the threatening tone of one who demands an immediate answer. Ivan Fedorovitch would frown, shrug his shoulders, and at last give his opinion: “She needs a husband!”

> Russian: Всего более мучило ее подозрение, что и дочери ее становятся такие же точно «чудачки», как и она, и что таких девиц, как они, в свете не бывает, да и быть не должно. «Нигилистки растут, да и только!» — говорила она про себя поминутно. В последний год, и особенно в самое последнее время, эта грустная мысль стала всё более и более в ней укрепляться. «Во-первых, зачем они замуж не выходят?» — спрашивала она себя поминутно. «Чтобы мать мучить, — в этом они цель своей жизни видят, и это, конечно, так, потому что всё это новые идеи, всё это проклятый женский вопрос! Разве не вздумала было Аглая назад тому полгода обрезывать свои великолепные волосы? (Господи, да у меня даже не было таких волос в мое время!). Ведь уж ножницы были в руках, ведь уж на коленках только отмолила ее!.. Ну эта, положим, со злости делала, чтобы мать измучить, потому что девка злая, самовольная, избалованная, но, главное, злая, злая, злая! Но разве эта толстая Александра не потянулась за ней тоже свои космы обрезывать, и уже не по злости, не по капризу, а искренно, как дура, которую Аглая же и убедила, что без волос ей спать будет покойнее и голова не будет болеть? И сколько, сколько, сколько, — вот уже пять лет, — было у них женихов? И право же, были люди хорошие, даже прекраснейшие люди случались! Чего же они ждут, чего нейдут? Только чтобы матери досадить, — больше нет никакой причины! Никакой! Никакой!». Наконец взошло было солнце и для ее материнского сердца; хоть одна дочь, хоть Аделаида будет наконец пристроена. «Хоть одну с плеч долой», — говорила Лизавета Прокофьевна, когда приходилось выражаться вслух (про себя она выражалась несравненно нежнее). И как хорошо, и как прилично обделалось всё дело, даже в свете с почтением заговорили. Человек известный, князь, с состоянием, человек хороший и ко всему тому пришелся ей по сердцу, чего уж, кажется, лучше? Но за Аделаиду она и прежде боялась менее, чем за других дочерей, хотя артистические ее наклонности и очень иногда смущали беспрерывно сомневающееся сердце Лизаветы Прокофьевны. «Зато характер веселый, и при этом много благоразумия, — не пропадет, стало быть, девка», — утешалась она в конце концов. За Аглаю она более всех пугалась. Кстати сказать, насчет старшей, Александры, Лизавета Прокофьевна и сама не знала, как быть: пугаться за нее или нет? То казалось ей, что уж совсем «пропала девка»; двадцать пять лет, — стало быть, и останется в девках. И «при такой красоте!.. ». Лизавета Прокофьевна даже плакала за нее по ночам, тогда как в те же самые ночи Александра Ивановна спала самым спокойным сном. «Да что же она такое, — нигилистка или просто дура?». Что не дура, — в этом, впрочем, и у Лизаветы Прокофьевны не было никакого сомнения: она чрезвычайно уважала суждения Александры Ивановны и любила с нею советоваться. Но что «мокрая курица» — в этом сомнения нет никакого: «Спокойна до того, что и растолкать нельзя! Впрочем, и „мокрые курицы“ не спокойны, — фу! Сбилась я с ними совсем!». У Лизаветы Прокофьевны была какая-то необъяснимая сострадательная симпатия к Александре Ивановне, больше даже, чем к Аглае, которая была ее идолом. Но желчные выходки (чем, главное, и проявлялись ее материнские заботливость и симпатия), задирания, такие названия, как «мокрая курица», только смешили Александру. Доходило иногда до того, что самые пустейшие вещи сердили Лизавету Прокофьевну ужасно и выводили из себя. Александра Ивановна любила, например, очень подолгу спать и видела обыкновенно много снов; но сны ее отличались постоянно какою-то необыкновенною пустотой и невинностью, — семилетнему ребенку впору; так вот, даже эта невинность снов стала раздражать почему-то мамашу. Раз Александра Ивановна увидала во сне девять куриц, и из-за этого вышла формальная ссора между нею и матерью, — почему? — трудно и объяснить. Раз, только один раз, удалось ей увидать во сне нечто как будто оригинальное, — она увидала монаха, одного, в темной какой-то комнате, в которую она всё пугалась войти. Сон был тотчас же передан с торжеством Лизавете Прокофьевне двумя хохотавшими сестрами; но мамаша опять рассердилась и всех трех обозвала дурами. «Гм! спокойна как дура, и ведь уж совершенно „мокрая курица“, растолкать нельзя, а грустит, совсем иной раз грустно смотрит! О чем она горюет, о чем?». Иногда она задавала этот вопрос и Ивану Федоровичу, и, по обыкновению своему, истерически, грозно, с ожиданием немедленного ответа. Иван Федорович гумкал, хмурился, пожимал плечами и решал наконец, разводя свои руки:

[¶4] “God forbid that he should share your ideas, Ivan Fedorovitch!” his wife flashed back. “Or that he should be as gross and churlish as you!” The general promptly made his escape, and Lizabetha Prokofievna after a while grew calm again. That evening, of course, she would be unusually attentive, gentle, and respectful to her “gross and churlish” husband, her “dear, kind Ivan Fedorovitch,” for she had never left off loving him. She was even still “in love” with him. He knew it well, and for his part held her in the greatest esteem.

> Russian: — Мужа надо! — Только дай ей бог не такого, как вы, Иван Федорыч, — разрывалась наконец, как бомба, Лизавета Прокофьевна, — не такого в своих суждениях и приговорах, как вы, Иван Федорыч; не такого грубого грубияна, как вы, Иван Федорыч... Иван Федорович спасался немедленно, а Лизавета Прокофьевна успокаивалась после своего _разрыва._ Разумеется, в тот же день к вечеру она неминуемо становилась необыкновенно внимательна, тиха, ласкова и почтительна к Ивану Федоровичу, к «грубому своему грубияну» Ивану Федоровичу, к доброму и милому, обожаемому своему Ивану Федоровичу, потому что она всю жизнь любила и даже влюблена была в своего Ивана Федоровича, о чем отлично знал и сам Иван Федорович и бесконечно уважал за это свою Лизавету Прокофьевну.

[¶5] But the mother’s great and continual anxiety was Aglaya. “She is exactly like me—my image in everything,” said Mrs. Epanchin to herself. “A tyrant! A real little demon! A Nihilist! Eccentric, senseless and mischievous! Good Lord, how unhappy she will be!”

> Russian: Но главным и постоянным мучением ее была Аглая. «Совершенно, совершенно как я, мой портрет во всех отношениях, — говорила про себя Лизавета Прокофьевна, — самовольный, скверный бесенок! Нигилистка, чудачка, безумная, злая, злая, злая! О, господи, как она будет несчастна!».

[¶6] But as we said before, the fact of Adelaida’s approaching marriage was balm to the mother. For a whole month she forgot her fears and worries. Adelaida’s fate was settled; and with her name that of Aglaya’s was linked, in society gossip. People whispered that Aglaya, too, was “as good as engaged;” and Aglaya always looked so sweet and behaved so well (during this period), that the mother’s heart was full of joy. Of course, Evgenie Pavlovitch must be thoroughly studied first, before the final step should be taken; but, really, how lovely dear Aglaya had become—she actually grew more beautiful every day! And then—Yes, and then—this abominable prince showed his face again, and everything went topsy-turvy at once, and everyone seemed as mad as March hares.

> Russian: Но, как мы уже сказали, взошедшее солнце всё было смягчило и осветило на минуту. Был почти месяц в жизни Лизаветы Прокофьевны, в который она совершенно было отдохнула от всех беспокойств. По поводу близкой свадьбы Аделаиды заговорили в свете и об Аглае, и при этом Аглая держала себя везде так прекрасно, так ровно, так умно, так победительно, гордо немножко, но ведь это к ней так идет! Так ласкова, так приветлива была целый месяц к матери! («Правда, этого Евгения Павловича надо еще очень, очень рассмотреть, раскусить его надо, да и Аглая, кажется, не очень-то больше других его жалует!»). Все-таки стала вдруг такая чудная девушка, — и как она хороша, боже, как она хороша, день ото дня лучше! И вот... И вот только что показался этот скверный князишка, этот дрянной идиотишка, и всё опять взбаламутилось, всё в доме вверх дном пошло!

[¶7] What had really happened?

> Russian: Что же, однако, случилось?

[¶8] If it had been any other family than the Epanchins’, nothing particular would have happened. But, thanks to Mrs. Epanchin’s invariable fussiness and anxiety, there could not be the slightest hitch in the simplest matters of everyday life, but she immediately foresaw the most dreadful and alarming consequences, and suffered accordingly. What then must have been her condition, when, among all the imaginary anxieties and calamities which so constantly beset her, she now saw looming ahead a serious cause for annoyance—something really likely to arouse doubts and suspicions!

> Russian: Для других бы ничего не случилось, наверно. Но тем-то и отличалась Лизавета Прокофьевна, что в комбинации и в путанице самых обыкновенных вещей, сквозь присущее ей всегда беспокойство, — она успевала всегда разглядеть что-то такое, что пугало ее иногда до болезни, самым мнительным, самым необъяснимым страхом, а стало быть, и самым тяжелым. Каково же ей было, когда вдруг теперь, сквозь всю бестолочь смешных и неосновательных беспокойств, действительно стало проглядывать нечто как будто и в самом деле важное, нечто как будто и в самом деле стоившее и тревог, и сомнений, и подозрений.

[¶9] “How dared they, how _dared_ they write that hateful anonymous letter informing me that Aglaya is in communication with Nastasia Philipovna?” she thought, as she dragged the prince along towards her own house, and again when she sat him down at the round table where the family was already assembled. “How dared they so much as _think_ of such a thing? I should _die_ with shame if I thought there was a particle of truth in it, or if I were to show the letter to Aglaya herself! Who dares play these jokes upon _us_, the Epanchins? _Why_ didn’t we go to the Yelagin instead of coming down here? I _told_ you we had better go to the Yelagin this summer, Ivan Fedorovitch. It’s all your fault. I dare say it was that Varia who sent the letter. It’s all Ivan Fedorovitch. _That_ woman is doing it all for him, I know she is, to show she can make a fool of him now just as she did when he used to give her pearls. “But after all is said, we are mixed up in it. Your daughters are mixed up in it, Ivan Fedorovitch; young ladies in society, young ladies at an age to be married; they were present, they heard everything there was to hear. They were mixed up with that other scene, too, with those dreadful youths. You must be pleased to remember they heard it all. I cannot forgive that wretched prince. I never shall forgive him! And why, if you please, has Aglaya had an attack of nerves for these last three days? Why has she all but quarrelled with her sisters, even with Alexandra—whom she respects so much that she always kisses her hands as though she were her mother? What are all these riddles of hers that we have to guess? What has Gavrila Ardalionovitch to do with it? Why did she take upon herself to champion him this morning, and burst into tears over it? Why is there an allusion to that cursed ‘poor knight’ in the anonymous letter? And why did I rush off to him just now like a lunatic, and drag him back here? I do believe I’ve gone mad at last. What on earth have I done now? To talk to a young man about my daughter’s secrets—and secrets having to do with himself, too! Thank goodness, he’s an idiot, and a friend of the house! Surely Aglaya hasn’t fallen in love with such a gaby! What an idea! Pfu! we ought all to be put under glass cases—myself first of all—and be shown off as curiosities, at ten copecks a peep!” “I shall never forgive you for all this, Ivan Fedorovitch—never! Look at her now. Why doesn’t she make fun of him? She said she would, and she doesn’t. Look there! She stares at him with all her eyes, and doesn’t move; and yet she told him not to come. He looks pale enough; and that abominable chatterbox, Evgenie Pavlovitch, monopolizes the whole of the conversation. Nobody else can get a word in. I could soon find out all about everything if I could only change the subject.”

> Russian: «И как смели, как смели мне это проклятое анонимное письмо написать про эту _тварь,_ что она с Аглаей в сношениях? — думала Лизавета Прокофьевна всю дорогу, пока тащила за собой князя, и дома, когда усадила его за круглым столом, около которого было в сборе всё семейство, — как смели подумать только об этом? Да я бы умерла со стыда, если бы поверила хоть капельку или Аглае это письмо показала! Этакие насмешки на нас, на Епанчиных! И всё, всё чрез Ивана Федорыча, всё чрез вас, Иван Федорыч! Ах, зачем не переехали на Елагин: я ведь говорила, что на Елагин! Это, может быть, Варька письмо написала, я знаю, или, может быть... во всем; во всем Иван Федорыч виноват! Это над ним эта _тварь_ эту шутку выкинула, в память прежних связей, чтобы в дураки его выставить, точно так, как прежде над ним, как над дураком, хохотала, за нос водила, когда еще он ей жемчуги возил... А в конце концов все-таки мы замешаны, все-таки дочки ваши замешаны, Иван Федорыч, девицы, барышни, лучшего общества барышни, невесты; они тут находились, тут стояли, всё выслушали, да и в истории с мальчишками тоже замешаны, радуйтесь, тоже тут были и слушали! Не прощу же, не прощу же я этому князишке, никогда не прощу! И почему Аглая три дня в истерике, почему с сестрами чуть не перессорилась, даже с Александрой, у которой всегда целовала руки, как у матери, — так уважала? Почему она три дня всем загадки загадывает? Что тут за Гаврила Иволгин? Почему она вчера и сегодня Гаврилу Иволгина хвалить принималась и расплакалась? Почему про этого проклятого „рыцаря бедного“ в этом анонимном письме упомянуто, тогда как она письмо от князя даже сестрам не показала? И почему... зачем, зачем я к нему, как угорелая кошка, теперь прибежала и сама же его притащила? Господи, с ума я сошла, что я теперь наделала! С молодым человеком про секреты дочери говорить, да еще... да еще про такие секреты, которые чуть не самого его касаются! Господи, хорошо еще, что он идиот и... и... друг дома! Только неужели ж Аглая прельстилась на такого уродика! Господи, что я плету! Тьфу! Оригиналы мы... под стеклом надо нас всех показывать, меня первую, по десяти копеек за вход. Не прощу я вам этого, Иван Федорыч, никогда не прощу! И почему она теперь его не шпигует? Обещалась шпиговать и вот не шпигует! Вон, вон, во все глаза на него смотрит, молчит, не уходит, стоит, а сама же не велела ему приходить... Он весь бледный сидит. И проклятый, проклятый этот болтун Евгений Павлыч, всем разговором один завладел! Ишь разливается, слова вставить не дает. Я бы сейчас про всё узнала, только бы речь навести... ».

[¶10] The prince certainly was very pale. He sat at the table and seemed to be feeling, by turns, sensations of alarm and rapture. Oh, how frightened he was of looking to one side—one particular corner—whence he knew very well that a pair of dark eyes were watching him intently, and how happy he was to think that he was once more among them, and occasionally hearing that well-known voice, although she had written and forbidden him to come again! “What on earth will she say to me, I wonder?” he thought to himself. He had not said a word yet; he sat silent and listened to Evgenie Pavlovitch’s eloquence. The latter had never appeared so happy and excited as on this evening. The prince listened to him, but for a long time did not take in a word he said. Excepting Ivan Fedorovitch, who had not as yet returned from town, the whole family was present. Prince S. was there; and they all intended to go out to hear the band very soon. Colia arrived presently and joined the circle. “So he is received as usual, after all,” thought the prince.

> Russian: Князь и действительно сидел, чуть не бледный, за круглым столом и, казалось, был в одно и то же время в чрезвычайном страхе и, мгновениями, в непонятном ему самому и захватывающем душу восторге. О, как он боялся взглянуть в ту сторону, в тот угол, откуда пристально смотрели на него два знакомые черные глаза, и в то же самое время как замирал он от счастия, что сидит здесь опять между ними, услышит знакомый голос — после того, что она ему написала. «Господи, что-то она скажет теперь!». Сам он не выговорил еще ни одного слова и с напряжением слушал «разливавшегося» Евгения Павловича, который редко бывал в таком довольном и возбужденном состоянии духа, как теперь, в этот вечер. Князь слушал его и долго не понимал почти ни слова. Кроме Ивана Федоровича, который не возвращался еще из Петербурга, все были в сборе. Князь Щ. был тоже тут. Кажется, сбирались немного погодя, до чаю, идти слушать музыку. Теперешний разговор завязался, по-видимому, до прихода князя. Скоро проскользнул на террасу вдруг откуда-то явившийся Коля. «Стало быть, его принимают здесь по-прежнему», — подумал князь про себя.

[¶11] The Epanchins’ country-house was a charming building, built after the model of a Swiss chalet, and covered with creepers. It was surrounded on all sides by a flower garden, and the family sat, as a rule, on the open verandah as at the prince’s house.

> Russian: Дача Епанчиных была роскошная дача, во вкусе швейцарской хижины, изящно убранная со всех сторон цветами и листьями. Со всех сторон ее окружал небольшой, но прекрасный цветочный сад. Сидели все на террасе, как и у князя; только терраса была несколько обширнее и устроена щеголеватее.

[¶12] The subject under discussion did not appear to be very popular with the assembly, and some would have been delighted to change it; but Evgenie would not stop holding forth, and the prince’s arrival seemed to spur him on to still further oratorical efforts. Lizabetha Prokofievna frowned, but had not as yet grasped the subject, which seemed to have arisen out of a heated argument. Aglaya sat apart, almost in the corner, listening in stubborn silence.

> Russian: Тема завязавшегося разговора, казалось, была не многим по сердцу; разговор, как можно было догадаться, начался из-за нетерпеливого спора, и, конечно, всем бы хотелось переменить сюжет, но Евгений Павлович, казалось, тем больше упорствовал и не смотрел на впечатление; приход князя как будто возбудил его еще более. Лизавета Прокофьевна хмурилась, хотя и не всё понимала. Аглая, сидевшая в стороне, почти в углу, не уходила, слушала и упорно молчала.

[¶13] “Excuse me,” continued Evgenie Pavlovitch hotly, “I don’t say a word against liberalism. Liberalism is not a sin, it is a necessary part of a great whole, which whole would collapse and fall to pieces without it. Liberalism has just as much right to exist as has the most moral conservatism; but I am attacking _Russian_ liberalism; and I attack it for the simple reason that a Russian liberal is not a Russian liberal, he is a non-Russian liberal. Show me a real Russian liberal, and I’ll kiss him before you all, with pleasure.”

> Russian: — Позвольте, — с жаром возражал Евгений Павлович, — я ничего и не говорю против либерализма. Либерализм не есть грех; это необходимая составная часть всего целого, которое без него распадется или замертвеет; либерализм имеет такое же право существовать, как и самый благонравный консерватизм; но я на русский либерализм нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и нападаю на него, что русский либерал не есть _русский_ либерал, а есть _не русский_ либерал. Дайте мне русского либерала, и я ого сейчас же при вас поцелую.

[¶14] “If he cared to kiss you, that is,” said Alexandra, whose cheeks were red with irritation and excitement. “Look at that, now,” thought the mother to herself, “she does nothing but sleep and eat for a year at a time, and then suddenly flies out in the most incomprehensible way!”

> Russian: — Если только он захочет вас целовать, — сказала Александра Ивановна, бывшая в необыкновенном возбуждении. Даже щеки се разрумянились более обыкновенного. «Ведь вот, — подумала про себя Лизавета Прокофьевна, — то спит да ест, не растолкаешь, а то вдруг подымется раз в год и заговорит так, что только руки на нее разведешь».

[¶15] The prince observed that Alexandra appeared to be angry with Evgenie, because he spoke on a serious subject in a frivolous manner, pretending to be in earnest, but with an under-current of irony.

> Russian: Князь заметил мельком, что Александре Ивановне, кажется, очень не нравится, что Евгений Павлович говорит слишком весело, говорит на серьезную тему и как будто горячится, а в то же время как будто и шутит.

[¶16] “I was saying just now, before you came in, prince, that there has been nothing national up to now, about our liberalism, and nothing the liberals do, or have done, is in the least degree national. They are drawn from two classes only, the old landowning class, and clerical families—” “How, nothing that they have done is Russian?” asked Prince S.

> Russian: — Я утверждал сейчас, только что пред вашим приходом, князь, — продолжал Евгений Павлович, — что у нас до сих пор либералы были только из двух слоев: прежнего помещичьего (упраздненного) и семинарского. А так как оба сословия обратились наконец в совершенные касты, в нечто совершенно от нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколению, то, стало быть, и всё то, что они делали и делают, было совершенно не национальное... — Как? Стало быть, всё, что сделано, — всё не русское? — возразил князь Щ.

[¶17] “It may be Russian, but it is not national. Our liberals are not Russian, nor are our conservatives, and you may be sure that the nation does not recognize anything that has been done by the landed gentry, or by the seminarists, or what is to be done either.”

> Russian: — Не национальное; хоть и по-русски, но не национальное; и либералы у нас не русские, и консерваторы не русские, всё... И будьте уверены, что нация ничего не признает из того, что сделано помещиками и семинаристами, ни теперь, ни после...

[¶18] “Come, that’s good! How can you maintain such a paradox? If you are serious, that is. I cannot allow such a statement about the landed proprietors to pass unchallenged. Why, you are a landed proprietor yourself!” cried Prince S. hotly.

> Russian: — Вот это хорошо! Как можете вы утверждать такой парадокс, если только это серьезно? Я не могу допустить таких выходок насчет русского помещика; вы сами русский помещик, — горячо возражал князь Щ. — Да ведь я и не в том смысле о русском помещике говорю, как вы принимаете. Сословие почтенное, хоть по тому уж одному, что я к нему принадлежу; особенно теперь, когда оно перестало существовать...

[¶19] “I suppose you’ll say there is nothing national about our literature either?” said Alexandra.

> Russian: — Неужели и в литературе ничего не было национального? — перебила Александра Ивановна.

[¶20] “Well, I am not a great authority on literary questions, but I certainly do hold that Russian literature is not Russian, except perhaps Lomonosoff, Pouschkin and Gogol.”

> Russian: — Я в литературе не мастер, но и русская литература, по-моему, вся не русская, кроме разве Ломоносова, Пушкина и Гоголя.

[¶21] “In the first place, that is a considerable admission, and in the second place, one of the above was a peasant, and the other two were both landed proprietors!”

> Russian: — Во-первых, это не мало, а во-вторых, один из народа, а другие два — помещики, — засмеялась Аделаида.

[¶22] “Quite so, but don’t be in such a hurry! For since it has been the part of these three men, and only these three, to say something absolutely their own, not borrowed, so by this very fact these three men become really national. If any Russian shall have done or said anything really and absolutely original, he is to be called national from that moment, though he may not be able to talk the Russian language; still he is a national Russian. I consider that an axiom. But we were not speaking of literature; we began by discussing the socialists. Very well then, I insist that there does not exist one single Russian socialist. There does not, and there has never existed such a one, because all socialists are derived from the two classes—the landed proprietors, and the seminarists. All our eminent socialists are merely old liberals of the class of landed proprietors, men who were liberals in the days of serfdom. Why do you laugh? Give me their books, give me their studies, their memoirs, and though I am not a literary critic, yet I will prove as clear as day that every chapter and every word of their writings has been the work of a former landed proprietor of the old school. You’ll find that all their raptures, all their generous transports are proprietary, all their woes and their tears, proprietary; all proprietary or seminarist! You are laughing again, and you, prince, are smiling too. Don’t you agree with me?”

> Russian: — Точно так, но не торжествуйте. Так как этим только троим до сих пор из всех русских писателей удалось сказать каждому нечто действительно _свое,_ свое собственное, ни у кого не заимствованное, то тем самым эти трое и стали тотчас национальными. Кто из русских людей скажет, напишет или сделает что-нибудь свое, _свое_ неотъемлемое и незаимствованное, тот неминуемо становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил. Это для меня аксиома. Но мы не об литературе начали говорить, мы заговорили о социалистах, и чрез них разговор пошел; ну, так я утверждаю, что у нас нет ни одного русского социалиста; нет и не было, потому что все наши социалисты тоже из помещиков или семинаристов. Все наши отъявленные, афишованные социалисты, как здешние, так и заграничные, больше ничего как либералы из помещиков времен крепостного права. Что вы смеетесь? Дайте мне их книги, дайте мне их учения, их мемуары, и я, не будучи литературным критиком, берусь написать вам убедительнейшую литературную критику, в которой докажу ясно как день, что каждая страница их книг, брошюр, мемуаров написана прежде всего прежним русским помещиком. Их злоба, негодование, остроумие — помещичьи (даже дофамусовские!); их восторг, их слезы — настоящие, может быть, искренние слезы, но — помещичьи! Помещичьи или семинарские... Вы опять смеетесь, и вы смеетесь, князь? Тоже не согласны?

[¶23] It was true enough that everybody was laughing, the prince among them.

> Russian: Действительно, все смеялись, усмехнулся и князь.

[¶24] “I cannot tell you on the instant whether I agree with you or not,” said the latter, suddenly stopping his laughter, and starting like a schoolboy caught at mischief. “But, I assure you, I am listening to you with extreme gratification.”

> Russian: — Я так прямо не могу еще сказать, согласен я или не согласен, — произнес князь, вдруг перестав усмехаться и вздрогнув с видом пойманного школьника, — но уверяю вас, что слушаю вас с чрезвычайным удовольствием...

[¶25] So saying, he almost panted with agitation, and a cold sweat stood upon his forehead. These were his first words since he had entered the house; he tried to lift his eyes, and look around, but dared not; Evgenie Pavlovitch noticed his confusion, and smiled.

> Russian: Говоря это, он чуть не задыхался, и даже холодный пот выступил у него на лбу. Это были первые слова, произнесенные им с тех пор, как он тут сидел. Он попробовал было оглянуться кругом, но не посмел; Евгений Павлович поймал его жест и улыбнулся.

[¶26] “I’ll just tell you one fact, ladies and gentlemen,” continued the latter, with apparent seriousness and even exaltation of manner, but with a suggestion of “chaff” behind every word, as though he were laughing in his sleeve at his own nonsense—“a fact, the discovery of which, I believe, I may claim to have made by myself alone. At all events, no other has ever said or written a word about it; and in this fact is expressed the whole essence of Russian liberalism of the sort which I am now considering. “In the first place, what is liberalism, speaking generally, but an attack (whether mistaken or reasonable, is quite another question) upon the existing order of things? Is this so? Yes. Very well. Then my ‘fact’ consists in this, that _Russian_ liberalism is not an attack upon the existing order of things, but an attack upon the very essence of things themselves—indeed, on the things themselves; not an attack on the Russian order of things, but on Russia itself. My Russian liberal goes so far as to reject Russia; that is, he hates and strikes his own mother. Every misfortune and mishap of the mother-country fills him with mirth, and even with ecstasy. He hates the national customs, Russian history, and everything. If he has a justification, it is that he does not know what he is doing, and believes that his hatred of Russia is the grandest and most profitable kind of liberalism. (You will often find a liberal who is applauded and esteemed by his fellows, but who is in reality the dreariest, blindest, dullest of conservatives, and is not aware of the fact.) This hatred for Russia has been mistaken by some of our ‘Russian liberals’ for sincere love of their country, and they boast that they see better than their neighbours what real love of one’s country should consist in. But of late they have grown, more candid and are ashamed of the expression ‘love of country,’ and have annihilated the very spirit of the words as something injurious and petty and undignified. This is the truth, and I hold by it; but at the same time it is a phenomenon which has not been repeated at any other time or place; and therefore, though I hold to it as a fact, yet I recognize that it is an accidental phenomenon, and may likely enough pass away. There can be no such thing anywhere else as a liberal who really hates his country; and how is this fact to be explained among _us?_ By my original statement that a Russian liberal is _not_ a _Russian_ liberal—that’s the only explanation that I can see.”

> Russian: — Я вам, господа, скажу факт, — продолжал он прежним тоном, то есть как будто с необыкновенным увлечением и жаром и в то же время чуть не смеясь, может быть, над своими же собственными словами, — факт, наблюдение и даже открытие которого я имею честь приписывать себе, и даже одному себе; по крайней мере, об этом не было еще нигде сказано или написано. В факте этом выражается вся сущность русского либерализма того рода, о котором я говорю. Во-первых, что же и есть либерализм, если говорить вообще, как не нападение (разумное или ошибочное, это другой вопрос) на существующие порядки вещей? Ведь так? Ну, так факт мой состоит в том, что русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на русские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошел до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьет свою мать. Каждый несчастный и неудачный русский факт возбуждает в нем смех и чуть не восторг. Он ненавидит народные обычаи, русскую историю, всё. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не понимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные и который, может быть, в сущности самый нелепый, самый тупой и опасный консерватор, и сам не знает того!). Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное. Факт этот верный, я стою за это и... надобно же было высказать когда-нибудь правду вполне, просто и откровенно; но факт этот в то же время и такой, которого нигде и никогда, спокон веку и ни в одном народе, не бывало и не случалось, а стало быть, факт этот случайный и может пройти, я согласен. Такого не может быть либерала нигде, который бы самое отечество свое ненавидел. Чем же это всё объяснить у нас? Тем самым, что и прежде, — тем, что русский либерал есть покамест еще не русский либерал; больше ничем, по-моему.

[¶27] “I take all that you have said as a joke,” said Prince S. seriously.

> Russian: — Я принимаю всё, что ты сказал, за шутку, Евгений Павлыч, — серьезно возразил князь Щ.

[¶28] “I have not seen all kinds of liberals, and cannot, therefore, set myself up as a judge,” said Alexandra, “but I have heard all you have said with indignation. You have taken some accidental case and twisted it into a universal law, which is unjust.” “Accidental case!” said Evgenie Pavlovitch. “Do you consider it an accidental case, prince?”

> Russian: — Я всех либералов не видала и судить не берусь, — сказала Александра Ивановна, — но с негодованием вашу мысль выслушала: вы взяли частный случай и возвели в общее правило, а стало быть, клеветали. — Частный случай? А-а! Слово произнесено, — подхватил Евгений Павлович. — Князь, как вы думаете, частный это случай или нет?

[¶29] “I must also admit,” said the prince, “that I have not seen much, or been very far into the question; but I cannot help thinking that you are more or less right, and that Russian liberalism—that phase of it which you are considering, at least—really is sometimes inclined to hate Russia itself, and not only its existing order of things in general. Of course this is only _partially_ the truth; you cannot lay down the law for all...”

> Russian: — Я тоже должен сказать, что я мало видел и мало был... с либералами, — сказал князь, — но мне кажется, что вы, может быть, несколько правы и что тот русский либерализм, о котором вы говорили, действительно отчасти наклонен ненавидеть самую Россию, а не одни только ее порядки вещей. Конечно, это только отчасти... конечно, это никак не может быть для всех справедливо...

[¶30] The prince blushed and broke off, without finishing what he meant to say. In spite of his shyness and agitation, he could not help being greatly interested in the conversation. A special characteristic of his was the naive candour with which he always listened to arguments which interested him, and with which he answered any questions put to him on the subject at issue. In the very expression of his face this naivete was unmistakably evident, this disbelief in the insincerity of others, and unsuspecting disregard of irony or humour in their words. But though Evgenie Pavlovitch had put his questions to the prince with no other purpose but to enjoy the joke of his simple-minded seriousness, yet now, at his answer, he was surprised into some seriousness himself, and looked gravely at Muishkin as though he had not expected that sort of answer at all.

> Russian: Он замялся и не докончил. Несмотря на всё волнение свое, он был чрезвычайно заинтересован разговором. В князе была одна особенная черта, состоявшая в необыкновенной наивности внимания, с каким он всегда слушал что-нибудь его интересовавшее, и ответов, какие давал, когда при этом к нему обращались с вопросами. В его лице и даже в положении его корпуса как-то отражалась эта наивность, эта вера, не подозревающая ни насмешки, ни юмора. Но хоть Евгений Павлович и давно уже обращался к нему не иначе как с некоторою особенною усмешкой, но теперь, при ответе его, как-то очень серьезно посмотрел на него, точно совсем не ожидал от него такого ответа.

[¶31] “Why, how strange!” he ejaculated. “You didn’t answer me seriously, surely, did you?”

> Russian: — Так... вот вы как, однако, странно, — проговорил он, — и вправду, вы серьезно отвечали мне, князь?

[¶32] “Did not you ask me the question seriously” inquired the prince, in amazement.

> Russian: — Да разве вы не серьезно спрашивали? — возразил тот в удивлении.

[¶33] Everybody laughed.

> Russian: Все засмеялись.

[¶34] “Oh, trust _him_ for that!” said Adelaida. “Evgenie Pavlovitch turns everything and everybody he can lay hold of to ridicule. You should hear the things he says sometimes, apparently in perfect seriousness.”

> Russian: — Верьте ему, — сказала Аделаида, — Евгений Павлыч всегда и всех дурачит! Если бы вы знали, о чем он иногда пресерьезно рассказывает!

[¶35] “In my opinion the conversation has been a painful one throughout, and we ought never to have begun it,” said Alexandra. “We were all going for a walk—”

> Russian: — По-моему, это тяжелый разговор, и не заводить бы его совсем, — резко заметила Александра, — хотели идти гулять...

[¶36] “Come along then,” said Evgenie; “it’s a glorious evening. But, to prove that this time I was speaking absolutely seriously, and especially to prove this to the prince (for you, prince, have interested me exceedingly, and I swear to you that I am not quite such an ass as I like to appear sometimes, although I am rather an ass, I admit), and—well, ladies and gentlemen, will you allow me to put just one more question to the prince, out of pure curiosity? It shall be the last. This question came into my mind a couple of hours since (you see, prince, I do think seriously at times), and I made my own decision upon it; now I wish to hear what the prince will say to it.” “We have just used the expression ‘accidental case.’ This is a significant phrase; we often hear it. Well, not long since everyone was talking and reading about that terrible murder of six people on the part of a—young fellow, and of the extraordinary speech of the counsel for the defence, who observed that in the poverty-stricken condition of the criminal it must have come _naturally_ into his head to kill these six people. I do not quote his words, but that is the sense of them, or something very like it. Now, in my opinion, the barrister who put forward this extraordinary plea was probably absolutely convinced that he was stating the most liberal, the most humane, the most enlightened view of the case that could possibly be brought forward in these days. Now, was this distortion, this capacity for a perverted way of viewing things, a special or accidental case, or is such a general rule?”

> Russian: — И пойдемте, вечер прелестный! — вскричал Евгений Павлович. — Но, чтобы доказать вам, что в этот раз я говорил совершенно серьезно, и, главное, чтобы доказать это князю (вы, князь, чрезвычайно меня заинтересовали, и клянусь вам, что я не совсем еще такой пустой человек, каким непременно должен казаться, — хоть я и в самом деле пустой человек!), и... если позволите, господа, я сделаю князю еще один последний вопрос, из собственного любопытства, им и кончим. Этот вопрос мне, как нарочно, два часа тому назад пришел в голову (видите, князь, я тоже иногда серьезные вещи обдумываю); я его решил, но посмотрим, что скажет князь. Сейчас сказали про «частный случай». Словцо это очень у нас знаменательное, его часто слышишь. Недавно все говорили и писали об этом ужасном убийстве шести человек этим... молодым человеком и о странной речи защитника, где говорится, что при бедном состоянии преступника ему _естественно_ должно было прийти в голову убить этих шесть человек. Это не буквально, но смысл, кажется, тот или подходит к тому. Но моему личному мнению, защитник, заявляя такую странную мысль, был в полнейшем убеждении, что он говорит самую либеральную, самую гуманную и прогрессивную вещь, какую только можно сказать в наше время. Ну так как, по-вашему, будет: это извращение понятий и убеждений, эта возможность такого кривого и замечательного взгляда на дело, есть ли это случай частный или общий?

[¶37] Everyone laughed at this.

> Russian: Все захохотали.

[¶38] “A special case—accidental, of course!” cried Alexandra and Adelaida.

> Russian: — Частный; разумеется, частный, — засмеялись Александра и Аделаида.

[¶39] “Let me remind you once more, Evgenie,” said Prince S., “that your joke is getting a little threadbare.”

> Russian: — И позволь опять напомнить, Евгений Павлыч, — прибавил князь Щ., — что шутка твоя слишком уже износилась.

[¶40] “What do you think about it, prince?” asked Evgenie, taking no notice of the last remark, and observing Muishkin’s serious eyes fixed upon his face. “What do you think—was it a special or a usual case—the rule, or an exception? I confess I put the question especially for you.”

> Russian: — Как вы думаете, князь? — не дослушал Евгений Павлович, поймав на себе любопытный и серьезный взгляд князя Льва Николаевича. — Как вам кажется: частный это случай или общий? Я, признаюсь, для вас и выдумал этот вопрос.

[¶41] “No, I don’t think it was a special case,” said the prince, quietly, but firmly.

> Russian: — Нет, не частный, — тихо, но твердо проговорил князь.

[¶42] “My dear fellow!” cried Prince S., with some annoyance, “don’t you see that he is chaffing you? He is simply laughing at you, and wants to make game of you.”

> Russian: — Помилуйте, Лев Николаевич, — с некоторою досадой вскричал князь Щ., — разве вы не видите, что он вас ловит; он решительно смеется и именно вас предположил поймать на зубок.

[¶43] “I thought Evgenie Pavlovitch was talking seriously,” said the prince, blushing and dropping his eyes.

> Russian: — Я думал, что Евгений Павлыч говорил серьезно, — покраснел князь и потупил глаза.

[¶44] “My dear prince,” continued Prince S. “remember what you and I were saying two or three months ago. We spoke of the fact that in our newly opened Law Courts one could already lay one’s finger upon so many talented and remarkable young barristers. How pleased you were with the state of things as we found it, and how glad I was to observe your delight! We both said it was a matter to be proud of; but this clumsy defence that Evgenie mentions, this strange argument _can_, of course, only be an accidental case—one in a thousand!”

> Russian: — Милый князь, — продолжал князь Щ., — да вспомните, о чем мы с вами говорили один раз, месяца три тому назад; мы именно говорили о том, что в наших молодых новооткрытых судах можно указать уже на столько замечательных и талантливых защитников! А сколько в высшей степени замечательных решений присяжных? Как вы сами радовались, и как я на вашу радость тогда радовался... мы говорили, что гордиться можем... А эта неловкая защита, этот странный аргумент, конечно, случайность, единица между тысячами.

[¶45] The prince reflected a little, but very soon he replied, with absolute conviction in his tone, though he still spoke somewhat shyly and timidly:

> Russian: Князь Лев Николаевич подумал, но с самым убежденным видом, хотя тихо и даже как будто робко выговаривая, ответил:

[¶46] “I only wished to say that this ‘distortion,’ as Evgenie Pavlovitch expressed it, is met with very often, and is far more the general rule than the exception, unfortunately for Russia. So much so, that if this distortion were not the general rule, perhaps these dreadful crimes would be less frequent.”

> Russian: — Я только хотел сказать, что искажение идей и понятий (как выразился Евгений Павлыч) встречается очень часто, есть гораздо более общий, чем частный случай, к несчастию. И до того, что если б это искажение не было таким общим случаем, то, может быть, не было бы и таких невозможных преступлений, как эти...

[¶47] “Dreadful crimes? But I can assure you that crimes just as dreadful, and probably more horrible, have occurred before our times, and at all times, and not only here in Russia, but everywhere else as well. And in my opinion it is not at all likely that such murders will cease to occur for a very long time to come. The only difference is that in former times there was less publicity, while now everyone talks and writes freely about such things—which fact gives the impression that such crimes have only now sprung into existence. That is where your mistake lies—an extremely natural mistake, I assure you, my dear fellow!” said Prince S.

> Russian: — Невозможных преступлений? Но уверяю же вас, что точно такие же преступления, и, может быть, еще ужаснее, и прежде бывали, и всегда были, и не только у нас, но и везде, и, по-моему, еще очень долго будут повторяться. Разница в том, что у нас прежде было меньше гласности, а теперь стали вслух говорить и даже писать о них, потому-то и кажется, что эти преступники теперь только и появились. Вот в чем ваша ошибка, чрезвычайно наивная ошибка, князь, уверяю вас, — насмешливо улыбнулся князь Щ.

[¶48] “I know that there were just as many, and just as terrible, crimes before our times. Not long since I visited a convict prison and made acquaintance with some of the criminals. There were some even more dreadful criminals than this one we have been speaking of—men who have murdered a dozen of their fellow-creatures, and feel no remorse whatever. But what I especially noticed was this, that the very most hopeless and remorseless murderer—however hardened a criminal he may be—still _knows that he is a criminal_; that is, he is conscious that he has acted wickedly, though he may feel no remorse whatever. And they were all like this. Those of whom Evgenie Pavlovitch has spoken, do not admit that they are criminals at all; they think they had a right to do what they did, and that they were even doing a good deed, perhaps. I consider there is the greatest difference between the two cases. And recollect—it was a _youth_, at the particular age which is most helplessly susceptible to the distortion of ideas!”

> Russian: — Я сам знаю, что преступлений и прежде было очень много, и таких же ужасных; я еще недавно в острогах был, и с некоторыми преступниками и подсудимыми мне удалось познакомиться. Есть даже страшнее преступники, чем этот, убившие по десяти человек, совсем не раскаиваясь. Но я вот что заметил при этом: что самый закоренелый и нераскаянный убийца все-таки знает, что он _преступник,_ то есть по совести считает, что он нехорошо поступил, хоть и безо всякого раскаяния. И таков всякий из них; а эти ведь, о которых Евгений Павлыч заговорил, не хотят себя даже считать преступниками и думают про себя, что право имели и... даже хорошо поступили, то есть почти ведь так. Вот в этом-то и состоит, по-моему, ужасная разница. И заметьте, всё это молодежь, то есть именно такой возраст, в котором всего легче и беззащитнее можно подпасть под извращение идей.

[¶49] Prince S. was now no longer smiling; he gazed at the prince in bewilderment. Alexandra, who had seemed to wish to put in her word when the prince began, now sat silent, as though some sudden thought had caused her to change her mind about speaking. Evgenie Pavlovitch gazed at him in real surprise, and this time his expression of face had no mockery in it whatever.

> Russian: Князь Щ. уже не смеялся и с недоумением выслушал князя. Александра Ивановича, давно уже хотевшая что-то заметить, замолчала, точно какая-то особенная мысль остановила ее. Евгений же Павлович смотрел на князя в решительном удивлении и на этот раз уже безо всякой усмешки.

[¶50] “What are you looking so surprised about, my friend?” asked Mrs. Epanchin, suddenly. “Did you suppose he was stupider than yourself, and was incapable of forming his own opinions, or what?” “No! Oh no! Not at all!” said Evgenie. “But—how is it, prince, that you—(excuse the question, will you?)—if you are capable of observing and seeing things as you evidently do, how is it that you saw nothing distorted or perverted in that claim upon your property, which you acknowledged a day or two since; and which was full of arguments founded upon the most distorted views of right and wrong?” “I’ll tell you what, my friend,” cried Mrs. Epanchin, of a sudden, “here are we all sitting here and imagining we are very clever, and perhaps laughing at the prince, some of us, and meanwhile he has received a letter this very day in which that same claimant renounces his claim, and begs the prince’s pardon. There! _we_ don’t often get that sort of letter; and yet we are not ashamed to walk with our noses in the air before him.”

> Russian: — Да вы что так на него удивляетесь, государь мой, — неожиданно вступилась Лизавета Прокофьевна, — что он, глупее вас, что ли, что не мог по-вашему рассудить? — Нет-с, я не про то, — сказал Евгений Павлович, — но только, как же вы, князь (извините за вопрос), если вы так это видите и замечаете, то как же вы (извините меня опять) в этом странном деле... вот что на днях было... Бурдовского, кажется... как же вы не заметили такого же извращения идей и нравственных убеждений? Точь-в-точь ведь такого же! Мне тогда показалось, что вы совсем не заметили? — А вот что, батюшка, — разгорячилась Лизавета Прокофьевна, — мы вот все заметили, сидим здесь и хвалимся пред ним, а вот он сегодня письмо получил от одного из них, от самого-то главного, угреватого, помнишь, Александра? Он прощения в письме у него просит, хоть и по своему манеру, и извещает, что того товарища бросил, который его поджигал-то тогда, — помнишь, Александра? — и что князю теперь больше верит. Ну, а мы такого письма еще не получали, хоть нам и не учиться здесь нос-то пред ним подымать.

[¶51] “And Hippolyte has come down here to stay,” said Colia, suddenly.

> Russian: — А Ипполит тоже переехал к нам сейчас на дачу! — крикнул Коля.

[¶52] “What! has he arrived?” said the prince, starting up.

> Russian: — Как! уже здесь? — встревожился князь.

[¶53] “Yes, I brought him down from town just after you had left the house.”

> Russian: — Только что вы ушли с Лизаветой Прокофьевной — и пожаловал: я его перевез!

[¶54] “There now! It’s just like him,” cried Lizabetha Prokofievna, boiling over once more, and entirely oblivious of the fact that she had just taken the prince’s part. “I dare swear that you went up to town yesterday on purpose to get the little wretch to do you the great honour of coming to stay at your house. You did go up to town, you know you did—you said so yourself! Now then, did you, or did you not, go down on your knees and beg him to come, confess!”

> Russian: — Ну, бьюсь же об заклад, — так и вскипела вдруг Лизавета Прокофьевна, совсем забыв, что сейчас же князя хвалила, — об заклад бьюсь, что он ездил вчера к нему на чердак и прощения у него на коленях просил, чтоб эта злая злючка удостоила сюда переехать. Ездил ты вчера? Сам ведь признавался давеча. Так или нет? Стоял ты на коленках или нет?

[¶55] “No, he didn’t, for I saw it all myself,” said Colia. “On the contrary, Hippolyte kissed his hand twice and thanked him; and all the prince said was that he thought Hippolyte might feel better here in the country!”

> Russian: — Совсем не стоял, — крикнул Коля, — а совсем напротив: Ипполит у князя руку вчера схватил и два раза поцеловал, я сам видел, тем и кончилось всё объяснение, кроме того, что князь просто сказал, что ему легче будет на даче, и тот мигом согласился переехать, как только станет легче.

[¶56] “Don’t, Colia,—what is the use of saying all that?” cried the prince, rising and taking his hat.

> Russian: — Вы напрасно, Коля... — пробормотал князь, вставая и хватаясь за шляпу, — зачем вы рассказываете, я...

[¶57] “Where are you going to now?” cried Mrs. Epanchin.

> Russian: — Куда это? — остановила Лизавета Прокофьевна.

[¶58] “Never mind about him now, prince,” said Colia. “He is all right and taking a nap after the journey. He is very happy to be here; but I think perhaps it would be better if you let him alone for today,—he is very sensitive now that he is so ill—and he might be embarrassed if you show him too much attention at first. He is decidedly better today, and says he has not felt so well for the last six months, and has coughed much less, too.”

> Russian: — Не беспокойтесь, князь, — продолжал воспламененный Коля, — не ходите и не тревожьте его, он с дороги заснул; он очень рад; и знаете, князь, по-моему, гораздо лучше, если вы не нынче встретитесь, даже до завтра отложите, а то он опять сконфузится. Он давеча утром говорил, что уже целые полгода не чувствовал себя так хорошо и в силах; даже кашляет втрое меньше.

[¶59] The prince observed that Aglaya came out of her corner and approached the table at this point. He did not dare look at her, but he was conscious, to the very tips of his fingers, that she was gazing at him, perhaps angrily; and that she had probably flushed up with a look of fiery indignation in her black eyes.

> Russian: Князь заметил, что Аглая вдруг вышла из своего места и подошла к столу. Он не смел на нее посмотреть, но он чувствовал всем существом, что в это мгновение она на него смотрит, и, может быть, смотрит грозно, что в черных глазах ее непременно негодование и лицо "вспыхнуло.

[¶60] “It seems to me, Mr. Colia, that you were very foolish to bring your young friend down—if he is the same consumptive boy who wept so profusely, and invited us all to his own funeral,” remarked Evgenie Pavlovitch. “He talked so eloquently about the blank wall outside his bedroom window, that I’m sure he will never support life here without it.” “I think so too,” said Mrs. Epanchin; “he will quarrel with you, and be off,” and she drew her workbox towards her with an air of dignity, quite oblivious of the fact that the family was about to start for a walk in the park.

> Russian: — А мне кажется, Николай Ардалионович, что вы его напрасно сюда перевезли, если это тот самый чахоточный мальчик, который тогда заплакал и к себе звал на похороны, — заметил Евгений Павлович, — он так красноречиво тогда говорил про стену соседнего дома, что ему непременно взгрустнется по этой стене, будьте уверены. — Правду сказал: рассорится, подерется с тобой и уедет, вот тебе сказ! И Лизавета Прокофьевна с достоинством придвинула к себе корзинку с своим шитьем, забыв, что уже все подымались на прогулку.

[¶61] “Yes, I remember he boasted about the blank wall in an extraordinary way,” continued Evgenie, “and I feel that without that blank wall he will never be able to die eloquently; and he does so long to die eloquently!”

> Russian: — Я припоминаю, что он стеной этой очень хвастался, — подхватил опять Евгений Павлович, — без этой стены ему нельзя будет красноречиво умереть, а ему очень хочется красноречиво умереть.

[¶62] “Oh, you must forgive him the blank wall,” said the prince, quietly. “He has come down to see a few trees now, poor fellow.”

> Russian: — Так что же? — пробормотал князь. — Если вы не захотите ему простить, так он и без вас помрет... Теперь он для деревьев переехал.

[¶63] “Oh, I forgive him with all my heart; you may tell him so if you like,” laughed Evgenie.

> Russian: — О, с моей стороны я ему всё прощаю; можете ему это передать.

[¶64] “I don’t think you should take it quite like that,” said the prince, quietly, and without removing his eyes from the carpet. “I think it is more a case of his forgiving you.”

> Russian: — Это не так надо понимать, — тихо и как бы нехотя ответил князь, продолжая смотреть в одну точку на полу и не подымая глаз, — надо так, чтоб и вы согласились принять от него прощение.

[¶65] “Forgiving me! why so? What have I done to need his forgiveness?”

> Russian: — Я-то в чем тут? В чем я пред ним виноват?

[¶66] “If you don’t understand, then—but of course, you do understand. He wished—he wished to bless you all round and to have your blessing—before he died—that’s all.”

> Russian: — Если не понимаете, так... но вы ведь понимаете; ому хотелось тогда... всех вас благословить и от вас благословение получить, вот и всё...

[¶67] “My dear prince,” began Prince S., hurriedly, exchanging glances with some of those present, “you will not easily find heaven on earth, and yet you seem to expect to. Heaven is a difficult thing to find anywhere, prince; far more difficult than appears to that good heart of yours. Better stop this conversation, or we shall all be growing quite disturbed in our minds, and—”

> Russian: — Милый князь, — как-то опасливо подхватил поскорее князь Щ., переглянувшись кое с кем из присутствовавших, — рай на земле нелегко достается; а вы все-таки несколько на рай рассчитываете; рай — вещь трудная, князь, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу. Перестанемте лучше, а то мы все опять, пожалуй, сконфузимся, и тогда...

[¶68] “Let’s go and hear the band, then,” said Lizabetha Prokofievna, angrily rising from her place. The rest of the company followed her example.

> Russian: — Пойдемте на музыку, — резко проговорила Лизавета Прокофьевна, сердито подымаясь с места. За нею встали все.

## 30. Part Three · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/30/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/30/#p-N

[¶0] The prince suddenly approached Evgenie Pavlovitch.

> Russian: Князь вдруг подошел к Евгению Павловичу.

[¶1] “Evgenie Pavlovitch,” he said, with strange excitement and seizing the latter’s hand in his own, “be assured that I esteem you as a generous and honourable man, in spite of everything. Be assured of that.”

> Russian: — Евгений Павлыч, — сказал он с странною горячностью, схватив его за руку, — будьте уверены, что я вас считаю за самого благороднейшего и лучшего человека, несмотря ни на что; будьте в этом уверены...

[¶2] Evgenie Pavlovitch fell back a step in astonishment. For one moment it was all he could do to restrain himself from bursting out laughing; but, looking closer, he observed that the prince did not seem to be quite himself; at all events, he was in a very curious state.

> Russian: Евгений Павлович даже отступил на шаг от удивления. Мгновение он удерживался от нестерпимого припадка смеха; но, приглядевшись ближе, он заметил, что князь был как бы не в себе, по крайней мере в каком-то особенном состоянии.

[¶3] “I wouldn’t mind betting, prince,” he cried, “that you did not in the least mean to say that, and very likely you meant to address someone else altogether. What is it? Are you feeling unwell or anything?”

> Russian: — Бьюсь об заклад, — вскричал он, — что вы, князь, хотели совсем не то сказать и, может быть, совсем и не мне... Но что с вами? Не дурно ли вам?

[¶4] “Very likely, extremely likely, and you must be a very close observer to detect the fact that perhaps I did not intend to come up to _you_ at all.”

> Russian: — Может быть, очень может быть, и вы очень тонко заметили, что, может быть, я не к вам хотел подойти!

[¶5] So saying he smiled strangely; but suddenly and excitedly he began again:

> Russian: Сказав это, он как-то странно и даже смешно улыбнулся, но вдруг, как бы разгорячившись, воскликнул:

[¶6] “Don’t remind me of what I have done or said. Don’t! I am very much ashamed of myself, I—” “Why, what have you done? I don’t understand you.”

> Russian: — Не напоминайте мне про мой поступок три дня назад! Мне очень стыдно было эти три дня... Я знаю, что я виноват... — Да... да что же вы такого ужасного сделали?

[¶7] “I see you are ashamed of me, Evgenie Pavlovitch; you are blushing for me; that’s a sign of a good heart. Don’t be afraid; I shall go away directly.”

> Russian: — Я вижу, что вам, может быть, за меня всех стыднее, Евгений Павлович; вы краснеете, это черта прекрасного сердца. Я сейчас уйду, будьте уверены.

[¶8] “What’s the matter with him? Do his fits begin like that?” said Lizabetha Prokofievna, in a high state of alarm, addressing Colia.

> Russian: — Да что это он? Припадки, что ли, у него так начинаются? — испуганно обратилась Лизавета Прокофьевна к Коле.

[¶9] “No, no, Lizabetha Prokofievna, take no notice of me. I am not going to have a fit. I will go away directly; but I know I am afflicted. I was twenty-four years an invalid, you see—the first twenty-four years of my life—so take all I do and say as the sayings and actions of an invalid. I’m going away directly, I really am—don’t be afraid. I am not blushing, for I don’t think I need blush about it, need I? But I see that I am out of place in society—society is better without me. It’s not vanity, I assure you. I have thought over it all these last three days, and I have made up my mind that I ought to unbosom myself candidly before you at the first opportunity. There are certain things, certain great ideas, which I must not so much as approach, as Prince S. has just reminded me, or I shall make you all laugh. I have no sense of proportion, I know; my words and gestures do not express my ideas—they are a humiliation and abasement of the ideas, and therefore, I have no right—and I am too sensitive. Still, I believe I am beloved in this household, and esteemed far more than I deserve. But I can’t help knowing that after twenty-four years of illness there must be some trace left, so that it is impossible for people to refrain from laughing at me sometimes; don’t you think so?”

> Russian: — Не обращайте внимания, Лизавета Прокофьевна, у меня не припадок; я сейчас уйду. Я знаю, что я... обижен природой. Я был двадцать четыре года болен, до двадцатичетырехлетнего возраста от рождения. Примите же как от больного и теперь. Я сейчас уйду, сейчас, будьте уверены. Я не краснею, — потому что ведь от этого странно же краснеть, не правда ли? — но в обществе я лишний... Я не от самолюбия... Я в эти три дня передумал и решил, что я вас искренно и благородно должен уведомить при первом случае. Есть такие идеи, есть высокие идеи, о которых я не должен начинать говорить, потому что я непременно всех насмешу; князь Щ. про это самое мне сейчас напомнил... У меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей. И потому я не имею права... к тому же я мнителен, я... я убежден, что в этом доме меня не могут обидеть и любят меня более, чем я стою, но я знаю (я ведь наверно знаю), что после двадцати лет болезни непременно должно было что-нибудь да остаться, так что нельзя не смеяться надо мной... иногда... ведь так?

[¶10] He seemed to pause for a reply, for some verdict, as it were, and looked humbly around him. All present stood rooted to the earth with amazement at this unexpected and apparently uncalled-for outbreak; but the poor prince’s painful and rambling speech gave rise to a strange episode.

> Russian: Он как бы ждал ответа и решения, озираясь кругом. Все стояли в тяжелом недоумении от этой неожиданной, болезненной и, казалось бы, во всяком случае беспричинной выходки. Но эта выходка подала повод к странному эпизоду.

[¶11] “Why do you say all this here?” cried Aglaya, suddenly. “Why do you talk like this to _them?_”

> Russian: — Для чего вы это здесь говорите? — вдруг вскричала Аглая, — для чего вы это _им_ говорите? Им! Им!

[¶12] She appeared to be in the last stages of wrath and irritation; her eyes flashed. The prince stood dumbly and blindly before her, and suddenly grew pale.

> Russian: Казалось, она была в последней степени негодования: глаза ее метали искры. Князь стоял пред ней немой и безгласный и вдруг побледнел.

[¶13] “There is not one of them all who is worthy of these words of yours,” continued Aglaya. “Not one of them is worth your little finger, not one of them has heart or head to compare with yours! You are more honest than all, and better, nobler, kinder, wiser than all. There are some here who are unworthy to bend and pick up the handkerchief you have just dropped. Why do you humiliate yourself like this, and place yourself lower than these people? Why do you debase yourself before them? Why have you no pride?”

> Russian: — Здесь ни одного нет, который бы стоил таких слов! — разразилась Аглая, — здесь все, все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех! Здесь есть недостойные нагнуться и поднять платок, который вы сейчас уронили... Для чего же вы себя унижаете и ставите ниже всех? Зачем вы всё в себе исковеркали, зачем в вас гордости нет?

[¶14] “My God! Who would ever have believed this?” cried Mrs. Epanchin, wringing her hands. “Hurrah for the ‘poor knight’!” cried Colia.

> Russian: — Господи, можно ли было подумать? — всплеснула руками Лизавета Прокофьевна. — Рыцарь бедный! Ура! — крикнул в упоении Коля.

[¶15] “Be quiet! How dare they laugh at me in your house?” said Aglaya, turning sharply on her mother in that hysterical frame of mind that rides recklessly over every obstacle and plunges blindly through proprieties. “Why does everyone, everyone worry and torment me? Why have they all been bullying me these three days about you, prince? I will not marry you—never, and under no circumstances! Know that once and for all; as if anyone could marry an absurd creature like you! Just look in the glass and see what you look like, this very moment! Why, _why_ do they torment me and say I am going to marry you? You must know it; you are in the plot with them!”

> Russian: — Молчите!.. Как смеют меня здесь обижать в вашем доме! — набросилась вдруг Аглая на Лизавету Прокофьевну, уже в том истерическом состоянии, когда не смотрят ни на какую черту и переходят всякое препятствие. — Зачем меня все, все до единого мучают! Зачем они, князь, все три дня пристают ко мне из-за вас? Я ни за что за вас не выйду замуж! Знайте, что ни за что и никогда! Знайте это! Разве можно выйти за такого смешного, как вы? Вы посмотрите теперь в зеркало на себя, какой вы стоите теперь!.. Зачем, зачем они дразнят меня, что я за вас выйду замуж? Вы должны это знать! Вы тоже в заговоре с ними!

[¶16] “No one ever tormented you on the subject,” murmured Adelaida, aghast.

> Russian: — Никто никогда не дразнил! — пробормотала в испуге Аделаида.

[¶17] “No one ever thought of such a thing! There has never been a word said about it!” cried Alexandra.

> Russian: — На уме ни у кого не было, слова такого не было сказано! — вскричала Александра Ивановна.

[¶18] “Who has been annoying her? Who has been tormenting the child? Who could have said such a thing to her? Is she raving?” cried Lizabetha Prokofievna, trembling with rage, to the company in general.

> Russian: — Кто ее дразнил? Когда ее дразнили? Кто мог ей это сказать? Бредит она или нет? — трепеща от гнева, обращалась ко всем Лизавета Прокофьевна.

[¶19] “Every one of them has been saying it—every one of them—all these three days! And I will never, never marry him!”

> Russian: — Все говорили, все до одного, все три дня! Я никогда, никогда не выйду за него замуж!

[¶20] So saying, Aglaya burst into bitter tears, and, hiding her face in her handkerchief, sank back into a chair.

> Russian: Прокричав это, Аглая залилась горькими слезами, закрыла лицо платком и упала на стул.

[¶21] “But he has never even—”

> Russian: — Да он тебя еще и не прос...

[¶22] “I have never asked you to marry me, Aglaya Ivanovna!” said the prince, of a sudden.

> Russian: — Я вас не просил, Аглая Ивановна, — вырвалось вдруг у князя.

[¶23] “_What?_” cried Mrs. Epanchin, raising her hands in horror. “_What’s_ that?”

> Russian: — Что-о? — в удивлении, в негодовании, в ужасе протянула вдруг Лизавета Прокофьевна, — что та-а-кое?

[¶24] She could not believe her ears.

> Russian: Она ушам своим не хотела верить.

[¶25] “I meant to say—I only meant to say,” said the prince, faltering, “I merely meant to explain to Aglaya Ivanovna—to have the honour to explain, as it were—that I had no intention—never had—to ask the honour of her hand. I assure you I am not guilty, Aglaya Ivanovna, I am not, indeed. I never did wish to—I never thought of it at all—and never shall—you’ll see it yourself—you may be quite assured of it. Some wicked person has been maligning me to you; but it’s all right. Don’t worry about it.”

> Russian: — Я хотел сказать... я хотел сказать, — затрепетал князь, — я хотел только изъяснить Аглае Ивановне... иметь такую честь объяснить, что я вовсе не имел намерения... иметь честь просить ее руки... даже когда-нибудь... Я тут ни в чем не виноват, ей-богу, не виноват, Аглая Ивановна! Я никогда не хотел, и никогда у меня в уме не было, никогда не захочу, вы сами увидите: будьте уверены! Тут какой-нибудь злой человек меня оклеветал пред вами! Будьте спокойны!

[¶26] So saying, the prince approached Aglaya. She took the handkerchief from her face, glanced keenly at him, took in what he had said, and burst out laughing—such a merry, unrestrained laugh, so hearty and gay, that Adelaida could not contain herself. She, too, glanced at the prince’s panic-stricken countenance, then rushed at her sister, threw her arms round her neck, and burst into as merry a fit of laughter as Aglaya’s own. They laughed together like a couple of school-girls. Hearing and seeing this, the prince smiled happily, and in accents of relief and joy, he exclaimed “Well, thank God—thank God!”

> Russian: Говоря это, он приблизился к Аглае. Она отняла платок, которым закрывала лицо, быстро взглянула на него и на всю его испуганную фигуру, сообразила его слова и вдруг разразилась хохотом прямо ему в глаза, — таким веселым и неудержимым хохотом, таким смешным и насмешливым хохотом, что Аделаида первая не выдержала, особенно когда тоже поглядела на князя, бросилась к сестре, обняла ее и захохотала таким же неудержимым, школьнически веселым смехом, как и та. Глядя на них, вдруг стал улыбаться и князь и с радостным и счастливым выражением стал повторять: — Ну, слава богу, слава богу!

[¶27] Alexandra now joined in, and it looked as though the three sisters were going to laugh on for ever. “They are insane,” muttered Lizabetha Prokofievna. “Either they frighten one out of one’s wits, or else—”

> Russian: Тут уже не выдержала и Александра и захохотала от всего сердца. Казалось, этому хохоту всех трех и конца не будет. — Ну, сумасшедшие! — пробормотала Лизавета Прокофьевна, — то напугают, а то...

[¶28] But Prince S. was laughing now, too, so was Evgenie Pavlovitch, so was Colia, and so was the prince himself, who caught the infection as he looked round radiantly upon the others.

> Russian: Но смеялся уже и князь Щ., смеялся и Евгений Павлович, хохотал Коля без умолку, хохотал, глядя на всех, и князь.

[¶29] “Come along, let’s go out for a walk!” cried Adelaida. “We’ll all go together, and the prince must absolutely go with us. You needn’t go away, you dear good fellow! _Isn’t_ he a dear, Aglaya? Isn’t he, mother? I must really give him a kiss for—for his explanation to Aglaya just now. Mother, dear, I may kiss him, mayn’t I? Aglaya, may I kiss _your_ prince?” cried the young rogue, and sure enough she skipped up to the prince and kissed his forehead. He seized her hands, and pressed them so hard that Adelaida nearly cried out; he then gazed with delight into her eyes, and raising her right hand to his lips with enthusiasm, kissed it three times.

> Russian: — Пойдемте гулять, пойдемте гулять! — кричала Аделаида, — все вместе и непременно князь с нами; незачем вам уходить, милый вы человек! Что за милый он человек, Аглая! Не правда ли, мамаша? К тому же я непременно, непременно должна его поцеловать и обнять за... за его объяснение сейчас с Аглаей. Maman, милая, позвольте мне поцеловать его? Аглая! позволь мне поцеловать _твоего_ князя! — крикнула шалунья и действительно подскочила к князю и поцеловала его в лоб. Тот схватил ее руки, крепко сжал, так что Аделаида чуть не вскрикнула, с бесконечною радостию поглядел на нее и вдруг быстро поднес ее руки к губам и поцеловал три раза.

[¶30] “Come along,” said Aglaya. “Prince, you must walk with me. May he, mother? This young cavalier, who won’t have me? You said you would _never_ have me, didn’t you, prince? No—no, not like that; _that’s_ not the way to give your arm. Don’t you know how to give your arm to a lady yet? There—so. Now, come along, you and I will lead the way. Would you like to lead the way with me alone, tête-à-tête?”

> Russian: — Идемте же! — звала Аглая. — Князь, вы меня поведете. Можно это, maman? Отказавшему мне жениху? Ведь вы уж от меня отказались навеки, князь? Да не так, не так подают руку даме, разве вы не знаете, как надо взять под руку даму? Вот так, пойдемте, мы пойдем впереди всех; хотите вы идти впереди всех, tête-à-tête?

[¶31] She went on talking and chatting without a pause, with occasional little bursts of laughter between.

> Russian: Она говорила без умолку, всё еще смеясь порывами.

[¶32] “Thank God—thank God!” said Lizabetha Prokofievna to herself, without quite knowing why she felt so relieved.

> Russian: — Слава богу! Слава богу! — твердила Лизавета Прокофьевна, сама не зная чему радуясь.

[¶33] “What extraordinary people they are!” thought Prince S., for perhaps the hundredth time since he had entered into intimate relations with the family; but—he liked these “extraordinary people,” all the same. As for Prince Lef Nicolaievitch himself, Prince S. did not seem quite to like him, somehow. He was decidedly preoccupied and a little disturbed as they all started off.

> Russian: «Чрезвычайно странные люди!» — подумал князь Щ., может быть в сотый уже раз с тех пор, как сошелся с ними, но. ч. ему нравились эти странные люди. Что же касается до князя, то, может быть, он ему и не слишком нравился; князь Щ. был несколько нахмурен и как бы озабочен, когда все вышли на прогулку.

[¶34] Evgenie Pavlovitch seemed to be in a lively humour. He made Adelaida and Alexandra laugh all the way to the Vauxhall; but they both laughed so very readily and promptly that the worthy Evgenie began at last to suspect that they were not listening to him at all. At this idea, he burst out laughing all at once, in quite unaffected mirth, and without giving any explanation. The sisters, who also appeared to be in high spirits, never tired of glancing at Aglaya and the prince, who were walking in front. It was evident that their younger sister was a thorough puzzle to them both. Prince S. tried hard to get up a conversation with Mrs. Epanchin upon outside subjects, probably with the good intention of distracting and amusing her; but he bored her dreadfully. She was absent-minded to a degree, and answered at cross purposes, and sometimes not at all. But the puzzle and mystery of Aglaya was not yet over for the evening. The last exhibition fell to the lot of the prince alone. When they had proceeded some hundred paces or so from the house, Aglaya said to her obstinately silent cavalier in a quick half-whisper:

> Russian: Евгений Павлович, казалось, был в самом веселом расположении, всю дорогу до воксала смешил Александру и Аделаиду, которые с какою-то уже слишком особенною готовностию смеялись его шуткам, до того, что он стал мельком подозревать, что они, может быть, совсем его и не слушают. От этой мысли он вдруг и не объясняя причины расхохотался наконец чрезвычайно и совершенно искренно (таков уже был характер!). Сестры, бывшие, впрочем, в самом праздничном настроении, беспрерывно поглядывали на Аглаю и князя, шедших впереди; видно было, что младшая сестрица задала им большую загадку. Князь Щ. всё старался заговаривать с Лизаветой Прокофьевной о вещах посторонних, может быть, чтобы развлечь ее, и надоел ей ужасно. Она, казалось, была совсем с разбитыми мыслями, отвечала невпопад и не отвечала иной раз совсем. Но загадки Аглаи Ивановны еще не кончились в этот вечер. Последняя пришлась на долю уже одного князя. Когда отошли шагов сто от дачи, Аглая быстрым полушепотом сказала своему упорно молчавшему кавалеру:

[¶35] “Look to the right!”

> Russian: — Поглядите направо.

[¶36] The prince glanced in the direction indicated.

> Russian: Князь взглянул.

[¶37] “Look closer. Do you see that bench, in the park there, just by those three big trees—that green bench?”

> Russian: — Глядите внимательнее. Видите вы ту скамейку, в парке, вон где эти три большие дерева... зеленая скамейка?

[¶38] The prince replied that he saw it.

> Russian: Князь ответил, что видит.

[¶39] “Do you like the position of it? Sometimes of a morning early, at seven o’clock, when all the rest are still asleep, I come out and sit there alone.”

> Russian: — Нравится вам местоположение? Я иногда рано, часов в семь утра, когда все еще спят, сюда одна прихожу сидеть.

[¶40] The prince muttered that the spot was a lovely one.

> Russian: Князь пробормотал, что местоположение прекрасное.

[¶41] “Now, go away, I don’t wish to have your arm any longer; or perhaps, better, continue to give me your arm, and walk along beside me, but don’t speak a word to me. I wish to think by myself.”

> Russian: — А теперь идите от меня, я не хочу больше идти под руку. Или лучше идите под руку, но не говорите со мной ни слова. Я хочу одна думать про себя...

[¶42] The warning was certainly unnecessary; for the prince would not have said a word all the rest of the time whether forbidden to speak or not. His heart beat loud and painfully when Aglaya spoke of the bench; could she—but no! he banished the thought, after an instant’s deliberation.

> Russian: Предупреждение во всяком случае напрасное: князь наверно не выговорил бы ни одного слова во всю дорогу и без приказания. Сердце его застучало ужасно, когда он выслушал о скамейке. Чрез минуту он одумался и со стыдом прогнал свою нелепую мысль.

[¶43] At Pavlofsk, on weekdays, the public is more select than it is on Sundays and Saturdays, when the townsfolk come down to walk about and enjoy the park. The ladies dress elegantly, on these days, and it is the fashion to gather round the band, which is probably the best of our pleasure-garden bands, and plays the newest pieces. The behaviour of the public is most correct and proper, and there is an appearance of friendly intimacy among the usual frequenters. Many come for nothing but to look at their acquaintances, but there are others who come for the sake of the music. It is very seldom that anything happens to break the harmony of the proceedings, though, of course, accidents will happen everywhere.

> Russian: В Павловском воксале по будням, как известно и как все по крайней мере утверждают, публика собирается «избраннее», чем по воскресеньям и по праздникам, когда наезжают «всякие люди» из города. Туалеты не праздничные, но изящные. На музыку сходиться принято. Оркестр, может быть действительно лучший из наших садовых оркестров, играет вещи новые. Приличие и чинность чрезвычайные, несмотря на некоторый общий вид семейственности и даже интимности. Знакомые, всё дачники, сходятся оглядывать друг друга. Многие исполняют это с истинным удовольствием и приходят только для этого; но есть и такие, которые ходят для одной музыки. Скандалы необыкновенно редки, хотя, однако же, бывают даже и в будни. Но без этого ведь невозможно.

[¶44] On this particular evening the weather was lovely, and there were a large number of people present. All the places anywhere near the orchestra were occupied. Our friends took chairs near the side exit. The crowd and the music cheered Mrs. Epanchin a little, and amused the girls; they bowed and shook hands with some of their friends and nodded at a distance to others; they examined the ladies’ dresses, noticed comicalities and eccentricities among the people, and laughed and talked among themselves. Evgenie Pavlovitch, too, found plenty of friends to bow to. Several people noticed Aglaya and the prince, who were still together. Before very long two or three young men had come up, and one or two remained to talk; all of these young men appeared to be on intimate terms with Evgenie Pavlovitch. Among them was a young officer, a remarkably handsome fellow—very good-natured and a great chatterbox. He tried to get up a conversation with Aglaya, and did his best to secure her attention. Aglaya behaved very graciously to him, and chatted and laughed merrily. Evgenie Pavlovitch begged the prince’s leave to introduce their friend to him. The prince hardly realized what was wanted of him, but the introduction came off; the two men bowed and shook hands. Evgenie Pavlovitch’s friend asked the prince some question, but the latter did not reply, or if he did, he muttered something so strangely indistinct that there was nothing to be made of it. The officer stared intently at him, then glanced at Evgenie, divined why the latter had introduced him, and gave his undivided attention to Aglaya again. Only Evgenie Pavlovitch observed that Aglaya flushed up for a moment at this.

> Russian: На этот раз вечер был прелестный, да и публики было довольно. Все места около игравшего оркестра были заняты. Наша компания уселась на стульях несколько в стороне, близ самого левого выхода из воксала. Толпа, музыка несколько оживили Лизавету Прокофьевну и развлекли барышень; они успели переглянуться кое с кем из знакомых и издали любезно кивнуть кой-кому головой; успели оглядеть костюмы, заметить кой-какие странности, переговорить о них, насмешливо улыбнуться. Евгений Павлович тоже очень часто раскланивался. На Аглаю и князя, которые всё еще были вместе, кое-кто уже обратили внимание. Скоро к маменьке и к барышням подошли кое-кто из знакомых молодых людей; двое или трое остались разговаривать; все были приятели с Евгением Павловичем. Между ними находился один молодой и очень красивый собой офицер, очень веселый, очень разговорчивый; он поспешил заговорить с Аглаей и всеми силами старался обратить на себя ее внимание. Аглая была с ним очень милостива и чрезвычайно смешлива. Евгений Павлович попросил у князя позволения познакомить его с этим приятелем; князь едва понял, что с ним хотят делать, но знакомство состоялось, оба раскланялись и подали друг другу руки. Приятель Евгения Павловича сделал один вопрос, но князь, кажется, на него не ответил или до того странно промямлил что-то про себя, что офицер посмотрел на него очень пристально, взглянул потом на Евгения Павловича, тотчас понял, для чего тот выдумал это знакомство, чуть-чуть усмехнулся и обратился опять к Аглае. Один Евгений Павлович заметил, что Аглая внезапно при этом покраснела.

[¶45] The prince did not notice that others were talking and making themselves agreeable to Aglaya; in fact, at moments, he almost forgot that he was sitting by her himself. At other moments he felt a longing to go away somewhere and be alone with his thoughts, and to feel that no one knew where he was. Or if that were impossible he would like to be alone at home, on the terrace—without either Lebedeff or his children, or anyone else about him, and to lie there and think—a day and night and another day again! He thought of the mountains—and especially of a certain spot which he used to frequent, whence he would look down upon the distant valleys and fields, and see the waterfall, far off, like a little silver thread, and the old ruined castle in the distance. Oh! how he longed to be there now—alone with his thoughts—to think of one thing all his life—one thing! A thousand years would not be too much time! And let everyone here forget him—forget him utterly! How much better it would have been if they had never known him—if all this could but prove to be a dream. Perhaps it was a dream! Now and then he looked at Aglaya for five minutes at a time, without taking his eyes off her face; but his expression was very strange; he would gaze at her as though she were an object a couple of miles distant, or as though he were looking at her portrait and not at herself at all.

> Russian: Князь даже и не замечал того, что другие разговаривают и любезничают с Аглаей, даже чуть не забывал минутами, что и сам сидит подле нее. Иногда ему хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось мрачное, пустынное место, только чтобы быть одному с своими мыслями и чтобы никто не знал, где он находится. Или по крайней мере быть у себя дома, на террасе, но так, чтобы никого при этом не было, ни Лебедева, ни детей; броситься на свой диван, уткнуть лицо в подушку и пролежать таким образом день, ночь, еще день. Мгновениями ему мечтались и горы, и именно одна знакомая точка в горах, которую он всегда любил припоминать и куда он любил ходить, когда еще жил там, и смотреть оттуда вниз на деревню, на чуть мелькавшую внизу белую нитку водопада, на белые облака, на заброшенный старый замок. О, как бы он хотел очутиться теперь там и думать об одном, — о! всю жизнь об этом только — и на тысячу лет бы хватило! И пусть, пусть здесь совсем забудут его. О, это даже нужно, даже лучше, если б и со-, всем не знали его и всё это видение было бы в одном только сне. Да и не всё ли равно, что во сне, что наяву! Иногда вдруг он начинал приглядываться к Аглае и по пяти минут не отрывался взглядом от ее лица; но взгляд его был слишком странен: казалось, он глядел на нее как на предмет, находящийся от него за две версты, или как бы на портрет ее, а не на нее самоё.

[¶46] “Why do you look at me like that, prince?” she asked suddenly, breaking off her merry conversation and laughter with those about her. “I’m afraid of you! You look as though you were just going to put out your hand and touch my face to see if it’s real! Doesn’t he, Evgenie Pavlovitch—doesn’t he look like that?”

> Russian: — Что вы на меня так смотрите, князь? — сказала она вдруг, прерывая веселый разговор и смех с окружающими. — Я вас боюсь; мне »сё кажется, что вы хотите протянуть вашу руку и дотронуться до моего лица пальцем, чтоб его пощупать. Не правда ли, Евгений Павлыч, он так смотрит?

[¶47] The prince seemed surprised that he should have been addressed at all; he reflected a moment, but did not seem to take in what had been said to him; at all events, he did not answer. But observing that she and the others had begun to laugh, he too opened his mouth and laughed with them. The laughter became general, and the young officer, who seemed a particularly lively sort of person, simply shook with mirth. Aglaya suddenly whispered angrily to herself the word—

> Russian: Князь выслушал, казалось, в удивлении, что к нему обратились, сообразил, хотя, может быть, и не совсем понял, не ответил, но, видя, что она и все смеются, вдруг раздвинул рот и начал смеяться и сам. Смех кругом усилился; офицер, должно быть человек смешливый, просто прыснул со смеху. Аглая вдруг гневно прошептала про себя:

[¶48] “Idiot!”

> Russian: — Идиот!

[¶49] “My goodness—surely she is not in love with such a—surely she isn’t mad!” groaned Mrs. Epanchin, under her breath.

> Russian: — Господи! Да неужели она такого... неужели ж она совсем помешается! — проскрежетала про себя Лизавета Прокофьевна.

[¶50] “It’s all a joke, mamma; it’s just a joke like the ‘poor knight’—nothing more whatever, I assure you!” Alexandra whispered in her ear. “She is chaffing him—making a fool of him, after her own private fashion, that’s all! But she carries it just a little too far—she is a regular little actress. How she frightened us just now—didn’t she?—and all for a lark!”

> Russian: — Это шутка. Это та же шутка, что и тогда с «бедным рыцарем», — твердо прошептала ей на ухо Александра, — и ничего больше! Она, по-своему, его опять на зубок подняла. Только слишком далеко зашла эта шутка; это надо прекратить, maman! Давеча она как актриса коверкалась, нас из-за шалости напугала...

[¶51] “Well, it’s lucky she has happened upon an idiot, then, that’s all I can say!” whispered Lizabetha Prokofievna, who was somewhat comforted, however, by her daughter’s remark.

> Russian: — Еще хорошо, что на такого идиота напала, — перешепнулась с ней Лизавета Прокофьевна. Замечание дочери все-таки облегчило ее.

[¶52] The prince had heard himself referred to as “idiot,” and had shuddered at the moment; but his shudder, it so happened, was not caused by the word applied to him. The fact was that in the crowd, not far from where he was sitting, a pale familiar face, with curly black hair, and a well-known smile and expression, had flashed across his vision for a moment, and disappeared again. Very likely he had imagined it! There only remained to him the impression of a strange smile, two eyes, and a bright green tie. Whether the man had disappeared among the crowd, or whether he had turned towards the Vauxhall, the prince could not say.

> Russian: Князь, однако же, слышал, как его назвали идиотом, и вздрогнул, но не оттого, что его назвали идиотом. «Идиота» он тотчас забыл. Но в толпе, недалеко от того места, где он сидел, откуда-то сбоку — он бы никак не указал, в каком именно месте и в какой точке, — мелькнуло одно лицо, бледное лицо, с курчавыми темными волосами, с знакомыми, очень знакомыми улыбкой и взглядом, — мелькнуло и исчезло. Очень могло быть, что это только вообразилось ему; от всего видения остались у него в впечатлении кривая улыбка, глаза и светло-зеленый франтовской шейный галстук, бывший на промелькнувшем господине. Исчез ли этот господин в толпе или прошмыгнул в воксал, князь тоже не мог бы определить.

[¶53] But a moment or two afterwards he began to glance keenly about him. That first vision might only too likely be the forerunner of a second; it was almost certain to be so. Surely he had not forgotten the possibility of such a meeting when he came to the Vauxhall? True enough, he had not remarked where he was coming to when he set out with Aglaya; he had not been in a condition to remark anything at all. Had he been more careful to observe his companion, he would have seen that for the last quarter of an hour Aglaya had also been glancing around in apparent anxiety, as though she expected to see someone, or something particular, among the crowd of people. Now, at the moment when his own anxiety became so marked, her excitement also increased visibly, and when he looked about him, she did the same. The reason for their anxiety soon became apparent. From that very side entrance to the Vauxhall, near which the prince and all the Epanchin party were seated, there suddenly appeared quite a large knot of persons, at least a dozen. Heading this little band walked three ladies, two of whom were remarkably lovely; and there was nothing surprising in the fact that they should have had a large troop of admirers following in their wake. But there was something in the appearance of both the ladies and their admirers which was peculiar, quite different for that of the rest of the public assembled around the orchestra. Nearly everyone observed the little band advancing, and all pretended not to see or notice them, except a few young fellows who exchanged glances and smiled, saying something to one another in whispers. It was impossible to avoid noticing them, however, in reality, for they made their presence only too conspicuous by laughing and talking loudly. It was to be supposed that some of them were more than half drunk, although they were well enough dressed, some even particularly well. There were one or two, however, who were very strange-looking creatures, with flushed faces and extraordinary clothes; some were military men; not all were quite young; one or two were middle-aged gentlemen of decidedly disagreeable appearance, men who are avoided in society like the plague, decked out in large gold studs and rings, and magnificently “got up,” generally. Among our suburban resorts there are some which enjoy a specially high reputation for respectability and fashion; but the most careful individual is not absolutely exempt from the danger of a tile falling suddenly upon his head from his neighbour’s roof. Such a tile was about to descend upon the elegant and decorous public now assembled to hear the music.

> Russian: Но минуту спустя он вдруг быстро и беспокойно стал озираться кругом: это первое видение могло быть предвестником и предшественником второго видения. Это должно было быть наверно. Неужели он забыл о возможной встрече, когда отправлялись в воксал? Правда, когда он шел в воксал, то, кажется, и не знал совсем, что идет сюда, — в таком он был состоянии. Если б он умел или мог быть внимательнее, то он еще четверть часа назад мог бы заметить, что Аглая изредка и тоже как бы с беспокойством мельком оглядывается, тоже точно ищет чего-то кругом себя. Теперь, когда беспокойство его стало сильно заметно, возросло волнение и беспокойство Аглаи, и лишь только он оглядывался назад, почти тотчас же оглядывалась и она. Разрешение тревоги скоро последовало. Из того самого бокового выхода из воксала, близ которого помещались князь и вся компания Епанчиных, вдруг показалась целая толпа, человек по крайней мере в десять. Впереди толпы были три женщины; две из них были удивительно хороши собой, и не было ничего странного, что за ними двигается столько поклонников. Но и поклонники и женщины — всё это было нечто особенное, нечто совсем не такое, как остальная публика, собравшаяся на музыку. Их тотчас заметили почти все, но большею частию старались показывать вид, что совершенно их не видят, и только разве некоторые из молодежи улыбнулись на них, передавая друг другу что-то вполголоса. Не видеть их совсем было нельзя: они явно заявляли себя, говорили громко, смеялись. Можно было предположить, что между ними многие и хмельные, хотя на вид некоторые были в франтовских и изящных костюмах; но тут же были люди и весьма странного вида, в странном платье, с странно воспламененными лицами; между ними было несколько военных; были и не из молодежи; были комфортно одетые, в широко и изящно сшитом платье, с перстнями и запонками, в великолепных смоляно-черных париках и бакенбардах и с особенно благородною, хотя несколько брезгливою осанкой в лице, но от которых, впрочем, сторонятся в обществе как от чумы. Между нашими загородными собраниями, конечно, есть и отличающиеся необыкновенною чинностию и имеющие особенно хорошую репутацию; но самый осторожный человек не может всякую минуту защититься от кирпича, падающего с соседнего дома. Этот кирпич готовился теперь упасть и на чинную публику, собравшуюся у музыки.

[¶54] In order to pass from the Vauxhall to the band-stand, the visitor has to descend two or three steps. Just at these steps the group paused, as though it feared to proceed further; but very quickly one of the three ladies, who formed its apex, stepped forward into the charmed circle, followed by two members of her suite. One of these was a middle-aged man of very respectable appearance, but with the stamp of parvenu upon him, a man whom nobody knew, and who evidently knew nobody. The other follower was younger and far less respectable-looking. No one else followed the eccentric lady; but as she descended the steps she did not even look behind her, as though it were absolutely the same to her whether anyone were following or not. She laughed and talked loudly, however, just as before. She was dressed with great taste, but with rather more magnificence than was needed for the occasion, perhaps. She walked past the orchestra, to where an open carriage was waiting, near the road.

> Russian: Чтобы перейти из воксала на площадку, где расположен оркестр, надобно сойти три ступеньки. У самых этих ступенек и остановилась толпа; сходить не решались, но одна из женщин выдвинулась вперед; за нею осмелились последовать только двое из ее свиты. Один был довольно скромного вида человек средних лет, с порядочною наружностью во всех отношениях, но имевший вид решительного бобыля, то есть из таких, которые никогда никого не знают и которых никто не знает. Другой, не отставший от своей дамы, был совсем оборванец, самого двусмысленного вида. Никто больше не последовал за эксцентричною дамой; но, сходя вниз, она даже и не оглянулась назад, как будто ей решительно всё равно было, следуют ли за ней или нет. Она смеялась и громко разговаривала по-прежнему; одета была с чрезвычайным вкусом и богато, но несколько пышнее, чем следовало. Она направилась мимо оркестра на другую сторону площадки, где близ дороги ждала кого-то чья-то коляска.

[¶55] The prince had not seen _her_ for more than three months. All these days since his arrival from Petersburg he had intended to pay her a visit, but some mysterious presentiment had restrained him. He could not picture to himself what impression this meeting with her would make upon him, though he had often tried to imagine it, with fear and trembling. One fact was quite certain, and that was that the meeting would be painful. Several times during the last six months he had recalled the effect which the first sight of this face had had upon him, when he only saw its portrait. He recollected well that even the portrait face had left but too painful an impression. That month in the provinces, when he had seen this woman nearly every day, had affected him so deeply that he could not now look back upon it calmly. In the very look of this woman there was something which tortured him. In conversation with Rogojin he had attributed this sensation to pity—immeasurable pity, and this was the truth. The sight of the portrait face alone had filled his heart full of the agony of real sympathy; and this feeling of sympathy, nay, of actual _suffering_, for her, had never left his heart since that hour, and was still in full force. Oh yes, and more powerful than ever! But the prince was not satisfied with what he had said to Rogojin. Only at this moment, when she suddenly made her appearance before him, did he realize to the full the exact emotion which she called up in him, and which he had not described correctly to Rogojin. And, indeed, there were no words in which he could have expressed his horror, yes, _horror_, for he was now fully convinced from his own private knowledge of her, that the woman was mad. If, loving a woman above everything in the world, or at least having a foretaste of the possibility of such love for her, one were suddenly to behold her on a chain, behind bars and under the lash of a keeper, one would feel something like what the poor prince now felt.

> Russian: Князь не видал _ее_ уже с лишком три месяца. Все эти дни по приезде в Петербург он собирался быть у нее; но, может быть, тайное предчувствие останавливало его. По крайней мере, он никак не мог угадать предстоящее ему впечатление при встрече с нею, а он со страхом старался иногда представить его. Одно было ясно ему, — что встреча будет тяжелая. Несколько раз припоминал он в эти шесть месяцев то первое ощущение, которое произвело на него лицо этой женщины, еще когда он увидал его только на портрете; но даже во впечатлении от портрета, припоминал он, было слишком много тяжелого» Тот месяц в провинции, когда он чуть не каждый день виделся с нею, произвел на него действие ужасное, до того, что князь отгонял иногда даже воспоминание об этом еще недавнем времени. В самом лице этой женщины всегда было для него что-то мучительное; князь, разговаривая с Рогожиным, перевел это ощущение ощущением бесконечной жалости, и это был а правда: лицо это еще с портрета вызывало из его сердца целое страдание жалости; это впечатление сострадания и даже страдания за это существо не оставляло никогда его сердца, не оставило и теперь. О нет, даже было еще сильнее. Но тем, что он говорил Рогожину, князь остался недоволен; и только теперь, в это мгновение ее внезапного появления, он понял, может быть непосредственным ощущением, чего недоставало в его словах Рогожину, Недоставало слов, которые могли бы выразить ужас; да ужас! Он теперь, в эту минуту, вполне ощущал его; он был уверен, был вполне убежден, по своим особым причинам, что эта женщина — помешанная. Если бы, любя женщину более всего на свете или предвкушая возможность такой любви, вдруг увидеть ее на цепи, за железною решеткой, под палкой смотрителя, — то такое впечатление было бы несколько сходно с тем, что ощутил теперь князь.

[¶56] “What’s the matter?” asked Aglaya, in a whisper, giving his sleeve a little tug.

> Russian: — Что с вами? — быстро прошептала Аглая, оглядываясь на него и наивно дергая его за руку.

[¶57] He turned his head towards her and glanced at her black and (for some reason) flashing eyes, tried to smile, and then, apparently forgetting her in an instant, turned to the right once more, and continued to watch the startling apparition before him. Nastasia Philipovna was at this moment passing the young ladies’ chairs. Evgenie Pavlovitch continued some apparently extremely funny and interesting anecdote to Alexandra, speaking quickly and with much animation. The prince remembered that at this moment Aglaya remarked in a half-whisper:

> Russian: Он повернул к ней голову, поглядел на нее, взглянул в ее черные, непонятно для него сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться ей, но вдруг, точно мгновенно забыв ее, опять отвел глаза направо и опять стал следить за своим чрезвычайным видением. Настасья Филипповна проходила в эту минуту мимо самых стульев барышень. Евгений Павлович продолжал рассказывать что-то, должно быть, очень смешное и интересное, Александре Ивановне, говорил быстро и одушевленно. Князь помнил, что Аглая вдруг произнесла полушепотом: «Какая... ».

[¶58] “_What_ a—” She did not finish her indefinite sentence; she restrained herself in a moment; but it was enough. Nastasia Philipovna, who up to now had been walking along as though she had not noticed the Epanchin party, suddenly turned her head in their direction, as though she had just observed Evgenie Pavlovitch sitting there for the first time. “Why, I declare, here he is!” she cried, stopping suddenly. “The man one can’t find with all one’s messengers sent about the place, sitting just under one’s nose, exactly where one never thought of looking! I thought you were sure to be at your uncle’s by this time.”

> Russian: Слово неопределенное и недоговоренное; она мигом удержалась и не прибавила ничего более, но этого было уже довольно. Настасья Филипповна, проходившая как бы не примечая никого в особенности, вдруг обернулась в их сторону и как будто только теперь приметила Евгения Павловича. — Б-ба! Да ведь вот он! — воскликнула она, вдруг останавливаясь. — То ни с какими курьерами не отыщешь, то как нарочно там сидит, где и не вообразишь... Я ведь думала, что ты там... у дяди!

[¶59] Evgenie Pavlovitch flushed up and looked angrily at Nastasia Philipovna, then turned his back on her.

> Russian: Евгений Павлович вспыхнул, бешено посмотрел на Настасью Филипповну, но поскорей опять от нее отвернулся.

[¶60] “What! don’t you know about it yet? He doesn’t know—imagine that! Why, he’s shot himself. Your uncle shot himself this very morning. I was told at two this afternoon. Half the town must know it by now. They say there are three hundred and fifty thousand roubles, government money, missing; some say five hundred thousand. And I was under the impression that he would leave you a fortune! He’s whistled it all away. A most depraved old gentleman, really! Well, ta, ta!—bonne chance! Surely you intend to be off there, don’t you? Ha, ha! You’ve retired from the army in good time, I see! Plain clothes! Well done, sly rogue! Nonsense! I see—you knew it all before—I dare say you knew all about it yesterday-”

> Russian: — Что?! Разве не знаешь? Он еще не знает, представьте себе! Застрелился! Давеча утром дядя твой застрелился! Мне еще давеча, в два часа, сказывали; да уж полгорода теперь знает; трехсот пятидесяти тысяч казенных нет, говорят, а другие говорят: пятисот. А я-то всё рассчитывала, что он тебе еще наследство оставит; всё просвистал. Развратнейший был старикашка... Ну, прощай, bonne chance! Так неужели не съездишь? То-то ты в отставку заблаговременно вышел, хитрец! Да вздор, знал, знал заране: может, вчера еще знал...

[¶61] Although the impudence of this attack, this public proclamation of intimacy, as it were, was doubtless premeditated, and had its special object, yet Evgenie Pavlovitch at first seemed to intend to make no show of observing either his tormentor or her words. But Nastasia’s communication struck him with the force of a thunderclap. On hearing of his uncle’s death he suddenly grew as white as a sheet, and turned towards his informant. At this moment, Lizabetha Prokofievna rose swiftly from her seat, beckoned her companions, and left the place almost at a run. Only the prince stopped behind for a moment, as though in indecision; and Evgenie Pavlovitch lingered too, for he had not collected his scattered wits. But the Epanchins had not had time to get more than twenty paces away when a scandalous episode occurred. The young officer, Evgenie Pavlovitch’s friend who had been conversing with Aglaya, said aloud in a great state of indignation:

> Russian: Хотя в наглом приставании, в афишевании знакомства и короткости, которых не было, заключалась непременно цель, и в этом уже не могло быть теперь никакого сомнения, — но Евгений Павлович думал сначала отделаться как-нибудь так и во что бы ни стало не заметить обидчицы. Но слова Настасьи Филипповны ударили в него как громом; услыхав о смерти дяди, он побледнел как платок и повернулся к вестовщице. В эту минуту Лизавета Прокофьевна быстро поднялась с места, подняла всех за собой и чуть не побежала оттуда. Только князь Лев Николаевич остался на одну секунду на месте, как бы в нерешимости, да Евгений Павлович всё еще стоял, не опомнившись. Но Епанчины не успели отойти и двадцати шагов, как разразился страшный скандал. Офицер, большой приятель Евгения Павловича, разговаривавший с Аглаей, был в высшей степени негодования.

[¶62] “She ought to be whipped—that’s the only way to deal with creatures like that—she ought to be whipped!” This gentleman was a confidant of Evgenie’s, and had doubtless heard of the carriage episode.

> Russian: — Тут просто хлыст надо, иначе ничем не возьмешь с этою тварью! — почти громко проговорил он. (Он, кажется, был и прежде конфидентом Евгения Павловича).

[¶63] Nastasia turned to him. Her eyes flashed; she rushed up to a young man standing near, whom she did not know in the least, but who happened to have in his hand a thin cane. Seizing this from him, she brought it with all her force across the face of her insulter. All this occurred, of course, in one instant of time. The young officer, forgetting himself, sprang towards her. Nastasia’s followers were not by her at the moment (the elderly gentleman having disappeared altogether, and the younger man simply standing aside and roaring with laughter). In another moment, of course, the police would have been on the spot, and it would have gone hard with Nastasia Philipovna had not unexpected aid appeared. Muishkin, who was but a couple of steps away, had time to spring forward and seize the officer’s arms from behind. The officer, tearing himself from the prince’s grasp, pushed him so violently backwards that he staggered a few steps and then subsided into a chair. But there were other defenders for Nastasia on the spot by this time. The gentleman known as the “boxer” now confronted the enraged officer.

> Russian: Настасья Филипповна мигом обернулась к нему. Глаза ее сверкнули; она бросилась к стоявшему в двух шагах от нее и совсем незнакомому ей молодому человеку, державшему в руке тоненькую плетеную тросточку, вырвала ее у него из рук и изо всей силы хлестнула своего обидчика наискось по лицу. Всё это произошло в одно мгновение... Офицер, не помня себя, бросился на нее; около Настасьи Филипповны уже не было ее свиты: приличный господин средних лет уже успел стушеваться совершенно, а господин навеселе стоял в стороне и хохотал что было мочи. Через минуту, конечно, явилась бы полиция, но в эту минуту горько пришлось бы Настасье Филипповне, если бы не подоспела неожиданная помощь: князь, остановившийся тоже в двух шагах, успел схватить сзади за руки офицера. Вырывая свою руку, офицер сильно оттолкнул его в грудь; князь отлетел шага на три и упал на стул. Но у Настасьи Филипповны уже явились еще два защитника. Пред нападавшим офицером стоял боксер, автор знакомой читателю статьи и действительный член прежней рогожинской компании.

[¶64] “Keller is my name, sir; ex-lieutenant,” he said, very loud. “If you will accept me as champion of the fair sex, I am at your disposal. English boxing has no secrets from me. I sympathize with you for the insult you have received, but I can’t permit you to raise your hand against a woman in public. If you prefer to meet me—as would be more fitting to your rank—in some other manner, of course you understand me, captain.”

> Russian: — Келлер! Поручик в отставке, — отрекомендовался он с форсом. — Угодно врукопашную, капитан, то, заменяя слабый пол, к вашим услугам; произошел весь английский бокс. Не толкайтесь, капитан; сочувствую _кровавой_ обиде, но не могу позволить кулачного права с женщиной на глазах публики. Если же, как прилично блага-ароднейшему лицу на другой манер, то — вы меня, разумеется, понимать должны, капитан...

[¶65] But the young officer had recovered himself, and was no longer listening. At this moment Rogojin appeared, elbowing through the crowd; he took Nastasia’s hand, drew it through his arm, and quickly led her away. He appeared to be terribly excited; he was trembling all over, and was as pale as a corpse. As he carried Nastasia off, he turned and grinned horribly in the officer’s face, and with low malice observed:

> Russian: Но капитан уже опомнился и уже не слушал его. В эту минуту появившийся из толпы Рогожин быстро подхватил под руку Настасью Филипповну и повел ее за собой. С своей стороны, Рогожин казался потрясенным ужасно, был бледен и дрожал. Уводя Настасью Филипповну, он успел-таки злобно засмеяться в глаза офицеру и с видом торжествующего гостинодворца проговорить:

[¶66] “Tfu! look what the fellow got! Look at the blood on his cheek! Ha, ha!”

> Russian: — Тью! Что, взял! Рожа-то в крови! Тью!

[¶67] Recollecting himself, however, and seeing at a glance the sort of people he had to deal with, the officer turned his back on both his opponents, and courteously, but concealing his face with his handkerchief, approached the prince, who was now rising from the chair into which he had fallen.

> Russian: Опомнившись и совершенно догадавшись, с кем имеет дело, офицер вежливо (закрывая, впрочем, лицо платком) обратился к князю, уже вставшему со стула:

[¶68] “Prince Muishkin, I believe? The gentleman to whom I had the honour of being introduced?”

> Russian: — Князь Мышкин, с которым я имел удовольствие познакомиться?

[¶69] “She is mad, insane—I assure you, she is mad,” replied the prince in trembling tones, holding out both his hands mechanically towards the officer.

> Russian: — Она сумасшедшая! Помешанная! Уверяю вас! — отвечал князь дрожащим голосом, протянув к нему для чего-то свои дрожащие руки.

[¶70] “I cannot boast of any such knowledge, of course, but I wished to know your name.”

> Russian: — Я, конечно, не могу похвалиться такими сведениями; но мне надо знать ваше имя.

[¶71] He bowed and retired without waiting for an answer. Five seconds after the disappearance of the last actor in this scene, the police arrived. The whole episode had not lasted more than a couple of minutes. Some of the spectators had risen from their places, and departed altogether; some merely exchanged their seats for others a little further off; some were delighted with the occurrence, and talked and laughed over it for a long time. In a word, the incident closed as such incidents do, and the band began to play again. The prince walked away after the Epanchin party. Had he thought of looking round to the left after he had been pushed so unceremoniously into the chair, he would have observed Aglaya standing some twenty yards away. She had stayed to watch the scandalous scene in spite of her mother’s and sisters’ anxious cries to her to come away. Prince S. ran up to her and persuaded her, at last, to come home with them. Lizabetha Prokofievna saw that she returned in such a state of agitation that it was doubtful whether she had even heard their calls. But only a couple of minutes later, when they had reached the park, Aglaya suddenly remarked, in her usual calm, indifferent voice:

> Russian: Он кивнул головой и отошел. Полиция подоспела ровно пять секунд спустя после того, как скрылись последние действующие лица. Впрочем, скандал продолжался никак не долее двух минут. Кое-кто из публики встали со стульев и ушли, другие только пересели с одних мест на другие; третьи были очень рады скандалу; четвертые сильно заговорили и заинтересовались. Одним словом, дело кончилось по обыкновению. Оркестр заиграл снова. Князь пошел вслед за Епанчиными. Если б он догадался или успел взглянуть налево, когда сидел на стуле, после того как его оттолкнули, то увидел бы Аглаю, шагах в двадцати от него, остановившуюся глядеть на скандальную сцену и не слушавшую призывов матери и сестер, отошедших уже далее. Князь Щ., подбежав к ней, уговорил ее наконец поскорее уйти. Лизавета Прокофьевна запомнила, что Аглая воротилась к ним в таком волнении, что вряд ли и слышала их призывы. Но ровно через две минуты, когда только вошли в парк, Аглая проговорила своим обыкновенным равнодушным и капризным голосом:

[¶72] “I wanted to see how the farce would end.”

> Russian: — Мне хотелось посмотреть, чем кончится комедия

## 31. Part Three · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/31/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/31/#p-N

[¶0] The occurrence at the Vauxhall had filled both mother and daughters with something like horror. In their excitement Lizabetha Prokofievna and the girls were nearly running all the way home. In her opinion there was so much disclosed and laid bare by the episode, that, in spite of the chaotic condition of her mind, she was able to feel more or less decided on certain points which, up to now, had been in a cloudy condition. However, one and all of the party realized that something important had happened, and that, perhaps fortunately enough, something which had hitherto been enveloped in the obscurity of guess-work had now begun to come forth a little from the mists. In spite of Prince S.‘s assurances and explanations, Evgenie Pavlovitch’s real character and position were at last coming to light. He was publicly convicted of intimacy with “that creature.” So thought Lizabetha Prokofievna and her two elder daughters. But the real upshot of the business was that the number of riddles to be solved was augmented. The two girls, though rather irritated at their mother’s exaggerated alarm and haste to depart from the scene, had been unwilling to worry her at first with questions. Besides, they could not help thinking that their sister Aglaya probably knew more about the whole matter than both they and their mother put together. Prince S. looked as black as night, and was silent and moody. Mrs. Epanchin did not say a word to him all the way home, and he did not seem to observe the fact. Adelaida tried to pump him a little by asking, “who was the uncle they were talking about, and what was it that had happened in Petersburg?” But he had merely muttered something disconnected about “making inquiries,” and that “of course it was all nonsense.” “Oh, of course,” replied Adelaida, and asked no more questions. Aglaya, too, was very quiet; and the only remark she made on the way home was that they were “walking much too fast to be pleasant.” Once she turned and observed the prince hurrying after them. Noticing his anxiety to catch them up, she smiled ironically, and then looked back no more. At length, just as they neared the house, General Epanchin came out and met them; he had only just arrived from town. His first word was to inquire after Evgenie Pavlovitch. But Lizabetha stalked past him, and neither looked at him nor answered his question. He immediately judged from the faces of his daughters and Prince S. that there was a thunderstorm brewing, and he himself already bore evidences of unusual perturbation of mind. He immediately button-holed Prince S., and standing at the front door, engaged in a whispered conversation with him. By the troubled aspect of both of them, when they entered the house, and approached Mrs. Epanchin, it was evident that they had been discussing very disturbing news. Little by little the family gathered together upstairs in Lizabetha Prokofievna’s apartments, and Prince Muishkin found himself alone on the verandah when he arrived. He settled himself in a corner and sat waiting, though he knew not what he expected. It never struck him that he had better go away, with all this disturbance in the house. He seemed to have forgotten all the world, and to be ready to sit on where he was for years on end. From upstairs he caught sounds of excited conversation every now and then. He could not say how long he sat there. It grew late and became quite dark. Suddenly Aglaya entered the verandah. She seemed to be quite calm, though a little pale. Observing the prince, whom she evidently did not expect to see there, alone in the corner, she smiled, and approached him:

> Russian: Происшествие в воксале поразило и мамашу и дочек почти ужасом. В тревоге и в волнении, Лизавета Прокофьевна буквально чуть не бежала с дочерьми из воксала всю дорогу домой. По ее взгляду и понятиям, слишком много произошло и обнаружилось в этом происшествии, так что в голове ее, несмотря на весь беспорядок и испуг, зарождались уже мысли решительные. Но и все понимали, что случилось нечто особенное и что, может быть еще и к счастию, начинает обнаруживаться какая-то чрезвычайная тайна. Несмотря на прежние заверения и объяснения князя Щ., Евгений Павлович «выведен был теперь наружу», обличен, открыт и «обнаружен формально в своих связях с этою тварью». Так думала Лизавета Прокофьевна и даже обе старшие дочери. Выигрыш из этого вывода был тот, что еще больше накопилось загадок. Девицы хоть и негодовали отчасти про себя на слишком уже сильный испуг и такое явное бегство мамаши, но в первое время сумятицы беспокоить ее вопросами не решались. Кроме того, почему-то казалось им, что сестрица их, Аглая Ивановна, может быть, знает в этом деле более, чем все они трое с мамашей. Князь Щ. был тоже мрачен как ночь и тоже очень задумчив. Лизавета Прокофьевна не сказала с ним во всю дорогу ни слова, а он, кажется, и не заметил того. Аделаида попробовала было у него спросить: «О каком это дяде сейчас говорили и что там такое в Петербурге случилось?». Но он пробормотал ей в ответ, с самою кислою миной, что-то очень неопределенное о каких-то справках и что всё это, конечно, одна нелепость. «В этом нет сомнения!» — ответила Аделаида и уже более ни о чем не спрашивала. Аглая же стала что-то необыкновенно спокойна и заметил а только дорогой, что слишком уже скоро бегут. Раз она обернулась и увидела князя, который их догонял. Заметив его усилия их догнать, она насмешливо улыбнулась и уже более на него не оглядывалась. Наконец, почти у самой дачи, повстречался шедший им навстречу Иван Федорович, только что воротившийся из Петербурга. Он тотчас же, с первого слова, осведомился об Евгении Павловиче. Но супруга грозно прошла мимо него, не ответив и даже не поглядев на него. По глазам дочерей и князя Щ. он тотчас же догадался, что в доме гроза. Но и без этого его собственное лицо отражало какое-то необыкновенное беспокойство. Он тотчас взял под руку князя Щ., остановил его у входа в дом и почти шепотом переговорил с ним несколько слов. По тревожному виду обоих, когда взошли потом на террасу и прошли к Лизавете Прокофьевне, можно было подумать, что они оба услыхали какое-нибудь чрезвычайное известие. Мало-помалу все собрались у Лизаветы Прокофьевны наверху, и на террасе остался наконец один только князь. Он сидел в углу, как бы ожидая чего-то, а впрочем, и сам не зная зачем; ему и в голову не приходило уйти, видя суматоху в доме; казалось, он забыл всю вселенную и готов был высидеть хоть два года сряду, где бы его ни посадили. Сверху слышались ему иногда отголоски тревожного разговора. Он сам бы не сказал, сколько просидел тут. Становилось поздно, и совсем смерклось. На террасу вдруг вышла Аглая; с виду она была спокойна, хотя несколько бледна. Увидев князя, которого «очевидно не ожидала» встретить здесь на стуле, в углу, Аглая улыбнулась как бы в недоумении.

[¶1] “What are you doing there?” she asked.

> Russian: — Что вы тут делаете? — подошла она к нему.

[¶2] The prince muttered something, blushed, and jumped up; but Aglaya immediately sat down beside him; so he reseated himself. She looked suddenly, but attentively into his face, then at the window, as though thinking of something else, and then again at him. “Perhaps she wants to laugh at me,” thought the prince, “but no; for if she did she certainly would do so.”

> Russian: Князь что-то пробормотал, сконфузясь, и вскочил со стула; но Аглая тотчас же села подле него, уселся опять и он. Она вдруг, но внимательно его осмотрела, потом посмотрела в окно, как бы безо всякой мысли, потом опять на него. «Может быть, ей хочется засмеяться, — подумалось князю, — но нет, ведь она бы тогда засмеялась».

[¶3] “Would you like some tea? I’ll order some,” she said, after a minute or two of silence.

> Russian: — Может быть, вы чаю хотите, так я велю, — сказала она после некоторого молчания.

[¶4] “N-no thanks, I don’t know—” “Don’t know! How can you not know? By-the-by, look here—if someone were to challenge you to a duel, what should you do? I wished to ask you this—some time ago—”

> Russian: — Н-нет... Я не знаю... — Ну как про это не знать! Ах да, послушайте: если бы вас кто-нибудь вызвал на дуэль, что бы вы сделали? Я еще давеча хотела спросить.

[¶5] “Why? Nobody would ever challenge me to a duel!”

> Russian: — Да... кто же... меня никто не вызовет на дуэль.

[¶6] “But if they were to, would you be dreadfully frightened?”

> Russian: — Ну если бы вызвали? Вы бы очень испугались?

[¶7] “I dare say I should be—much alarmed!”

> Russian: — Я думаю, что я очень... боялся бы.

[¶8] “Seriously? Then are you a coward?”

> Russian: — Серьезно? Так вы трус?

[¶9] “N-no!—I don’t think so. A coward is a man who is afraid and runs away; the man who is frightened but does not run away, is not quite a coward,” said the prince with a smile, after a moment’s thought.

> Russian: — Н-нет; может, и нет. Трус тот, кто боится и бежит; а кто боится и не бежит, тот еще не трус, — улыбнулся князь, пообдумав.

[¶10] “And you wouldn’t run away?”

> Russian: — А вы не убежите?

[¶11] “No—I don’t think I should run away,” replied the prince, laughing outright at last at Aglaya’s questions.

> Russian: — Может быть, и не убегу, — засмеялся он наконец вопросам Аглаи.

[¶12] “Though I am a woman, I should certainly not run away for anything,” said Aglaya, in a slightly pained voice. “However, I see you are laughing at me and twisting your face up as usual in order to make yourself look more interesting. Now tell me, they generally shoot at twenty paces, don’t they? At ten, sometimes? I suppose if at ten they must be either wounded or killed, mustn’t they?”

> Russian: — Я хоть женщина, а ни за что бы не убежала, — заметила она чуть не обидчиво. — А впрочем, вы надо мной смеетесь и кривляетесь по вашему обыкновению, чтобы себе больше интересу придать; скажите: стреляют обыкновенно с двенадцати шагов? Иные и с десяти? Стало быть, это наверно быть убитым или раненым?

[¶13] “I don’t think they often kill each other at duels.” “They killed Pushkin that way.”

> Russian: — На дуэлях, должно быть, редко попадают. — Как редко? Пушкина же убили.

[¶14] “That may have been an accident.”

> Russian: — Это, может быть, случайно.

[¶15] “Not a bit of it; it was a duel to the death, and he was killed.”

> Russian: — Совсем не случайно; была дуэль на смерть, его и убили.

[¶16] “The bullet struck so low down that probably his antagonist would never have aimed at that part of him—people never do; he would have aimed at his chest or head; so that probably the bullet hit him accidentally. I have been told this by competent authorities.”

> Russian: — Пуля попала так низко, что, верно, Дантес целил куда-нибудь выше, в грудь или в голову; а так, как она попала, никто не целит, стало быть, скорее всего пуля попала в Пушкина случайно, уже с промаха. Мне это компетентные люди говорили.

[¶17] “Well, a soldier once told me that they were always ordered to aim at the middle of the body. So you see they don’t aim at the chest or head; they aim lower on purpose. I asked some officer about this afterwards, and he said it was perfectly true.”

> Russian: — А мне это один солдат говорил, с которым я один раз разговаривала, что им нарочно, по уставу, велено целиться, когда они в стрелки рассыпаются, в полчеловека; так и сказано у них: «в полчеловека». Вот уже, стало быть, не в грудь и не в голову, а нарочно в полчеловека велено стрелять. Я спрашивала потом у одного офицера, он говорил, что это точно так и верно.

[¶18] “That is probably when they fire from a long distance.”

> Russian: — Это верно, потому что с дальнего расстояния.

[¶19] “Can you shoot at all?”

> Russian: — А вы умеете стрелять?

[¶20] “No, I have never shot in my life.”

> Russian: — Я никогда не стрелял.

[¶21] “Can’t you even load a pistol?”

> Russian: — Неужели и зарядить пистолет не умеете?

[¶22] “No! That is, I understand how it’s done, of course, but I have never done it.”

> Russian: — Не умею. То есть я понимаю, как это сделать, но я никогда сам не заряжал.

[¶23] “Then, you don’t know how, for it is a matter that needs practice. Now listen and learn; in the first place buy good powder, not damp (they say it mustn’t be at all damp, but very dry), some fine kind it is—you must ask for _pistol_ powder, not the stuff they load cannons with. They say one makes the bullets oneself, somehow or other. Have you got a pistol?”

> Russian: — Ну так, значит, и не умеете, потому что тут нужна практика! Слушайте же и заучите: во-первых, купите хорошего пистолетного пороху, не мокрого (говорят, надо не мокрого, а очень сухого), какого-то мелкого, вы уже такого спросите, а не такого, которым из пушек палят. Пулю, говорят, сами как-то отливают. У вас пистолеты есть?

[¶24] “No—and I don’t want one,” said the prince, laughing.

> Russian: — Нет, и не надо, — засмеялся вдруг князь.

[¶25] “Oh, what _nonsense!_ You must buy one. French or English are the best, they say. Then take a little powder, about a thimbleful, or perhaps two, and pour it into the barrel. Better put plenty. Then push in a bit of felt (it _must_ be felt, for some reason or other); you can easily get a bit off some old mattress, or off a door; it’s used to keep the cold out. Well, when you have pushed the felt down, put the bullet in; do you hear now? The bullet last and the powder first, not the other way, or the pistol won’t shoot. What are you laughing at? I wish you to buy a pistol and practise every day, and you must learn to hit a mark for _certain_; will you?”

> Russian: — Ах, какой вздор! Непременно купите, хороший, французский или английский, это, говорят, самые лучшие. Потом возьмите пороху с наперсток, может быть два наперстка, и всыпьте. Лучше уж побольше. Прибейте войлоком (говорят, непременно надо войлоком почему-то), это можно где-нибудь достать, из какого-нибудь тюфяка, или двери иногда обивают войлоком. Потом, когда всунете войлок, вложите пулю, — слышите же, пулю потом, а порох прежде, а то не выстрелит. Чего вы смеетесь? Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по нескольку раз и непременно бы научились в цель попадать. Сделаете?

[¶26] The prince only laughed. Aglaya stamped her foot with annoyance. Her serious air, however, during this conversation had surprised him considerably. He had a feeling that he ought to be asking her something, that there was something he wanted to find out far more important than how to load a pistol; but his thoughts had all scattered, and he was only aware that she was sitting by him, and talking to him, and that he was looking at her; as to what she happened to be saying to him, that did not matter in the least.

> Russian: Князь смеялся; Аглая в досаде топнула ногой. Ее серьезный вид, при таком разговоре, несколько удивил князя. Он чувствовал отчасти, что ему бы надо было что-то узнать, про что-то спросить, — во всяком случае, про что-то посерьезнее того, как пистолет заряжают. Но всё это вылетело у него из ума, кроме одного того, что пред ним сидит она, а он на нее глядит, а о чем бы она ни заговорила, ему в эту минуту было бы почти всё равно.

[¶27] The general now appeared on the verandah, coming from upstairs. He was on his way out, with an expression of determination on his face, and of preoccupation and worry also.

> Russian: Сверху на террасу сошел наконец сам Иван Федорович; он куда-то отправлялся с нахмуренным, озабоченным и решительным видом.

[¶28] “Ah! Lef Nicolaievitch, it’s you, is it? Where are you off to now?” he asked, oblivious of the fact that the prince had not showed the least sign of moving. “Come along with me; I want to say a word or two to you.”

> Russian: — А, Лев Николаич, ты... Куда теперь? — спросил он, несмотря на то что Лев Николаевич и не думал двигаться с места. — Пойдем-ка, я тебе словцо скажу.

[¶29] “_Au revoir_, then!” said Aglaya, holding out her hand to the prince.

> Russian: — До свидания, — сказала Аглая и протянула князю руку.

[¶30] It was quite dark now, and Muishkin could not see her face clearly, but a minute or two later, when he and the general had left the villa, he suddenly flushed up, and squeezed his right hand tightly. It appeared that he and the general were going in the same direction. In spite of the lateness of the hour, the general was hurrying away to talk to someone upon some important subject. Meanwhile he talked incessantly but disconnectedly to the prince, and continually brought in the name of Lizabetha Prokofievna. If the prince had been in a condition to pay more attention to what the general was saying, he would have discovered that the latter was desirous of drawing some information out of him, or indeed of asking him some question outright; but that he could not make up his mind to come to the point. Muishkin was so absent, that from the very first he could not attend to a word the other was saying; and when the general suddenly stopped before him with some excited question, he was obliged to confess, ignominiously, that he did not know in the least what he had been talking about.

> Russian: На террасе уже было довольно темно, князь не разглядел бы в это мгновение ее лица совершенно ясно. Чрез минуту, когда уже они с генералом выходили с дачи, он вдруг ужасно покраснел и крепко сжал свою правую руку. Оказалось, что Ивану Федоровичу было с ним по пути; Иван Федорович, несмотря на поздний час, торопился с кем-то о чем-то поговорить. Но покамест он вдруг заговорил с князем, быстро, тревожно, довольно бессвязно, часто поминая в разговоре Лизавету Прокофьевну. Если бы князь мог быть в эту минуту внимательнее, то он, может быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу хочется между прочим что-то и от него выведать или, лучше сказать, прямо и открыто о чем-то спросить его, но всё не удается дотронуться до самой главной точки. К стыду своему, князь был до того рассеян, что в самом начале даже ничего и не слышал, и когда генерал остановился пред ним с каким-то горячим вопросом, то он принужден был ему сознаться, что ничего не понимает.

[¶31] The general shrugged his shoulders.

> Russian: Генерал пожал плечами.

[¶32] “How strange everyone, yourself included, has become of late,” said he. “I was telling you that I cannot in the least understand Lizabetha Prokofievna’s ideas and agitations. She is in hysterics up there, and moans and says that we have been ‘shamed and disgraced.’ How? Why? When? By whom? I confess that I am very much to blame myself; I do not conceal the fact; but the conduct, the outrageous behaviour of this woman, must really be kept within limits, by the police if necessary, and I am just on my way now to talk the question over and make some arrangements. It can all be managed quietly and gently, even kindly, and without the slightest fuss or scandal. I foresee that the future is pregnant with events, and that there is much that needs explanation. There is intrigue in the wind; but if on one side nothing is known, on the other side nothing will be explained. If I have heard nothing about it, nor have _you_, nor _he_, nor _she_—who _has_ heard about it, I should like to know? How _can_ all this be explained except by the fact that half of it is mirage or moonshine, or some hallucination of that sort?”

> Russian: — Странные вы всё какие-то люди стали, со всех сторон, — пустился он опять говорить. — Говорю тебе, что я совсем не понимаю идей и тревог Лизаветы Прокофьевны. Она в истерике, и плачет, и говорит, что нас осрамили и опозорили. Кто? Как? С кем? Когда и почему? Я, признаюсь, виноват (в этом я сознаюсь), много виноват, но домогательства этой... беспокойной женщины (и дурно ведущей себя вдобавок) могут быть ограничены, наконец, полицией, и я даже сегодня намерен кое с кем видеться и предупредить. Всё можно устроить тихо, кротко, ласково даже, по знакомству и отнюдь без скандала. Согласен тоже, что будущность чревата событиями и что много неразъясненного; тут ость и интрига; но если здесь ничего не знают, там опять ничего объяснить не умеют; если я не слыхал, ты не слыхал, тот не слыхал, пятый тоже ничего не слыхал, то кто же, наконец, и слышал, спрошу тебя? Чем же это объяснить, по-твоему, кроме того, что наполовину дело — мираж, не существует, вроде того, как, например, свет луны... или другие привидения.

[¶33] “_She_ is insane,” muttered the prince, suddenly recollecting all that had passed, with a spasm of pain at his heart. “I too had that idea, and I slept in peace. But now I see that their opinion is more correct. I do not believe in the theory of madness! The woman has no common sense; but she is not only not insane, she is artful to a degree. Her outburst of this evening about Evgenie’s uncle proves that conclusively. It was _villainous_, simply jesuitical, and it was all for some special purpose.”

> Russian: — _Она_ помешанная, — пробормотал князь, вдруг припомнив, с болью, всё давешнее. — В одно слово, если ты про эту. Меня тоже такая же идея посещала отчасти, и я засыпал спокойно. Но теперь я вижу, что тут думают правильнее, и не верю помешательству. Женщина вздорная, положим, но при этом даже тонкая, не только не безумная. Сегодняшняя выходка насчет Капитона Алексеича это слишком доказывает. С ее стороны дело мошенническое, то есть по крайней мере иезуитское, для особых целей.

[¶34] “What about Evgenie’s uncle?”

> Russian: — Какого Капитона Алексеича?

[¶35] “My goodness, Lef Nicolaievitch, why, you can’t have heard a single word I said! Look at me, I’m still trembling all over with the dreadful shock! It is that that kept me in town so late. Evgenie Pavlovitch’s uncle—”

> Russian: — Ах, боже мой, Лев Николаич, ты ничего не слушаешь. Я с того и начал, что заговорил с тобой про Капитона Алексеича; поражен так, что даже и теперь руки-ноги дрожат. Для того и в городе промедлил сегодня. Капитон Алексеич Радомский, дядя Евгения Павлыча...

[¶36] “Well?” cried the prince.

> Russian: — Ну! — вскричал князь.

[¶37] “Shot himself this morning, at seven o’clock. A respected, eminent old man of seventy; and exactly point for point as she described it; a sum of money, a considerable sum of government money, missing!”

> Russian: — Застрелился утром, на рассвете, в семь часов. Старичок почтенный, семидесяти лет, эпикуреец, — и точь-в-точь как она говорила, — казенная сумма, знатная сумма!

[¶38] “Why, how could she—”

> Russian: — Откуда же она...

[¶39] “What, know of it? Ha, ha, ha! Why, there was a whole crowd round her the moment she appeared on the scenes here. You know what sort of people surround her nowadays, and solicit the honour of her ‘acquaintance.’ Of course she might easily have heard the news from someone coming from town. All Petersburg, if not all Pavlofsk, knows it by now. Look at the slyness of her observation about Evgenie’s uniform! I mean, her remark that he had retired just in time! There’s a venomous hint for you, if you like! No, no! there’s no insanity there! Of course I refuse to believe that Evgenie Pavlovitch could have known beforehand of the catastrophe; that is, that at such and such a day at seven o’clock, and all that; but he might well have had a presentiment of the truth. And I—all of us—Prince S. and everybody, believed that he was to inherit a large fortune from this uncle. It’s dreadful, horrible! Mind, I don’t suspect Evgenie of anything, be quite clear on that point; but the thing is a little suspicious, nevertheless. Prince S. can’t get over it. Altogether it is a very extraordinary combination of circumstances.”

> Russian: — Узнала-то? Ха-ха! Да ведь кругом нее уже целый штаб образовался, только что появилась. Знаешь, какие лица теперь ее посещают и ищут этой «чести знакомства». Натурально, давеча могла что-нибудь услышать от приходивших, потому что теперь весь Петербург уже знает и здесь пол-Павловска или и весь уже Павловск. Но какое же тонкое замечание ее насчет мундира-то, как мне пересказали, то есть насчет того, что Евгений Павлыч заблаговременно успел выйти в отставку! Этакий адский намек! Нет, это не выражает сумасшествия. Я, конечно, отказываюсь верить, что Евгений Павлыч мог знать заранее про катастрофу, то есть что такого-то числа, в семь часов, и так далее. Но он мог всё это предчувствовать. А я-то, а мы-то все и князь Щ. рассчитывали, что еще тот ему наследство оставит! Ужас! Ужас! Пойми, впрочем, я Евгения Павлыча не обвиняю ни в чем и спешу объяснить тебе, но все-таки, однако ж, подозрительно. Князь Щ. поражен чрезвычайно. Всё это как-то странно стряслось.

[¶40] “What suspicion attaches to Evgenie Pavlovitch?”

> Russian: — Но что же в поведении Евгения Павлыча подозрительного?

[¶41] “Oh, none at all! He has behaved very well indeed. I didn’t mean to drop any sort of hint. His own fortune is intact, I believe. Lizabetha Prokofievna, of course, refuses to listen to anything. That’s the worst of it all, these family catastrophes or quarrels, or whatever you like to call them. You know, prince, you are a friend of the family, so I don’t mind telling you; it now appears that Evgenie Pavlovitch proposed to Aglaya a month ago, and was refused.”

> Russian: — Ничего нет! Держал себя благороднейшим образом. Я и не намекал ни на что. Свое-то состояние, я думаю, у него в целости. Лизавета Прокофьевна, разумеется, и слышать не хочет... Но главное — все эти семейные катастрофы, или, лучше сказать, все эти дрязги, так что даже не знаешь, как и назвать... Ты, подлинно сказать, друг дома, Лев Николаич, и вообрази, сейчас оказывается, хоть, впрочем, и не точно, что Евгений Павлыч будто бы уже больше месяца назад объяснился с Аглаей и получил будто бы от нее формальный отказ.

[¶42] “Impossible!” cried the prince.

> Russian: — Быть не может! — с жаром вскричал князь.

[¶43] “Why? Do you know anything about it? Look here,” continued the general, more agitated than ever, and trembling with excitement, “maybe I have been letting the cat out of the bag too freely with you, if so, it is because you are—that sort of man, you know! Perhaps you have some special information?”

> Russian: — Да разве ты что-нибудь знаешь? Видишь, дражайший, — встрепенулся и удивился генерал, останавливаясь на месте как вкопанный, — я, может быть, тебе напрасно и неприлично проговорился, но ведь это потому, что ты... что ты... можно сказать, такой человек. Может быть, ты знаешь что-нибудь особенное?

[¶44] “I know nothing about Evgenie Pavlovitch!” said the prince.

> Russian: — Я ничего не знаю... об Евгении Павлыче, — пробормотал князь.

[¶45] “Nor do I! They always try to bury me underground when there’s anything going on; they don’t seem to reflect that it is unpleasant to a man to be treated so! I won’t stand it! We have just had a terrible scene!—mind, I speak to you as I would to my own son! Aglaya laughs at her mother. Her sisters guessed about Evgenie having proposed and been rejected, and told Lizabetha. “I tell you, my dear fellow, Aglaya is such an extraordinary, such a self-willed, fantastical little creature, you wouldn’t believe it! Every high quality, every brilliant trait of heart and mind, are to be found in her, and, with it all, so much caprice and mockery, such wild fancies—indeed, a little devil! She has just been laughing at her mother to her very face, and at her sisters, and at Prince S., and everybody—and of course she always laughs at me! You know I love the child—I love her even when she laughs at me, and I believe the wild little creature has a special fondness for me for that very reason. She is fonder of me than any of the others. I dare swear she has had a good laugh at _you_ before now! You were having a quiet talk just now, I observed, after all the thunder and lightning upstairs. She was sitting with you just as though there had been no row at all.”

> Russian: — И я не знаю! Меня... меня, брат, хотят решительно закопать в землю и похоронить, и рассудить не хотят при этом, что это тяжело человеку и что я этого не вынесу. Сейчас такая сцена была, что ужас! Я как родному сыну тебе говорю. Главное, Аглая точно смеется над матерью. Про то, что она, кажется, отказала Евгению Павлычу с месяц назад и что было у них объяснение, довольно формальное, сообщили сестры, в виде догадки... впрочем, твердой догадки. Но ведь это такое самовольное и фантастическое создание, что и рассказать нельзя! Все великодушия, все блестящие качества сердца и ума — это всё, пожалуй, в ней есть, но при этом каприз, насмешки, — словом, характер бесовский и вдобавок с фантазиями. Над матерью сейчас насмеялась в глаза, над сестрами, над князем Щ.; про меня и говорить нечего, надо мной она редко когда не смеется, но ведь я что, я, знаешь, люблю ее, люблю даже, что она смеется, — и, кажется, бесенок этот меня за это особенно любит, то есть больше всех других, кажется. Побьюсь об заклад, что она и над тобой уже чем-нибудь насмеялась. Я »ас сейчас застал в разговоре после давешней грозы наверху; она с тобой сидела как ни в чем не бывало.

[¶46] The prince blushed painfully in the darkness, and closed his right hand tightly, but he said nothing.

> Russian: Князь покраснел ужасно и сжал правую руку, но промолчал.

[¶47] “My dear good Prince Lef Nicolaievitch,” began the general again, suddenly, “both I and Lizabetha Prokofievna—(who has begun to respect you once more, and me through you, goodness knows why!)—we both love you very sincerely, and esteem you, in spite of any appearances to the contrary. But you’ll admit what a riddle it must have been for us when that calm, cold, little spitfire, Aglaya—(for she stood up to her mother and answered her questions with inexpressible contempt, and mine still more so, because, like a fool, I thought it my duty to assert myself as head of the family)—when Aglaya stood up of a sudden and informed us that ‘that madwoman’ (strangely enough, she used exactly the same expression as you did) ‘has taken it into her head to marry me to Prince Lef Nicolaievitch, and therefore is doing her best to choke Evgenie Pavlovitch off, and rid the house of him.’ That’s what she said. She would not give the slightest explanation; she burst out laughing, banged the door, and went away. We all stood there with our mouths open. Well, I was told afterwards of your little passage with Aglaya this afternoon, and—and—dear prince—you are a good, sensible fellow, don’t be angry if I speak out—she is laughing at you, my boy! She is enjoying herself like a child, at your expense, and therefore, since she is a child, don’t be angry with her, and don’t think anything of it. I assure you, she is simply making a fool of you, just as she does with one and all of us out of pure lack of something better to do. Well—good-bye! You know our feelings, don’t you—our sincere feelings for yourself? They are unalterable, you know, dear boy, under all circumstances, but—Well, here we part; I must go down to the right. Rarely have I sat so uncomfortably in my saddle, as they say, as I now sit. And people talk of the charms of a country holiday!”

> Russian: — Милый, добрый мой Лев Николаич! — с чувством и с жаром сказал вдруг генерал, — я... и даже сама Лизавета Прокофьевна (которая, впрочем, тебя опять начала честить, а вместе с тобой и меня за тебя, не понимаю только за что), мы все-таки тебя любим, любим искренно и уважаем, несмотря даже ни на что, то есть на все видимости. Но согласись, милый друг, согласись сам, какова вдруг загадка и какова досада слышать, когда вдруг этот хладнокровный бесенок (потому что она стояла пред матерью с видом глубочайшего презрения ко всем нашим вопросам, а к моим преимущественно, потому что я, черт возьми, сглупил, вздумал было строгость показать, так как я глава семейства, — ну, и сглупил), этот хладнокровный бесенок так вдруг и объявляет с усмешкой, что эта «помешанная» (так она выразилась, и мне странно, что она в одно слово с тобой: «Разве вы не могли, говорит, до сих пор догадаться»), что эта помешанная «забрала себе в голову во что бы то ни стало меня замуж за князя Льва Николаича выдать, а для того Евгения Павлыча из дому от нас выживает»... только и сказала; никакого больше объяснения не дала, хохочет себе, а мы рот разинули, хлопнула дверью и вышла. Потом мне рассказали о давешнем пассаже с нею и с тобой... и... и... послушай, милый князь, ты человек не обидчивый и очень рассудительный, я это в тебе заметил, но... не рассердись: ей-богу, она над тобой смеется. Как ребенок смеется, и потому ты на нее не сердись, но это решительно так. Не думай чего-нибудь, — она просто дурачит и тебя, и нас всех, от безделья. Ну, прощай! Ты знаешь наши чувства? Наши искренние к тебе чувства? Они неизменны, никогда и ни в чем... но... мне теперь сюда, до свиданья! Редко я до такой степени сидел плохо в тарелке (как это говорится-то?), как теперь сижу... Ай да дача!

[¶48] Left to himself at the cross-roads, the prince glanced around him, quickly crossed the road towards the lighted window of a neighbouring house, and unfolded a tiny scrap of paper which he had held clasped in his right hand during the whole of his conversation with the general. He read the note in the uncertain rays that fell from the window. It was as follows:

> Russian: Оставшись один на перекрестке, князь осмотрелся кругом, быстро перешел через улицу, близко подошел к освещенному окну одной дачи, развернул маленькую бумажку, которую крепко сжимал в правой руке во всё время разговора с Иваном Федоровичем, и прочел, ловя слабый луч света:

[¶49] “Tomorrow morning, I shall be at the green bench in the park at seven, and shall wait there for you. I have made up my mind to speak to you about a most important matter which closely concerns yourself.

> Russian: «Завтра в семь часов утра я буду на зеленой скамейке, в парке, и буду вас ждать. Я решилась говорить с вами об одном чрезвычайно важном деле, которое касается прямо до вас.

[¶50] “P.S.—I trust that you will not show this note to anyone. Though I am ashamed of giving you such instructions, I feel that I must do so, considering what you are. I therefore write the words, and blush for your simple character. “P.P.S.—It is the same green bench that I showed you before. There! aren’t you ashamed of yourself? I felt that it was necessary to repeat even that information.”

> Russian: P. S. Надеюсь, вы никому не покажете этой записки. Хоть мне и совестно писать вам такое наставление, но я рассудила, что вы того стоите, и написала, — краснея от стыда за ваш смешной характер. PP. SS. Это та самая зеленая скамейка, которую я вам давеча показала. Стыдитесь! Я принуждена была и это приписать».

[¶51] The note was written and folded anyhow, evidently in a great hurry, and probably just before Aglaya had come down to the verandah. In inexpressible agitation, amounting almost to fear, the prince slipped quickly away from the window, away from the light, like a frightened thief, but as he did so he collided violently with some gentleman who seemed to spring from the earth at his feet.

> Russian: Записка была написана наскоро и сложена кое-как, всего вероятнее пред самым выходом Аглаи на террасу. В невыразимом волнении, похожем на испуг, князь крепко зажал опять в руку бумажку и отскочил поскорей от окна, от. света, точно испуганный вор; но при этом движении вдруг плотно столкнулся с одним господином, который очутился прямо у него за плечами.

[¶52] “I was watching for you, prince,” said the individual.

> Russian: — Я за вами слежу, князь, — проговорил господин.

[¶53] “Is that you, Keller?” said the prince, in surprise.

> Russian: — Это вы, Келлер? — вскричал князь в удивлении.

[¶54] “Yes, I’ve been looking for you. I waited for you at the Epanchins’ house, but of course I could not come in. I dogged you from behind as you walked along with the general. Well, prince, here is Keller, absolutely at your service—command him!—ready to sacrifice himself—even to die in case of need.”

> Russian: — Ищу вас, князь. Поджидал вас у дачи Епанчиных, — разумеется, не мог войти. Шел завами, пока вы шли с генералом. К вашим услугам, князь, располагайте Келлером. Готов жертвовать и даже умереть, если понадобится.

[¶55] “But—why?”

> Russian: — Да... зачем?

[¶56] “Oh, why?—Of course you’ll be challenged! That was young Lieutenant Moloftsoff. I know him, or rather of him; he won’t pass an insult. He will take no notice of Rogojin and myself, and, therefore, you are the only one left to account for. You’ll have to pay the piper, prince. He has been asking about you, and undoubtedly his friend will call on you tomorrow—perhaps he is at your house already. If you would do me the honour to have me for a second, prince, I should be happy. That’s why I have been looking for you now.” “Duel! You’ve come to talk about a duel, too!” The prince burst out laughing, to the great astonishment of Keller. He laughed unrestrainedly, and Keller, who had been on pins and needles, and in a fever of excitement to offer himself as “second,” was very near being offended.

> Russian: — Ну, уж наверно последует вызов. Этот поручик Моловцов, я его знаю, то есть не лично... он не перенесет оскорбления. Нашего брата, то есть меня да Рогожина, он, разумеется, наклонен почесть за шваль, и, может быть, заслуженно, — таким образом, в ответе вы один и приходитесь. Придется заплатить за бутылки, князь. Он про вас осведомлялся, я слышал, и уж наверно завтра его приятель к вам пожалует, а может, и теперь уже ждет. Если удостоите чести выбрать в секунданты, то за вас готов и под красную шапку; затем и искал вас, князь. — Так и вы тоже про дуэль! — захохотал вдруг князь к чрезвычайному удивлению Келлера. Он хохотал ужасно. Келлер, действительно бывший чуть не на иголках до тех пор, пока не удовлетворился, предложив себя в секунданты, почти обиделся, смотря на такой развеселый смех князя.

[¶57] “You caught him by the arms, you know, prince. No man of proper pride can stand that sort of treatment in public.”

> Russian: — Вы, однако ж, князь, за руки его давеча схватили. Благородному лицу и при публике это трудно перенести.

[¶58] “Yes, and he gave me a fearful dig in the chest,” cried the prince, still laughing. “What are we to fight about? I shall beg his pardon, that’s all. But if we must fight—we’ll fight! Let him have a shot at me, by all means; I should rather like it. Ha, ha, ha! I know how to load a pistol now; do you know how to load a pistol, Keller? First, you have to buy the powder, you know; it mustn’t be wet, and it mustn’t be that coarse stuff that they load cannons with—it must be pistol powder. Then you pour the powder in, and get hold of a bit of felt from some door, and then shove the bullet in. But don’t shove the bullet in before the powder, because the thing wouldn’t go off—do you hear, Keller, the thing wouldn’t go off! Ha, ha, ha! Isn’t that a grand reason, Keller, my friend, eh? Do you know, my dear fellow, I really must kiss you, and embrace you, this very moment. Ha, ha! How was it you so suddenly popped up in front of me as you did? Come to my house as soon as you can, and we’ll have some champagne. We’ll all get drunk! Do you know I have a dozen of champagne in Lebedeff’s cellar? Lebedeff sold them to me the day after I arrived. I took the lot. We’ll invite everybody! Are you going to do any sleeping tonight?”

> Russian: — А он меня в грудь толкнул! — смеясь вскричал князь. — Не за что нам драться! Я у него прощения попрошу, пот и всё. А коли драться, так драться! Пусть стреляет; я даже хочу. Ха-ха! Я теперь умею пистолет заряжать! Знаете ли, что меня сейчас учили, как пистолет зарядить? Вы умеете пистолет заряжать, Келлер? Надо прежде пороху купить, пистолетного, не мокрого и не такого крупного, которым из пушек палят; а потом сначала пороху положить, войлоку откуда-нибудь из двери достать, и потом уже пулю вкатить, а не пулю прежде пороха, потому что не выстрелит. Слышите, Келлер: потому что не выстрелит. Ха-ха! Разве это не великолепнейший резон, друг Келлер? Ах, Келлер, знаете ли, что я вас сейчас обниму и поцелую. Ха-ха-ха! Как вы это давеча очутились так вдруг пред ним? Приходите ко мне. как-нибудь поскорее пить шампанское. Все напьемся пьяны! Знаете ли вы, что у меня двенадцать бутылок шампанского есть, у Лебедева на погребе? Лебедев мне «по случаю» продал третьего дня, на другой же день, как я к нему переехал, я все и купил! Я всю компанию соберу! А что, вы будете спать эту ночь?

[¶59] “As much as usual, prince—why?”

> Russian: — Как и всякую, князь.

[¶60] “Pleasant dreams then—ha, ha!”

> Russian: — Ну, так спокойных снов! Ха-ха!

[¶61] The prince crossed the road, and disappeared into the park, leaving the astonished Keller in a state of ludicrous wonder. He had never before seen the prince in such a strange condition of mind, and could not have imagined the possibility of it.

> Russian: Князь перешел через дорогу и исчез в парке, оставив в раздумье несколько озадаченного Келлера. Он еще не видывал князя в таком странном настроении, да и вообразить до сих пор не мог.

[¶62] “Fever, probably,” he said to himself, “for the man is all nerves, and this business has been a little too much for him. He is not _afraid_, that’s clear; that sort never funks! H’m! champagne! That was an interesting item of news, at all events!—Twelve bottles! Dear me, that’s a very respectable little stock indeed! I bet anything Lebedeff lent somebody money on deposit of this dozen of champagne. Hum! he’s a nice fellow, is this prince! I like this sort of man. Well, I needn’t be wasting time here, and if it’s a case of champagne, why—there’s no time like the present!”

> Russian: «Лихорадка, может быть, потому что нервный человек, и всё это подействовало, но, уж конечно, не струсит. Вот эти-то и не трусят, ей-богу! — думал про себя Келлер. — Гм, шампанское! Интересное, однако ж, известие. Двенадцать бутылок-с, дюжинка; ничего, порядочный гарнизон. А бьюсь об заклад, что Лебедев под заклад от кого-нибудь это шампанское принял. Гм... он, однако ж, довольно мил, этот князь; право, я люблю этаких; терять, однако же, времени нечего и... если шампанское, то самое время и есть...».

[¶63] That the prince was almost in a fever was no more than the truth. He wandered about the park for a long while, and at last came to himself in a lonely avenue. He was vaguely conscious that he had already paced this particular walk—from that large, dark tree to the bench at the other end—about a hundred yards altogether—at least thirty times backwards and forwards. As to recollecting what he had been thinking of all that time, he could not. He caught himself, however, indulging in one thought which made him roar with laughter, though there was nothing really to laugh at in it; but he felt that he must laugh, and go on laughing. It struck him that the idea of the duel might not have occurred to Keller alone, but that his lesson in the art of pistol-loading might have been not altogether accidental! “Pooh! nonsense!” he said to himself, struck by another thought, of a sudden. “Why, she was immensely surprised to find me there on the verandah, and laughed and talked about _tea!_ And yet she had this little note in her hand, therefore she must have known that I was sitting there. So why was she surprised? Ha, ha, ha!”

> Russian: Что князь был как в лихорадке, это, разумеется, было справедливо. Он долго бродил по темному парку и наконец «нашел себя» расхаживающим по одной аллее. В сознании его оставалось воспоминание, что по этой аллее он уже прошел, начиная от скамейки до одного старого дерева, высокого и заметного, всего шагов сотню, раз тридцать или сорок взад и вперед. Припомнить то, что он думал в этот, по крайней мере, целый час в парке, он бы никак не смог, если бы даже захотел. Он уловил себя, впрочем, на одной мысли, от которой покатился вдруг со смеху; хотя смеяться было и нечему, но ему всё хотелось смеяться. Ему вообразилось, что предположение о дуэли могло зародиться и не в одной голове Келлера и что, стало быть, история о том, как заряжают пистолет, могла быть и не случайная... «Ба! — остановился он вдруг, озаренный другою идеей, — давеча она сошла на террасу, когда я сидел в углу, и ужасно удивилась, найдя меня там, и — так смеялась... о чае заговорила; а ведь у ней в это время уже была эта бумажка в руках, стало быть, она непременно знала, что я сижу на террасе, так зачем же она удивилась? Ха-ха-ха!».

[¶64] He pulled the note out and kissed it; then paused and reflected. “How strange it all is! how strange!” he muttered, melancholy enough now. In moments of great joy, he invariably felt a sensation of melancholy come over him—he could not tell why. He looked intently around him, and wondered why he had come here; he was very tired, so he approached the bench and sat down on it. Around him was profound silence; the music in the Vauxhall was over. The park seemed quite empty, though it was not, in reality, later than half-past eleven. It was a quiet, warm, clear night—a real Petersburg night of early June; but in the dense avenue, where he was sitting, it was almost pitch dark.

> Russian: Он выхватил записку из кармана и поцеловал ее, но тотчас же остановился и задумался. «Как это странно! Как это странно!» — проговорил он чрез минуту даже с какою-то грустью: в сильные минуты ощущения радости ему всегда становилось грустно, он сам не знал отчего. Он пристально осмотрелся кругом и удивился, что зашел сюда. Он очень устал, подошел к скамейке и сел на нее. Кругом была чрезвычайная тишина. Музыка уже кончилась в воксале. В парке уже, может быть, не было никого; конечно, было не меньше половины двенадцатого. Ночь была тихая, теплая, светлая — петербургская ночь начала июня месяца, но в густом, тенистом парке, в аллее, где он находился, было почти уже совсем темно.

[¶65] If anyone had come up at this moment and told him that he was in love, passionately in love, he would have rejected the idea with astonishment, and, perhaps, with irritation. And if anyone had added that Aglaya’s note was a love-letter, and that it contained an appointment to a lover’s rendezvous, he would have blushed with shame for the speaker, and, probably, have challenged him to a duel. All this would have been perfectly sincere on his part. He had never for a moment entertained the idea of the possibility of this girl loving him, or even of such a thing as himself falling in love with her. The possibility of being loved himself, “a man like me,” as he put it, he ranked among ridiculous suppositions. It appeared to him that it was simply a joke on Aglaya’s part, if there really were anything in it at all; but that seemed to him quite natural. His preoccupation was caused by something different. As to the few words which the general had let slip about Aglaya laughing at everybody, and at himself most of all—he entirely believed them. He did not feel the slightest sensation of offence; on the contrary, he was quite certain that it was as it should be. His whole thoughts were now as to next morning early; he would see her; he would sit by her on that little green bench, and listen to how pistols were loaded, and look at her. He wanted nothing more. The question as to what she might have to say of special interest to himself occurred to him once or twice. He did not doubt, for a moment, that she really had some such subject of conversation in store, but so very little interested in the matter was he that it did not strike him to wonder what it could be. The crunch of gravel on the path suddenly caused him to raise his head. A man, whose face it was difficult to see in the gloom, approached the bench, and sat down beside him. The prince peered into his face, and recognized the livid features of Rogojin.

> Russian: Если бы кто сказал ему в эту минуту, что он влюбился, влюблен страстною любовью, то он с удивлением отверг бы эту мысль и, может быть, даже с негодованием. И если бы кто прибавил к тому, что записка Аглаи есть записка любовная, назначение любовного свидания, то он сгорел бы со стыда за того человека и, может быть, вызвал бы его на дуэль. Всё это было вполне искренно, и он ни разу не усомнился и не допустил ни малейшей «двойной» мысли о возможности любви к нему этой девушки или даже о возможности своей любви к этой девушке. Возможность любви к нему, «к такому человеку, как он», он почел бы делом чудовищным. Ему мерещилось, что это была просто шалость с ее стороны, если действительно тут что-нибудь есть; но он как-то слишком был равнодушен собственно к шалости и находил ее слишком в порядке вещей; сам же был занят и озабочен чем-то совершенно другим. Словам, проскочившим давеча у взволнованного генерала насчет того, что она смеется над всеми, а над ним, над князем, в особенности, он поверил вполне. Ни малейшего оскорбления не почувствовал он при этом; по его мнению, так и должно было быть. Всё состояло для него главным образом в том, что завтра он опять увидит ее, рано утром, будет сидеть с нею рядом на зеленой скамейке, слушать, как заряжают пистолет, и глядеть на нее. Больше ему ничего и не надо было. Вопрос о том, — что такое она ему намерена сказать и какое такое это важное дело, до него прямо касающееся? — раз или два тоже мелькнул в его голове. Кроме того, в действительном существовании этого «важного дела», по которому звали его, он не усомнился ни на одну минуту, но совсем почти не думал об этом важном деле теперь, до того, что даже не чувствовал ни малейшего побуждения думать о нем. Скрип тихих шагов на песке аллеи заставил его поднять голову. Человек, лицо которого трудно было различить в темноте, подошел к скамейке и сел подле него. Князь быстро придвинулся к нему, почти вплоть, и различил бледное лицо Рогожина.

[¶66] “I knew you’d be wandering about somewhere here. I didn’t have to look for you very long,” muttered the latter between his teeth.

> Russian: — Так и знал, что где-нибудь здесь бродишь, недолго и проискал, — пробормотал сквозь зубы Рогожин.

[¶67] It was the first time they had met since the encounter on the staircase at the hotel. Painfully surprised as he was at this sudden apparition of Rogojin, the prince, for some little while, was unable to collect his thoughts. Rogojin, evidently, saw and understood the impression he had made; and though he seemed more or less confused at first, yet he began talking with what looked like assumed ease and freedom. However, the prince soon changed his mind on this score, and thought that there was not only no affectation of indifference, but that Rogojin was not even particularly agitated. If there were a little apparent awkwardness, it was only in his words and gestures. The man could not change his heart.

> Russian: В первый раз сходились они после встречи их в коридоре трактира. Пораженный внезапным появлением Рогожина, князь некоторое время не мог собраться с мыслями, и мучительное ощущение воскресло в его сердце. Рогожин, видимо, понимал впечатление, которое производил; но хоть он и сбивался вначале, говорил как бы с видом какой-то заученной развязности, но князю скоро показалось, что в нем не было ничего заученного и даже никакого особенного смущения: если была какая неловкость в его жестах и разговоре, то разве только снаружи; в душе этот человек не мог измениться.

[¶68] “How did you—find me here?” asked the prince for the sake of saying something.

> Russian: — Как ты... отыскал меня, здесь? — спросил князь, чтобы что-нибудь выговорить.

[¶69] “Keller told me (I found him at your place) that you were in the park. ‘Of course he is!’ I thought.”

> Russian: — От Келлера слышал (я к тебе заходил), «в парк-де пошел»; ну, думаю, так оно и есть.

[¶70] “Why so?” asked the prince uneasily.

> Russian: — Что такое «есть»? — тревожно подхватил князь выскочившее слово.

[¶71] Rogojin smiled, but did not explain.

> Russian: Рогожин усмехнулся, но объяснения не дал.

[¶72] “I received your letter, Lef Nicolaievitch—what’s the good of all that?—It’s no use, you know. I’ve come to you from _her_,—she bade me tell you that she must see you, she has something to say to you. She told me to find you today.”

> Russian: — Я получил твое письмо, Лев Николаич; ты это всё напрасно... и охота тебе!.. А теперь я к тебе от _нее:_ беспременно велит тебя звать; что-то сказать тебе очень надо. Сегодня же и просила.

[¶73] “I’ll come tomorrow. Now I’m going home—are you coming to my house?”

> Russian: — Я приду завтра. Я сейчас домой иду; ты... ко мне?

[¶74] “Why should I? I’ve given you the message.—Goodbye!”

> Russian: — Зачем? Я тебе всё сказал; прощай.

[¶75] “Won’t you come?” asked the prince in a gentle voice.

> Russian: — Не зайдешь разве? — тихо спросил его князь.

[¶76] “What an extraordinary man you are! I wonder at you!” Rogojin laughed sarcastically.

> Russian: — Чуден ты человек, Лев Николаич, на тебя подивиться надо. Рогожин язвительно усмехнулся.

[¶77] “Why do you hate me so?” asked the prince, sadly. “You know yourself that all you suspected is quite unfounded. I felt you were still angry with me, though. Do you know why? Because you tried to kill me—that’s why you can’t shake off your wrath against me. I tell you that I only remember the Parfen Rogojin with whom I exchanged crosses, and vowed brotherhood. I wrote you this in yesterday’s letter, in order that you might forget all that madness on your part, and that you might not feel called to talk about it when we met. Why do you avoid me? Why do you hold your hand back from me? I tell you again, I consider all that has passed a delirium, an insane dream. I can understand all you did, and all you felt that day, as if it were myself. What you were then imagining was not the case, and could never be the case. Why, then, should there be anger between us?”

> Russian: — Почему? С чего у тебя такая злоба теперь на меня? — грустно и с жаром подхватил князь. — Ведь ты сам знаешь теперь, что всё, что ты думал, — неправда. А ведь я, впрочем, так и думал, что злоба в тебе до сих пор на меня не прошла, и знаешь почему? Потому что ты же на меня посягнул, оттого и злоба твоя не проходит. Говорю тебе, что помню одного того Парфена Рогожина, с которым я крестами в тот день побратался; писал я это тебе во вчерашнем письме, чтобы ты и думать обо всем этом бреде забыл и говорить об этом не зачинал со мной. Чего ты сторонишься от меня? Чего руку от меня прячешь? Говорю тебе, что всё это, что было тогда, за один только бред почитаю: я тебя наизусть во весь тогдашний день теперь знаю, как себя самого. То, что ты вообразил, не существовало и не могло существовать. Для чего же злоба наша будет существовать?

[¶78] “You don’t know what anger is!” laughed Rogojin, in reply to the prince’s heated words. He had moved a pace or two away, and was hiding his hands behind him.

> Russian: — Какая у тебя будет злоба! — засмеялся опять Рогожин в ответ на горячую, внезапную речь князя. Он действительно стоял, сторонясь от него, отступив шага на два и пряча свои руки.

[¶79] “No, it is impossible for me to come to your house again,” he added slowly. “Why? Do you hate me so much as all that?”

> Russian: — Теперь мне не стать к тебе вовсе ходить, Лев Николаич, — медленно и сентенциозно прибавил он в заключение. — До того уж меня ненавидишь, что ли?

[¶80] “I don’t love you, Lef Nicolaievitch, and, therefore, what would be the use of my coming to see you? You are just like a child—you want a plaything, and it must be taken out and given you—and then you don’t know how to work it. You are simply repeating all you said in your letter, and what’s the use? Of course I believe every word you say, and I know perfectly well that you neither did or ever can deceive me in any way, and yet, I don’t love you. You write that you’ve forgotten everything, and only remember your brother Parfen, with whom you exchanged crosses, and that you don’t remember anything about the Rogojin who aimed a knife at your throat. What do you know about my feelings, eh?” (Rogojin laughed disagreeably.) “Here you are holding out your brotherly forgiveness to me for a thing that I have perhaps never repented of in the slightest degree. I did not think of it again all that evening; all my thoughts were centred on something else—”

> Russian: — Я тебя не люблю, Лев Николаич, так зачем я к тебе пойду? Эх, князь, ты точно как ребенок какой, захотелось игрушки — вынь да положь, а дела не понимаешь. Это ты всё точно так в письме отписал, что и теперь говоришь, да разве я не верю тебе? Каждому твоему слову верю и знаю, что ты меня не обманывал никогда и впредь не обманешь; а я тебя все-таки не люблю. Ты вот пишешь, что ты всё забыл и что одного только крестового брата Рогожина помнишь, а не того Рогожина, который на тебя тогда нож подымал. Да почему ты-то мои чувства знаешь? (Рогожин опять усмехнулся). Да я, может, в том ни разу с тех пор и не покаялся, а ты уже свое братское прошение мне прислал. Может, я в тот же вечер о другом совсем уже думал, а об этом...

[¶81] “Not think of it again? Of course you didn’t!” cried the prince. “And I dare swear that you came straight away down here to Pavlofsk to listen to the music and dog her about in the crowd, and stare at her, just as you did today. There’s nothing surprising in that! If you hadn’t been in that condition of mind that you could think of nothing but one subject, you would, probably, never have raised your knife against me. I had a presentiment of what you would do, that day, ever since I saw you first in the morning. Do you know yourself what you looked like? I knew you would try to murder me even at the very moment when we exchanged crosses. What did you take me to your mother for? Did you think to stay your hand by doing so? Perhaps you did not put your thoughts into words, but you and I were thinking the same thing, or feeling the same thing looming over us, at the same moment. What should you think of me now if you had not raised your knife to me—the knife which God averted from my throat? I would have been guilty of suspecting you all the same—and you would have intended the murder all the same; therefore we should have been mutually guilty in any case. Come, don’t frown; you needn’t laugh at me, either. You say you haven’t ‘repented.’ Repented! You probably couldn’t, if you were to try; you dislike me too much for that. Why, if I were an angel of light, and as innocent before you as a babe, you would still loathe me if you believed that _she_ loved me, instead of loving yourself. That’s jealousy—that is the real jealousy. “But do you know what I have been thinking out during this last week, Parfen? I’ll tell you. What if she loves you now better than anyone? And what if she torments you _because_ she loves you, and in proportion to her love for you, so she torments you the more? She won’t tell you this, of course; you must have eyes to see. Why do you suppose she consents to marry you? She must have a reason, and that reason she will tell you some day. Some women desire the kind of love you give her, and she is probably one of these. Your love and your wild nature impress her. Do you know that a woman is capable of driving a man crazy almost, with her cruelties and mockeries, and feels not one single pang of regret, because she looks at him and says to herself, ‘There! I’ll torment this man nearly into his grave, and then, oh! how I’ll compensate him for it all with my love!’”

> Russian: — И думать забыл! — подхватил князь. — Да еще бы! И бьюсь об заклад, что ты прямо тогда на чугунку и сюда в Павловск на музыку прикатил и в толпе ее точно так же, как и сегодня, следил да высматривал. Эк чем удивил! Да не был бы ты тогда в таком положении, что об одном только и способен был думать, так, может быть, и ножа бы на меня не поднял. Предчувствие тогда я с утра еще имел, на тебя глядя; ты знаешь ли, каков ты тогда был? Как крестами менялись, тут, может, и зашевелилась во мне эта мысль. Для чего ты меня к старушке тогда водил? Свою руку этим думал сдержать? Да и не может быть, чтобы подумал, а так только почувствовал, как и я... Мы тогда в одно слово почувствовали. Не подыми ты руку тогда на меня (которую бог отвел), чем бы я теперь пред тобой оказался? Ведь я ж тебя всё равно в этом подозревал, один наш грех, в одно слово! (Да не морщись! Ну, и чего ты смеешься?). «Не каялся»! Да если б и хотел, то, может быть, не смог бы покаяться, потому что и не любишь меня вдобавок. И будь я как ангел пред тобою невинен, ты все-таки терпеть меня не будешь, пока будешь думать, что она не тебя, а меня любит. Вот это ревность, стало быть, и есть. А только вот что я в эту неделю надумал, Парфен, и скажу тебе: знаешь ли ты, что она тебя теперь, может, больше всех любит, и так даже, что, чем больше мучает, тем больше и любит. Она этого не скажет тебе, да надо видеть уметь. Для чего она в конце концов за тебя все-таки замуж идет? Когда-нибудь скажет это тебе самому. Иные женщины даже хотят, чтоб их так любили, а она именно такого характера! А твой характер и любовь твоя должны ее поразить! Знаешь ли, что женщина способна замучить человека жестокостями и насмешками и ни разу угрызения совести не почувствует, потому что про себя каждый раз будет думать, смотря на тебя: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю...».

[¶82] Rogojin listened to the end, and then burst out laughing:

> Russian: Рогожин захохотал, выслушав князя.

[¶83] “Why, prince, I declare you must have had a taste of this sort of thing yourself—haven’t you? I have heard tell of something of the kind, you know; is it true?” “What? What can you have heard?” said the prince, stammering.

> Russian: — Да что, князь, ты и сам как-нибудь к этакой, не попал ли? Я кое-что слышал про тебя, если правда? — Что, что ты мог слышать? — вздрогнул вдруг князь и остановился в чрезвычайном смущении.

[¶84] Rogojin continued to laugh loudly. He had listened to the prince’s speech with curiosity and some satisfaction. The speaker’s impulsive warmth had surprised and even comforted him. “Why, I’ve not only heard of it; I see it for myself,” he said. “When have you ever spoken like that before? It wasn’t like yourself, prince. Why, if I hadn’t heard this report about you, I should never have come all this way into the park—at midnight, too!”

> Russian: Рогожин продолжал смеяться. Он не без любопытства и, может быть, не без удовольствия выслушал князя; радостное и горячее увлечение князя очень поразило и ободрило его. — Да и не то что слышал, а и сам теперь вижу, что правда, — прибавил он, — ну когда ты так говорил, как теперь? Ведь этакой разговор точно и не от тебя. Не слышал бы я о тебе такого, так и не пришел бы сюда; да еще в парк, в полночь.

[¶85] “I don’t understand you in the least, Parfen.”

> Russian: — Я тебя совсем не понимаю, Парфен Семеныч.

[¶86] “Oh, _she_ told me all about it long ago, and tonight I saw for myself. I saw you at the music, you know, and whom you were sitting with. She swore to me yesterday, and again today, that you are madly in love with Aglaya Ivanovna. But that’s all the same to me, prince, and it’s not my affair at all; for if you have ceased to love _her_, _she_ has not ceased to love _you_. You know, of course, that she wants to marry you to that girl? She’s sworn to it! Ha, ha! She says to me, ‘Until then I won’t marry you. When they go to church, we’ll go too—and not before.’ What on earth does she mean by it? I don’t know, and I never did. Either she loves you without limits or—yet, if she loves you, why does she wish to marry you to another girl? She says, ‘I want to see him happy,’ which is to say—she loves you.”

> Russian: — Она-то давно еще мне про тебя разъясняла, а теперь я давеча и сам рассмотрел, как ты на музыке с тою сидел. Божилась мне, вчера и сегодня божилась, что ты в Аглаю Епанчину как кошка влюблен. Мне это, князь, всё равно, да и дело оно не мое: если ты ее разлюбил, так она еще не разлюбила тебя. Ты ведь знаешь, что она тебя с тою непременно повенчать хочет, слово такое дала, хе-хе! Говорит мне: «Без эфтого за тебя не выйду, они в церковь, и мы в церковь». Что тут такое, я понять не могу и ни разу не понимал: или любит тебя без предела, или... коли любит, так как же с другою тебя венчать хочет? Говорит: «Хочу его счастливым видеть», — значит, стало быть, любит.

[¶87] “I wrote, and I say to you once more, that she is not in her right mind,” said the prince, who had listened with anguish to what Rogojin said.

> Russian: — Я говорил и писал тебе, что она... не в своем уме, — сказал князь, с мучением выслушав Рогожина.

[¶88] “Goodness knows—you may be wrong there! At all events, she named the day this evening, as we left the gardens. ‘In three weeks,’ says she, ‘and perhaps sooner, we shall be married.’ She swore to it, took off her cross and kissed it. So it all depends upon you now, prince, You see! Ha, ha!” “That’s all madness. What you say about me, Parfen, never can and never will be. Tomorrow, I shall come and see you—”

> Russian: — Господь знает! Это ты, может, и ошибся... она мне, впрочем, день сегодня назначила, как с музыки привел ее: через три недели, а может и раньше, наверно, говорит, под венец пойдем; поклялась, образ сняла, поцеловала. За тобой, стало быть, князь, теперь дело, хе-хе! — Это всё бред! Этому, что ты про меня говоришь, никогда, никогда не бывать! Завтра я к вам приду...

[¶89] “How can she be mad,” Rogojin interrupted, “when she is sane enough for other people and only mad for you? How can she write letters to _her_, if she’s mad? If she were insane they would observe it in her letters.”

> Russian: — Какая же сумасшедшая? — заметил Рогожин. — Как же она для всех прочих в уме, а только для тебя одного как помешанная? Как же она письма-то пишет туда? Коли сумасшедшая, так и там бы по письмам заметили.

[¶90] “What letters?” said the prince, alarmed.

> Russian: — Какие письма? — спросил князь в испуге.

[¶91] “She writes to _her_—and the girl reads the letters. Haven’t you heard?—You are sure to hear; she’s sure to show you the letters herself.”

> Russian: — Туда пишет, к _той,_ а та читает. Аль не знаешь? Ну, так узнаешь; наверно, покажет тебе сама.

[¶92] “I won’t believe this!” cried the prince.

> Russian: — Этому верить нельзя! — вскричал князь.

[¶93] “Why, prince, you’ve only gone a few steps along this road, I perceive. You are evidently a mere beginner. Wait a bit! Before long, you’ll have your own detectives, you’ll watch day and night, and you’ll know every little thing that goes on there—that is, if—”

> Russian: — Эх! Да ты, Лев Николаич, знать, не много этой дорожки еще прошел, сколько вижу, а только еще начинаешь. Пожди мало: будешь свою собственную полицию содержать, сам день и ночь дежурить и каждый шаг оттуда знать, коли только...

[¶94] “Drop that subject, Rogojin, and never mention it again. And listen: as I have sat here, and talked, and listened, it has suddenly struck me that tomorrow is my birthday. It must be about twelve o’clock, now; come home with me—do, and we’ll see the day in! We’ll have some wine, and you shall wish me—I don’t know what—but you, especially you, must wish me a good wish, and I shall wish you full happiness in return. Otherwise, hand me my cross back again. You didn’t return it to me next day. Haven’t you got it on now?”

> Russian: — Оставь и не говори про это никогда! — вскричал князь. — Слушай, Парфен, я вот сейчас пред тобой здесь ходил и вдруг стал смеяться, чему — не знаю, а только причиной было, что я припомнил, что завтрашний день — день моего рождения как нарочно приходится. Теперь чуть ли не двенадцать часов. Пойдем, встретим день! У меня вино есть, выпьем вина, пожелай мне того, чего я и сам не знаю теперь пожелать, и именно ты пожелай, а я тебе твоего счастья полного пожелаю. Не то подавай назад крест! Ведь не прислал же мне крест на другой-то день! Ведь на тебе? На тебе и теперь?

[¶95] “Yes, I have,” said Rogojin.

> Russian: — На мне, — проговорил Рогожин.

[¶96] “Come along, then. I don’t wish to meet my new year without you—my new life, I should say, for a new life is beginning for me. Did you know, Parfen, that a new life had begun for me?”

> Russian: — Ну, и пойдем. Я без тебя не хочу мою новую жизнь встречать, потому что новая моя жизнь началась! Ты не знаешь, Парфен, что моя новая жизнь сегодня началась?

[¶97] “I see for myself that it is so—and I shall tell _her_. But you are not quite yourself, Lef Nicolaievitch.”

> Russian: — Теперь сам вижу и сам знаю, что началась; так и _ей_ донесу. Не в себе ты совсем, Лев Николаич!

## 32. Part Three · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/32/#p-N

[¶0] The prince observed with great surprise, as he approached his villa, accompanied by Rogojin, that a large number of people were assembled on his verandah, which was brilliantly lighted up. The company seemed merry and were noisily laughing and talking—even quarrelling, to judge from the sounds. At all events they were clearly enjoying themselves, and the prince observed further on closer investigation—that all had been drinking champagne. To judge from the lively condition of some of the party, it was to be supposed that a considerable quantity of champagne had been consumed already. All the guests were known to the prince; but the curious part of the matter was that they had all arrived on the same evening, as though with one accord, although he had only himself recollected the fact that it was his birthday a few moments since.

> Russian: С чрезвычайным удивлением заметил князь, подходя к своей даче с Рогожиным, что на его террасе, ярко освещенной, собралось шумное и многочисленное общество. Веселая компания хохотала, голосила; кажется, даже спорила до крику; подозревалось с первого взгляда самое радостное препровождение времени. И действительно, поднявшись на террасу, он увидел, что все пили, и пили шампанское, и, кажется, уже довольно давно, так что многие из пирующих успели весьма приятно одушевиться. Гости были всё знакомые князя, но странно было, что они собрались разом все, точно по зову, хотя князь никого не звал, а про день своего рождения он и сам только что вспомнил нечаянно.

[¶1] “You must have told somebody you were going to trot out the champagne, and that’s why they are all come!” muttered Rogojin, as the two entered the verandah. “We know all about that! You’ve only to whistle and they come up in shoals!” he continued, almost angrily. He was doubtless thinking of his own late experiences with his boon companions. All surrounded the prince with exclamations of welcome, and, on hearing that it was his birthday, with cries of congratulation and delight; many of them were very noisy. The presence of certain of those in the room surprised the prince vastly, but the guest whose advent filled him with the greatest wonder—almost amounting to alarm—was Evgenie Pavlovitch. The prince could not believe his eyes when he beheld the latter, and could not help thinking that something was wrong.

> Russian: — Объявил, знать, кому, что шампанского выставишь, вот они и сбежались, — пробормотал Рогожин, всходя вслед за князем на террасу, — мы эфтот пункт знаем; им только свистни... — прибавил он почти со злобой, конечно припоминая свое недавнее прошлое. Все встретили князя криками и пожеланиями, окружили его. Иные были очень шумны, другие гораздо спокойнее, но все торопились поздравить, прослышав о дне рождения, и всякий ждал своей очереди. Присутствие некоторых лиц заинтересовало князя, например Бурдовского; но всего удивительнее было, что среди этой компании очутился вдруг и Евгений Павлович; князь почти верить себе не хотел и чуть не испугался, увидев его.

[¶2] Lebedeff ran up promptly to explain the arrival of all these gentlemen. He was himself somewhat intoxicated, but the prince gathered from his long-winded periods that the party had assembled quite naturally, and accidentally. First of all Hippolyte had arrived, early in the evening, and feeling decidedly better, had determined to await the prince on the verandah. There Lebedeff had joined him, and his household had followed—that is, his daughters and General Ivolgin. Burdovsky had brought Hippolyte, and stayed on with him. Gania and Ptitsin had dropped in accidentally later on; then came Keller, and he and Colia insisted on having champagne. Evgenie Pavlovitch had only dropped in half an hour or so ago. Lebedeff had served the champagne readily.

> Russian: Тем временем Лебедев, раскрасневшийся и почти восторженный, подбежал с объяснениями; он был довольно сильно _готов._ Из болтовни его оказалось, что все собрались совершенно натурально и даже нечаянно. Прежде всех, перед вечером, приехал Ипполит и, чувствуя себя гораздо лучше, пожелал подождать князя на террасе. Он расположился на диване; потом к нему сошел Лебедев, затем всё его семейство, то есть генерал Иволгин и дочери. Бурдовский приехал с Ипполитом, сопровождая его. Ганя и Птицын зашли, кажется, недавно, проходя мимо (их появление совпадало с происшествием в воксале) затем явился Келлер, объявил о дне рождения и потребовал шампанского. Евгений Павлович зашел всего с полчаса назад. На шампанском и чтоб устроить праздник настаивал изо всех сил и Коля. Лебедев с готовностью подал вина.

[¶3] “My own though, prince, my own, mind,” he said, “and there’ll be some supper later on; my daughter is getting it ready now. Come and sit down, prince, we are all waiting for you, we want you with us. Fancy what we have been discussing! You know the question, ‘to be or not to be,’—out of Hamlet! A contemporary theme! Quite up-to-date! Mr. Hippolyte has been eloquent to a degree. He won’t go to bed, but he has only drunk a little champagne, and that can’t do him any harm. Come along, prince, and settle the question. Everyone is waiting for you, sighing for the light of your luminous intelligence...”

> Russian: — Но своего, своего! — лепетал он князю, — на собственное иждивение, чтобы прославить и поздравить, и угощение будет, закуска, и об этом дочь хлопочет; но князь, если бы вы знали, какая тема в ходу. Помните у Гамлета: «Быть или не быть?». Современная тема-с, современная! Вопросы и ответы... И господин Терентьев в высшей степени... спать не хочет! А шампанского он только глотнул, глотнул, не повредит... Приближьтесь, князь, и решите! Все вас ждали, все только и ждали вашего счастливого ума...

[¶4] The prince noticed the sweet, welcoming look on Vera Lebedeff’s face, as she made her way towards him through the crowd. He held out his hand to her. She took it, blushing with delight, and wished him “a happy life from that day forward.” Then she ran off to the kitchen, where her presence was necessary to help in the preparations for supper. Before the prince’s arrival she had spent some time on the terrace, listening eagerly to the conversation, though the visitors, mostly under the influence of wine, were discussing abstract subjects far beyond her comprehension. In the next room her younger sister lay on a wooden chest, sound asleep, with her mouth wide open; but the boy, Lebedeff’s son, had taken up his position close beside Colia and Hippolyte, his face lit up with interest in the conversation of his father and the rest, to which he would willingly have listened for ten hours at a stretch.

> Russian: Князь заметил милый, ласковый взгляд Веры Лебедевой, тоже торопившейся пробраться к нему сквозь толпу. Мимо всех он протянул руку ей первой; она вспыхнула от удовольствия и пожелала ему «счастливой жизни _с этого самого дня»._ Затем стремглав побежала на кухню; там она готовила закуску; но и до прихода князя, — только что на минуту могла оторваться от дела, — являлась на террасу и изо всех сил слушала горячие споры о самых отвлеченных и странных для нее вещах, не умолкавшие между подпившими гостями. Младшая сестра ее, разевавшая рот, заснула в следующей комнате, на сундуке, но мальчик, сын Лебедева, стоял подле Коли и Ипполита, и один вид его одушевленного лица показывал, что он готов простоять здесь на одном месте, наслаждаясь и слушая, хоть еще часов десять сряду.

[¶5] “I have waited for you on purpose, and am very glad to see you arrive so happy,” said Hippolyte, when the prince came forward to press his hand, immediately after greeting Vera.

> Russian: — Я вас особенно ждал и ужасно рад, что вы пришли такой счастливый, — проговорил Ипполит, когда князь, тотчас после Веры, подошел пожать ему руку.

[¶6] “And how do you know that I am ‘so happy’?”

> Russian: — А почему вы знаете, что я «такой счастливый»?

[¶7] “I can see it by your face! Say ‘how do you do’ to the others, and come and sit down here, quick—I’ve been waiting for you!” he added, accentuating the fact that he had waited. On the prince’s asking, “Will it not be injurious to you to sit out so late?” he replied that he could not believe that he had thought himself dying three days or so ago, for he never had felt better than this evening.

> Russian: — По лицу видно. Поздоровайтесь с господами и присядьте к нам сюда поскорее. Я особенно вас ждал, — прибавил он, значительно напирая на то, что он ждал. На замечание князя: не повредило бы ему так поздно сидеть? — он отвечал, что сам себе удивляется, как это он три дня назад умереть хотел, и что никогда он не чувствовал себя лучше, как в этот вечер.

[¶8] Burdovsky next jumped up and explained that he had come in by accident, having escorted Hippolyte from town. He murmured that he was glad he had “written nonsense” in his letter, and then pressed the prince’s hand warmly and sat down again.

> Russian: Бурдовский вскочил и пробормотал, что он «так...», что он с Ипполитом, «сопровождал», и что тоже рад; что в письме он «написал вздор», а теперь «рад просто...». Не договорив, он крепко сжал руку князя и сел на стул.

[¶9] The prince approached Evgenie Pavlovitch last of all. The latter immediately took his arm.

> Russian: После всех князь подошел и к Евгению Павловичу. Тот тотчас же взял его под руку.

[¶10] “I have a couple of words to say to you,” he began, “and those on a very important matter; let’s go aside for a minute or two.”

> Russian: — Мне вам только два слова сказать, — прошептал он вполголоса, — и по чрезвычайно важному обстоятельству; отойдемте на минуту.

[¶11] “Just a couple of words!” whispered another voice in the prince’s other ear, and another hand took his other arm. Muishkin turned, and to his great surprise observed a red, flushed face and a droll-looking figure which he recognized at once as that of Ferdishenko. Goodness knows where he had turned up from!

> Russian: — Два слова, — прошептал другой голос в другое ухо князя, и другая рука взяла его с другой стороны под руку. Князь с удивлением заметил страшно взъерошенную, раскрасневшуюся, подмигивающую и смеющуюся фигуру, в которой в ту же минуту узнал Фердыщенка, бог знает откуда взявшегося.

[¶12] “Do you remember Ferdishenko?” he asked.

> Russian: — Фердыщенка помните? — спросил тот.

[¶13] “Where have you dropped from?” cried the prince.

> Russian: — Откуда вы взялись? — вскричал князь.

[¶14] “He is sorry for his sins now, prince,” cried Keller. “He did not want to let you know he was here; he was hidden over there in the corner,—but he repents now, he feels his guilt.”

> Russian: — Он раскаивается! — вскричал подбежавший Келлер. — Он спрятался, он не хотел к вам выходить, он там в углу спрятался, он раскаивается, князь, он чувствует себя виноватым.

[¶15] “Why, what has he done?”

> Russian: — Да в чем же, в чем же?

[¶16] “I met him outside and brought him in—he’s a gentleman who doesn’t often allow his friends to see him, of late—but he’s sorry now.”

> Russian: — Это я его встретил, князь, я его сейчас встретил и привел; это редкий из моих друзей; но он раскаивается.

[¶17] “Delighted, I’m sure!—I’ll come back directly, gentlemen,—sit down there with the others, please,—excuse me one moment,” said the host, getting away with difficulty in order to follow Evgenie.

> Russian: — Очень рад, господа; ступайте, садитесь туда ко всем, я сейчас приду, — отделался наконец князь, торопясь к Евгению Павловичу.

[¶18] “You are very gay here,” began the latter, “and I have had quite a pleasant half-hour while I waited for you. Now then, my dear Lef Nicolaievitch, this is what’s the matter. I’ve arranged it all with Moloftsoff, and have just come in to relieve your mind on that score. You need be under no apprehensions. He was very sensible, as he should be, of course, for I think he was entirely to blame himself.”

> Russian: — Здесь у вас занимательно, — заметил тот, — и я с удовольствием прождал вас с полчаса. Вот что, любезнейший Лев Николаевич, я всё устроил с Курмышевым и зашел вас успокоить; вам нечего беспокоиться, он очень, очень рассудительно принял дело, тем более что, по-моему, скорее сам виноват.

[¶19] “What Moloftsoff?”

> Russian: — С каким Курмышевым?

[¶20] “The young fellow whose arms you held, don’t you know? He was so wild with you that he was going to send a friend to you tomorrow morning.”

> Russian: — Да вот, которого вы за руки давеча схватили... Он был так взбешен, что хотел уже к вам завтра прислать за объяснениями.

[¶21] “What nonsense!”

> Russian: — Полноте, какой вздор!

[¶22] “Of course it is nonsense, and in nonsense it would have ended, doubtless; but you know these fellows, they—”

> Russian: — Разумеется, вздор и вздором наверно бы кончилось; но у нас эти люди...

[¶23] “Excuse me, but I think you must have something else that you wished to speak about, Evgenie Pavlovitch?”

> Russian: — Вы, может быть, и еще зачем-нибудь пришли, Евгений Павлович?

[¶24] “Of course, I have!” said the other, laughing. “You see, my dear fellow, tomorrow, very early in the morning, I must be off to town about this unfortunate business (my uncle, you know!). Just imagine, my dear sir, it is all true—word for word—and, of course, everybody knew it excepting myself. All this has been such a blow to me that I have not managed to call in at the Epanchins’. Tomorrow I shall not see them either, because I shall be in town. I may not be here for three days or more; in a word, my affairs are a little out of gear. But though my town business is, of course, most pressing, still I determined not to go away until I had seen you, and had a clear understanding with you upon certain points; and that without loss of time. I will wait now, if you will allow me, until the company departs; I may just as well, for I have nowhere else to go to, and I shall certainly not do any sleeping tonight; I’m far too excited. And finally, I must confess that, though I know it is bad form to pursue a man in this way, I have come to beg your friendship, my dear prince. You are an unusual sort of a person; you don’t lie at every step, as some men do; in fact, you don’t lie at all, and there is a matter in which I need a true and sincere friend, for I really may claim to be among the number of bona fide unfortunates just now.”

> Russian: — О, разумеется, еще зачем-нибудь, — рассмеялся тот. — Я, милый князь, завтра чем свет еду по этому несчастному делу (ну, вот о дяде-то) в Петербург; представьте себе: всё это верно и все уже знают, кроме меня. Меня так это всё поразило, что я _туда_ и не поспел зайти (к Епанчиным); завтра тоже не буду, потому что буду в Петербурге, понимаете? Может, дня три здесь не буду, — одним словом, дела мои захромали. Хоть дело и не бесконечно важное, но я рассудил, что мне нужно кое в чем откровеннейшим образом объясниться с вами, и не пропуская времени, то есть до отъезда. Я теперь посижу и подожду, если велите, пока разойдется компания; притом же мне некуда более деваться: я так взволнован, что и спать не лягу. Наконец, хотя бессовестно и непорядочно так прямо преследовать человека, но я вам прямо скажу: я пришел искать вашей дружбы, милый мой князь; вы человек бесподобнейший, то есть не лгущий на каждом шагу, а может быть, и совсем, а мне в одном деле нужен друг и советник, потому что я решительно теперь из числа несчастных...

[¶25] He laughed again.

> Russian: Он опять засмеялся.

[¶26] “But the trouble is,” said the prince, after a slight pause for reflection, “that goodness only knows when this party will break up. Hadn’t we better stroll into the park? I’ll excuse myself, there’s no danger of their going away.” “No, no! I have my reasons for wishing them not to suspect us of being engaged in any specially important conversation. There are gentry present who are a little too much interested in us. You are not aware of that perhaps, prince? It will be a great deal better if they see that we are friendly just in an ordinary way. They’ll all go in a couple of hours, and then I’ll ask you to give me twenty minutes—half an hour at most.”

> Russian: — Вот в чем беда, — задумался на минуту князь, — вы хотите подождать, пока они разойдутся, а ведь бог знает, когда это будет. Не лучше ли нам теперь сойти в парк; они, право, подождут; я извинюсь. — Ни-ни, я имею свои причины, чтобы нас не заподозрили в экстренном разговоре с целью; тут есть люди, которые очень интересуются нашими отношениями, — вы не знаете этого, князь? И гораздо лучше будет, если увидят, что и без того в самых дружелюбнейших, а не в экстренных только отношениях, — понимаете? Они часа через два разойдутся; я у вас возьму минут двадцать, ну — полчаса...

[¶27] “By all means! I assure you I am delighted—you need not have entered into all these explanations. As for your remarks about friendship with me—thanks, very much indeed. You must excuse my being a little absent this evening. Do you know, I cannot somehow be attentive to anything just now?”

> Russian: — Да милости просим, пожалуйте; я слишком рад и без объяснений; а за ваше доброе слово о дружеских отношениях очень вас благодарю. Вы извините, что я сегодня рассеян; знаете, я как-то никак не могу быть в эту минуту внимательным.

[¶28] “I see, I see,” said Evgenie, smiling gently. His mirth seemed very near the surface this evening.

> Russian: — Вижу, вижу, — пробормотал Евгений Павлович с легкою усмешкой. — Он был очень смешлив в этот вечер.

[¶29] “What do you see?” said the prince, startled.

> Russian: — Что вы видите? — встрепенулся князь.

[¶30] “I don’t want you to suspect that I have simply come here to deceive you and pump information out of you!” said Evgenie, still smiling, and without making any direct reply to the question.

> Russian: — А вы и не подозреваете, милый князь, — продолжал усмехаться Евгений Павлович, не отвечая на прямой вопрос, — вы не подозреваете, что я просто пришел вас надуть и мимоходом от вас что-нибудь выпытать, а?

[¶31] “Oh, but I haven’t the slightest doubt that you did come to pump me,” said the prince, laughing himself, at last; “and I dare say you are quite prepared to deceive me too, so far as that goes. But what of that? I’m not afraid of you; besides, you’ll hardly believe it, I feel as though I really didn’t care a scrap one way or the other, just now!—And—and—and as you are a capital fellow, I am convinced of that, I dare say we really shall end by being good friends. I like you very much Evgenie Pavlovitch; I consider you a very good fellow indeed.”

> Russian: — Что вы пришли выпытать, в этом и сомнения нет, — засмеялся наконец и князь, — и даже, может быть, вы решили меня немножко и обмануть. Но ведь что ж, я вас не боюсь; притом же мне теперь как-то всё равно, поверите ли? И... и... и так как я прежде всего убежден, что вы человек все-таки превосходный, то ведь мы, пожалуй, и в самом деле кончим тем, что дружески сойдемся. Вы мне очень понравились, Евгений Павлыч, вы... очень, очень порядочный, по-моему, человек!

[¶32] “Well, in any case, you are a most delightful man to have to deal with, be the business what it may,” concluded Evgenie. “Come along now, I’ll drink a glass to your health. I’m charmed to have entered into alliance with you. By-the-by,” he added suddenly, “has this young Hippolyte come down to stay with you?”

> Russian: — Ну, с вами во всяком случае премило дело иметь, даже какое бы ни было, — заключил Евгений Павлович, — пойдемте, я за ваше здоровье бокал выпью; я ужасно доволен, что к вам пристал. А! — остановился он вдруг, — этот господин Ипполит к вам жить переехал?

[¶33] “Yes.”

> Russian: — Да.

[¶34] “He’s not going to die at once, I should think, is he?”

> Russian: — Он ведь не сейчас умрет, я думаю?

[¶35] “Why?” “Oh, I don’t know. I’ve been half an hour here with him, and he—”

> Russian: — А что? — Так, ничего; я полчаса здесь с ним пробыл...

[¶36] Hippolyte had been waiting for the prince all this time, and had never ceased looking at him and Evgenie Pavlovitch as they conversed in the corner. He became much excited when they approached the table once more. He was disturbed in his mind, it seemed; perspiration stood in large drops on his forehead; in his gleaming eyes it was easy to read impatience and agitation; his gaze wandered from face to face of those present, and from object to object in the room, apparently without aim. He had taken a part, and an animated one, in the noisy conversation of the company; but his animation was clearly the outcome of fever. His talk was almost incoherent; he would break off in the middle of a sentence which he had begun with great interest, and forget what he had been saying. The prince discovered to his dismay that Hippolyte had been allowed to drink two large glasses of champagne; the one now standing by him being the third. All this he found out afterwards; at the moment he did not notice anything, very particularly.

> Russian: Ипполит всё это время ждал князя и беспрерывно поглядывал на него и на Евгения Павловича, когда они разговаривали в стороне. Он лихорадочно оживился, когда они подошли к столу. Он был беспокоен и возбужден; пот выступал на его лбу. В сверкавших глазах его высказывалось, кроме какого-то блуждающего постоянного беспокойства, и какое-то неопределенное нетерпение; взгляд его переходил без цели с предмета на предмет, с одного лица на другое. Хотя во всеобщем шумном разговоре он принимал до сих пор большое участие, но одушевление его было только лихорадочное; собственно к разговору он был невнимателен; спор его был бессвязен, насмешлив и небрежно парадоксален; он не договаривал и бросал то, о чем за минуту сам начинал говорить с горячечным жаром. Князь с удивлением и сожалением узнал, что ему позволили в этот вечер беспрепятственно выпить полные два бокала шампанского и что початый стоявший перед ним бокал был уже третий. Но он узнал это только потом; в настоящую же минуту был не очень заметлив.

[¶37] “Do you know I am specially glad that today is your birthday!” cried Hippolyte.

> Russian: — А знаете, что я ужасно рад тому, что именно сегодня день вашего рождения? — прокричал Ипполит.

[¶38] “Why?”

> Russian: — Почему?

[¶39] “You’ll soon see. D’you know I had a feeling that there would be a lot of people here tonight? It’s not the first time that my presentiments have been fulfilled. I wish I had known it was your birthday, I’d have brought you a present—perhaps I have got a present for you! Who knows? Ha, ha! How long is it now before daylight?”

> Russian: — Увидите; скорее усаживайтесь; во-первых, уж потому, что собрался весь этот ваш... народ. Я так и рассчитывал, что народ будет; в первый раз в жизни мне расчет удается! А жаль, что не знал о вашем рождении, а то бы приехал с подарком... Ха-ха! Да, может, я и с подарком приехал! Много ли до света?

[¶40] “Not a couple of hours,” said Ptitsin, looking at his watch. “What’s the good of daylight now? One can read all night in the open air without it,” said someone. “The good of it! Well, I want just to see a ray of the sun,” said Hippolyte. “Can one drink to the sun’s health, do you think, prince?”

> Russian: — До рассвета и двух часов не осталось, — заметил Птицын, посмотрев на часы. — Да зачем теперь рассвет, когда на дворе и без него читать можно? — заметил кто-то. — Затем, что мне надо краешек солнца увидеть. Можно пить за здоровье солнца, князь, как вы думаете?

[¶41] “Oh, I dare say one can; but you had better be calm and lie down, Hippolyte—that’s much more important.”

> Russian: Ипполит спрашивал резко, обращаясь ко всем без церемонии, точно командовал, но, кажется, сам не замечал того. — Выпьем, пожалуй; только вам бы успокоиться, Ипполит, а?

[¶42] “You are always preaching about resting; you are a regular nurse to me, prince. As soon as the sun begins to ‘resound’ in the sky—what poet said that? ‘The sun resounded in the sky.’ It is beautiful, though there’s no sense in it!—then we will go to bed. Lebedeff, tell me, is the sun the source of life? What does the source, or ‘spring,’ of life really mean in the Apocalypse? You have heard of the ‘Star that is called Wormwood,’ prince?”

> Russian: — Вы всё про спанье; вы, князь, моя нянька! Как только солнце покажется и «зазвучит» на небе (кто это сказал в стихах: «на небе солнце зазвучало»? бессмысленно, но хорошо!) — так мы и спать. Лебедев! Солнце ведь источник жизни? Что значат «источники жизни» в Апокалипсисе? Вы слыхали о «звезде Полынь», князь?

[¶43] “I have heard that Lebedeff explains it as the railroads that cover Europe like a net.”

> Russian: — Я слышал, что Лебедев признает эту «звезду Полынь» сетью железных дорог, распространившихся по Европе.

[¶44] Everybody laughed, and Lebedeff got up abruptly. “No! Allow me, that is not what we are discussing!” he cried, waving his hand to impose silence. “Allow me! With these gentlemen... all these gentlemen,” he added, suddenly addressing the prince, “on certain points... that is...” He thumped the table repeatedly, and the laughter increased. Lebedeff was in his usual evening condition, and had just ended a long and scientific argument, which had left him excited and irritable. On such occasions he was apt to evince a supreme contempt for his opponents.

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, так нельзя-с! — закричал Лебедев, вскакивая и махая руками, как будто желая остановить начинавшийся всеобщий смех, — позвольте-с! С этими господами... эти все господа, — обернулся он вдруг к князю, — ведь это, в известных пунктах, вот что-с... — и он без церемонии постукал два раза по столу, отчего смех еще более усилился. Лебедев был хотя и в обыкновенном «вечернем» состоянии своем, но на этот раз он был слишком уж возбужден и раздражен предшествовавшим долгим «ученым» спором, а в таких случаях к оппонентам своим он относился с бесконечным и в высшей степени откровенным презрением.

[¶45] “It is not right! Half an hour ago, prince, it was agreed among us that no one should interrupt, no one should laugh, that each person was to express his thoughts freely; and then at the end, when everyone had spoken, objections might be made, even by the atheists. We chose the general as president. Now without some such rule and order, anyone might be shouted down, even in the loftiest and most profound thought....” “Go on! Go on! Nobody is going to interrupt you!” cried several voices.

> Russian: — Это не так-с! У нас, князь, полчаса тому составился уговор, чтобы не прерывать; чтобы не хохотать, покамест один говорит; чтоб ему свободно дали всё выразить, а потом уж пусть и атеисты, если хотят, возражают; мы генерала председателем посадили, вот-с! А то что же-с? Этак всякого можно сбить, на высокой идее-с, на глубокой идее-с... — Да говорите, говорите: никто не сбивает! — раздались голоса.

[¶46] “Speak, but keep to the point!”

> Russian: — Говорите, да не заговаривайтесь.

[¶47] “What is this ‘star’?” asked another.

> Russian: — Что за «звезда Полынь» такая? — осведомился кто-то.

[¶48] “I have no idea,” replied General Ivolgin, who presided with much gravity.

> Russian: — Понятия не имею! — ответил генерал Иволгин, с важным видом занимая свое недавнее место председателя.

[¶49] “I love these arguments, prince,” said Keller, also more than half intoxicated, moving restlessly in his chair. “Scientific and political.” Then, turning suddenly towards Evgenie Pavlovitch, who was seated near him: “Do you know, I simply adore reading the accounts of the debates in the English parliament. Not that the discussions themselves interest me; I am not a politician, you know; but it delights me to see how they address each other ‘the noble lord who agrees with me,’ ‘my honourable opponent who astonished Europe with his proposal,’ ‘the noble viscount sitting opposite’—all these expressions, all this parliamentarism of a free people, has an enormous attraction for me. It fascinates me, prince. I have always been an artist in the depths of my soul, I assure you, Evgenie Pavlovitch.”

> Russian: — Я удивительно люблю все эти споры и раздражения, князь, ученые, разумеется, — пробормотал между тем Келлер, в решительном упоении и нетерпении ворочаясь на стуле, — ученые и политические, — обратился он вдруг и неожиданно к Евгению Павловичу, сидевшему почти рядом с ним. — Знаете, я ужасно люблю в газетах читать про английские парламенты, то есть не в том смысле, про что они там рассуждают (я, знаете, не политик), а в том, как они между собой объясняются, ведут себя, так сказать, как политики: «благородный виконт, сидящий напротив», «благородный граф, разделяющий мысль мою», «благородный мой оппонент, удививший Европу своим предложением», то есть все вот эти выраженьица, весь этот парламентаризм свободного народа — вот что для нашего брата заманчиво! Я пленяюсь, князь. Я всегда был артист в глубине души, клянусь вам, Евгений Павлыч.

[¶50] “Do you mean to say,” cried Gania, from the other corner, “do you mean to say that railways are accursed inventions, that they are a source of ruin to humanity, a poison poured upon the earth to corrupt the springs of life?”

> Russian: — Так что же после этого, — горячился в другом углу Ганя, — выходит, по-вашему, что железные дороги прокляты, что они гибель человечеству, что они язва, упавшая на землю, чтобы замутить «источники жизни»?

[¶51] Gavrila Ardalionovitch was in high spirits that evening, and it seemed to the prince that his gaiety was mingled with triumph. Of course he was only joking with Lebedeff, meaning to egg him on, but he grew excited himself at the same time.

> Russian: Гаврила Ардалионович был в особенно возбужденном настроении в этот вечер, и в настроении веселом, чуть не торжествующем, как показалось князю. С Лебедевым он, конечно, шутил, поджигая его, но скоро и сам разгорячился.

[¶52] “Not the railways, oh dear, no!” replied Lebedeff, with a mixture of violent anger and extreme enjoyment. “Considered alone, the railways will not pollute the springs of life, but as a whole they are accursed. The whole tendency of our latest centuries, in its scientific and materialistic aspect, is most probably accursed.”

> Russian: — Не железные дороги, нет-с! — возражал Лебедев, в одно и то же время и выходивший из себя, и ощущавший непомерное наслаждение. — Собственно одни железные дороги не замутят источников жизни, а всё это в целом-с проклято, всё это настроение наших последних веков, в его общем целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято-с.

[¶53] “Is it certainly accursed?... or do you only mean it might be? That is an important point,” said Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Наверно проклято или только может быть? Это ведь важно в этом случае, — справился Евгений Павлович.

[¶54] “It is accursed, certainly accursed!” replied the clerk, vehemently.

> Russian: — Проклято, проклято, наверно проклято! — с азартом подтвердил Лебедев.

[¶55] “Don’t go so fast, Lebedeff; you are much milder in the morning,” said Ptitsin, smiling.

> Russian: — Не торопитесь, Лебедев, вы по утрам гораздо добрее, — заметил, улыбаясь, Птицын.

[¶56] “But, on the other hand, more frank in the evening! In the evening sincere and frank,” repeated Lebedeff, earnestly. “More candid, more exact, more honest, more honourable, and... although I may show you my weak side, I challenge you all; you atheists, for instance! How are you going to save the world? How find a straight road of progress, you men of science, of industry, of cooperation, of trades unions, and all the rest? How are you going to save it, I say? By what? By credit? What is credit? To what will credit lead you?”

> Russian: — А по вечерам зато откровеннее! По вечерам задушевнее и откровеннее! — с жаром обернулся к нему Лебедев, — простодушнее и определительнее, честнее и почтеннее, и хоть этим я вам и бок подставляю, но наплевать-с; я вас всех вызываю теперь, всех атеистов: чем вы спасете мир и нормальную дорогу ему в чем отыскали, — вы, люди науки, промышленности, ассоциаций, платы заработной и прочего? Чем? Кредитом? Что такое кредит? К чему приведет вас кредит?

[¶57] “You are too inquisitive,” remarked Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Эк ведь у вас любопытство-то! — заметил Евгений Павлович.

[¶58] “Well, anyone who does not interest himself in questions such as this is, in my opinion, a mere fashionable dummy.”

> Russian: — А мое мнение то, что кто такими вопросами не интересуется,— тот великосветский шенапан-с!

[¶59] “But it will lead at least to solidarity, and balance of interests,” said Ptitsin.

> Russian: — Да хоть ко всеобщей солидарности и равновесию интересов приведет, — заметил Птицын.

[¶60] “You will reach that with nothing to help you but credit? Without recourse to any moral principle, having for your foundation only individual selfishness, and the satisfaction of material desires? Universal peace, and the happiness of mankind as a whole, being the result! Is it really so that I may understand you, sir?”

> Russian: — И только, только! Не принимая никакого нравственного основания, кроме удовлетворения личного эгоизма и материальной необходимости? Всеобщий мир, всеобщее счастье — из необходимости! Так ли-с, если смею спросить, понимаю я вас, милостивый мой государь?

[¶61] “But the universal necessity of living, of drinking, of eating—in short, the whole scientific conviction that this necessity can only be satisfied by universal co-operation and the solidarity of interests—is, it seems to me, a strong enough idea to serve as a basis, so to speak, and a ‘spring of life,’ for humanity in future centuries,” said Gavrila Ardalionovitch, now thoroughly roused.

> Russian: — Да ведь всеобщая необходимость жить, пить и есть, а полнейшее, научное, наконец, убеждение в том, что вы не удовлетворите этой необходимости без всеобщей ассоциации и солидарности интересов, есть, кажется, достаточно крепкая мысль, чтобы послужить опорною точкой и «источником жизни» для будущих веков человечества, — заметил уже серьезно разгорячившийся Ганя.

[¶62] “The necessity of eating and drinking, that is to say, solely the instinct of self-preservation...”

> Russian: — Необходимость пить и есть, то есть одно только чувство самосохранения...

[¶63] “Is not that enough? The instinct of self-preservation is the normal law of humanity...”

> Russian: — Да разве мало одного только чувства самосохранения? Ведь чувство самосохранения — нормальный закон человечества...

[¶64] “Who told you that?” broke in Evgenie Pavlovitch. “It is a law, doubtless, but a law neither more nor less normal than that of destruction, even self-destruction. Is it possible that the whole normal law of humanity is contained in this sentiment of self-preservation?”

> Russian: — Кто это вам сказал? — крикнул вдруг Евгений Павлович. — Закон — это правда, но столько же нормальный, сколько и закон разрушения, а пожалуй, и саморазрушения. Разве в самосохранении одном весь нормальный закон человечества?

[¶65] “Ah!” cried Hippolyte, turning towards Evgenie Pavlovitch, and looking at him with a queer sort of curiosity. Then seeing that Radomski was laughing, he began to laugh himself, nudged Colia, who was sitting beside him, with his elbow, and again asked what time it was. He even pulled Colia’s silver watch out of his hand, and looked at it eagerly. Then, as if he had forgotten everything, he stretched himself out on the sofa, put his hands behind his head, and looked up at the sky. After a minute or two he got up and came back to the table to listen to Lebedeff’s outpourings, as the latter passionately commentated on Evgenie Pavlovitch’s paradox. “That is an artful and traitorous idea. A smart notion,” vociferated the clerk, “thrown out as an apple of discord. But it is just. You are a scoffer, a man of the world, a cavalry officer, and, though not without brains, you do not realize how profound is your thought, nor how true. Yes, the laws of self-preservation and of self-destruction are equally powerful in this world. The devil will hold his empire over humanity until a limit of time which is still unknown. You laugh? You do not believe in the devil? Scepticism as to the devil is a French idea, and it is also a frivolous idea. Do you know who the devil is? Do you know his name? Although you don’t know his name you make a mockery of his form, following the example of Voltaire. You sneer at his hoofs, at his tail, at his horns—all of them the produce of your imagination! In reality the devil is a great and terrible spirit, with neither hoofs, nor tail, nor horns; it is you who have endowed him with these attributes! But... he is not the question just now!”

> Russian: — Эге! — вскрикнул Ипполит, быстро оборотясь к Евгению Павловичу и с диким любопытством оглядывая его; но увидев, что он смеется, засмеялся и сам, толкнул рядом стоящего Колю и опять спросил его, который час, даже сам притянул к себе серебряные часы Коли и жадно посмотрел на стрелку. Затем, точно всё забыв, он протянулся на диване, закинул руки за голову и стал смотреть в потолок; чрез полминуты он уже опять сидел за столом, выпрямившись и вслушиваясь в болтовню разгорячившегося до последней степени Лебедева. — Мысль коварная и насмешливая, мысль шпигующая! — с жадностью подхватил Лебедев парадокс Евгения Павловича, — мысль, высказанная с целью подзадорить в драку противников, — но мысль верная! Потому что вы, светский пересмешник и кавалерист (хотя и не без способностей!), и сами не знаете, до какой степени ваша мысль есть глубокая мысль, есть верная мысль! Да-с. Закон саморазрушения и закон самосохранения одинаково сильны в человечестве! Дьявол одинаково владычествует человечеством до предела времен, еще нам неизвестного. Вы смеетесь? Вы не верите в дьявола? Неверие в дьявола есть французская мысль, есть легкая мысль. Вы знаете ли, кто есть дьявол? Знаете ли, как ему имя? И не зная даже имени его, вы смеетесь над формой его, по примеру Вольтерову, над копытами, хвостом и рогами его, вами же изобретенными; ибо нечистый дух есть великий и грозный дух, а не с копытами и с рогами, вами ему изобретенными. Но не в нем теперь дело!..

[¶66] “How do you know he is not the question now?” cried Hippolyte, laughing hysterically.

> Russian: — Почему вы знаете, что не в нем теперь дело? — крикнул вдруг Ипполит и захохотал как будто в припадке.

[¶67] “Another excellent idea, and worth considering!” replied Lebedeff. “But, again, that is not the question. The question at this moment is whether we have not weakened ‘the springs of life’ by the extension...”

> Russian: — Мысль ловкая и намекающая! — похвалил Лебедев. — Но опять-таки дело не в том, а вопрос у нас в том, что не ослабели ли «источники жизни» с усилением...

[¶68] “Of railways?” put in Colia eagerly.

> Russian: — Железных-то дорог? — крикнул Коля.

[¶69] “Not railways, properly speaking, presumptuous youth, but the general tendency of which railways may be considered as the outward expression and symbol. We hurry and push and hustle, for the good of humanity! ‘The world is becoming too noisy, too commercial!’ groans some solitary thinker. ‘Undoubtedly it is, but the noise of waggons bearing bread to starving humanity is of more value than tranquillity of soul,’ replies another triumphantly, and passes on with an air of pride. As for me, I don’t believe in these waggons bringing bread to humanity. For, founded on no moral principle, these may well, even in the act of carrying bread to humanity, coldly exclude a considerable portion of humanity from enjoying it; that has been seen more than once.”

> Russian: — Не железных путей сообщения, молодой, но азартный подросток, а всего того направления, которому железные дороги могут послужить, так сказать, картиной, выражением художественным. Спешат, гремят, стучат и торопятся для счастия, говорят, человечества! «Слишком шумно и промышленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного», — жалуется один удалившийся мыслитель. «Пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного», — отвечает тому победительно другой, разъезжающий повсеместно мыслитель, и уходит от него с тщеславием. Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было...

[¶70] “What, these waggons may coldly exclude?” repeated someone.

> Russian: — Это телеги-то могут прехладнокровно исключить? — подхватил кто-то.

[¶71] “That has been seen already,” continued Lebedeff, not deigning to notice the interruption. “Malthus was a friend of humanity, but, with ill-founded moral principles, the friend of humanity is the devourer of humanity, without mentioning his pride; for, touch the vanity of one of these numberless philanthropists, and to avenge his self-esteem, he will be ready at once to set fire to the whole globe; and to tell the truth, we are all more or less like that. I, perhaps, might be the first to set a light to the fuel, and then run away. But, again, I must repeat, that is not the question.”

> Russian: — Что уже и было, — подтвердил Лебедев, не удостоивая вниманием вопроса, — уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед человечества, не говоря о его тщеславии; ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных друзей человечества, и он тотчас же готов зажечь мир с четырех концов из мелкого мщения, — впрочем, так же точно, как и всякий из нас, говоря по справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и дров принесу, а сам прочь убегу. Но не в том опять дело!

[¶72] “What is it then, for goodness’ sake?”

> Russian: — Да в чем же, наконец?

[¶73] “He is boring us!”

> Russian: — Надоел!

[¶74] “The question is connected with the following anecdote of past times; for I am obliged to relate a story. In our times, and in our country, which I hope you love as much as I do, for as far as I am concerned, I am ready to shed the last drop of my blood...

> Russian: — Дело в следующем анекдоте из прошедших веков, ибо я в необходимости рассказать анекдот из прошедших веков. В наше время, в нашем отечестве, которое, надеюсь, вы любите одинаково со мной, господа, ибо я, с своей стороны, готов излить из себя даже всю кровь мою...

[¶75] “Go on! Go on!”

> Russian: — Дальше! Дальше!

[¶76] “In our dear country, as indeed in the whole of Europe, a famine visits humanity about four times a century, as far as I can remember; once in every twenty-five years. I won’t swear to this being the exact figure, but anyhow they have become comparatively rare.”

> Russian: — В нашем отечестве, равно как и в Европе, всеобщие, повсеместные и ужасные голода посещают человечество, по возможному исчислению и сколько запомнить могу, не чаще теперь как один раз в четверть столетия, другими словами, однажды в каждое двадцатипятилетие. Не спорю за точную цифру, но весьма редко сравнительно.

[¶77] “Comparatively to what?”

> Russian: — С чем сравнительно?

[¶78] “To the twelfth century, and those immediately preceding and following it. We are told by historians that widespread famines occurred in those days every two or three years, and such was the condition of things that men actually had recourse to cannibalism, in secret, of course. One of these cannibals, who had reached a good age, declared of his own free will that during the course of his long and miserable life he had personally killed and eaten, in the most profound secrecy, sixty monks, not to mention several children; the number of the latter he thought was about six, an insignificant total when compared with the enormous mass of ecclesiastics consumed by him. As to adults, laymen that is to say, he had never touched them.”

> Russian: — С двенадцатым столетием и с соседними ему столетиями с той и с другой стороны. Ибо тогда, как пишут и утверждают писатели, всеобщие голода в человечестве посещали его в два года раз или по крайней мере в три года раз, так что при таком положении вещей человек прибегал даже к антропофагии, хотя и сохраняя секрет. Один из таких тунеядцев, приближаясь к старости, объявил сам собою и без всякого принуждения, что он в продолжение долгой и скудной жизни своей умертвил и съел лично и в глубочайшем секрете шестьдесят монахов и несколько светских младенцев, — штук шесть, но не более, то есть необыкновенно мало сравнительно с количеством съеденного им духовенства. До светских же взрослых людей, как оказалось, он с этою целью никогда не дотрагивался.

[¶79] The president joined in the general outcry. “That’s impossible!” said he in an aggrieved tone. “I am often discussing subjects of this nature with him, gentlemen, but for the most part he talks nonsense enough to make one deaf: this story has no pretence of being true.”

> Russian: — Этого быть не может! — крикнул сам председатель, генерал, чуть даже не обиженным голосом. — Я часто с ним, господа, рассуждаю и спорю, и всё о подобных мыслях; но всего чаще он выставляет такие нелепости, что уши даже вянут, ни на грош правдоподобия!

[¶80] “General, remember the siege of Kars! And you, gentlemen, I assure you my anecdote is the naked truth. I may remark that reality, although it is governed by invariable law, has at times a resemblance to falsehood. In fact, the truer a thing is the less true it sounds.”

> Russian: — Генерал! Вспомни осаду Карса, а вы, господа, узнайте, что анекдот мой голая истина. От себя же замечу, что всякая почти действительность хотя и имеет непреложные законы свои, но почти всегда невероятна и неправдоподобна. И чем даже действительнее, тем иногда и неправдоподобнее.

[¶81] “But could anyone possibly eat sixty monks?” objected the scoffing listeners.

> Russian: — Да разве можно съесть шестьдесят монахов? — смеялись кругом.

[¶82] “It is quite clear that he did not eat them all at once, but in a space of fifteen or twenty years: from that point of view the thing is comprehensible and natural...”

> Russian: — Хоть он и съел их не вдруг, что очевидно, а, может быть, в пятнадцать или в двадцать лет, что уже совершенно понятно и натурально...

[¶83] “Natural?”

> Russian: — И натурально?

[¶84] “And natural,” repeated Lebedeff with pedantic obstinacy. “Besides, a Catholic monk is by nature excessively curious; it would be quite easy therefore to entice him into a wood, or some secret place, on false pretences, and there to deal with him as said. But I do not dispute in the least that the number of persons consumed appears to denote a spice of greediness.”

> Russian: — И натурально! — с педантским упорством отгрызался Лебедев. — Да и кроме всего, католический монах уже по самой натуре своей повадлив и любопытен, и его слишком легко заманить в лес или в какое-нибудь укромное место и там поступить с ним по-вышесказанному, — но я все-таки не оспариваю, что количество съеденных лиц оказалось чрезвычайное, даже до невоздержности.

[¶85] “It is perhaps true, gentlemen,” said the prince, quietly. He had been listening in silence up to that moment without taking part in the conversation, but laughing heartily with the others from time to time. Evidently he was delighted to see that everybody was amused, that everybody was talking at once, and even that everybody was drinking. It seemed as if he were not intending to speak at all, when suddenly he intervened in such a serious voice that everyone looked at him with interest.

> Russian: — Может быть, это и правда, господа, — заметил вдруг князь. До сих пор он в молчании слушал споривших и не ввязывался в разговор; часто от души смеялся вслед за всеобщими взрывами смеха. Видно было, что он ужасно рад тому, что так весело, так шумно; даже тому, что они так много пьют. Может быть, он и ни слова бы не сказал в целый вечер, но вдруг как-то вздумал заговорить. Заговорил же с чрезвычайною серьезностию, так что все вдруг обратились к нему с любопытством.

[¶86] “It is true that there were frequent famines at that time, gentlemen. I have often heard of them, though I do not know much history. But it seems to me that it must have been so. When I was in Switzerland I used to look with astonishment at the many ruins of feudal castles perched on the top of steep and rocky heights, half a mile at least above sea-level, so that to reach them one had to climb many miles of stony tracks. A castle, as you know, is, a kind of mountain of stones—a dreadful, almost an impossible, labour! Doubtless the builders were all poor men, vassals, and had to pay heavy taxes, and to keep up the priesthood. How, then, could they provide for themselves, and when had they time to plough and sow their fields? The greater number must, literally, have died of starvation. I have sometimes asked myself how it was that these communities were not utterly swept off the face of the earth, and how they could possibly survive. Lebedeff is not mistaken, in my opinion, when he says that there were cannibals in those days, perhaps in considerable numbers; but I do not understand why he should have dragged in the monks, nor what he means by that.”

> Russian: — Я, господа, про то собственно, что тогда бывали такие частые голода. Про это и я слышал, хотя и плохо знаю историю. Но, кажется, так и должно было быть. Когда я попал в швейцарские горы, я ужасно дивился развалинам старых рыцарских замков, построенных на склонах гор, по крутым скалам, и по крайней мере на полверсте отвесной высоты (это значит несколько верст тропинками). Замок известно что: это целая гора камней. Работа ужасная, невозможная! И это, уж конечно, построили все эти бедные люди, вассалы. Кроме того, они должны были платить всякие подати и содержать духовенство. Где же тут было себя пропитать и землю обработывать? Их же тогда было мало, должно быть, ужасно умирали с голоду, и есть буквально, может быть, было нечего. Я иногда даже думал: как это не пресекся тогда совсем этот народ и что-нибудь с ним не случилось, как он мог устоять и вынести? Что были людоеды, ri, может быть, очень много, то в этом Лебедев, без сомнения; прав; только вот я не знаю, почему именно он замешал тут монахов и что хочет этим сказать?

[¶87] “It is undoubtedly because, in the twelfth century, monks were the only people one could eat; they were the fat, among many lean,” said Gavrila Ardalionovitch.

> Russian: — Наверно, то, что в двенадцатом столетии только монахов и можно было есть, потому что только одни монахи и были жирны, — заметил Гаврила Ардалионович.

[¶88] “A brilliant idea, and most true!” cried Lebedeff, “for he never even touched the laity. Sixty monks, and not a single layman! It is a terrible idea, but it is historic, it is statistic; it is indeed one of those facts which enables an intelligent historian to reconstruct the physiognomy of a special epoch, for it brings out this further point with mathematical accuracy, that the clergy were in those days sixty times richer and more flourishing than the rest of humanity and perhaps sixty times fatter also...”

> Russian: — Великолепнейшая и вернейшая мысль! — крикнул Лебедев, — ибо до светских он даже и не прикоснулся. Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль, историческая мысль, статистическая мысль, наконец, и из таких-то фактов и воссоздается история у умеющего; ибо до цифирной точности возводится, что духовенство по крайней мере в шестьдесят раз жило счастливее и привольнее, чем всё остальное тогдашнее человечество. И, может быть, по крайней мере в шестьдесят раз было жирнее всего остального человечества...

[¶89] “You are exaggerating, you are exaggerating, Lebedeff!” cried his hearers, amid laughter.

> Russian: — Преувеличенье, преувеличенье, Лебедев! — хохотали кругом.

[¶90] “I admit that it is an historic thought, but what is your conclusion?” asked the prince. He spoke so seriously in addressing Lebedeff, that his tone contrasted quite comically with that of the others. They were very nearly laughing at him, too, but he did not notice it.

> Russian: — Я согласен, что историческая мысль, но к чему вы ведете? — продолжал спрашивать князь. (Он говорил с такою серьезностию и с таким отсутствием всякой шутки и насмешки над Лебедевым, над которым все смеялись, что тон его, среди общего тона всей компании, невольно становился комическим; еще немного,и стали бы подсмеиваться и над ним, но он не замечал этого).

[¶91] “Don’t you see he is a lunatic, prince?” whispered Evgenie Pavlovitch in his ear. “Someone told me just now that he is a bit touched on the subject of lawyers, that he has a mania for making speeches and intends to pass the examinations. I am expecting a splendid burlesque now.”

> Russian: — Разве вы не видите, князь, что это помешанный? — нагнулся к нему Евгений Павлович. — Мне давеча сказали здесь, что он помешался на адвокатстве и на речах адвокатских и хочет экзамен держать. Я жду славной пародии.

[¶92] “My conclusion is vast,” replied Lebedeff, in a voice like thunder. “Let us examine first the psychological and legal position of the criminal. We see that in spite of the difficulty of finding other food, the accused, or, as we may say, my client, has often during his peculiar life exhibited signs of repentance, and of wishing to give up this clerical diet. Incontrovertible facts prove this assertion. He has eaten five or six children, a relatively insignificant number, no doubt, but remarkable enough from another point of view. It is manifest that, pricked by remorse—for my client is religious, in his way, and has a conscience, as I shall prove later—and desiring to extenuate his sin as far as possible, he has tried six times at least to substitute lay nourishment for clerical. That this was merely an experiment we can hardly doubt: for if it had been only a question of gastronomic variety, six would have been too few; why only six? Why not thirty? But if we regard it as an experiment, inspired by the fear of committing new sacrilege, then this number six becomes intelligible. Six attempts to calm his remorse, and the pricking of his conscience, would amply suffice, for these attempts could scarcely have been happy ones. In my humble opinion, a child is too small; I should say, not sufficient; which would result in four or five times more lay children than monks being required in a given time. The sin, lessened on the one hand, would therefore be increased on the other, in quantity, not in quality. Please understand, gentlemen, that in reasoning thus, I am taking the point of view which might have been taken by a criminal of the middle ages. As for myself, a man of the late nineteenth century, I, of course, should reason differently; I say so plainly, and therefore you need not jeer at me nor mock me, gentlemen. As for you, general, it is still more unbecoming on your part. In the second place, and giving my own personal opinion, a child’s flesh is not a satisfying diet; it is too insipid, too sweet; and the criminal, in making these experiments, could have satisfied neither his conscience nor his appetite. I am about to conclude, gentlemen; and my conclusion contains a reply to one of the most important questions of that day and of our own! This criminal ended at last by denouncing himself to the clergy, and giving himself up to justice. We cannot but ask, remembering the penal system of that day, and the tortures that awaited him—the wheel, the stake, the fire!—we cannot but ask, I repeat, what induced him to accuse himself of this crime? Why did he not simply stop short at the number sixty, and keep his secret until his last breath? Why could he not simply leave the monks alone, and go into the desert to repent? Or why not become a monk himself? That is where the puzzle comes in! There must have been something stronger than the stake or the fire, or even than the habits of twenty years! There must have been an idea more powerful than all the calamities and sorrows of this world, famine or torture, leprosy or plague—an idea which entered into the heart, directed and enlarged the springs of life, and made even that hell supportable to humanity! Show me a force, a power like that, in this our century of vices and railways! I might say, perhaps, in our century of steamboats and railways, but I repeat in our century of vices and railways, because I am drunk but truthful! Show me a single idea which unites men nowadays with half the strength that it had in those centuries, and dare to maintain that the ‘springs of life’ have not been polluted and weakened beneath this ‘star,’ beneath this network in which men are entangled! Don’t talk to me about your prosperity, your riches, the rarity of famine, the rapidity of the means of transport! There is more of riches, but less of force. The idea uniting heart and soul to heart and soul exists no more. All is loose, soft, limp—we are all of us limp.... Enough, gentlemen! I have done. That is not the question. No, the question is now, excellency, I believe, to sit down to the banquet you are about to provide for us!”

> Russian: — Я веду к громадному выводу, — гремел между тем Лебедев. — Но разберем прежде всего психологическое и юридическое состояние преступника. Мы видим, что преступник, или, так сказать, мой клиент, несмотря на всю невозможность найти другое съедобное, несколько раз, в продолжение любопытной карьеры своей, обнаруживает желание раскаяться и отклоняет от себя духовенство. Мы видим это ясно из фактов: упоминается, что он все-таки съел же пять или шесть младенцев, сравнительно цифра ничтожная, но зато знаменательная в другом отношении. Видно, что, мучимый страшными угрызениями (ибо клиент мой — человек религиозный и совестливый, что я докажу) и чтоб уменьшить по возможности грех свой, он, в виде пробы, переменял шесть раз пищу монашескую на пищу светскую. Что в виде пробы, то это опять несомненно; ибо если бы только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком ничтожною: почему только шесть нумеров, а не тридцать? (Я беру половину на половину). Но если это была только проба, из одного отчаяния пред страхом кощунства и оскорбления церковного, то тогда цифра шесть становится слишком понятною; ибо шесть проб, чтоб удовлетворить угрызениям совести, слишком достаточно, так как пробы не могли же быть удачными. И, во-первых, по моему мнению, младенец слишком мал, то есть не крупен, так что за известное время светских младенцев потребовалось бы втрое, впятеро большая цифра, нежели духовных, так что и грех, если и уменьшался с одной стороны, то в конце концов увеличивался с другой, не качеством, так количеством. Рассуждая так, господа, я, конечно, снисхожу в сердце преступника двенадцатого столетия. Что же касается до меня, человека столетия девятнадцатого, то я, может быть, рассудил бы и иначе, о чем вас и уведомляю, так что нечего вам на меня, господа, зубы скалить, а вам, генерал, уж и совсем неприлично. Во-вторых, младенец, по моему личному мнению, непитателен, может быть, даже слишком сладок и приторен, так что, не удовлетворяя потребности, оставляет одни угрызения совести. Теперь заключение, финал, господа, финал, в котором заключается разгадка одного из величайших вопросов тогдашнего и нашего времени! Преступник кончает тем, что идет и доносит на себя духовенству и предает себя в руки правительству. Спрашивается, какие муки ожидали его по тогдашнему времени, какие колеса, костры и огни? Кто же толкал его идти доносить на себя? Почему не просто остановиться на цифре шестьдесят, сохраняя секрет до последнего своего издыхания? Почему не просто бросить монашество и жить в покаянии пустынником? Почему, наконец, не поступить самому в монашество? Вот тут и разгадка! Стало быть, было же нечто сильнейшее костров и огней и даже двадцатилетней привычки! Стало быть, была же мысль сильнейшая всех несчастий, неурожаев, истязаний, чумы, проказы и всего того ада, которого бы и не вынесло то человечество без той связующей, направляющей сердце и оплодотворяющей источники жизни мысли! Покажите же вы мне что-нибудь подобное такой силе в наш век пороков и железных дорог... то есть надо бы сказать: в наш век пароходов и железных дорог, но я говорю: в наш век пороков и железных дорог, потому что я пьян, но справедлив! Покажите мне связующую настоящее человечество мысль хоть вполовину такой силы, как в тех столетиях. И осмельтесь сказать, наконец, что не ослабели, не помутились источники жизни под этою «звездой», под этою сетью, опутавшею людей. И не пугайте меня вашим благосостоянием, вашими богатствами, редкостью голода и быстротой путей сообщения! Богатства больше, но силы меньше; связующей мысли не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели! Все, все, все мы упрели!.. Но довольно, и не в том теперь дело, а в том, что не распорядиться ли нам, достопочтенный князь, насчет приготовленной для гостей закусочки?

[¶93] Lebedeff had roused great indignation in some of his auditors (it should be remarked that the bottles were constantly uncorked during his speech); but this unexpected conclusion calmed even the most turbulent spirits. “That’s how a clever barrister makes a good point!” said he, when speaking of his peroration later on. The visitors began to laugh and chatter once again; the committee left their seats, and stretched their legs on the terrace. Keller alone was still disgusted with Lebedeff and his speech; he turned from one to another, saying in a loud voice:

> Russian: Лебедев, чуть не доведший некоторых из слушателей до настоящего негодования (надо заметить, что бутылки всё время не переставали откупориваться), неожиданным заключением своей речи насчет закусочки примирил с собой тотчас же всех противников. Сам он называл такое заключение «ловким, адвокатским оборотом дела». Веселый смех поднялся опять, гости оживились; все встали из-за стола, чтобы расправить члены и пройтись по террасе. Только Келлер остался недоволен речью Лебедева и был в чрезвычайном волнении.

[¶94] “He attacks education, he boasts of the fanaticism of the twelfth century, he makes absurd grimaces, and added to that he is by no means the innocent he makes himself out to be. How did he get the money to buy this house, allow me to ask?”

> Russian: — Нападает на просвещение, проповедует изуверство двенадцатого столетия, кривляется, и даже безо всякой сердечной невинности: сам-то чем он дом нажил, позвольте спросить? — говорил он вслух, останавливая всех и каждого.

[¶95] In another corner was the general, holding forth to a group of hearers, among them Ptitsin, whom he had buttonholed. “I have known,” said he, “a real interpreter of the Apocalypse, the late Gregory Semeonovitch Burmistroff, and he—he pierced the heart like a fiery flash! He began by putting on his spectacles, then he opened a large black book; his white beard, and his two medals on his breast, recalling acts of charity, all added to his impressiveness. He began in a stern voice, and before him generals, hard men of the world, bowed down, and ladies fell to the ground fainting. But this one here—he ends by announcing a banquet! That is not the real thing!”

> Russian: — Я видел настоящего толкователя Апокалипсиса, — говорил генерал в другом углу другим слушателям, и, между прочим, Птицыну, которого ухватил за пуговицу, — покойного Григория Семеновича Бурмистрова: тот, так" сказать, прожигал сердца. И во-первых, надевал очки, развертывал большую старинную книгу в черном кожаном переплете, ну, и при этом седая борода, две медали за пожертвования. Начинал сурово и строго, пред ним склонялись генералы, а дамы в обморок падали, ну — а этот заключает закуской! Ни на что не похоже!

[¶96] Ptitsin listened and smiled, then turned as if to get his hat; but if he had intended to leave, he changed his mind. Before the others had risen from the table, Gania had suddenly left off drinking, and pushed away his glass, a dark shadow seemed to come over his face. When they all rose, he went and sat down by Rogojin. It might have been believed that quite friendly relations existed between them. Rogojin, who had also seemed on the point of going away now sat motionless, his head bent, seeming to have forgotten his intention. He had drunk no wine, and appeared absorbed in reflection. From time to time he raised his eyes, and examined everyone present; one might have imagined that he was expecting something very important to himself, and that he had decided to wait for it. The prince had taken two or three glasses of champagne, and seemed cheerful. As he rose he noticed Evgenie Pavlovitch, and, remembering the appointment he had made with him, smiled pleasantly. Evgenie Pavlovitch made a sign with his head towards Hippolyte, whom he was attentively watching. The invalid was fast asleep, stretched out on the sofa.

> Russian: Птицын, слушавший генерала, улыбался и как будто собирался взяться за шляпу, но точно не решался или беспрерывно забывал о своем намерении. Ганя, еще до того времени, как встали из-за стола, вдруг перестал пить и отодвинул от себя бокал; что-то мрачное прошло по лицу его. Когда встали из-за стола, он подошел к Рогожину и сел с ним рядом. Можно было подумать, что они в самых приятельских отношениях. Рогожин, который вначале тоже несколько раз было собирался потихоньку уйти, сидел теперь неподвижно, потупив голову и как бы тоже забыв, что хотел уходить. Во весь вечер он не выпил ни одной капли вина и был очень задумчив; изредка только поднимал глаза и оглядывал всех и каждого. Теперь же можно было подумать, что он чего-то здесь ждет, чрезвычайно для него важного, и до времени решился не уходить. Князь выпил всего два или три бокала и был только весел. Привстав из-за стола, он встретил взгляд Евгения Павловича, вспомнил о предстоящем между ними объяснении и улыбнулся приветливо. Евгений Павлович кивнул ему головой и вдруг показал на Ипполита, которого пристально наблюдал в эту самую минуту. Ипполит спал, протянувшись на диване.

[¶97] “Tell me, prince, why on earth did this boy intrude himself upon you?” he asked, with such annoyance and irritation in his voice that the prince was quite surprised. “I wouldn’t mind laying odds that he is up to some mischief.”

> Russian: — Зачем, скажите, затесался к вам этот мальчишка, князь? — сказал он вдруг с такою явною досадой и даже со злобой, что князь удивился. — Бьюсь об заклад, у него недоброе на уме!

[¶98] “I have observed,” said the prince, “that he seems to be an object of very singular interest to you, Evgenie Pavlovitch. Why is it?” “You may add that I have surely enough to think of, on my own account, without him; and therefore it is all the more surprising that I cannot tear my eyes and thoughts away from his detestable physiognomy.” “Oh, come! He has a handsome face.”

> Russian: — Я заметил, — сказал князь, — мне показалось, по крайней мере, что он вас слишком интересует сегодня, Евгений Павлыч; это правда? — И прибавьте: при моих собственных обстоятельствах мне и самому есть о чем задуматься, так что я сам себе удивляюсь, что весь вечер не могу оторваться от этой противной физиономии! — У него лицо красивое...

[¶99] “Why, look at him—look at him now!”

> Russian: — Вот, вот, смотрите! — крикнул Евгений Павлович, дернув за руку князя, — вот!..

[¶100] The prince glanced again at Evgenie Pavlovitch with considerable surprise.

> Russian: Князь еще раз с удивлением оглядел Евгения Павловича.

## 33. Part Three · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/33/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/33/#p-N

[¶0] Hippolyte, who had fallen asleep during Lebedeff’s discourse, now suddenly woke up, just as though someone had jogged him in the side. He shuddered, raised himself on his arm, gazed around, and grew very pale. A look almost of terror crossed his face as he recollected.

> Russian: Ипполит, под конец диссертации Лебедева вдруг заснувший на диване, теперь вдруг проснулся, точно кто его толкнул в бок, вздрогнул, приподнялся, осмотрелся кругом и побледнел; в каком-то даже испуге озирался он кругом; но почти ужас выразился в его лице, когда он всё припомнил и сообразил.

[¶1] “What! are they all off? Is it all over? Is the sun up?” He trembled, and caught at the prince’s hand. “What time is it? Tell me, quick, for goodness’ sake! How long have I slept?” he added, almost in despair, just as though he had overslept something upon which his whole fate depended.

> Russian: — Что, они расходятся? Кончено? Всё кончено? Взошло солнце? — спрашивал он тревожно, хватая за руку князя. — Который час? Ради бога: час? Я проспал. Долго я спал? — прибавил он чуть не с отчаянным видом, точно он проспал что-то такое, от чего по крайней мере зависела вся судьба его.

[¶2] “You have slept seven or perhaps eight minutes,” said Evgenie Pavlovitch.

> Russian: — Вы спали семь или восемь минут, — ответил Евгений Павлович.

[¶3] Hippolyte gazed eagerly at the latter, and mused for a few moments.

> Russian: Ипполит жадно посмотрел на него и несколько мгновений соображал.

[¶4] “Oh, is that all?” he said at last. “Then I—”

> Russian: — А... только! Стало быть, я...

[¶5] He drew a long, deep breath of relief, as it seemed. He realized that all was not over as yet, that the sun had not risen, and that the guests had merely gone to supper. He smiled, and two hectic spots appeared on his cheeks.

> Russian: И он глубоко и жадно перевел дух, как бы сбросив с себя чрезвычайную тягость. Он догадался наконец, что ничего «не кончено», что еще не рассвело, что гости встали из-за стола только для закуски и что кончилась всего одна только болтовня Лебедева. Он улыбнулся, и чахоточный румянец, в виде двух ярких пятен, заиграл на щеках его.

[¶6] “So you counted the minutes while I slept, did you, Evgenie Pavlovitch?” he said, ironically. “You have not taken your eyes off me all the evening—I have noticed that much, you see! Ah, Rogojin! I’ve just been dreaming about him, prince,” he added, frowning. “Yes, by the by,” starting up, “where’s the orator? Where’s Lebedeff? Has he finished? What did he talk about? Is it true, prince, that you once declared that ‘beauty would save the world’? Great Heaven! The prince says that beauty saves the world! And I declare that he only has such playful ideas because he’s in love! Gentlemen, the prince is in love. I guessed it the moment he came in. Don’t blush, prince; you make me sorry for you. What beauty saves the world? Colia told me that you are a zealous Christian; is it so? Colia says you call yourself a Christian.”

> Russian: — А вы уж. и минуты считали, пока я спал, Евгений Павлыч, — подхватил он насмешливо, — вы целый вечер от меня не отрывались, я видел... А! Рогожин! Я видел его сейчас во сне, — прошептал он князю, нахмурившись и кивая на сидевшего у стола Рогожина, — ах, да, — перескочил он вдруг опять, — где же оратор, где ж Лебедев? Лебедев, стало быть, кончил? О чем он говорил? Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет «красота»? Господа, — закричал он громко всем, — князь утверждает, что мир спасет красота! А я утверждаю, что у него оттого такие игривые мысли, что он теперь влюблен. Господа, князь влюблен; давеча, только что он вошел, я в этом убедился. Не краснейте, князь, мне вас жалко станет. Какая красота спасет мир! Мне это Коля пересказал... Вы ревностный христианин? Коля говорит, вы сами себя называете христианином.

[¶7] The prince regarded him attentively, but said nothing.

> Russian: Князь рассматривал его внимательно и не ответил ему.

[¶8] “You don’t answer me; perhaps you think I am very fond of you?” added Hippolyte, as though the words had been drawn from him.

> Russian: — Вы не отвечаете мне? Вы, может быть, думаете, что я вас очень люблю? — прибавил вдруг Ипполит, точно сорвал.

[¶9] “No, I don’t think that. I know you don’t love me.”

> Russian: — Нет, не думаю. Я знаю, что вы меня не любите.

[¶10] “What, after yesterday? Wasn’t I honest with you?”

> Russian: — Как! Даже после вчерашнего? Вчера я был искренен с вами?

[¶11] “I knew yesterday that you didn’t love me.”

> Russian: — Я и вчера знал, что вы меня не любите.

[¶12] “Why so? why so? Because I envy you, eh? You always think that, I know. But do you know why I am saying all this? Look here! I must have some more champagne—pour me out some, Keller, will you?”

> Russian: — То есть, потому что я вам завидую, завидую? Вы всегда это думали и думаете теперь, но... но зачем я говорю вам об этом? Я хочу выпить еще шампанского; налейте мне, Келлер.

[¶13] “No, you’re not to drink any more, Hippolyte. I won’t let you.” The prince moved the glass away.

> Russian: — Вам нельзя больше пить, Ипполит, я вам не дам... И князь отодвинул от него бокал.

[¶14] “Well perhaps you’re right,” said Hippolyte, musing. “They might say—yet, devil take them! what does it matter?—prince, what can it matter what people will say of us _then_, eh? I believe I’m half asleep. I’ve had such a dreadful dream—I’ve only just remembered it. Prince, I don’t wish you such dreams as that, though sure enough, perhaps, I _don’t_ love you. Why wish a man evil, though you do not love him, eh? Give me your hand—let me press it sincerely. There—you’ve given me your hand—you must feel that I _do_ press it sincerely, don’t you? I don’t think I shall drink any more. What time is it? Never mind, I know the time. The time has come, at all events. What! they are laying supper over there, are they? Then this table is free? Capital, gentlemen! I—hem! these gentlemen are not listening. Prince, I will just read over an article I have here. Supper is more interesting, of course, but—”

> Russian: — И впрямь... — согласился он тотчас же, как бы задумываясь, — пожалуй, еще скажут... да черт ли мне в том, что они скажут! Не правда ли, не правда ли? Пускай их потом говорят, так ли, князь? И какое нам всем дело, что будет _потом!.._ Я, впрочем, спросонья. Какой я ужасный сон видел, теперь только припомнил... Я вам не желаю таких снов, князь, хоть я вас действительно, может быть, не люблю. Впрочем, если не любишь человека, зачем ему дурного желать, не правда ли? Что это я всё спрашиваю, всё-то я спрашиваю! Дайте мне вашу руку; я вам крепко пожму ее, вот так... Вы, однако ж, протянули мне руку? Стало быть, знаете, что я вам искренно ее пожимаю?.. Пожалуй, я не буду больше пить. Который час? Впрочем, не надо, я знаю который час. Пришел час! Теперь самое время. Что это, там в углу закуску ставят? Стало быть, этот стол свободен? Прекрасно! Господа, я... однако все эти господа и не слушают... я намерен прочесть одну статью, князь; закуска, конечно, интереснее, но...

[¶15] Here Hippolyte suddenly, and most unexpectedly, pulled out of his breast-pocket a large sealed paper. This imposing-looking document he placed upon the table before him.

> Russian: И вдруг, совершенно неожиданно, вытащил из своего верхнего бокового кармана большой, канцелярского размера, пакет, запечатанный большою красною печатью. Он положил его на стол пред собой.

[¶16] The effect of this sudden action upon the company was instantaneous. Evgenie Pavlovitch almost bounded off his chair in excitement. Rogojin drew nearer to the table with a look on his face as if he knew what was coming. Gania came nearer too; so did Lebedeff and the others—the paper seemed to be an object of great interest to the company in general.

> Russian: Эта неожиданность произвела эффект в не готовом к тому или, лучше сказать, в _готовом,_ но не к тому обществе. Евгений Павлович даже привскочил на своем стуле; Ганя быстро придвинулся к столу; Рогожин тоже, но с какою-то брюзгливою досадой, как бы понимая, в чем дело. Случившийся вблизи Лебедев подошел с любопытными глазками и смотрел на пакет, стараясь угадать, в чем дело.

[¶17] “What have you got there?” asked the prince, with some anxiety.

> Russian: — Что это у вас? — спросил с беспокойством князь.

[¶18] “At the first glimpse of the rising sun, prince, I will go to bed. I told you I would, word of honour! You shall see!” cried Hippolyte. “You think I’m not capable of opening this packet, do you?” He glared defiantly round at the audience in general. The prince observed that he was trembling all over.

> Russian: — С первым краешком солнца я улягусь, князь, я сказал; честное слово: увидите! — вскричал Ипполит. — Но... но... неужели вы думаете, что я не в состоянии распечатать этот пакет? — прибавил он, с каким-то вызовом обводя всех кругом глазами и как будто обращаясь ко всем безразлично. Князь заметил, что он весь дрожал.

[¶19] “None of us ever thought such a thing!” Muishkin replied for all. “Why should you suppose it of us? And what are you going to read, Hippolyte? What is it?” “Yes, what is it?” asked others. The packet sealed with red wax seemed to attract everyone, as though it were a magnet.

> Russian: — Мы никто этого и не думаем, — ответил князь за всех, — и почему вы думаете, что у кого-нибудь есть такая мысль, и что... что у вас за странная идея читать? Что у вас тут такое, Ипполит? — Что тут такое? Что с ним опять приключилось? — спрашивали кругом. Все подходили, иные еще закусывая; пакет с красною печатью всех притягивал, точно магнит.

[¶20] “I wrote this yesterday, myself, just after I saw you, prince, and told you I would come down here. I wrote all day and all night, and finished it this morning early. Afterwards I had a dream.”

> Russian: — Это я сам вчера написал, сейчас после того как дал вам слово, что приеду к вам жить, князь. Я писал это вчера весь день, потом ночь и кончил сегодня утром; ночью, под утро, я видел сон...

[¶21] “Hadn’t we better hear it tomorrow?” asked the prince timidly.

> Russian: — Не лучше ли завтра? — робко перебил князь.

[¶22] “Tomorrow ‘there will be no more time!’” laughed Hippolyte, hysterically. “You needn’t be afraid; I shall get through the whole thing in forty minutes, at most an hour! Look how interested everybody is! Everybody has drawn near. Look! look at them all staring at my sealed packet! If I hadn’t sealed it up it wouldn’t have been half so effective! Ha, ha! that’s mystery, that is! Now then, gentlemen, shall I break the seal or not? Say the word; it’s a mystery, I tell you—a secret! Prince, you know who said there would be ‘no more time’? It was the great and powerful angel in the Apocalypse.”

> Russian: — Завтра «времени больше не будет»! — истерически усмехнулся Ипполит. — Впрочем, не беспокойтесь, я прочту в сорок минут, ну — в час... И видите, как все интересуются; все подошли; все на мою печать смотрят, и ведь не запечатай я статью в пакет, не было бы никакого эффекта! Ха-ха! Вот что она значит, таинственность! Распечатывать или нет, господа? — крикнул он, смеясь своим странным смехом и сверкая глазами. — Тайна! Тайна! А помните, князь, кто провозгласил, что «времени больше не будет»? Это провозглашает огромный и могучий ангел в Апокалипсисе.

[¶23] “Better not read it now,” said the prince, putting his hand on the packet. “No, don’t read it!” cried Evgenie suddenly. He appeared so strangely disturbed that many of those present could not help wondering. “Reading? None of your reading now!” said somebody; “it’s supper-time.” “What sort of an article is it? For a paper? Probably it’s very dull,” said another. But the prince’s timid gesture had impressed even Hippolyte. “Then I’m not to read it?” he whispered, nervously. “Am I not to read it?” he repeated, gazing around at each face in turn. “What are you afraid of, prince?” he turned and asked the latter suddenly.

> Russian: — Лучше не читать! — воскликнул вдруг Евгений Павлович, но с таким нежданным в нем видом беспокойства, что многим показалось это странным. — Не читайте! — крикнул и князь, положив на пакет руку. — Какое чтение? теперь закуска, — заметил кто-то. — Статья? В журнал, что ли? — осведомился другой. — Может, скучно? — прибавил третий. — Да что тут такое? — осведомлялись остальные. Но пугливый жест князя точно испугал и самого Ипполита. — Так... не читать? — прошептал он ему как-то опасливо, с кривившеюся улыбкой на посиневших губах, — не читать? — пробормотал он, обводя взглядом всю публику, все глаза и лица, и как будто цепляясь опять за всех с прежнею, точно набрасывающеюся на всех экспансивностью, — вы... боитесь? — повернулся он опять к князю. — Чего? — спросил тот, всё более и более изменяясь.

[¶24] “What should I be afraid of?” “Has anyone a coin about them? Give me a twenty-copeck piece, somebody!” And Hippolyte leapt from his chair.

> Russian: — Есть у кого-нибудь двугривенный, двадцать копеек? — вскочил вдруг Ипполит со стула, точно его сдернули, — какая-нибудь монетка?

[¶25] “Here you are,” said Lebedeff, handing him one; he thought the boy had gone mad.

> Russian: — Вот! — подал тотчас же Лебедев; у него мелькнула мысль, что больной Ипполит пометался.

[¶26] “Vera Lukianovna,” said Hippolyte, “toss it, will you? Heads, I read, tails, I don’t.”

> Russian: — Вера Лукьяновна! — торопливо пригласил Ипполит, — возьмите, бросьте на стол: орел или решетка? Орел — так читать!

[¶27] Vera Lebedeff tossed the coin into the air and let it fall on the table. It was “heads.”

> Russian: Вера испуганно посмотрела на монетку, на Ипполита, потом на отца и как-то неловко, закинув кверху голову, как бы в том убеждении, что уж ей самой не надо смотреть на монетку, бросила ее на стол. Выпал орел.

[¶28] “Then I read it,” said Hippolyte, in the tone of one bowing to the fiat of destiny. He could not have grown paler if a verdict of death had suddenly been presented to him. “But after all, what is it? Is it possible that I should have just risked my fate by tossing up?” he went on, shuddering; and looked round him again. His eyes had a curious expression of sincerity. “That is an astonishing psychological fact,” he cried, suddenly addressing the prince, in a tone of the most intense surprise. “It is... it is something quite inconceivable, prince,” he repeated with growing animation, like a man regaining consciousness. “Take note of it, prince, remember it; you collect, I am told, facts concerning capital punishment... They told me so. Ha, ha! My God, how absurd!” He sat down on the sofa, put his elbows on the table, and laid his head on his hands. “It is shameful—though what does it matter to me if it is shameful? “Gentlemen, gentlemen! I am about to break the seal,” he continued, with determination. “I—I—of course I don’t insist upon anyone listening if they do not wish to.”

> Russian: — Читать! — прошептал Ипполит, как будто раздавленный решением судьбы; он не побледнел бы более, если б ему прочли смертный приговор. — А впрочем, — вздрогнул он вдруг, помолчав с полминуты, — что это? Неужели я бросал сейчас жребий? — с тою же напрашивающеюся откровенностью осмотрел он всех кругом. — Но ведь это удивительная психологическая черта! — вскричал он вдруг, обращаясь к князю, в искреннем изумлении. — Это... это непостижимая черта, князь! — подтвердил он, оживляясь и как бы приходя в себя. — Это вы запишите, князь, запомните, вы ведь, кажется, собираете материалы насчет смертной казни... Мне говорили, ха-ха! О боже, какая бестолковая нелепость! — Он сел на диван, облокотился на стол обоими локтями и схватил себя за голову. — Ведь это даже стыдно!.. А черт ли мне в том, что стыдно, — поднял он почти тотчас же голову. — Господа! Господа, я распечатываю пакет, — провозгласил он с какою-то внезапною решимостию, — я... я, впрочем, не принуждаю слушать!..

[¶29] With trembling fingers he broke the seal and drew out several sheets of paper, smoothed them out before him, and began sorting them.

> Russian: Дрожащими от волнения руками он распечатал пакет, вынул из него несколько листочков почтовой бумаги, мелко исписанных, положил их пред собой и стал расправлять их.

[¶30] “What on earth does all this mean? What’s he going to read?” muttered several voices. Others said nothing; but one and all sat down and watched with curiosity. They began to think something strange might really be about to happen. Vera stood and trembled behind her father’s chair, almost in tears with fright; Colia was nearly as much alarmed as she was. Lebedeff jumped up and put a couple of candles nearer to Hippolyte, so that he might see better.

> Russian: — Да что это? Да что тут такое? Что будут читать? — мрачно бормотали некоторые; другие молчали. Но все уселись и смотрели с любопытством. Может быть, действительно ждали чего-то необыкновенного. Вера уцепилась за стул отца и от испуга чуть не плакала; почти в таком же испуге был и Коля. Уже усевшийся Лебедев вдруг приподнялся, схватился за свечки и приблизил их ближе к Ипполиту, чтобы светлее было читать.

[¶31] “Gentlemen, this—you’ll soon see what this is,” began Hippolyte, and suddenly commenced his reading. “It’s headed, ‘A Necessary Explanation,’ with the motto, ‘_Après moi le déluge!_’ Oh, deuce take it all! Surely I can never have seriously written such a silly motto as that? Look here, gentlemen, I beg to give notice that all this is very likely terrible nonsense. It is only a few ideas of mine. If you think that there is anything mysterious coming—or in a word—”

> Russian: — Господа, это... это вы увидите сейчас что такое, — прибавил для чего-то Ипполит и вдруг начал чтение: — «Необходимое объяснение»! Эпиграф «Après moi de deluge»... Фу, черт возьми! — вскрикнул он, точно обжегшись, — неужели я мог серьезно поставить такой глупый эпиграф?.. Послушайте, господа!.. уверяю вас, что всё это в конце концов, может быть, ужаснейшие пустяки! Тут только некоторые мои мысли... Если вы думаете, что тут... что-нибудь таинственное или... запрещенное... одним словом...

[¶32] “Better read on without any more beating about the bush,” said Gania.

> Russian: — Читали бы без предисловий, — перебил Ганя.

[¶33] “Affectation!” remarked someone else.

> Russian: — Завилял! — прибавил кто-то.

[¶34] “Too much talk,” said Rogojin, breaking the silence for the first time.

> Russian: — Разговору много, — ввернул молчавший всё время Рогожин.

[¶35] Hippolyte glanced at him suddenly, and when their eyes met Rogojin showed his teeth in a disagreeable smile, and said the following strange words: “That’s not the way to settle this business, my friend; that’s not the way at all.”

> Russian: Ипполит вдруг посмотрел на него, и когда глаза их встретились, Рогожин горько и желчно осклабился и медленно произнес странные слова: — Не так этот предмет надо обделывать, парень, не так...

[¶36] Of course nobody knew what Rogojin meant by this; but his words made a deep impression upon all. Everyone seemed to see in a flash the same idea. As for Hippolyte, their effect upon him was astounding. He trembled so that the prince was obliged to support him, and would certainly have cried out, but that his voice seemed to have entirely left him for the moment. For a minute or two he could not speak at all, but panted and stared at Rogojin. At last he managed to ejaculate:

> Russian: Что хотел сказать Рогожин, конечно, никто не понял, но слова его произвели довольно странное впечатление на всех: всякого тронула краешком какая-то одна общая мысль. На Ипполита же слова эти произвели впечатление ужасное: он так задрожал, что князь протянул было руку, чтобы поддержать его, и он наверно бы вскрикнул, если бы видимо не оборвался вдруг его голос. Целую минуту он не мог выговорить слова, и, тяжело дыша, всё смотрел на Рогожина. Наконец, задыхаясь и с чрезвычайным усилием, выговорил:

[¶37] “Then it was _you_ who came—_you_—_you?_”

> Russian: — Так это вы... вы были... вы?

[¶38] “Came where? What do you mean?” asked Rogojin, amazed. But Hippolyte, panting and choking with excitement, interrupted him violently.

> Russian: — Что был? Что я? — ответил недоумевая Рогожин, но Ипполит, вспыхнув и почти с бешенством, вдруг его охватившим, резко и сильно вскричал:

[¶39] “_You_ came to me last week, in the night, at two o’clock, the day I was with you in the morning! Confess it was you!”

> Russian: — _Вы_ были у меня на прошлой неделе, ночью, во втором часу, в тот день, когда я к вам приходил утром, _вы!!_ Признавайтесь, вы?

[¶40] “Last week? In the night? Have you gone cracked, my good friend?”

> Russian: — На прошлой неделе, ночью? Да не спятил ли ты и впрямь с ума, парень?

[¶41] Hippolyte paused and considered a moment. Then a smile of cunning—almost triumph—crossed his lips.

> Russian: «Парень» опять с минуту помолчал, приставив указательный палец ко лбу и как бы соображая; но в бледной, всё так же кривившейся от страха улыбке его мелькнуло вдруг что-то как будто хитрое, даже торжествующее.

[¶42] “It was you,” he murmured, almost in a whisper, but with absolute conviction. “Yes, it was you who came to my room and sat silently on a chair at my window for a whole hour—more! It was between one and two at night; you rose and went out at about three. It was you, you! Why you should have frightened me so, why you should have wished to torment me like that, I cannot tell—but you it was.”

> Russian: — Это были вы! — повторил он наконец чуть не шепотом, но с чрезвычайным убеждением. — _Вы_ приходили ко мне и сидели молча у меня на стуле, у окна, целый час; больше; в первом и во втором часу пополуночи; вы потом встали и ушли в третьем часу... Это были вы, вы! Зачем вы пугали меня, зачем вы приходили мучить меня, — не понимаю, но это были вы!

[¶43] There was absolute hatred in his eyes as he said this, but his look of fear and his trembling had not left him.

> Russian: И во взгляде его мелькнула вдруг бесконечная ненависть, несмотря на всё еще не унимавшуюся в нем дрожь от испуга.

[¶44] “You shall hear all this directly, gentlemen. I—I—listen!”

> Russian: — Вы сейчас, господа, всё это узнаете, я... я... слушайте...

[¶45] He seized his paper in a desperate hurry; he fidgeted with it, and tried to sort it, but for a long while his trembling hands could not collect the sheets together. “He’s either mad or delirious,” murmured Rogojin. At last he began. For the first five minutes the reader’s voice continued to tremble, and he read disconnectedly and unevenly; but gradually his voice strengthened. Occasionally a violent fit of coughing stopped him, but his animation grew with the progress of the reading—as did also the disagreeable impression which it made upon his audience,—until it reached the highest pitch of excitement. Here is the article.

> Russian: Он опять, и ужасно торопясь, схватился за свои листочки; они расползлись и разрознились, он силился их сложить; они дрожали в его дрожавших руках; долго он не мог устроиться. Чтение наконец началось. Вначале, минут с пять, автор неожиданной _статьи_ всё еще задыхался и читал бессвязно и неровно; но потом голос его отвердел и стал вполне выражать смысл прочитанного. Иногда только довольно сильный кашель прерывал его; с половины статьи он сильно охрип; чрезвычайное одушевление, овладевавшее им всё более и более по мере чтения, под конец достигло высшей степени, как и болезненное впечатление на слушателей. Вот вся эта «статья».

[¶46] MY NECESSARY EXPLANATION.

> Russian: «МОЕ НЕОБХОДИМОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ»

[¶47] “_Après moi le déluge._

> Russian: «Après moi le déluge!»

[¶48] “Yesterday morning the prince came to see me. Among other things he asked me to come down to his villa. I knew he would come and persuade me to this step, and that he would adduce the argument that it would be easier for me to die ‘among people and green trees,’—as he expressed it. But today he did not say ‘die,’ he said ‘live.’ It is pretty much the same to me, in my position, which he says. When I asked him why he made such a point of his ‘green trees,’ he told me, to my astonishment, that he had heard that last time I was in Pavlofsk I had said that I had come ‘to have a last look at the trees.’ “When I observed that it was all the same whether one died among trees or in front of a blank brick wall, as here, and that it was not worth making any fuss over a fortnight, he agreed at once. But he insisted that the good air at Pavlofsk and the greenness would certainly cause a physical change for the better, and that my excitement, and my _dreams_, would be perhaps relieved. I remarked to him, with a smile, that he spoke like a materialist, and he answered that he had always been one. As he never tells a lie, there must be something in his words. His smile is a pleasant one. I have had a good look at him. I don’t know whether I like him or not; and I have no time to waste over the question. The hatred which I felt for him for five months has become considerably modified, I may say, during the last month. Who knows, perhaps I am going to Pavlofsk on purpose to see him! But why do I leave my chamber? Those who are sentenced to death should not leave their cells. If I had not formed a final resolve, but had decided to wait until the last minute, I should not leave my room, or accept his invitation to come and die at Pavlofsk. I must be quick and finish this explanation before tomorrow. I shall have no time to read it over and correct it, for I must read it tomorrow to the prince and two or three witnesses whom I shall probably find there. “As it will be absolutely true, without a touch of falsehood, I am curious to see what impression it will make upon me myself at the moment when I read it out. This is my ‘last and solemn’—but why need I call it that? There is no question about the truth of it, for it is not worthwhile lying for a fortnight; a fortnight of life is not itself worth having, which is a proof that I write nothing here but pure truth. (“N.B.—Let me remember to consider; am I mad at this moment, or not? or rather at these moments? I have been told that consumptives sometimes do go out of their minds for a while in the last stages of the malady. I can prove this tomorrow when I read it out, by the impression it makes upon the audience. I must settle this question once and for all, otherwise I can’t go on with anything.)

> Russian: «Вчера утром был у меня князь; между прочим, он уговорил меня переехать на свою дачу. Я так и знал, что он непременно будет на этом настаивать, и уверен был, что он так прямо и брякнет мне, что мне на даче будет „легче умирать между людьми и деревьями“, как он выражается. Но сегодня он не сказал _умереть,_ а сказал „будет легче прожить“, что, однако же, почти все равно для меня, в моем положении. Я спросил его, что он подразумевает под своими беспрерывными „деревьями“ и почему он мне так навязывает эти „деревья“, — и с удивлением узнал от него, что я сам будто бы на том вечере выразился, что приезжал в Павловск в последний раз посмотреть на деревья. Когда я заметил ему, что ведь всё равно умирать, что под деревьями, что смотря в окно на мои кирпичи, и что для двух недель нечего так церемониться, то он тотчас же согласился; но зелень и чистый воздух, по его мнению, непременно произведут во мне какую-нибудь физическую перемену, и мое волнение и _мои сны_ переменятся и, может быть, облегчатся. Я опять заметил ему смеясь, что он говорит как материалист. Он ответил мне с своею улыбкой, что он и всегда был материалист. Так как он никогда не лжет, то эти слова что-нибудь да означают. Улыбка его хороша; я разглядел его теперь внимательнее. Я не знаю, люблю или не люблю я его теперь; теперь мне некогда с этим возиться. Моя пятимесячная ненависть к нему, надо заметить, в последний месяц стала совсем утихать. Кто знает, может быть, я приезжал в Павловск, главное, чтоб его увидать. Но... зачем я оставлял тогда мою комнату? Приговоренный к смерти не должен оставлять своего угла; и если бы теперь я не принял окончательного решения, а решился бы, напротив, ждать до последнего часу, то, конечно, не оставил бы моей комнаты ни за что и не принял бы предложения переселиться к нему „умирать“ в Павловск. Мне нужно поспешить и кончить всё это „объяснение“ непременно до завтра. Стало быть, у меня не будет времени перечитать и поправить; перечту завтра, когда буду читать князю и двум-трем свидетелям, которых намерен найти у него. Так как тут не будет ни одного слова лжи, а всё одна правда, последняя и торжественная, то мне заранее любопытно, какое впечатление она произведет на меня самого в тот час и в ту минуту, когда я стану перечитывать? Впрочем, я напрасно написал слова „правда последняя и торжественная“; для двух недель и без того лгать не стоит, потому что я напишу одну правду. (NB. Не забыть мысли: не сумасшедший ли я в эту минуту, то есть минутами? Мне сказали утвердительно, что чахоточные в последней степени иногда сходят с ума на время. Поверить это завтра за чтением по впечатлению на слушателей. Этот вопрос непременно разрешить в полной точности; иначе нельзя ни к чему приступить).

[¶49] “I believe I have just written dreadful nonsense; but there’s no time for correcting, as I said before. Besides that, I have made myself a promise not to alter a single word of what I write in this paper, even though I find that I am contradicting myself every five lines. I wish to verify the working of the natural logic of my ideas tomorrow during the reading—whether I am capable of detecting logical errors, and whether all that I have meditated over during the last six months be true, or nothing but delirium.

> Russian: Мне кажется, я написал сейчас ужасную глупость; но переправлять мне некогда, я сказал; кроме того, я даю себе слово нарочно не переправлять в этой рукописи ни одной строчки, даже если б я сам заметил, что противоречу себе чрез каждые пять строк. Я хочу именно определить завтра за чтением, правильно ли логическое течение моей мысли; замечаю ли я ошибки мои, и верно ли, стало быть, всё то, что я в этой комнате в эти шесть месяцев передумал, или только один бред.

[¶50] “If two months since I had been called upon to leave my room and the view of Meyer’s wall opposite, I verily believe I should have been sorry. But now I have no such feeling, and yet I am leaving this room and Meyer’s brick wall _for ever_. So that my conclusion, that it is not worth while indulging in grief, or any other emotion, for a fortnight, has proved stronger than my very nature, and has taken over the direction of my feelings. But is it so? Is it the case that my nature is conquered entirely? If I were to be put on the rack now, I should certainly cry out. I should not say that it is not worth while to yell and feel pain because I have but a fortnight to live.

> Russian: Если б еще два месяца тому назад мне пришлось, как теперь, оставлять совсем мою комнату и проститься с Мейеровою стеной, то, я уверен, мне было бы грустно. Теперь же я ничего не ощущаю, а между тем завтра оставляю и комнату и стену, _навеки!_ Стало быть, убеждение мое, что для двух недель не стоит уже сожалеть или предаваться каким-нибудь ощущениям, одолело моею природой и может уже теперь приказывать всем моим чувствам. Но правда ли это? Правда ли, что моя природа побеждена теперь совершенно? Если бы меня стали теперь пытать, то я бы стал, наверно, кричать и не сказал бы, что не стоит кричать и чувствовать боль, потому что две недели только осталось жить.

[¶51] “But is it true that I have but a fortnight of life left to me? I know I told some of my friends that Doctor B. had informed me that this was the case; but I now confess that I lied; B. has not even seen me. However, a week ago, I called in a medical student, Kislorodoff, who is a Nationalist, an Atheist, and a Nihilist, by conviction, and that is why I had him. I needed a man who would tell me the bare truth without any humbug or ceremony—and so he did—indeed, almost with pleasure (which I thought was going a little too far). “Well, he plumped out that I had about a month left me; it might be a little more, he said, under favourable circumstances, but it might also be considerably less. According to his opinion I might die quite suddenly—tomorrow, for instance—there had been such cases. Only a day or two since a young lady at Colomna who suffered from consumption, and was about on a par with myself in the march of the disease, was going out to market to buy provisions, when she suddenly felt faint, lay down on the sofa, gasped once, and died. “Kislorodoff told me all this with a sort of exaggerated devil-may-care negligence, and as though he did me great honour by talking to me so, because it showed that he considered me the same sort of exalted Nihilistic being as himself, to whom death was a matter of no consequence whatever, either way. “At all events, the fact remained—a month of life and no more! That he is right in his estimation I am absolutely persuaded.

> Russian: Но правда ли то, что мне только две недели жить остается, а не больше? Тогда в Павловске я солгал: Б-н мне ничего не говорил и никогда не видал меня; но с неделю назад ко мне приводили студента Кислородова; по убеждениям своим он материалист, атеист и нигилист, вот почему я именно его и позвал: мне надо было человека, чтобы сказал мне наконец голую правду, не нежничая и без церемонии. Так он и сделал, и не только с готовностию и без церемонии, но даже с видимым удовольствием (что, по-моему, уж и лишнее). Он брякнул мне прямо, что мне осталось около месяца; может быть, несколько больше, если будут хорошие обстоятельства; но, может быть, даже и гораздо раньше умру. По его мнению, я могу умереть и внезапно, даже, например, завтра: такие факты бывали, и не далее как третьего дня одна молодая дама, в чахотке и в положении, сходном с моим, в Коломне, собиралась идти на рынок покупать провизию, но вдруг почувствовала себя дурно, легла на диван, вздохнула и умерла. Всё это Кислородов сообщил мне даже с некоторою щеголеватостию бесчувствия и неосторожности и как будто делая мне тем честь, то есть показывая тем, что принимает и меня за такое же всеотрицающее высшее существо, как и сам он, которому умереть, разумеется, ничего не стоит. В конце концов все-таки факт облиневанный: месяц и никак не более! Что он не ошибся в том, я совершенно уверен.

[¶52] “It puzzles me much to think how on earth the prince guessed yesterday that I have had bad dreams. He said to me, ‘Your excitement and dreams will find relief at Pavlofsk.’ Why did he say ‘dreams’? Either he is a doctor, or else he is a man of exceptional intelligence and wonderful powers of observation. (But that he is an ‘idiot,’ at bottom there can be no doubt whatever.) It so happened that just before he arrived I had a delightful little dream; one of a kind that I have hundreds of just now. I had fallen asleep about an hour before he came in, and dreamed that I was in some room, not my own. It was a large room, well furnished, with a cupboard, chest of drawers, sofa, and my bed, a fine wide bed covered with a silken counterpane. But I observed in the room a dreadful-looking creature, a sort of monster. It was a little like a scorpion, but was not a scorpion, but far more horrible, and especially so, because there are no creatures anything like it in nature, and because it had appeared to me for a purpose, and bore some mysterious signification. I looked at the beast well; it was brown in colour and had a shell; it was a crawling kind of reptile, about eight inches long, and narrowed down from the head, which was about a couple of fingers in width, to the end of the tail, which came to a fine point. Out of its trunk, about a couple of inches below its head, came two legs at an angle of forty-five degrees, each about three inches long, so that the beast looked like a trident from above. It had eight hard needle-like whiskers coming out from different parts of its body; it went along like a snake, bending its body about in spite of the shell it wore, and its motion was very quick and very horrible to look at. I was dreadfully afraid it would sting me; somebody had told me, I thought, that it was venomous; but what tormented me most of all was the wondering and wondering as to who had sent it into my room, and what was the mystery which I felt it contained. “It hid itself under the cupboard and under the chest of drawers, and crawled into the corners. I sat on a chair and kept my legs tucked under me. Then the beast crawled quietly across the room and disappeared somewhere near my chair. I looked about for it in terror, but I still hoped that as my feet were safely tucked away it would not be able to touch me. “Suddenly I heard behind me, and about on a level with my head, a sort of rattling sound. I turned sharp round and saw that the brute had crawled up the wall as high as the level of my face, and that its horrible tail, which was moving incredibly fast from side to side, was actually touching my hair! I jumped up—and it disappeared. I did not dare lie down on my bed for fear it should creep under my pillow. My mother came into the room, and some friends of hers. They began to hunt for the reptile and were more composed than I was; they did not seem to be afraid of it. But they did not understand as I did. “Suddenly the monster reappeared; it crawled slowly across the room and made for the door, as though with some fixed intention, and with a slow movement that was more horrible than ever. “Then my mother opened the door and called my dog, Norma. Norma was a great Newfoundland, and died five years ago. “She sprang forward and stood still in front of the reptile as if she had been turned to stone. The beast stopped too, but its tail and claws still moved about. I believe animals are incapable of feeling supernatural fright—if I have been rightly informed,—but at this moment there appeared to me to be something more than ordinary about Norma’s terror, as though it must be supernatural; and as though she felt, just as I did myself, that this reptile was connected with some mysterious secret, some fatal omen. “Norma backed slowly and carefully away from the brute, which followed her, creeping deliberately after her as though it intended to make a sudden dart and sting her. “In spite of Norma’s terror she looked furious, though she trembled in all her limbs. At length she slowly bared her terrible teeth, opened her great red jaws, hesitated—took courage, and seized the beast in her mouth. It seemed to try to dart out of her jaws twice, but Norma caught at it and half swallowed it as it was escaping. The shell cracked in her teeth; and the tail and legs stuck out of her mouth and shook about in a horrible manner. Suddenly Norma gave a piteous whine; the reptile had bitten her tongue. She opened her mouth wide with the pain, and I saw the beast lying across her tongue, and out of its body, which was almost bitten in two, came a hideous white-looking substance, oozing out into Norma’s mouth; it was of the consistency of a crushed black-beetle. Just then I awoke and the prince entered the room.”

> Russian: Удивило меня очень, почему князь так угадал давеча, что я вижу „дурные сны“; он сказал буквально, что в Павловске „мое волнение и _сны“_ переменятся. И почему же сны? Он или медик, или в самом деле необыкновенного ума и может очень многое угадывать. (Но что он в конце концов «идиот», в этом нет никакого сомнения). Как нарочно, пред самым его приходом я видел один хорошенький сон (впрочем, из тех, которые мне теперь снятся сотнями). Я заснул, — я думаю, за час до его прихода, — и видел, что я в одной комнате (но не в моей). Комната больше и выше моей, лучше меблирована, светлая; шкаф, комод, диван и моя кровать, большая и широкая и покрытая зеленым шелковым стеганым одеялом. Но в этой комнате я заметил одно ужасное животное, какое-то чудовище. Оно было вроде скорпиона, но не скорпион, а гаже и гораздо ужаснее, и, кажется, именно тем, что таких животных в природе нет, и что оно _нарочно_ у меня явилось, и что в этом самом заключается будто бы какая-то тайна. Я его очень хорошо разглядел: оно коричневое и скорлупчатое, пресмыкающийся гад длиной вершка в четыре, у головы толщиной в два пальца, к хвосту постепенно тоньше, так что самый кончик хвоста толщиной не больше десятой доли вершка. На вершок от головы из туловища выходят, под углом в сорок пять градусов, две лапы, по одной с каждой стороны, вершка по два длиной, так что всё животное представляется, если смотреть сверху, в виде трезубца. Головы я не рассмотрел, но видел два усика, не длинные, в виде двух крепких игл, тоже коричневые. Такие же два усика на конце хвоста и на конце каждой из лап, всего, стало быть, восемь усиков. Животное бегало по комнате очень быстро, упираясь лапами и хвостом, и когда бежало, то и туловище и лапы извивались как змейки, с необыкновенною быстротой, несмотря на скорлупу, и на это было очень гадко смотреть. Я ужасно боялся, что оно меня ужалит; мне сказали, что оно ядовитое, но я больше всего мучился тем, кто его прислал в мою комнату, что хотят мне сделать и в чем тут тайна? Оно пряталось под комод, под шкаф, заползало в углы. Я сел на стул с ногами и поджал их под себя. Оно быстро перебежало наискось всю комнату и исчезло где-то около моего стула. Я в страхе осматривался, но так как я сидел поджав ноги, то и надеялся, что оно не всползет на стул. Вдруг я услышал сзади меня, почти у головы моей, какой-то трескучий шелест; я обернулся и увидел, что гад всползает по стене и уже наравне с моею головой и касается даже моих волос хвостом, который вертелся и извивался с чрезвычайною быстротой. Я вскочил, исчезло и животное. На кровать я боялся лечь, чтобы оно не заползло под подушку. В комнату пришли моя мать и какой-то ее знакомый. Они стали ловить гадину, но были спокойнее, чем я, и даже не боялись. Но они ничего не понимали. Вдруг гад выполз опять; он полз в этот раз очень тихо и как будто с каким-то особым намерением, медленно извиваясь, что было еще отвратительнее, опять наискось комнаты, к дверям. Тут моя мать отворила дверь и кликнула Норму, нашу собаку, — огромный тернёф, черный и лохматый; умерла пять лет тому назад. Она бросилась в комнату и стала над гадиной как вкопанная. Остановился и гад, но всё еще извиваясь и пощелкивая по полу концами лап и хвоста. Животные не могут чувствовать мистического испуга, если не ошибаюсь; но в эту минуту мне показалось, что в испуге Нормы было что-то как будто очень необыкновенное, как будто тоже почти мистическое, и что она, стало быть, тоже предчувствует, как и я, что в звере заключается что-то роковое и какая-то тайна. Она медленно отодвигалась назад перед гадом, тихо и осторожно ползшим на нее; он, кажется, хотел вдруг на нее броситься и ужалить. Но несмотря на весь испуг, Норма смотрела ужасно злобно, хоть и дрожала всеми членами. Вдруг она медленно оскалила свои страшные зубы, открыла всю свою огромную красную пасть, приноровилась, изловчилась, решилась и вдруг схватила гада зубами. Должно быть, гад сильно рванулся, чтобы выскользнуть, так что Норма еще раз поймала его, уже на лету, и два раза всею пастью вобрала его в себя, всё на лету, точно глотая. Скорлупа затрещала на ее зубах; хвостик животного и лапы, выходившие из пасти, шевелились с ужасною быстротой. Вдруг Норма жалобно взвизгнула: гадина успела-таки ужалить ей язык. С визгом и воем она раскрыла от боли рот, и я увидел, что разгрызенная гадина еще шевелилась у нее поперек рта, выпуская из своего полураздавленного туловища на ее язык множество белого сока, похожего на сок раздавленного черного таракана... Тут я проснулся, и вошел князь».

[¶53] “Gentlemen!” said Hippolyte, breaking off here, “I have not done yet, but it seems to me that I have written down a great deal here that is unnecessary,—this dream—”

> Russian: — Господа, — сказал Ипполит, вдруг отрываясь от чтения и даже почти застыдившись, — я не перечитывал, но, кажется, я действительно много лишнего написал. Этот сон...

[¶54] “You have indeed!” said Gania.

> Russian: — Есть-таки, — поспешил ввернуть Ганя.

[¶55] “There is too much about myself, I know, but—” As Hippolyte said this his face wore a tired, pained look, and he wiped the sweat off his brow.

> Russian: — Тут слишком много личного, соглашаюсь, то есть собственно обо мне... Говоря это, Ипполит имел усталый и расслабленный вид и обтирал пот с своего лба платком.

[¶56] “Yes,” said Lebedeff, “you certainly think a great deal too much about yourself.”

> Russian: — Да-с, слишком уж собой интересуетесь, — прошипел Лебедев.

[¶57] “Well—gentlemen—I do not force anyone to listen! If any of you are unwilling to sit it out, please go away, by all means!”

> Russian: — Я, господа, никого не принуждаю, опять-таки; кто не хочет, тот может и удалиться.

[¶58] “He turns people out of a house that isn’t his own,” muttered Rogojin.

> Russian: — Прогоняет... из чужого дома, — чуть слышно проворчал Рогожин.

[¶59] “Suppose we all go away?” said Ferdishenko suddenly.

> Russian: — А как мы все вдруг встанем и удалимся? — проговорил внезапно Фердыщенко, до сих пор, впрочем, не осмеливавшийся вслух говорить.

[¶60] Hippolyte clutched his manuscript, and gazing at the last speaker with glittering eyes, said: “You don’t like me at all!” A few laughed at this, but not all. “Hippolyte,” said the prince, “give me the papers, and go to bed like a sensible fellow. We’ll have a good talk tomorrow, but you really mustn’t go on with this reading; it is not good for you!” “How can I? How can I?” cried Hippolyte, looking at him in amazement. “Gentlemen! I was a fool! I won’t break off again. Listen, everyone who wants to!”

> Russian: Ипполит вдруг опустил глаза и схватился за рукопись; но в ту же секунду поднял опять голову и, сверкая глазами, с двумя красными пятнами на щеках, проговорил, в упор смотря на Фердыщенка: — Вы меня совсем не любите! Раздался смех; впрочем, большинство не смеялось. Ипполит покраснел ужасно. — Ипполит, — сказал князь, — закройте вашу рукопись и отдайте ее мне, а сами ложитесь спать здесь, в моей комнате. Мы поговорим пред сном и завтра; но с тем, чтоб уж никогда не развертывать эти листы. Хотите? — Разве это возможно? — посмотрел на него Ипполит в решительном удивлении. — Господа! — крикнул он опять, лихорадочно оживляясь, — глупый эпизод, в котором я не умел вести себя. Более прерывать чтение не буду. Кто хочет слушать — слушай...

[¶61] He gulped down some water out of a glass standing near, bent over the table, in order to hide his face from the audience, and recommenced. “The idea that it is not worth while living for a few weeks took possession of me a month ago, when I was told that I had four weeks to live, but only partially so at that time. The idea quite overmastered me three days since, that evening at Pavlofsk. The first time that I felt really impressed with this thought was on the terrace at the prince’s, at the very moment when I had taken it into my head to make a last trial of life. I wanted to see people and trees (I believe I said so myself), I got excited, I maintained Burdovsky’s rights, ‘my neighbour!’—I dreamt that one and all would open their arms, and embrace me, that there would be an indescribable exchange of forgiveness between us all! In a word, I behaved like a fool, and then, at that very same instant, I felt my ‘last conviction.’ I ask myself now how I could have waited six months for that conviction! I knew that I had a disease that spares no one, and I really had no illusions; but the more I realized my condition, the more I clung to life; I wanted to live at any price. I confess I might well have resented that blind, deaf fate, which, with no apparent reason, seemed to have decided to crush me like a fly; but why did I not stop at resentment? Why did I begin to live, knowing that it was not worthwhile to begin? Why did I attempt to do what I knew to be an impossibility? And yet I could not even read a book to the end; I had given up reading. What is the good of reading, what is the good of learning anything, for just six months? That thought has made me throw aside a book more than once.

> Russian: Он поскорей глотнул из стакана воды, поскорей облокотился на стол, чтобы закрыться от взглядов, и с упорством стал продолжать чтение. Стыд скоро, впрочем, прошел... «Идея о том (продолжал он читать), что не стоит жить несколько недель, стала одолевать меня настоящим образом, я думаю, с месяц назад, когда мне оставалось жить еще четыре недели, но совершенно овладела мною только три дня назад, когда я возвратился с того вечера в Павловске. Первый момент полного, непосредственного проникновения этою мыслью произошел на террасе у князя, именно в то самое мгновение, когда я вздумал сделать последнюю пробу жизни, хотел видеть людей и деревья (пусть это я сам говорил), горячился, настаивал на праве Бурдовского, „моего ближнего“, и мечтал, что все они вдруг растопырят руки, и примут меня в свои объятия, и попросят у меня в чем-то прощения, а я у них; одним словом, я кончил как бездарный дурак. И вот в эти-то часы и вспыхнуло во мне „последнее убеждение“. Удивляюсь теперь, каким образом я мог жить целые шесть месяцев без этого „убеждения“! Я положительно знал, что у меня чахотка, и неизлечимая; я не обманывал себя и понимал дело ясно. Но чем яснее я его понимал, тем судорожнее мне хотелось жить; я цеплялся за жизнь и хотел жить во что бы то ни стало. Согласен, что я мог тогда злиться на темный и глухой жребий, распорядившийся раздавить меня как муху и, конечно, не зная зачем; но зачем же я не кончил одною злостью? Зачем я действительно _начинал_ жить, зная, что мне уже нельзя начинать; пробовал, зная, что мне уже нечего пробовать? А между тем я даже книги не мог прочесть и перестал читать: к чему читать, к чему узнавать на шесть месяцев? Эта мысль заставляла меня не раз бросать книгу.

[¶62] “Yes, that wall of Meyer’s could tell a tale if it liked. There was no spot on its dirty surface that I did not know by heart. Accursed wall! and yet it is dearer to me than all the Pavlofsk trees!—That is—it _would_ be dearer if it were not all the same to me, now!

> Russian: Да, эта Мейерова стена может много пересказать! Много я на ней записал. Не было пятна на этой грязной стене, которого бы я не заучил. Проклятая стена! А все-таки она мне дороже всех павловских деревьев, то есть должна бы быть всех дороже, если бы мне не было теперь всё равно.

[¶63] “I remember now with what hungry interest I began to watch the lives of other people—interest that I had never felt before! I used to wait for Colia’s arrival impatiently, for I was so ill myself, then, that I could not leave the house. I so threw myself into every little detail of news, and took so much interest in every report and rumour, that I believe I became a regular gossip! I could not understand, among other things, how all these people—with so much life in and before them—do not become _rich_—and I don’t understand it now. I remember being told of a poor wretch I once knew, who had died of hunger. I was almost beside myself with rage! I believe if I could have resuscitated him I would have done so for the sole purpose of murdering him! “Occasionally I was so much better that I could go out; but the streets used to put me in such a rage that I would lock myself up for days rather than go out, even if I were well enough to do so! I could not bear to see all those preoccupied, anxious-looking creatures continuously surging along the streets past me! Why are they always anxious? What is the meaning of their eternal care and worry? It is their wickedness, their perpetual detestable malice—that’s what it is—they are all full of malice, malice! “Whose fault is it that they are all miserable, that they don’t know how to live, though they have fifty or sixty years of life before them? Why did that fool allow himself to die of hunger with sixty years of unlived life before him? “And everyone of them shows his rags, his toil-worn hands, and yells in his wrath: ‘Here are we, working like cattle all our lives, and always as hungry as dogs, and there are others who do not work, and are fat and rich!’ The eternal refrain! And side by side with them trots along some wretched fellow who has known better days, doing light porter’s work from morn to night for a living, always blubbering and saying that ‘his wife died because he had no money to buy medicine with,’ and his children dying of cold and hunger, and his eldest daughter gone to the bad, and so on. Oh! I have no pity and no patience for these fools of people. Why can’t they be Rothschilds? Whose fault is it that a man has not got millions of money like Rothschild? If he has life, all this must be in his power! Whose fault is it that he does not know how to live his life?

> Russian: Припоминаю теперь, с каким жадным интересом я стал следить тогда за _ихнею_ жизнью; такого интереса прежде не бывало. Я с нетерпением и с бранью ждал иногда Колю, когда сам становился так болен, что не мог выходить из комнаты. Я до того вникал во все мелочи, интересовался всякими слухами, что, кажется, сделался сплетником. Я не понимал, например, как эти люди, имея столько жизни, не умеют сделаться богачами (впрочем, не понимаю и теперь). Я знал одного бедняка, про которого мне потом рассказывали, что он умер с голоду, и, помню, это вывело меня из себя: если бы можно было этого бедняка оживить, я бы, кажется, казнил его. Мне иногда становилось легче на целые недели, и я мог выходить на улицу; но улица стала наконец производить во мне такое озлобление, что я по целым дням нарочно сидел взаперти, хотя и мог выходить, как и все. Я не мог выносить этого шныряющего, суетящегося, вечно озабоченного, угрюмого и встревоженного народа, который сновал около меня по тротуарам. К чему их вечная печаль, вечная их тревога и суета; вечная угрюмая злость их (потому что они злы, злы, злы)? Кто виноват, что они несчастны и не умеют жить, имея впереди по шестидесяти лет жизни? Зачем Зарницын допустил себя умереть с голоду, имея у себя шестьдесят лет впереди? И каждый-то показывает свое рубище, свои рабочие руки, злится и кричит: „Мы работаем как волы, мы трудимся, мы голодны как собаки и бедны! Другие не работают и не трудятся, а они богаты!“ (Вечный припев!). Рядом с ними бегает и суетится с утра до ночи какой-нибудь несчастный сморчок „из благородных“, Иван Фомич Суриков, — в нашем доме, над нами живет, — вечно с продранными локтями, с обсыпавшимися пуговицами, у разных людей на посылках, по чьим-нибудь поручениям, да еще с утра до ночи. Разговоритесь с ним: „Беден, нищ и убог, умерла жена, лекарства купить было не на что, а зимой заморозили ребенка; старшая дочь на содержанье пошла...“ — вечно хнычет, вечно плачется! О, никакой, никакой во мне не было жалости к этим дуракам, ни теперь, ни прежде, — я с гордостью это говорю! Зачем же он сам не Ротшильд? Кто виноват, что у него нет миллионов, как у Ротшильда, что у него нет горы золотых империалов и наполеондоров, такой горы, такой точно высокой горы, как на масленице под балаганами! Коли он живет, стало быть, всё в его власти! Кто виноват, что он этого не понимает?

[¶64] “Oh! it’s all the same to me now—_now!_ But at that time I would soak my pillow at night with tears of mortification, and tear at my blanket in my rage and fury. Oh, how I longed at that time to be turned out—_me_, eighteen years old, poor, half-clothed, turned out into the street, quite alone, without lodging, without work, without a crust of bread, without relations, without a single acquaintance, in some large town—hungry, beaten (if you like), but in good health—and _then_ I would show them—

> Russian: О, теперь мне уже всё равно, теперь уже мне некогда злиться, но тогда, тогда, повторяю, я буквально грыз по ночам мою подушку и рвал мое одеяло от бешенства. О, как я мечтал тогда, как желал, как нарочно желал, чтобы меня, восемнадцатилетнего, едва одетого, едва прикрытого, выгнали вдруг на улицу и оставили совершенно одного, без квартиры, без работы, без куска хлеба, без родственников, без единого знакомого человека в огромнейшем городе, голодного, прибитого (тем лучше!), но здорового, и тут-то бы я показал...

[¶65] “What would I show them?

> Russian: Что показал?

[¶66] “Oh, don’t think that I have no sense of my own humiliation! I have suffered already in reading so far. Which of you all does not think me a fool at this moment—a young fool who knows nothing of life—forgetting that to live as I have lived these last six months is to live longer than grey-haired old men. Well, let them laugh, and say it is all nonsense, if they please. They may say it is all fairy-tales, if they like; and I have spent whole nights telling myself fairy-tales. I remember them all. But how can I tell fairy-tales now? The time for them is over. They amused me when I found that there was not even time for me to learn the Greek grammar, as I wanted to do. ‘I shall die before I get to the syntax,’ I thought at the first page—and threw the book under the table. It is there still, for I forbade anyone to pick it up.

> Russian: О, неужели вы полагаете, что я не знаю, как унизил себя и без того уже моим „Объяснением“! Ну, кто же не сочтет меня за сморчка, не знающего жизни, забыв, что мне уже не восемнадцать лет; забыв, что так жить, как я жил в эти шесть месяцев, значит уже дожить до седых волос! Но пусть смеются и говорят, что всё это сказки. Я и вправду рассказывал себе сказки. Я наполнял ими целые ночи мои напролет; я их все припоминаю теперь. Но неужели же мне их теперь опять пересказывать, — теперь, когда уж и для меня миновала пора сказок? И кому же! Ведь я тешился ими тогда, когда ясно видел, что мне даже и грамматику греческую запрещено изучать, как раз было мне и вздумалось: „Еще до синтаксиса не дойду, как помру“, — подумал я с первой страницы и бросил книгу под стол. Она и теперь там валяется; я запретил Матрене ее подымать.

[¶67] “If this ‘Explanation’ gets into anybody’s hands, and they have patience to read it through, they may consider me a madman, or a schoolboy, or, more likely, a man condemned to die, who thought it only natural to conclude that all men, excepting himself, esteem life far too lightly, live it far too carelessly and lazily, and are, therefore, one and all, unworthy of it. Well, I affirm that my reader is wrong again, for my convictions have nothing to do with my sentence of death. Ask them, ask any one of them, or all of them, what they mean by happiness! Oh, you may be perfectly sure that if Columbus was happy, it was not after he had discovered America, but when he was discovering it! You may be quite sure that he reached the culminating point of his happiness three days before he saw the New World with his actual eyes, when his mutinous sailors wanted to tack about, and return to Europe! What did the New World matter after all? Columbus had hardly seen it when he died, and in reality he was entirely ignorant of what he had discovered. The important thing is life—life and nothing else! What is any ‘discovery’ whatever compared with the incessant, eternal discovery of life? “But what is the use of talking? I’m afraid all this is so commonplace that my confession will be taken for a schoolboy exercise—the work of some ambitious lad writing in the hope of his work ‘seeing the light’; or perhaps my readers will say that ‘I had perhaps something to say, but did not know how to express it.’ “Let me add to this that in every idea emanating from genius, or even in every serious human idea—born in the human brain—there always remains something—some sediment—which cannot be expressed to others, though one wrote volumes and lectured upon it for five-and-thirty years. There is always a something, a remnant, which will never come out from your brain, but will remain there with you, and you alone, for ever and ever, and you will die, perhaps, without having imparted what may be the very essence of your idea to a single living soul. “So that if I cannot now impart all that has tormented me for the last six months, at all events you will understand that, having reached my ‘last convictions,’ I must have paid a very dear price for them. That is what I wished, for reasons of my own, to make a point of in this my ‘Explanation.’

> Russian: Пусть тот, кому попадется в руки мое „Объяснение“ и у кого станет терпения прочесть его, сочтет меня за помешанного или даже за гимназиста, а вернее всего, за приговоренного к смерти, которому, естественно, стало казаться, что все люди, кроме него, слишком жизнью не дорожат, слишком дешево повадились тратить ее, слишком лениво, слишком бессовестно ею пользуются, а стало быть, все до единого недостойны ее! И что же? Я объявляю, что читатель мой ошибется и что убеждение мое совершенно независимо от моего смертного приговора. Спросите, спросите их только, как они все, сплошь до единого, понимают, в чем счастье? О, будьте уверены, что Колумб был счастлив не тогда, когда открыл Америку, а когда открывал ее; будьте уверены, что самый высокий момент его счастья был, может быть, ровно за три дня до открытия Нового Света, когда бунтующий экипаж в отчаянии чуть не поворотил корабля в Европу, назад! Не в Новом Свете тут дело, хотя бы он провалился. Колумб помер, почти не видав его и, в сущности, не зная, что он открыл. Дело в жизни, в одной жизни, — в открывании ее, беспрерывном и вечном, а совсем не в открытии! Но что говорить! Я подозреваю, что всё, что я говорю теперь, так похоже на самые общие фразы, что меня, наверно, сочтут за ученика низшего класса, представляющего свое сочинение на „восход солнца“, или скажут, что я, может быть, и хотел что-то высказать, но при всем моем желании не сумел... „развиться“. Но, однако ж, прибавлю, что во всякой гениальной или новой человеческой мысли, или просто даже во всякой серьезной человеческой мысли, зарождающейся в чьей-нибудь голове, всегда остается нечто такое, чего никак нельзя передать другим людям, хотя бы вы исписали целые томы и растолковывали вашу мысль тридцать пять лет; всегда останется нечто, что ни за что не захочет выйти из-под вашего черепа и останется при вас навеки; с тем вы и умрете, не передав никому, может быть, самого-то главного из вашей идеи. Но если и я теперь тоже не сумел передать всего того, что меня в эти шесть месяцев мучило, то по крайней мере поймут, что, достигнув моего теперешнего „последнего убеждения“, я слишком, может быть, дорого заплатил за него; вот это-то я и считал необходимым, для известных мне целей, выставить на вид в моем „Объяснении“.

[¶68] “But let me resume.”

> Russian: Но, однако ж, я продолжаю».

## 34. Part Three · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/34/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/34/#p-N

[¶0] “I will not deceive you. ‘Reality’ got me so entrapped in its meshes now and again during the past six months, that I forgot my ‘sentence’ (or perhaps I did not wish to think of it), and actually busied myself with affairs. “A word as to my circumstances. When, eight months since, I became very ill, I threw up all my old connections and dropped all my old companions. As I was always a gloomy, morose sort of individual, my friends easily forgot me; of course, they would have forgotten me all the same, without that excuse. My position at home was solitary enough. Five months ago I separated myself entirely from the family, and no one dared enter my room except at stated times, to clean and tidy it, and so on, and to bring me my meals. My mother dared not disobey me; she kept the children quiet, for my sake, and beat them if they dared to make any noise and disturb me. I so often complained of them that I should think they must be very fond, indeed, of me by this time. I think I must have tormented ‘my faithful Colia’ (as I called him) a good deal too. He tormented me of late; I could see that he always bore my tempers as though he had determined to ‘spare the poor invalid.’ This annoyed me, naturally. He seemed to have taken it into his head to imitate the prince in Christian meekness! Surikoff, who lived above us, annoyed me, too. He was so miserably poor, and I used to prove to him that he had no one to blame but himself for his poverty. I used to be so angry that I think I frightened him eventually, for he stopped coming to see me. He was a most meek and humble fellow, was Surikoff. (N.B.—They say that meekness is a great power. I must ask the prince about this, for the expression is his.) But I remember one day in March, when I went up to his lodgings to see whether it was true that one of his children had been starved and frozen to death, I began to hold forth to him about his poverty being his own fault, and, in the course of my remarks, I accidentally smiled at the corpse of his child. Well, the poor wretch’s lips began to tremble, and he caught me by the shoulder, and pushed me to the door. ‘Go out,’ he said, in a whisper. I went out, of course, and I declare I _liked_ it. I liked it at the very moment when I was turned out. But his words filled me with a strange sort of feeling of disdainful pity for him whenever I thought of them—a feeling which I did not in the least desire to entertain. At the very moment of the insult (for I admit that I did insult him, though I did not mean to), this man could not lose his temper. His lips had trembled, but I swear it was not with rage. He had taken me by the arm, and said, ‘Go out,’ without the least anger. There was dignity, a great deal of dignity, about him, and it was so inconsistent with the look of him that, I assure you, it was quite comical. But there was no anger. Perhaps he merely began to despise me at that moment. “Since that time he has always taken off his hat to me on the stairs, whenever I met him, which is a thing he never did before; but he always gets away from me as quickly as he can, as though he felt confused. If he did despise me, he despised me ‘meekly,’ after his own fashion. “I dare say he only took his hat off out of fear, as it were, to the son of his creditor; for he always owed my mother money. I thought of having an explanation with him, but I knew that if I did, he would begin to apologize in a minute or two, so I decided to let him alone.

> Russian: «Не хочу солгать: действительность ловила и меня на крючок в эти шесть месяцев и до того иногда увлекала, что я забывал о моем приговоре или, лучше, не хотел о нем думать и даже делал дела. Кстати, о тогдашней моей обстановке. Когда я, месяцев восемь назад, стал уж очень болен, то прекратил все мои сношения и оставил всех бывших моих товарищей. Так как я и всегда был человек довольно угрюмый, то товарищи легко забыли меня; конечно, они забыли бы меня и без этого обстоятельства. Обстановка моя дома, то есть „в семействе“, была тоже уединенная. Месяцев пять назад я раз навсегда заперся изнутри и отделил себя от комнат семьи совершенно. Меня постоянно слушались, и никто не смел войти ко мне, кроме как в определенный час убрать комнату и принести мне обедать. Мать трепетала пред моими приказаниями и даже не смела предо мною нюнить, когда я решался иногда впускать ее к себе. Детей она постоянно за меня колотила, чтобы не шумели и меня не беспокоили; я таки часто на их крик жаловался; то-то, должно быть, они меня теперь любят! „Верного Колю“, как я его прозвал, я тоже, думаю, мучил порядочно. В последнее время и он меня мучил: всё это было натурально, люди и созданы, чтобы друг друга мучить. Но я заметил, что он переносит мою раздражительность так, как будто заранее дал себе слово щадить больного. Естественно, это меня раздражало; но, кажется, он вздумал подражать князю в „христианском смирении“, что было уже несколько смешно. Это мальчик молодой и горячий и, конечно, всему подражает; но мне казалось иногда, что ему пора бы жить и своим умом. Я его очень люблю. Мучил я тоже и Сурикова, жившего над нами и бегавшего с утра до ночи по чьим-то поручениям; я постоянно доказывал ему, что он сам виноват в своей бедности, так что он наконец испугался и ходить ко мне перестал. Это очень смиренный человек, смиреннейшее существо (NB. Говорят, смирение есть страшная сила; надо справиться об этом у князя, это его собственное выражение); но когда я, в марте месяце, поднялся к нему наверх, чтобы посмотреть, как они там „заморозили“, по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он „сам виноват“, то у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною рукой схватив меня за плечо, другою показал мне дверь и тихо, то есть чуть не шепотом, проговорил мне: „Ступайте-с!“. Я вышел, и мне это очень понравилось, понравилось тогда же, даже в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго производили на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать. Даже в минуту такого оскорбления (я ведь чувствую же, что я оскорбил его, хоть и не имел этого намерения), даже в такую минуту этот человек не мог разозлиться! Запрыгали у него тогда губы вовсе не от злости, я клятву даю: схватил он меня за руку и выговорил свое великолепное „ступайте-с“ решительно не сердясь. Достоинство было, даже много, даже вовсе ему и не к лицу (так что, по правде, тут много было и комического), но злости не было. Может быть, он просто вдруг стал презирать меня. С той поры, раза два-три, как я встретил его на лестнице, он стал вдруг снимать предо мною шляпу, чего никогда прежде не делывал, но уже не останавливался, как прежде, а пробегал, сконфузившись, мимо. Если он и презирал меня, то все-таки по-своему: он _„смиренно_ презирал“. А может быть, он снимал свою шляпу просто из страха, как сыну своей кредиторши, потому что он матери моей постоянно должен и никак не в силах выкарабкаться из долгов. И даже это всего вероятнее.. Я хотел было с ним объясниться, и знаю наверно, что он чрез десять минут стал бы просить у меня прощения; но я рассудил, что лучше его уж не трогать.

[¶1] “Just about that time, that is, the middle of March, I suddenly felt very much better; this continued for a couple of weeks. I used to go out at dusk. I like the dusk, especially in March, when the night frost begins to harden the day’s puddles, and the gas is burning. “Well, one night in the Shestilavochnaya, a man passed me with a paper parcel under his arm. I did not take stock of him very carefully, but he seemed to be dressed in some shabby summer dust-coat, much too light for the season. When he was opposite the lamp-post, some ten yards away, I observed something fall out of his pocket. I hurried forward to pick it up, just in time, for an old wretch in a long kaftan rushed up too. He did not dispute the matter, but glanced at what was in my hand and disappeared. “It was a large old-fashioned pocket-book, stuffed full; but I guessed, at a glance, that it had anything in the world inside it, except money. “The owner was now some forty yards ahead of me, and was very soon lost in the crowd. I ran after him, and began calling out; but as I knew nothing to say excepting ‘hey!’ he did not turn round. Suddenly he turned into the gate of a house to the left; and when I darted in after him, the gateway was so dark that I could see nothing whatever. It was one of those large houses built in small tenements, of which there must have been at least a hundred. “When I entered the yard I thought I saw a man going along on the far side of it; but it was so dark I could not make out his figure. “I crossed to that corner and found a dirty dark staircase. I heard a man mounting up above me, some way higher than I was, and thinking I should catch him before his door would be opened to him, I rushed after him. I heard a door open and shut on the fifth storey, as I panted along; the stairs were narrow, and the steps innumerable, but at last I reached the door I thought the right one. Some moments passed before I found the bell and got it to ring. “An old peasant woman opened the door; she was busy lighting the ‘samovar’ in a tiny kitchen. She listened silently to my questions, did not understand a word, of course, and opened another door leading into a little bit of a room, low and scarcely furnished at all, but with a large, wide bed in it, hung with curtains. On this bed lay one Terentich, as the woman called him, drunk, it appeared to me. On the table was an end of candle in an iron candlestick, and a half-bottle of vodka, nearly finished. Terentich muttered something to me, and signed towards the next room. The old woman had disappeared, so there was nothing for me to do but to open the door indicated. I did so, and entered the next room.

> Russian: В это самое время, то есть около того времени, как Суриков „заморозил“ ребенка, около половины марта, мне стало вдруг почему-то гораздо легче, и так продолжалось недели две. Я стал выходить, всего чаще под сумерки. Я любил мартовские сумерки, когда начинало морозить и когда зажигали газ; ходил иногда далеко. Раз, в Шестилавочной, меня обогнал в темноте какой-то „из благородных“, я его не разглядел хорошенько; он нес что-то завернутое в бумаге и одет был в каком-то кургузом и безобразном пальтишке, — не по сезону легко. Когда он поравнялся с фонарем, шагах предо мной в десяти, я заметил, что у него что-то выпало из кармана. Я поспешил поднять — и было время, потому что уже подскочил какой-то в длинном кафтане, но, увидев вещь в моих руках, спорить не стал, бегло заглянул мне в руки и проскользнул мимо. Эта вещь была большой, сафьянный, старого устройства и туго набитый бумажник; но почему-то я с первого взгляда угадал, что в нем было что угодно, но только не деньги. Потерявший прохожий шел уже шагах в сорока предо мной и скоро за толпой пропал из виду. Я побежал и стал ему кричать; но так как кроме „эй!“ мне нечего было крикнуть, то он и не обернулся. Вдруг он шмыгнул налево, в ворота одного дома. Когда я вбежал в ворота, под которыми было очень темно, уже никого не было. Дом был огромной величины, одна из тех громадин, которые строятся аферистами для мелких квартир; в иных из таких домов бывает иногда нумеров до ста. Когда я пробежал ворота, мне показалось, что в правом, заднем углу огромного двора как будто идет человек, хотя в темноте я едва лишь мог различать. Добежав до угла, я увидел вход на лестницу; лестница была узкая, чрезвычайно грязная и совсем неосвещенная; но слышалось, что в высоте взбегал еще по ступенькам человек, и я пустился на лестницу, рассчитывая, что, покамест ему где-нибудь отопрут, я его догоню. Так и вышло. Лестницы были прекоротенькие, число их было бесконечное, так что я ужасно задохся; дверь отворили и затворили опять в пятом этаже, я это угадал еще тремя лестницами ниже. Покамест я взбежал, пока отдышался на площадке, пока искал звонка, прошло несколько минут. Мне отворила наконец одна баба, которая в крошечной кухне вздувала самовар; она выслушала молча мои вопросы, ничего, конечно, не поняла и молча отворила мне дверь в следующую комнату, тоже маленькую, ужасно низенькую, с скверною необходимою мебелью и с широкою огромною постелью под занавесками, на которой лежал „Терентьич“ (так кликнула баба), мне показалось, хмельной. На столе догорал огарок в железном ночнике и стоял полуштоф, почти опорожненный. Терентьич что-то промычал мне лежа и махнул на следующую дверь, а баба ушла, так что мне ничего не оставалось, как отворить эту дверь. Я так и сделал и вошел в следующую комнату.

[¶2] “This was still smaller than the other, so cramped that I could scarcely turn round; a narrow single bed at one side took up nearly all the room. Besides the bed there were only three common chairs, and a wretched old kitchen-table standing before a small sofa. One could hardly squeeze through between the table and the bed. “On the table, as in the other room, burned a tallow candle-end in an iron candlestick; and on the bed there whined a baby of scarcely three weeks old. A pale-looking woman was dressing the child, probably the mother; she looked as though she had not as yet got over the trouble of childbirth, she seemed so weak and was so carelessly dressed. Another child, a little girl of about three years old, lay on the sofa, covered over with what looked like a man’s old dress-coat. “At the table stood a man in his shirt sleeves; he had thrown off his coat; it lay upon the bed; and he was unfolding a blue paper parcel in which were a couple of pounds of bread, and some little sausages. “On the table along with these things were a few old bits of black bread, and some tea in a pot. From under the bed there protruded an open portmanteau full of bundles of rags. In a word, the confusion and untidiness of the room were indescribable. “It appeared to me, at the first glance, that both the man and the woman were respectable people, but brought to that pitch of poverty where untidiness seems to get the better of every effort to cope with it, till at last they take a sort of bitter satisfaction in it. When I entered the room, the man, who had entered but a moment before me, and was still unpacking his parcels, was saying something to his wife in an excited manner. The news was apparently bad, as usual, for the woman began whimpering. The man’s face seemed to me to be refined and even pleasant. He was dark-complexioned, and about twenty-eight years of age; he wore black whiskers, and his lip and chin were shaved. He looked morose, but with a sort of pride of expression. A curious scene followed.

> Russian: Эта комната была еще уже и теснее предыдущей, так что я не знал даже где повернуться; узкая, односпальная кровать в углу занимала ужасно много места; прочей мебели было всего три простые стула, загроможденные всякими лохмотьями, и самый простой кухонный деревянный стол пред стареньким клеенчатым диваном, так что между столом и кроватью почти уже нельзя было пройти. На столе горел такой же железный ночник с сальною свечкой, как и в той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть, трехнедельный, судя по крику; его „переменяла“, то есть перепеленывала, больная и бледная женщина, кажется молодая, в сильном неглиже и, может быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и кричал в ожидании тощей груди. На диване спал другой ребенок, трехлетняя девочка, прикрытая, кажется, фраком. У стола стоял господин в очень истрепанном сюртуке (он уже снял пальто, и оно лежало па кровати) и развертывал синюю бумагу, в которой было завернуто фунта два пшеничного хлеба и две маленькие колбасы. На столе, кроме того, был чайник с чаем и валялись куски черного хлеба. Из-под кровати высовывался незапертый чемодан и торчали два узла с каким-то тряпьем. Одним словом, был страшный беспорядок. Мне показалось с первого взгляда, что оба они — и господин, и дама — люди порядочные, но доведенные бедностью до того унизительного состояния, в котором беспорядок одолевает наконец всякую попытку бороться с ним и даже доводит людей до горькой потребности находить в самом беспорядке этом, каждый день увеличивающемся, какое-то горькое и как будто мстительное ощущение удовольствия. Когда я вошел, господин этот, тоже только что предо мною вошедший и развертывавший свои припасы, о чем-то быстро и горячо переговаривался с женой; та хоть и не кончила еще пеленания, но уже успела занюнить; известия были, должно быть, скверные, по обыкновению. Лицо этого господина, которому было лет двадцать восемь на вид, смуглое и сухое, обрамленное черными бакенбардами, с выбритым до лоску подбородком, показалось мне довольно приличным и даже приятным; оно было угрюмо, с угрюмым взглядом, но с каким-то болезненным оттенком гордости, слишком легко раздражающейся. Когда я вошел, произошла странная сцена.

[¶3] “There are people who find satisfaction in their own touchy feelings, especially when they have just taken the deepest offence; at such moments they feel that they would rather be offended than not. These easily-ignited natures, if they are wise, are always full of remorse afterwards, when they reflect that they have been ten times as angry as they need have been. “The gentleman before me gazed at me for some seconds in amazement, and his wife in terror; as though there was something alarmingly extraordinary in the fact that anyone could come to see them. But suddenly he fell upon me almost with fury; I had had no time to mutter more than a couple of words; but he had doubtless observed that I was decently dressed and, therefore, took deep offence because I had dared enter his den so unceremoniously, and spy out the squalor and untidiness of it. “Of course he was delighted to get hold of someone upon whom to vent his rage against things in general. “For a moment I thought he would assault me; he grew so pale that he looked like a woman about to have hysterics; his wife was dreadfully alarmed.

> Russian: Есть люди, которые в своей раздражительной обидчивости находят чрезвычайное наслаждение, и особенно когда она в них доходит (что случается всегда очень быстро) до последнего предела; в это мгновение им даже, кажется, приятнее быть обиженными, чем не обиженными. Эти раздражающиеся всегда потом ужасно мучатся раскаянием, если они умны, разумеется, и в состоянии сообразить, что разгорячились в десять раз более, чем следовало. Господин этот некоторое время смотрел на меня с изумлением, а жена с испугом, как будто в том была страшная диковина, что и к ним кто-нибудь мог войти; но вдруг он набросился на меня чуть не с бешенством; я не успел еще пробормотать двух слов, а он, особенно видя, что я одет порядочно, почел, должно быть, себя страшно обиженным тем, что я осмелился так бесцеремонно заглянуть в его угол и увидать всю безобразную обстановку, которой он сам так стыдился. Конечно, он обрадовался случаю сорвать хоть на ком-нибудь свою злость на все свои неудачи. Одну минуту я даже думал, что он бросится в драку; он побледнел, точно в женской истерике, и ужасно испугал жену.

[¶4] “‘How dare you come in so? Be off!’ he shouted, trembling all over with rage and scarcely able to articulate the words. Suddenly, however, he observed his pocketbook in my hand.

> Russian: — Как вы смели так войти? Вон! — кричал он, дрожа и даже едва выговаривая слова. Но вдруг он увидал в руках моих свой бумажник.

[¶5] “‘I think you dropped this,’ I remarked, as quietly and drily as I could. (I thought it best to treat him so.) For some while he stood before me in downright terror, and seemed unable to understand. He then suddenly grabbed at his side-pocket, opened his mouth in alarm, and beat his forehead with his hand.

> Russian: — Кажется, вы обронили, — сказал я как можно спокойнее и суше. (Так, впрочем, и следовало). Тот стоял предо мной в совершенном испуге и некоторое время как будто понять ничего не мог; потом быстро схватился за свой боковой карман, разинул рот от ужаса и ударил себя рукой по лбу.

[¶6] “‘My God!’ he cried, ‘where did you find it? How?’ I explained in as few words as I could, and as drily as possible, how I had seen it and picked it up; how I had run after him, and called out to him, and how I had followed him upstairs and groped my way to his door.

> Russian: — Боже! Где вы нашли? Каким образом? Я объяснил в самых коротких словах и по возможности еще суше, как я поднял бумажник, как я бежал и звал его и как, наконец, по догадке и почти ощупью, взбежал за ним по лестнице.

[¶7] “‘Gracious Heaven!’ he cried, ‘all our papers are in it! My dear sir, you little know what you have done for us. I should have been lost—lost!’

> Russian: — О боже! — вскрикнул он, обращаясь к жене, — тут все наши документы, тут мои последние инструменты, тут всё... о милостивый государь, знаете ли вы, что вы для меня сделали? Я бы пропал!

[¶8] “I had taken hold of the door-handle meanwhile, intending to leave the room without reply; but I was panting with my run upstairs, and my exhaustion came to a climax in a violent fit of coughing, so bad that I could hardly stand. “I saw how the man dashed about the room to find me an empty chair, how he kicked the rags off a chair which was covered up by them, brought it to me, and helped me to sit down; but my cough went on for another three minutes or so. When I came to myself he was sitting by me on another chair, which he had also cleared of the rubbish by throwing it all over the floor, and was watching me intently.

> Russian: Я схватился между тем за ручку двери, чтобы, не отвечая, уйти; но я сам задыхался, и вдруг волнение мое разразилось таким сильнейшим припадком кашля, что я едва мог устоять. Я видел, как господин бросался во все стороны, чтобы найти мне порожний стул, как он схватил наконец с одного стула лохмотья, бросил их на пол и, торопясь, подал мне стул, осторожно меня усаживая. Но кашель мой продолжался и не унимался еще минуты три. Когда я очнулся, он уже сидел подле меня на другом стуле, с которого тоже, вероятно, сбросил лохмотья на пол, и пристально в меня всматривался.

[¶9] “‘I’m afraid you are ill?’ he remarked, in the tone which doctors use when they address a patient. ‘I am myself a medical man’ (he did not say ‘doctor’), with which words he waved his hands towards the room and its contents as though in protest at his present condition. ‘I see that you—’

> Russian: — Вы, кажется... страдаете? — проговорил он тем тоном, каким обыкновенно говорят доктора, приступая к больному. — Я сам... медик (он не сказал: доктор), — и, проговорив это, он для чего-то указал мне рукой на комнату, как бы протестуя против своего теперешнего положения, — я вижу, что вы...

[¶10] “‘I’m in consumption,’ I said laconically, rising from my seat.

> Russian: — У меня чахотка, — проговорил я как можно короче и встал.

[¶11] “He jumped up, too.

> Russian: Вскочил тотчас и он.

[¶12] “‘Perhaps you are exaggerating—if you were to take proper measures perhaps—”

> Russian: — Может быть, вы преувеличиваете и... приняв средства...

[¶13] “He was terribly confused and did not seem able to collect his scattered senses; the pocket-book was still in his left hand.

> Russian: Он был очень сбит с толку и как будто всё еще не мог прийти в себя; бумажник торчал у него в левой руке.

[¶14] “‘Oh, don’t mind me,’ I said. ‘Dr. B—— saw me last week’ (I lugged him in again), ‘and my hash is quite settled; pardon me—’ I took hold of the door-handle again. I was on the point of opening the door and leaving my grateful but confused medical friend to himself and his shame, when my damnable cough got hold of me again. “My doctor insisted on my sitting down again to get my breath. He now said something to his wife who, without leaving her place, addressed a few words of gratitude and courtesy to me. She seemed very shy over it, and her sickly face flushed up with confusion. I remained, but with the air of a man who knows he is intruding and is anxious to get away. The doctor’s remorse at last seemed to need a vent, I could see.

> Russian: — О, не беспокойтесь, — перебил я опять, хватаясь за ручку двери, — меня смотрел на прошлой неделе Б — н (опять я ввернул тут Б — на), — и дело мое решенное. Извините... Я было опять хотел отворить дверь и оставить моего сконфузившегося, благодарного и раздавленного стыдом доктора, но проклятый кашель как раз опять захватил меня. Тут мой доктор настоял, чтоб я опять присел отдохнуть; он обратился к жене, и та, не оставляя своего места, проговорила мне несколько благодарных и приветливых слов. При этом она очень сконфузилась, так что даже румянец заиграл на ее бледно-желтых, сухих щеках. Я остался, но с таким видом, который каждую секунду показывал, что ужасно боюсь их стеснить (так и следовало). Раскаяние моего доктора наконец замучило его, я это видел.

[¶15] “‘If I—’ he began, breaking off abruptly every other moment, and starting another sentence. ‘I—I am so very grateful to you, and I am so much to blame in your eyes, I feel sure, I—you see—’ (he pointed to the room again) ‘at this moment I am in such a position—’

> Russian: — Если я... — начал он, поминутно обрывая и перескакивая, — я так вам благодарен и так виноват пред вами... я... вы видите... — он опять указал на комнату, — в настоящую минуту я нахожусь в таком положении...

[¶16] “‘Oh!’ I said, ‘there’s nothing to see; it’s quite a clear case—you’ve lost your post and have come up to make explanations and get another, if you can!’

> Russian: — О, — сказал я, — нечего и видеть; дело известное; вы, должно быть, потеряли место и приехали объясняться и опять искать места?

[¶17] “‘How do you know that?’ he asked in amazement.

> Russian: — Почему... вы узнали? — спросил он с удивлением.

[¶18] “‘Oh, it was evident at the first glance,’ I said ironically, but not intentionally so. ‘There are lots of people who come up from the provinces full of hope, and run about town, and have to live as best they can.’

> Russian: — С первого взгляда видно, — отвечал я поневоле насмешливо. — Сюда много приезжают из провинций с надеждами, бегают и так вот и живут.

[¶19] “He began to talk at once excitedly and with trembling lips; he began complaining and telling me his story. He interested me, I confess; I sat there nearly an hour. His story was a very ordinary one. He had been a provincial doctor; he had a civil appointment, and had no sooner taken it up than intrigues began. Even his wife was dragged into these. He was proud, and flew into a passion; there was a change of local government which acted in favour of his opponents; his position was undermined, complaints were made against him; he lost his post and came up to Petersburg with his last remaining money, in order to appeal to higher authorities. Of course nobody would listen to him for a long time; he would come and tell his story one day and be refused promptly; another day he would be fed on false promises; again he would be treated harshly; then he would be told to sign some documents; then he would sign the paper and hand it in, and they would refuse to receive it, and tell him to file a formal petition. In a word he had been driven about from office to office for five months and had spent every farthing he had; his wife’s last rags had just been pawned; and meanwhile a child had been born to them and—and today I have a final refusal to my petition, and I have hardly a crumb of bread left—I have nothing left; my wife has had a baby lately—and I—I—’

> Russian: Он вдруг заговорил с жаром, с дрожащими губами; он стал жаловаться, стал рассказывать и, признаюсь, увлек меня; я просидел у него почти час. Он рассказал мне свою историю, впрочем очень обыкновенную. Он был лекарем в губернии, имел казенное место, но тут начались какие-то интриги, в которые вмешали даже жену его. Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он потерял место и на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались принять, что он написал, велели подать просьбу, — одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел всё; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился ребенок, и, и... „сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила. Я, я...“.

[¶20] “He sprang up from his chair and turned away. His wife was crying in the corner; the child had begun to moan again. I pulled out my note-book and began writing in it. When I had finished and rose from my chair he was standing before me with an expression of alarmed curiosity.

> Russian: Он вскочил со стула и отвернулся. Жена его плакала в углу, ребенок начал опять пищать. Я вынул мою записную книжку и стал в нее записывать. Когда я кончил и встал, он стоял предо мной и глядел с боязливым любопытством.

[¶21] “‘I have jotted down your name,’ I told him, ‘and all the rest of it—the place you served at, the district, the date, and all. I have a friend, Bachmatoff, whose uncle is a councillor of state and has to do with these matters, one Peter Matveyevitch Bachmatoff.’

> Russian: — Я записал ваше имя, — сказал я ему, — ну, и всё прочее: место служения, имя вашего губернатора, числа, месяцы. У меня есть один товарищ, еще по школе, Бахмутов, а у него дядя Петр Матвеевич Бахмутов, действительный статский советник и служит директором...

[¶22] “‘Peter Matveyevitch Bachmatoff!’ he cried, trembling all over with excitement. ‘Why, nearly everything depends on that very man!’

> Russian: — Петр Матвеевич Бахмутов! — вскрикнул мой медик, чуть не задрожав. — Но ведь от него-то почти всё и зависит!

[¶23] “It is very curious, this story of the medical man, and my visit, and the happy termination to which I contributed by accident! Everything fitted in, as in a novel. I told the poor people not to put much hope in me, because I was but a poor schoolboy myself—(I am not really, but I humiliated myself as much as possible in order to make them less hopeful)—but that I would go at once to the Vassili Ostroff and see my friend; and that as I knew for certain that his uncle adored him, and was absolutely devoted to him as the last hope and branch of the family, perhaps the old man might do something to oblige his nephew.

> Russian: В самом деле, в истории моего медика и в развязке ее, которой я нечаянно способствовал, всё сошлось и уладилось, как будто нарочно было к тому приготовлено, решительно точно в романе. Я сказал этим бедным людям, чтоб они постарались не иметь никаких на меня надежд, что я сам бедный гимназист (я нарочно преувеличил унижение; я давно кончил курс и не гимназист) и что имени моего нечего им знать, но что я пойду сейчас же на Васильевский остров к моему товарищу Бахмутову, и так как я знаю наверно, что его дядя, действительный статский советник, холостяк и не имеющий детей, решительно благоговеет пред своим племянником и любит его до страсти, видя в нем последнюю отрасль своей фамилии, то, „может быть, мой товарищ и сможет сделать что-нибудь для вас и для меня, конечно, у своего дяди...“.

[¶24] “‘If only they would allow me to explain all to his excellency! If I could but be permitted to tell my tale to him!” he cried, trembling with feverish agitation, and his eyes flashing with excitement. I repeated once more that I could not hold out much hope—that it would probably end in smoke, and if I did not turn up next morning they must make up their minds that there was no more to be done in the matter. “They showed me out with bows and every kind of respect; they seemed quite beside themselves. I shall never forget the expression of their faces! “I took a droshky and drove over to the Vassili Ostroff at once. For some years I had been at enmity with this young Bachmatoff, at school. We considered him an aristocrat; at all events I called him one. He used to dress smartly, and always drove to school in a private trap. He was a good companion, and was always merry and jolly, sometimes even witty, though he was not very intellectual, in spite of the fact that he was always top of the class; I myself was never top in anything! All his companions were very fond of him, excepting myself. He had several times during those years come up to me and tried to make friends; but I had always turned sulkily away and refused to have anything to do with him. I had not seen him for a whole year now; he was at the university. When, at nine o’clock, or so, this evening, I arrived and was shown up to him with great ceremony, he first received me with astonishment, and not too affably, but he soon cheered up, and suddenly gazed intently at me and burst out laughing.

> Russian: — Мне бы только дозволили объясниться с его превосходительством! Только бы я возмог получить честь объяснить на словах! — воскликнул он, дрожа как в лихорадке и с сверкавшими глазами. Он так и сказал _„возмог“._ Повторив еще раз, что дело наверно лопнет и всё окажется вздором, я прибавил, что если завтра утром я к ним не приду, то, значит, дело кончено, и им нечего ждать. Они выпроводили меня с поклонами, они были почти не в своем уме. Никогда не забуду выражения их лиц. Я взял извозчика и тотчас же отправился на Васильевский остров. С этим Бахмутовым в гимназии, в продолжение нескольких лет, я был в постоянной вражде. У нас он считался аристократом, по крайней мере я так называл его: прекрасно одевался, приезжал на своих лошадях, нисколько не фанфаронил, всегда был превосходный товарищ, всегда был необыкновенно весел и даже иногда очень остер, хотя ума был совсем не далекого, несмотря на то что всегда был первым в классе; я же никогда ни в чем не был первым. Все товарищи любили его, кроме меня одного. Он несколько раз в эти несколько лет подходил ко мне; но я каждый раз угрюмо и раздражительно от него отворачивался. Теперь я уже не видал его с год; он был в университете. Когда, часу в девятом, я вошел к нему (при больших церемониях: обо мне докладывали), он встретил меня сначала с удивлением, вовсе даже неприветливо, но тотчас повеселел и, глядя на меня, вдруг расхохотался.

[¶25] “‘Why, what on earth can have possessed you to come and see _me_, Terentieff?’ he cried, with his usual pleasant, sometimes audacious, but never offensive familiarity, which I liked in reality, but for which I also detested him. ‘Why what’s the matter?’ he cried in alarm. ‘Are you ill?’

> Russian: — Да что это вздумалось вам прийти ко мне, Терентьев? — вскричал он со своею всегдашнею милою развязностию, иногда дерзкою, но никогда не оскорблявшею, которую я так в нем любил и за которую так его ненавидел. — Но что это, — вскричал он с испугом, — вы так больны!

[¶26] “That confounded cough of mine had come on again; I fell into a chair, and with difficulty recovered my breath. ‘It’s all right, it’s only consumption’ I said. ‘I have come to you with a petition!’

> Russian: Кашель меня замучил опять, я упал на стул и едва мог отдышаться. — Не беспокойтесь, у меня чахотка, — сказал я, — я к вам с просьбой.

[¶27] “He sat down in amazement, and I lost no time in telling him the medical man’s history; and explained that he, with the influence which he possessed over his uncle, might do some good to the poor fellow.

> Russian: Он уселся с удивлением, и я тотчас же изложил ему всю историю доктора и объяснил, что сам он, имея чрезвычайное влияние на дядю, может быть, мог бы что-нибудь сделать.

[¶28] “‘I’ll do it—I’ll do it, of course!’ he said. ‘I shall attack my uncle about it tomorrow morning, and I’m very glad you told me the story. But how was it that you thought of coming to me about it, Terentieff?’

> Russian: — Сделаю, непременно сделаю, и завтра же нападу на дядю; и я даже рад, и вы так всё это хорошо рассказали... Но как это вам, Терентьев, вздумалось все-таки ко мне обратиться?

[¶29] “‘So much depends upon your uncle,’ I said. ‘And besides we have always been enemies, Bachmatoff; and as you are a generous sort of fellow, I thought you would not refuse my request because I was your enemy!’ I added with irony.

> Russian: — От вашего дяди тут так много зависит, и притом мы, Бахмутов, всегда были врагами, а так как вы человек благородный, то я подумал, что вы врагу не откажете, — прибавил я с иронией.

[¶30] “‘Like Napoleon going to England, eh?’ cried he, laughing. ‘I’ll do it though—of course, and at once, if I can!’ he added, seeing that I rose seriously from my chair at this point.

> Russian: — Как Наполеон обратился к Англии! — вскричал он захохотав. — Сделаю, сделаю! Сейчас даже пойду, если можно! — прибавил он поспешно, видя, что я серьезно и строго встаю со стула.

[¶31] “And sure enough the matter ended as satisfactorily as possible. A month or so later my medical friend was appointed to another post. He got his travelling expenses paid, and something to help him to start life with once more. I think Bachmatoff must have persuaded the doctor to accept a loan from himself. I saw Bachmatoff two or three times, about this period, the third time being when he gave a farewell dinner to the doctor and his wife before their departure, a champagne dinner. “Bachmatoff saw me home after the dinner and we crossed the Nicolai bridge. We were both a little drunk. He told me of his joy, the joyful feeling of having done a good action; he said that it was all thanks to myself that he could feel this satisfaction; and held forth about the foolishness of the theory that individual charity is useless. “I, too, was burning to have my say!

> Russian: И действительно, это дело, самым неожиданным образом, обделалось у нас как не надо лучше. Чрез полтора месяца наш медик получил опять место в другой губернии, получил прогоны, даже вспоможение. Я подозреваю, что Бахмутов, который сильно повадился к ним ходить (тогда как я от этого нарочно перестал к ним ходить и принимал забегавшего ко мне доктора почти сухо), — Бахмутов, как я подозреваю, склонил доктора даже принять от него взаймы. С Бахмутовым я виделся раза два в эти шесть недель, мы сошлись в третий раз, когда провожали доктора. Проводы устроил Бахмутов у себя же в доме, в форме обеда с шампанским, на котором присутствовала и жена доктора; она, впрочем, очень скоро уехала к ребенку. Это было в начале мая, вечер был ясный, огромный шар солнца опускался в залив. Бахмутов провожал меня домой; мы пошли по Николаевскому мосту; оба подпили. Бахмутов говорил о своем восторге, что дело это так хорошо кончилось, благодарил меня за что-то, объяснял, как приятно ему теперь после доброго дела, уверял, что вся заслуга принадлежит мне и что напрасно многие теперь учат и проповедуют, что единичное доброе дело ничего не значит. Мне тоже ужасно захотелось поговорить.

[¶32] “‘In Moscow,’ I said, ‘there was an old state counsellor, a civil general, who, all his life, had been in the habit of visiting the prisons and speaking to criminals. Every party of convicts on its way to Siberia knew beforehand that on the Vorobeef Hills the “old general” would pay them a visit. He did all he undertook seriously and devotedly. He would walk down the rows of the unfortunate prisoners, stop before each individual and ask after his needs—he never sermonized them; he spoke kindly to them—he gave them money; he brought them all sorts of necessaries for the journey, and gave them devotional books, choosing those who could read, under the firm conviction that they would read to those who could not, as they went along. “‘He scarcely ever talked about the particular crimes of any of them, but listened if any volunteered information on that point. All the convicts were equal for him, and he made no distinction. He spoke to all as to brothers, and every one of them looked upon him as a father. When he observed among the exiles some poor woman with a child, he would always come forward and fondle the little one, and make it laugh. He continued these acts of mercy up to his very death; and by that time all the criminals, all over Russia and Siberia, knew him! “‘A man I knew who had been to Siberia and returned, told me that he himself had been a witness of how the very most hardened criminals remembered the old general, though, in point of fact, he could never, of course, have distributed more than a few pence to each member of a party. Their recollection of him was not sentimental or particularly devoted. Some wretch, for instance, who had been a murderer—cutting the throat of a dozen fellow-creatures, for instance; or stabbing six little children for his own amusement (there have been such men!)—would perhaps, without rhyme or reason, suddenly give a sigh and say, “I wonder whether that old general is alive still!” Although perhaps he had not thought of mentioning him for a dozen years before! How can one say what seed of good may have been dropped into his soul, never to die?’ “I continued in that strain for a long while, pointing out to Bachmatoff how impossible it is to follow up the effects of any isolated good deed one may do, in all its influences and subtle workings upon the heart and after-actions of others. “‘And to think that you are to be cut off from life!’ remarked Bachmatoff, in a tone of reproach, as though he would like to find someone to pitch into on my account.

> Russian: — Кто посягает на единичную „милостыню“, — начал я, — тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство. Но организация „общественной милостыни“ и вопрос о личной свободе — два вопроса различные и взаимно себя не исключающие. Единичное добро останется всегда, потому что оно есть потребность личности, живая потребность прямого влияния одной личности на другую. В Москве жил один старик, один „генерал“, то есть действительный статский советник, с немецким именем; он всю свою жизнь таскался по острогам и по преступникам; каждая пересыльная партия в Сибирь знала заранее, что на Воробьевых горах ее посетит „старичок генерал“. Он делал свое дело в высшей степени серьезно и набожно; он являлся, проходил по рядам ссыльных, которые окружали его, останавливался пред каждым, каждого расспрашивал о его нуждах, наставлений не читал почти никогда никому, звал их всех „голубчиками“. Он давал деньги, присылал необходимые вещи — портянки, подвертки, холста, приносил иногда душеспасительные книжки и оделял ими каждого грамотного, с полным убеждением, что они будут их дорогой читать и что грамотный прочтет неграмотному. Про преступление он редко расспрашивал, разве выслушивал, если преступник сам начинал говорить. Все преступники у него были на равной ноге, различия не было. Он говорил с ними как с братьями, но они сами стали считать его под конец за отца. Если замечал какую-нибудь ссыльную женщину с ребенком на руках, он подходил, ласкал ребенка, пощелкивал ему пальцами, чтобы тот засмеялся. Так поступал он множество лет, до самой смерти; дошло до того, что его знали по всей России и по всей Сибири, то есть все преступники. Мне рассказывал один бывший в Сибири, что он сам был свидетелем, как самые закоренелые преступники вспоминали про генерала, а между тем, посещая партии, генерал редко мог раздать более двадцати копеек на брата. Правда, вспоминали его не то что горячо или как-нибудь там очень серьезно. Какой-нибудь из „несчастных“, убивший каких-нибудь двенадцать душ, заколовший шесть штук детей, единственно для своего удовольствия (такие, говорят, бывали), вдруг ни с того ни с сего, когда-нибудь, и всего-то, может быть, один раз во все двадцать лет, вдруг вздохнет и скажет: „А что-то теперь старичок генерал, жив ли еще?“. При этом, может быть, даже и усмехнется, — и вот и только всего-то. А почем вы знаете, какое семя заброшено в его душу навеки этим „старичком генералом“, которого он не забыл в двадцать лет? Почем вы знаете, Бахмутов, какое значение будет иметь это приобщение одной личности к другой в судьбах приобщенной личности?.. Тут ведь целая жизнь и бесчисленное множество скрытых от нас разветвлений. Самый лучший шахматный игрок, самый острый из них может рассчитать только несколько ходов вперед; про одного французского игрока, умевшего рассчитать десять ходов вперед, писали как про чудо. Сколько же тут ходов и сколько нам неизвестного? Бросая ваше семя, бросая вашу „милостыню“, ваше доброе дело в какой бы то ни было форме, вы отдаете часть вашей личности и принимаете в себя часть другой; вы взаимно приобщаетесь один к другому; еще несколько внимания, и вы вознаграждаетесь уже знанием, самыми неожиданными открытиями. Вы непременно станете смотреть наконец на ваше дело как на науку; она захватит в себя всю вашу жизнь и может наполнить всю жизнь. С другой стороны, все ваши мысли, все брошенные вами семена, может быть уже забытые вами, воплотятся и вырастут; получивший от вас передаст другому. И почему вы знаете, какое участие вы будете иметь в будущем разрешении судеб человечества? Если же знание и целая жизнь этой работы вознесут вас наконец до того, что вы в состоянии будете бросить громадное семя, оставить миру в наследство громадную мысль, то... И так далее, я много тогда говорил. — И подумать при этом, что вам-то и отказано в жизни! — с горячим упреком кому-то вскричал Бахмутов.

[¶33] “We were leaning over the balustrade of the bridge, looking into the Neva at this moment.

> Russian: В ту минуту мы стояли на мосту, облокотившись на перила, и глядели на Неву.

[¶34] “‘Do you know what has suddenly come into my head?’ said I, suddenly—leaning further and further over the rail.

> Russian: — А знаете ли, что мне пришло в голову, — сказал я, нагнувшись еще более над перилами.

[¶35] “‘Surely not to throw yourself into the river?’ cried Bachmatoff in alarm. Perhaps he read my thought in my face.

> Russian: — Неужто броситься в воду? — вскричал Бахмутов чуть не в испуге. Может быть, он прочел мою мысль в моем лице.

[¶36] “‘No, not yet. At present nothing but the following consideration. You see I have some two or three months left me to live—perhaps four; well, supposing that when I have but a month or two more, I take a fancy for some “good deed” that needs both trouble and time, like this business of our doctor friend, for instance: why, I shall have to give up the idea of it and take to something else—some _little_ good deed, _more within my means_, eh? Isn’t that an amusing idea!’

> Russian: — Нет, покамест одно только рассуждение, следующее: вот мне остается теперь месяца два-три жить, может четыре; но, например, когда будет оставаться всего только два месяца, и если б я страшно захотел сделать одно доброе дело, которое бы потребовало работы, беготни и хлопот, вот вроде дела нашего доктора, то в таком случае я ведь должен бы был отказаться от этого дела за недостатком остающегося мне времени и приискивать другое „доброе дело“, помельче и которое в моих _средствах_(если уж так будет разбирать меня на добрые дела). Согласитесь, что это забавная мысль!

[¶37] “Poor Bachmatoff was much impressed—painfully so. He took me all the way home; not attempting to console me, but behaving with the greatest delicacy. On taking leave he pressed my hand warmly and asked permission to come and see me. I replied that if he came to me as a ‘comforter,’ so to speak (for he would be in that capacity whether he spoke to me in a soothing manner or only kept silence, as I pointed out to him), he would but remind me each time of my approaching death! He shrugged his shoulders, but quite agreed with me; and we parted better friends than I had expected.

> Russian: Бедный Бахмутов был очень встревожен за меня; он проводил меня до самого дома и был так деликатен, что не пустился ни разу в утешения и почти всё молчал. Прощаясь со мной, он горячо сжал мне руку и просил позволения навещать меня. Я отвечал ему, что если он будет приходить ко мне как „утешитель“ (потому что если бы даже он и молчал, то все-таки приходил бы как утешитель, я это объяснил ему), то ведь этим он мне будет, стало быть, каждый раз напоминать еще больше о смерти. Он пожал плечами, но со мной согласился; мы расстались довольно учтиво, чего я даже не ожидал.

[¶38] “But that evening and that night were sown the first seeds of my ‘last conviction.’ I seized greedily on my new idea; I thirstily drank in all its different aspects (I did not sleep a wink that night!), and the deeper I went into it the more my being seemed to merge itself in it, and the more alarmed I became. A dreadful terror came over me at last, and did not leave me all next day. “Sometimes, thinking over this, I became quite numb with the terror of it; and I might well have deduced from this fact, that my ‘last conviction’ was eating into my being too fast and too seriously, and would undoubtedly come to its climax before long. And for the climax I needed greater determination than I yet possessed. “However, within three weeks my determination was taken, owing to a very strange circumstance.

> Russian: Но в этот вечер и в эту ночь брошено было первое семя моего „последнего убеждения“. Я с жадностью схватился за эту _новую_ мысль, с жадностью разбирал ее во всех ее излучинах, во всех видах ее (я не спал всю ночь), и чем более я в нее углублялся, чем более принимал ее в себя, тем более я пугался. Страшный испуг напал на меня наконец и не оставлял и в следующие за тем дни. Иногда, думая об этом постоянном испуге моем, я быстро леденел от нового ужаса: по этому испугу я ведь мог заключить, что „последнее убеждение“ мое слишком серьезно засело во мне и непременно придет к своему разрешению. Но для разрешения мне недоставало решимости. Три недели спустя всё было кончено, и решимость явилась, но по весьма странному обстоятельству.

[¶39] “Here on my paper, I make a note of all the figures and dates that come into my explanation. Of course, it is all the same to me, but just now—and perhaps only at this moment—I desire that all those who are to judge of my action should see clearly out of how logical a sequence of deductions has at length proceeded my ‘last conviction.’ “I have said above that the determination needed by me for the accomplishment of my final resolve, came to hand not through any sequence of causes, but thanks to a certain strange circumstance which had perhaps no connection whatever with the matter at issue. Ten days ago Rogojin called upon me about certain business of his own with which I have nothing to do at present. I had never seen Rogojin before, but had often heard about him. “I gave him all the information he needed, and he very soon took his departure; so that, since he only came for the purpose of gaining the information, the matter might have been expected to end there. “But he interested me too much, and all that day I was under the influence of strange thoughts connected with him, and I determined to return his visit the next day. “Rogojin was evidently by no means pleased to see me, and hinted, delicately, that he saw no reason why our acquaintance should continue. For all that, however, I spent a very interesting hour, and so, I dare say, did he. There was so great a contrast between us that I am sure we must both have felt it; anyhow, I felt it acutely. Here was I, with my days numbered, and he, a man in the full vigour of life, living in the present, without the slightest thought for ‘final convictions,’ or numbers, or days, or, in fact, for anything but that which-which—well, which he was mad about, if he will excuse me the expression—as a feeble author who cannot express his ideas properly. “In spite of his lack of amiability, I could not help seeing, in Rogojin a man of intellect and sense; and although, perhaps, there was little in the outside world which was of interest to him, still he was clearly a man with eyes to see. “I hinted nothing to him about my ‘final conviction,’ but it appeared to me that he had guessed it from my words. He remained silent—he is a terribly silent man. I remarked to him, as I rose to depart, that, in spite of the contrast and the wide differences between us two, les extremites se touchent (‘extremes meet,’ as I explained to him in Russian); so that maybe he was not so far from my final conviction as appeared. “His only reply to this was a sour grimace. He rose and looked for my cap, and placed it in my hand, and led me out of the house—that dreadful gloomy house of his—to all appearances, of course, as though I were leaving of my own accord, and he were simply seeing me to the door out of politeness. His house impressed me much; it is like a burial-ground, he seems to like it, which is, however, quite natural. Such a full life as he leads is so overflowing with absorbing interests that he has little need of assistance from his surroundings.

> Russian: Здесь в моем объяснении я отмечаю все эти цифры и числа. Мне, конечно, всё равно будет, но _теперь_(и, может быть, только в эту минуту) я желаю, чтобы те, которые будут судить мой поступок, могли ясно видеть, из какой логической цепи выводов вышло мое „последнее убеждение“. Я написал сейчас выше, что окончательная решимость, которой недоставало мне для исполнения моего „последнего убеждения“, произошла во мне, кажется, вовсе не из логического вывода, а от какого-то странного толчка, от одного странного обстоятельства, может быть вовсе не связанного ничем с ходом дела. Дней десять назад зашел ко мне Рогожин, по одному своему делу, о котором здесь лишнее распространяться. Я никогда не видал Рогожина прежде, но слышал о нем очень многое. Я дал ему все нужные справки, и он скоро ушел, а так как он и приходил только за справками, то тем бы дело между нами и кончилось. Но он слишком заинтересовал меня, и весь этот день я был под влиянием странных мыслей, так что решился пойти к нему на другой день сам, отдать визит. Рогожин был мне очевидно не рад и даже „деликатно“ намекнул, что нам нечего продолжать знакомство; но все-таки я провел очень любопытный час, как, вероятно, и он. Между нами был такой контраст, который не мог не сказаться нам обоим, особенно мне: я был человек, уже сосчитавший дни свои, а он — живущий самою полною, непосредственною жизнью, настоящею минутой, без всякой заботы о „последних“ выводах, цифрах или о чем бы то ни было, не касающемся того, на чем... на чем... ну хоть на чем он помешан; пусть простит мне это выражение господин Рогожин, пожалуй хоть как плохому литератору, не умевшему выразить свою мысль. Несмотря на всю его нелюбезность, мне показалось, что он человек с умом и может многое понимать, хотя его мало что интересует из постороннего. Я не намекал ему о моем „последнем убеждении“, но мне почему-то показалось, что он, слушая меня, угадал его. Он промолчал, он ужасно молчалив. Я намекнул ему, уходя, что, несмотря на всю между нами разницу и на все противоположности, — les extrémités se touchent (я растолковал ему это по-русски), так что, может быть, он и сам вовсе не так далек от моего „последнего убеждения“, как кажется. На это он ответил мне очень угрюмою и кислою гримасой, встал, сам сыскал мне мою фуражку, сделав вид, будто бы я сам ухожу, и просто-запросто вывел меня из своего мрачного дома под видом того, что провожает меня из учтивости. Дом его поразил меня; похож на кладбище, а ему, кажется, нравится, что, впрочем, понятно: такая полная, непосредственная жизнь, которою он живет, слишком полна сама по себе, чтобы нуждаться в обстановке.

[¶40] “The visit to Rogojin exhausted me terribly. Besides, I had felt ill since the morning; and by evening I was so weak that I took to my bed, and was in high fever at intervals, and even delirious. Colia sat with me until eleven o’clock. “Yet I remember all he talked about, and every word we said, though whenever my eyes closed for a moment I could picture nothing but the image of Surikoff just in the act of finding a million roubles. He could not make up his mind what to do with the money, and tore his hair over it. He trembled with fear that somebody would rob him, and at last he decided to bury it in the ground. I persuaded him that, instead of putting it all away uselessly underground, he had better melt it down and make a golden coffin out of it for his starved child, and then dig up the little one and put her into the golden coffin. Surikoff accepted this suggestion, I thought, with tears of gratitude, and immediately commenced to carry out my design. “I thought I spat on the ground and left him in disgust. Colia told me, when I quite recovered my senses, that I had not been asleep for a moment, but that I had spoken to him about Surikoff the whole while. “At moments I was in a state of dreadful weakness and misery, so that Colia was greatly disturbed when he left me. “When I arose to lock the door after him, I suddenly called to mind a picture I had noticed at Rogojin’s in one of his gloomiest rooms, over the door. He had pointed it out to me himself as we walked past it, and I believe I must have stood a good five minutes in front of it. There was nothing artistic about it, but the picture made me feel strangely uncomfortable. It represented Christ just taken down from the cross. It seems to me that painters as a rule represent the Saviour, both on the cross and taken down from it, with great beauty still upon His face. This marvellous beauty they strive to preserve even in His moments of deepest agony and passion. But there was no such beauty in Rogojin’s picture. This was the presentment of a poor mangled body which had evidently suffered unbearable anguish even before its crucifixion, full of wounds and bruises, marks of the violence of soldiers and people, and of the bitterness of the moment when He had fallen with the cross—all this combined with the anguish of the actual crucifixion. “The face was depicted as though still suffering; as though the body, only just dead, was still almost quivering with agony. The picture was one of pure nature, for the face was not beautified by the artist, but was left as it would naturally be, whosoever the sufferer, after such anguish. “I know that the earliest Christian faith taught that the Saviour suffered actually and not figuratively, and that nature was allowed her own way even while His body was on the cross. “It is strange to look on this dreadful picture of the mangled corpse of the Saviour, and to put this question to oneself: ‘Supposing that the disciples, the future apostles, the women who had followed Him and stood by the cross, all of whom believed in and worshipped Him—supposing that they saw this tortured body, this face so mangled and bleeding and bruised (and they _must_ have so seen it)—how could they have gazed upon the dreadful sight and yet have believed that He would rise again?’ “The thought steps in, whether one likes it or no, that death is so terrible and so powerful, that even He who conquered it in His miracles during life was unable to triumph over it at the last. He who called to Lazarus, ‘Lazarus, come forth!’ and the dead man lived—He was now Himself a prey to nature and death. Nature appears to one, looking at this picture, as some huge, implacable, dumb monster; or still better—a stranger simile—some enormous mechanical engine of modern days which has seized and crushed and swallowed up a great and invaluable Being, a Being worth nature and all her laws, worth the whole earth, which was perhaps created merely for the sake of the advent of that Being. “This blind, dumb, implacable, eternal, unreasoning force is well shown in the picture, and the absolute subordination of all men and things to it is so well expressed that the idea unconsciously arises in the mind of anyone who looks at it. All those faithful people who were gazing at the cross and its mutilated occupant must have suffered agony of mind that evening; for they must have felt that all their hopes and almost all their faith had been shattered at a blow. They must have separated in terror and dread that night, though each perhaps carried away with him one great thought which was never eradicated from his mind for ever afterwards. If this great Teacher of theirs could have seen Himself after the Crucifixion, how could He have consented to mount the Cross and to die as He did? This thought also comes into the mind of the man who gazes at this picture. I thought of all this by snatches probably between my attacks of delirium—for an hour and a half or so before Colia’s departure. “Can there be an appearance of that which has no form? And yet it seemed to me, at certain moments, that I beheld in some strange and impossible form, that dark, dumb, irresistibly powerful, eternal force. “I thought someone led me by the hand and showed me, by the light of a candle, a huge, loathsome insect, which he assured me was that very force, that very almighty, dumb, irresistible Power, and laughed at the indignation with which I received this information. In my room they always light the little lamp before my icon for the night; it gives a feeble flicker of light, but it is strong enough to see by dimly, and if you sit just under it you can even read by it. I think it was about twelve or a little past that night. I had not slept a wink, and was lying with my eyes wide open, when suddenly the door opened, and in came Rogojin.

> Russian: Этот визит к Рогожину очень утомил меня. Кроме того, я еще с утра чувствовал себя нехорошо; к вечеру я очень ослабел и лег на кровать, а по временам чувствовал сильный жар и даже минутами бредил. Коля пробыл со мной до одиннадцати часов. Я помню, однако ж, всё, про что он говорил и про что мы говорили. Но когда минутами смыкались мои глаза, то мне всё представлялся Иван Фомич, будто бы получавший миллионы денег. Он всё не знал, куда их девать, ломал себе над ними голову, дрожал от страха, что их украдут, и наконец будто бы решил закопать их в землю. Я наконец посоветовал ему, вместо того чтобы закапывать такую кучу золота в землю даром, вылить из всей этой груды золотой гробик „замороженному“ ребенку и для этого ребенка выкопать. Эту насмешку мою Суриков принял будто бы со слезами благодарности и тотчас же приступил к исполнению плана. Я будто бы плюнул и ушел от него. Коля уверял меня, когда я совсем очнулся, что я вовсе не спал и что всё это время говорил с ним о Сурикове. Минутами я был в чрезвычайной тоске и смятении, так что Коля ушел в беспокойстве. Когда я сам встал, чтобы запереть за ним дверь на ключ, мне вдруг припомнилась картина, которую я видел давеча у Рогожина, в одной из самых мрачных зал его дома, над дверями. Он сам мне ее показал мимоходом; я, кажется, простоял пред нею минут пять. В ней не было ничего хорошего в артистическом отношении; но она произвела во мне какое-то странное беспокойство. На картине этой изображен Христос, только что снятый со креста. Мне кажется, живописцы обыкновенно повадились изображать Христа, и на кресте, и снятого со креста, всё еще с оттенком необыкновенной красоты в лице; эту красоту они ищут сохранить ему даже при самых страшных муках. В картине же Рогожина о красоте и слова нет; это в полном виде труп человека, вынесшего бесконечные муки еще до креста, раны, истязания, битье от стражи, битье от народа, когда он нес на себе крест и упал под крестом, и, наконец, крестную муку в продолжение шести часов (так, по крайней мере, по моему расчету). Правда, это лицо человека, _только что_ снятого со креста, то есть сохранившее в себе очень много живого, теплого; ничего еще не успело закостенеть, так что на лице умершего даже проглядывает страдание, как будто бы еще и теперь им ощущаемое (это очень хорошо схвачено артистом); но зато лицо не пощажено нисколько; тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека, кто бы он ни был, после таких мук. Я знаю, что христианская церковь установила еще в первые века, что Христос страдал не образно, а действительно и что и тело его, стало быть, было подчинено на кресте закону природы вполне и совершенно. На картине это лицо страшно разбито ударами, вспухшее, со страшными, вспухшими и окровавленными синяками, глаза открыты, зрачки скосились; большие, открытые белки глаз блещут каким-то мертвенным, стеклянным отблеском. Но странно, когда смотришь на этот труп измученного человека, то рождается один особенный и любопытный вопрос: если такой точно труп (а он непременно должен был быть точно такой) видели все ученики его, его главные будущие апостолы, видели женщины, ходившие за ним и стоявшие у креста, все веровавшие в него и обожавшие его, то каким образом могли они поверить, смотря на такой труп, что этот мученик воскреснет? Тут невольно приходит понятие, что если так ужасна смерть и так сильны законы природы, то как же одолеть их? Как одолеть их, когда не победил их теперь даже тот, который побеждал и природу при жизни своей, которому она подчинялась, которой воскликнул: „Талифа куми“, — и девица встала, „Лазарь, гряди вон“, — и вышел умерший? Природа мерещится при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, вернее, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства, которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо — такое существо, которое одно стоило всей природы и всех законов ее, всей земли, которая и создавалась-то, может быть, единственно для одного только появления этого существа! Картиной этою как будто именно выражается это понятие о темной, наглой и бессмысленно-вечной силе, которой всё подчинено, и передается вам невольно. Эти люди, окружавшие умершего, которых тут нет ни одного на картине, должны были ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, раздробивший разом все их надежды и почти что верования. Они должны были разойтись в ужаснейшем страхе, хотя и уносили каждый в себе громадную мысль, которая уже никогда не могла быть из них исторгнута. И если б этот самый учитель мог увидать свой образ накануне казни, то так ли бы сам он взошел на крест и так ли бы умер, как теперь? Этот вопрос тоже невольно мерещится, когда смотришь на картину. Всё это мерещилось и мне отрывками, может быть действительно между бредом, иногда даже в образах, целые полтора часа по уходе Коли. Может ли мерещиться в образе то, что не имеет образа? Но мне как будто казалось временами, что я вижу, в какой-то странной и невозможной форме, эту бесконечную силу, это глухое, темное и немое существо. Я помню, что кто-то будто бы повел меня за руку, со свечкой в руках, показал мне какого-то огромного и отвратительного тарантула и стал уверять меня, что это то самое темное, глухое и всесильное существо, и смеялся над моим негодованием. В моей комнате, пред образом, всегда зажигают на ночь лампадку, — свет тусклый и ничтожный, но однако ж, разглядеть всё можно, а под лампадкой даже можно читать. Я думаю, что был уже час первый в начале; я совершенно не спал и лежал с открытыми глазами; вдруг дверь моей комнаты отворилась, и вошел Рогожин.

[¶41] “He entered, and shut the door behind him. Then he silently gazed at me and went quickly to the corner of the room where the lamp was burning and sat down underneath it. “I was much surprised, and looked at him expectantly. “Rogojin only leaned his elbow on the table and silently stared at me. So passed two or three minutes, and I recollect that his silence hurt and offended me very much. Why did he not speak? “That his arrival at this time of night struck me as more or less strange may possibly be the case; but I remember I was by no means amazed at it. On the contrary, though I had not actually told him my thought in the morning, yet I know he understood it; and this thought was of such a character that it would not be anything very remarkable, if one were to come for further talk about it at any hour of night, however late. “I thought he must have come for this purpose. “In the morning we had parted not the best of friends; I remember he looked at me with disagreeable sarcasm once or twice; and this same look I observed in his eyes now—which was the cause of the annoyance I felt. “I did not for a moment suspect that I was delirious and that this Rogojin was but the result of fever and excitement. I had not the slightest idea of such a theory at first.

> Russian: Он вошел, затворил дверь, молча посмотрел на меня и тихо прошел в угол к тому столу, который стоит почти под самою лампадкой. Я очень удивился и смотрел в ожидании; Рогожин облокотился на столик и стал молча глядеть на меня. Так прошло минуты две-три, и я помню, что его молчание очень меня обидело и раздосадовало. Почему же он не хочет говорить? То, что он пришел так поздно, мне показалось, конечно, странным, но помню, что я не был бог знает как изумлен собственно этим. Даже напротив: я хоть утром ему и не высказал ясно моей мысли, но я знаю, что он ее понял; а эта мысль была такого свойства, что по поводу ее, конечно, можно было прийти поговорить еще раз, хотя бы даже и очень поздно. Я так и думал, что он за этим пришел. Мы утром расстались несколько враждебно, и я даже помню, он раза два поглядел на меня очень насмешливо. Вот эту-то насмешку я теперь и прочел в его взгляде, она-то меня и обидела. В том же, что это действительно сам Рогожин, а не видение, не бред, я сначала нисколько не сомневался. Даже и мысли не было.

[¶42] “Meanwhile he continued to sit and stare jeeringly at me. “I angrily turned round in bed and made up my mind that I would not say a word unless he did; so I rested silently on my pillow determined to remain dumb, if it were to last till morning. I felt resolved that he should speak first. Probably twenty minutes or so passed in this way. Suddenly the idea struck me—what if this is an apparition and not Rogojin himself?

> Russian: Между тем он продолжал всё сидеть и всё смотрел на меня с тою же усмешкой. Я злобно повернулся на постели, тоже облокотился на подушку и нарочно решился тоже молчать, хотя бы мы всё время так просидели. Я непременно почему-то хотел, чтоб он начал первый. Я думаю, так прошло минут с двадцать. Вдруг мне представилась мысль: что если это не Рогожин, а только видение?

[¶43] “Neither during my illness nor at any previous time had I ever seen an apparition;—but I had always thought, both when I was a little boy, and even now, that if I were to see one I should die on the spot—though I don’t believe in ghosts. And yet _now_, when the idea struck me that this was a ghost and not Rogojin at all, I was not in the least alarmed. Nay—the thought actually irritated me. Strangely enough, the decision of the question as to whether this were a ghost or Rogojin did not, for some reason or other, interest me nearly so much as it ought to have done;—I think I began to muse about something altogether different. For instance, I began to wonder why Rogojin, who had been in dressing-gown and slippers when I saw him at home, had now put on a dress-coat and white waistcoat and tie? I also thought to myself, I remember—‘if this is a ghost, and I am not afraid of it, why don’t I approach it and verify my suspicions? Perhaps I am afraid—’ And no sooner did this last idea enter my head than an icy blast blew over me; I felt a chill down my backbone and my knees shook. “At this very moment, as though divining my thoughts, Rogojin raised his head from his arm and began to part his lips as though he were going to laugh—but he continued to stare at me as persistently as before. “I felt so furious with him at this moment that I longed to rush at him; but as I had sworn that he should speak first, I continued to lie still—and the more willingly, as I was still by no means satisfied as to whether it really was Rogojin or not.

> Russian: Ни в болезни моей и никогда прежде я не видел еще ни разу ни одного привидения; но мне всегда казалось, еще когда я был мальчиком, и даже теперь, то есть недавно, что если я увижу хоть раз привидение, то тут же на месте умру, даже несмотря на то что я ни в какие привидения не верю. Но когда мне пришла мысль, что это не Рогожин, а только привидение, то, помню, я нисколько не испугался. Мало того, я на это даже злился. Странно еще и то, что разрешение вопроса: привидение ли это или сам Рогожин, как-то вовсе не так занимало меня и тревожило, как бы, кажется, следовало; мне кажется, что я о чем-то другом тогда думал. Меня, например, гораздо более занимало, почему Рогожин, который давеча был в домашнем шлафроке и в туфлях, теперь во фраке, в белом жилете и в белом галстуке? Мелькала тоже мысль: если это привидение и я его не боюсь, то почему же не встать, не подойти к нему и не удостовериться самому? Может быть, впрочем, я не смел и боялся. Но когда я только что успел подумать, что я боюсь, вдруг как будто льдом провели по всему моему телу; я почувствовал холод в спине, и колени мои вздрогнули. В самое это мгновение, точно угадав, что я боюсь, Рогожин отклонил свою руку, на которую облокачивался, выпрямился и стал раздвигать свой рот, точно готовясь смеяться; он смотрел на меня в упор. Бешенство охватило меня до того, что я решительно хотел на него броситься, но так как я поклялся, что не начну первый говорить, то и остался на кровати, тем более что я всё еще был не уверен, сам ли это Рогожин или нет?

[¶44] “I cannot remember how long this lasted; I cannot recollect, either, whether consciousness forsook me at intervals, or not. But at last Rogojin rose, staring at me as intently as ever, but not smiling any longer,—and walking very softly, almost on tip-toes, to the door, he opened it, went out, and shut it behind him. “I did not rise from my bed, and I don’t know how long I lay with my eyes open, thinking. I don’t know what I thought about, nor how I fell asleep or became insensible; but I awoke next morning after nine o’clock when they knocked at my door. My general orders are that if I don’t open the door and call, by nine o’clock, Matreona is to come and bring my tea. When I now opened the door to her, the thought suddenly struck me—how could he have come in, since the door was locked? I made inquiries and found that Rogojin himself could not possibly have come in, because all our doors were locked for the night.

> Russian: Я не помню наверно, сколько времени это продолжалось; не помню тоже наверно, забывался ли я иногда минутами или нет? Только наконец Рогожин встал, так же медленно и внимательно осмотрел меня, как и прежде, когда вошел, но усмехаться перестал и тихо, почти на цыпочках, подошел к двери, отворил ее, притворил и вышел. Я не встал с постели; не помню, сколько времени я пролежал еще с открытыми глазами и всё думал; бог знает, о чем я думал; не помню тоже, как я забылся. На другое утро я проснулся, когда стучались в мою дверь, в десятом часу. У меня так условлено, что если я сам не отворю дверь до десятого часу и не крикну, чтобы мне подали чаю, то Матрена сама должна постучать ко мне. Когда я отворил ей дверь, мне тотчас представилась мысль: как же мог он войти, когда дверь была заперта? Я справился и убедился, что настоящему Рогожину невозможно было войти, потому что все наши двери на ночь запираются на замок.

[¶45] “Well, this strange circumstance—which I have described with so much detail—was the ultimate cause which led me to taking my final determination. So that no logic, or logical deductions, had anything to do with my resolve;—it was simply a matter of disgust. “It was impossible for me to go on living when life was full of such detestable, strange, tormenting forms. This ghost had humiliated me;—nor could I bear to be subordinate to that dark, horrible force which was embodied in the form of the loathsome insect. It was only towards evening, when I had quite made up my mind on this point, that I began to feel easier.”

> Russian: Вот этот особенный случай, который я так подробно описал, и был причиной, что я совершенно „решился“. Окончательному решению способствовала, стало быть, не логика, не логическое убеждение, а отвращение. Нельзя оставаться в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы. Это привидение меня унизило. Я не в силах подчиняться темной силе, принимающей вид тарантула. И только тогда, когда я, уже в сумерки, ощутил наконец в себе окончательный момент полной решимости, мне стало легче. Это был только первый момент; за другим моментом я ездил в Павловск, но это уже довольно объяснено».

## 35. Part Three · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/35/#p-N

[¶0] “I had a small pocket pistol. I had procured it while still a boy, at that droll age when the stories of duels and highwaymen begin to delight one, and when one imagines oneself nobly standing fire at some future day, in a duel. “There were a couple of old bullets in the bag which contained the pistol, and powder enough in an old flask for two or three charges. “The pistol was a wretched thing, very crooked and wouldn’t carry farther than fifteen paces at the most. However, it would send your skull flying well enough if you pressed the muzzle of it against your temple.

> Russian: «У меня был маленький карманный пистолет, я завел его, когда еще был ребенком, в тот смешной возраст, когда вдруг начинают нравиться истории о дуэлях, о нападениях разбойников, о том, как и меня вызовут на дуэль и как благородно я буду стоять под пистолетом. Месяц тому назад я его осмотрел и приготовил. В ящике, где он лежал, отыскались две пули, а в пороховом рожке пороху заряда на три. Пистолет этот дрянь, берет в сторону и бьет всего шагов на пятнадцать; но, уж конечно, может своротить череп на сторону, если приставить его вплоть к виску.

[¶1] “I determined to die at Pavlofsk at sunrise, in the park—so as to make no commotion in the house. “This ‘explanation’ will make the matter clear enough to the police. Students of psychology, and anyone else who likes, may make what they please of it. I should not like this paper, however, to be made public. I request the prince to keep a copy himself, and to give a copy to Aglaya Ivanovna Epanchin. This is my last will and testament. As for my skeleton, I bequeath it to the Medical Academy for the benefit of science.

> Russian: Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца и сойдя в парк, чтобы не обеспокоить никого на даче. Мое „Объяснение“ достаточно объяснит всё дело полиции. Охотники до психологии и те, кому надо, могут вывести из него всё, что им будет угодно. Я бы не желал, однако ж, чтоб эта рукопись предана была гласности. Прошу князя сохранить экземпляр у себя и сообщить другой экземпляр Аглае Ивановне Епанчиной. Такова моя воля. Завещаю мой скелет в Медицинскую академию для научной пользы.

[¶2] “I recognize no jurisdiction over myself, and I know that I am now beyond the power of laws and judges. “A little while ago a very amusing idea struck me. What if I were now to commit some terrible crime—murder ten fellow-creatures, for instance, or anything else that is thought most shocking and dreadful in this world—what a dilemma my judges would be in, with a criminal who only has a fortnight to live in any case, now that the rack and other forms of torture are abolished! Why, I should die comfortably in their own hospital—in a warm, clean room, with an attentive doctor—probably much more comfortably than I should at home. “I don’t understand why people in my position do not oftener indulge in such ideas—if only for a joke! Perhaps they do! Who knows! There are plenty of merry souls among us!

> Russian: Я не признаю судей над собою и знаю, что я теперь вне всякой власти суда. Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг вздумалось теперь убить кого угодно, хоть десять человек разом, или сделать что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете, то в какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний? Я умер бы комфортно в их госпитале, в тепле и с внимательным доктором, и, может быть, гораздо комфортнее и теплее, чем у себя дома. Не понимаю, почему людям в таком же, как я, положении не приходит такая же мысль в голову, хоть бы только для шутки? Может быть, впрочем, и приходит; веселых людей и у нас много отыщется.

[¶3] “But though I do not recognize any jurisdiction over myself, still I know that I shall be judged, when I am nothing but a voiceless lump of clay; therefore I do not wish to go before I have left a word of reply—the reply of a free man—not one forced to justify himself—oh no! I have no need to ask forgiveness of anyone. I wish to say a word merely because I happen to desire it of my own free will. “Here, in the first place, comes a strange thought!

> Russian: Но если я и не признаю суда над собой, то все-таки знаю, что меня будут судить, когда я уже буду ответчиком глухим и безгласным. Не хочу уходить, не оставив слова в ответ, — слова свободного, а не вынужденного, — не для оправдания, — о нет! просить прощения мне не у кого и не в чем, — а так, потому что сам желаю того.

[¶4] “Who, in the name of what Law, would think of disputing my full personal right over the fortnight of life left to me? What jurisdiction can be brought to bear upon the case? Who would wish me, not only to be sentenced, but to endure the sentence to the end? Surely there exists no man who would wish such a thing—why should anyone desire it? For the sake of morality? Well, I can understand that if I were to make an attempt upon my own life while in the enjoyment of full health and vigour—my life which might have been ‘useful,’ etc., etc.—morality might reproach me, according to the old routine, for disposing of my life without permission—or whatever its tenet may be. But now, _now_, when my sentence is out and my days numbered! How can morality have need of my last breaths, and why should I die listening to the consolations offered by the prince, who, without doubt, would not omit to demonstrate that death is actually a benefactor to me? (Christians like him always end up with that—it is their pet theory.) And what do they want with their ridiculous ‘Pavlofsk trees’? To sweeten my last hours? Cannot they understand that the more I forget myself, the more I let myself become attached to these last illusions of life and love, by means of which they try to hide from me Meyer’s wall, and all that is so plainly written on it—the more unhappy they make me? What is the use of all your nature to me—all your parks and trees, your sunsets and sunrises, your blue skies and your self-satisfied faces—when all this wealth of beauty and happiness begins with the fact that it accounts me—only me—one too many! What is the good of all this beauty and glory to me, when every second, every moment, I cannot but be aware that this little fly which buzzes around my head in the sun’s rays—even this little fly is a sharer and participator in all the glory of the universe, and knows its place and is happy in it;—while I—only I, am an outcast, and have been blind to the fact hitherto, thanks to my simplicity! Oh! I know well how the prince and others would like me, instead of indulging in all these wicked words of my own, to sing, to the glory and triumph of morality, that well-known verse of Gilbert’s: “‘O, puissent voir longtemps votre beauté sacrée Tant d’amis, sourds à mes adieux! Qu’ils meurent pleins de jours, que leur mort soit pleurée, Qu’un ami leur ferme les yeux!’ “But believe me, believe me, my simple-hearted friends, that in this highly moral verse, in this academical blessing to the world in general in the French language, is hidden the intensest gall and bitterness; but so well concealed is the venom, that I dare say the poet actually persuaded himself that his words were full of the tears of pardon and peace, instead of the bitterness of disappointment and malice, and so died in the delusion. “Do you know there is a limit of ignominy, beyond which man’s consciousness of shame cannot go, and after which begins satisfaction in shame? Well, of course humility is a great force in that sense, I admit that—though not in the sense in which religion accounts humility to be strength!

> Russian: Тут, во-первых, странная мысль: кому, во имя какого права, во имя какого побуждения вздумалось бы оспаривать теперь у меня мое право на эти две-три недели моего срока? Какому суду тут дело? Кому именно нужно, чтоб я был не только приговорен, но и благонравно выдержал срок приговора? Неужели, в самом деле, кому-нибудь это надо? Для нравственности? Я еще понимаю, что если б я в цвете здоровья и сил посягнул на мою жизнь, которая „могла бы быть полезна моему ближнему“ и т. д., то нравственность могла бы еще упрекнуть меня, по старой рутине, за то, что я распорядился моею жизнию без спросу, или там в чем сама знает. Но теперь, теперь, когда мне уже прочитан срок приговора? Какой нравственности нужно еще, сверх вашей жизни, и последнее хрипение, с которым вы отдадите последний атом жизни, выслушивая утешения князя, который непременно дойдет в своих христианских доказательствах до счастливой мысли, что, в сущности, оно даже и лучше, что вы умираете. (Такие, как он, христиане всегда доходят до этой идеи: это их любимый конек). И чего им хочется с их смешными „павловскими древьями“? Усладить последние часы моей жизни? Неужто им непонятно, что, чем более я забудусь, чем более отдамся этому последнему призраку жизни и любви, которым они хотят заслонить от меня мою Мейерову стену и всё, что на ней так откровенно и простодушно написано, тем несчастнее они меня сделают? Для чего мне ваша природа, ваш павловский парк, ваши восходы и закаты солнца, ваше голубое небо и ваши вседовольные лица, когда весь этот пир, которому нет конца, начал с того, что одного меня счел за лишнего? Что мне во всей этой красоте, когда я каждую минуту, каждую секунду должен и принужден теперь знать, что вот даже эта крошечная мушка, которая жужжит теперь около меня в солнечном луче, и та даже во всем этом пире и хоре участница, место знает свое, любит его и счастлива, а я один выкидыш, и только по малодушию моему до сих пор не хотел понять это! О, я ведь знаю, как бы хотелось князю и всем им довести меня до того, чтоб и я, вместо всех этих „коварных и злобных“ речей, пропел из благонравия и для торжества нравственности знаменитую и классическую строфу Мильвуа: Но верьте, верьте, простодушные люди, что и в этой благонравной строфе, в этом академическом благословении миру во французских стихах засело столько затаенной желчи, столько непримиримой, самоусладившейся в рифмах злобы, что даже сам поэт, может быть, попал впросак и принял эту злобу за слезы умиления, с тем и помер; мир его праху! Знайте, что есть такой предел позора в сознании собственного ничтожества и слабосилия, дальше которого человек уже не может идти и с которого начинает ощущать в самом позоре своем громадное наслаждение... Ну, конечно, смирение есть громадная сила в этом смысле, я это допускаю, — хотя и не в том смысле, в каком религия принимает смирение за силу.

[¶5] “Religion!—I admit eternal life—and perhaps I always did admit it. “Admitted that consciousness is called into existence by the will of a Higher Power; admitted that this consciousness looks out upon the world and says ‘I am;’ and admitted that the Higher Power wills that the consciousness so called into existence, be suddenly extinguished (for so—for some unexplained reason—it is and must be)—still there comes the eternal question—why must I be humble through all this? Is it not enough that I am devoured, without my being expected to bless the power that devours me? Surely—surely I need not suppose that Somebody—there—will be offended because I do not wish to live out the fortnight allowed me? I don’t believe it. “It is much simpler, and far more likely, to believe that my death is needed—the death of an insignificant atom—in order to fulfil the general harmony of the universe—in order to make even some plus or minus in the sum of existence. Just as every day the death of numbers of beings is necessary because without their annihilation the rest cannot live on—(although we must admit that the idea is not a particularly grand one in itself!) “However—admit the fact! Admit that without such perpetual devouring of one another the world cannot continue to exist, or could never have been organized—I am ever ready to confess that I cannot understand why this is so—but I’ll tell you what I _do_ know, for certain. If I have once been given to understand and realize that I _am_—what does it matter to me that the world is organized on a system full of errors and that otherwise it cannot be organized at all? Who will or can judge me after this? Say what you like—the thing is impossible and unjust!

> Russian: Религия! Вечную жизнь я допускаю и, может быть, всегда допускал. Пусть зажжено сознание волею высшей силы, пусть оно оглянулось на мир и сказало: „Я есмь!“, — и пусть ему вдруг предписано этою высшею силой уничтожиться, потому что там так для чего-то, — и даже без объяснения для чего, — это надо, пусть, я всё это допускаю, но, опять-таки вечный вопрос: для чего при этом понадобилось смирение мое? Неужто нельзя меня просто съесть, не требуя от меня похвал тому, что меня съело? Неужели там и в самом деле кто-нибудь обидится тем, что я не хочу подождать двух недель? Не верю я этому; и гораздо уж вернее предположить, что тут просто понадобилась моя ничтожная жизнь, жизнь атома, для пополнения какой-нибудь всеобщей гармонии в целом, для какого-нибудь плюса и минуса, для какого-нибудь контраста и прочее, и прочее, точно так же, как ежедневно надобится в жертву жизнь множества существ, без смерти которых остальной мир не может стоять (хотя надо заметить, что это не очень великодушная мысль сама по себе). Но пусть! Я согласен, что иначе, то есть без беспрерывного поядения друг друга, устроить мир было никак невозможно; я даже согласен допустить, что ничего не понимаю в этом устройстве; но зато вот что я знаю наверно: если уже раз мне дали сознать, что „я есмь“, то какое мне дело до того, что мир устроен с ошибками и что иначе он не может стоять? Кто же и за что меня после этого будет судить? Как хотите, всё это невозможно и несправедливо.

[¶6] “And meanwhile I have never been able, in spite of my great desire to do so, to persuade myself that there is no future existence, and no Providence. “The fact of the matter is that all this _does_ exist, but that we know absolutely nothing about the future life and its laws! “But it is so difficult, and even impossible to understand, that surely I am not to be blamed because I could not fathom the incomprehensible? “Of course I know they say that one must be obedient, and of course, too, the prince is one of those who say so: that one must be obedient without questions, out of pure goodness of heart, and that for my worthy conduct in this matter I shall meet with reward in another world. We degrade God when we attribute our own ideas to Him, out of annoyance that we cannot fathom His ways. “Again, I repeat, I cannot be blamed because I am unable to understand that which it is not given to mankind to fathom. Why am I to be judged because I could not comprehend the Will and Laws of Providence? No, we had better drop religion.

> Russian: А между тем я никогда, несмотря даже на всё желание мое, не мог представить себе, что будущей жизни и провидения нет. Вернее всего, что всё это есть, но что мы ничего не понимаем в будущей жизни и в законах ее. Но если это так трудно и совершенно даже невозможно понять, то неужели я буду отвечать за то, что не в силах был осмыслить непостижимое? Правда, они говорят, и, уже конечно, князь вместе с ними, что тут-то послушание и нужно, что слушаться нужно без рассуждений, из одного благонравия, и что за кротость мою я непременно буду вознагражден на том свете. Мы слишком унижаем провидение, приписывая ему наши понятия, с досады, что не можем понять его. Но опять-таки, если понять его невозможно, то, повторяю, трудно и отвечать за то, что не дано человеку понять. А если так, то как же будут судить меня за то, что я не мог понять настоящей воли и законов провидения? Нет, уж лучше оставим религию.

[¶7] “And enough of this. By the time I have got so far in the reading of my document the sun will be up and the huge force of his rays will be acting upon the living world. So be it. I shall die gazing straight at the great Fountain of life and power; I do not want this life! “If I had had the power to prevent my own birth I should certainly never have consented to accept existence under such ridiculous conditions. However, I have the power to end my existence, although I do but give back days that are already numbered. It is an insignificant gift, and my revolt is equally insignificant.

> Russian: Да и довольно. Когда я дойду до этих строк, то, наверно, уж взойдет солнце и „зазвучит на небе“, и польется громадная, неисчислимая сила по всей подсолнечной. Пусть! Я умру, прямо смотря на источник силы и жизни, и не захочу этой жизни! Если б я имел власть не родиться, то наверно не принял бы существования на таких насмешливых условиях. Но я еще имею власть умереть, хотя отдаю уже сочтенное. Не великая власть, не великий и бунт.

[¶8] “Final explanation: I die, not in the least because I am unable to support these next three weeks. Oh no, I should find strength enough, and if I wished it I could obtain consolation from the thought of the injury that is done me. But I am not a French poet, and I do not desire such consolation. And finally, nature has so limited my capacity for work or activity of any kind, in allotting me but three weeks of time, that suicide is about the only thing left that I can begin and end in the time of my own free will. “Perhaps then I am anxious to take advantage of my last chance of doing something for myself. A protest is sometimes no small thing.”

> Russian: Последнее объяснение: я умираю вовсе не потому, что не в силах перенести эти три недели; о, у меня бы достало силы, и если б я захотел, то довольно уже был бы утешен одним сознанием нанесенной мне обиды; но я не французский поэт и не хочу таких утешений. Наконец, и соблазн: природа до такой степени ограничила мою деятельность своими тремя неделями приговора, что, может быть, самоубийство есть единственное дело, которое я еще могу успеть начать и окончить по собственной воле моей. Что ж, может быть, я и хочу воспользоваться последнею возможностью _дела_? Протест иногда не малое дело...».

[¶9] The explanation was finished; Hippolyte paused at last.

> Russian: «Объяснение» было окончено; Ипполит наконец остановился...

[¶10] There is, in extreme cases, a final stage of cynical candour when a nervous man, excited, and beside himself with emotion, will be afraid of nothing and ready for any sort of scandal, nay, glad of it. The extraordinary, almost unnatural, tension of the nerves which upheld Hippolyte up to this point, had now arrived at this final stage. This poor feeble boy of eighteen—exhausted by disease—looked for all the world as weak and frail as a leaflet torn from its parent tree and trembling in the breeze; but no sooner had his eye swept over his audience, for the first time during the whole of the last hour, than the most contemptuous, the most haughty expression of repugnance lighted up his face. He defied them all, as it were. But his hearers were indignant, too; they rose to their feet with annoyance. Fatigue, the wine consumed, the strain of listening so long, all added to the disagreeable impression which the reading had made upon them.

> Russian: Есть в крайних случаях та степень последней цинической откровенности, когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам имея при этом не ясную, но твердую цель непременно минуту спустя слететь с колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при этом окажутся. Признаком этого состояния обыкновенно бывает и приближающееся истощение физических сил. Чрезвычайное, почти неестественное напряжение, поддерживавшее до сих пор Ипполита, дошло до этой последней степени. Сам по себе этот восемнадцатилетний, истощенный болезнью мальчик казался слаб, как сорванный с дерева дрожащий листик; но только что он успел обвести взглядом своих слушателей, — в первый раз в продолжение всего последнего часа, — то тотчас же самое высокомерное, самое презрительное и обидное отвращение выразилось в его взгляде и улыбке. Он спешил своим вызовом. Но и слушатели были в полном негодовании. Все с шумом и досадой вставали из-за стола. Усталость, вино, напряжение усиливали беспорядочность и как бы грязь впечатлений, если можно так выразиться.

[¶11] Suddenly Hippolyte jumped up as though he had been shot.

> Russian: Вдруг Ипполит быстро вскочил со стула, точно его сорвали с места.

[¶12] “The sun is rising,” he cried, seeing the gilded tops of the trees, and pointing to them as to a miracle. “See, it is rising now!”

> Russian: — Солнце взошло! — вскричал он, увидев блестевшие верхушки деревьев и показывая на них князю точно на чудо, — взошло!

[¶13] “Well, what then? Did you suppose it wasn’t going to rise?” asked Ferdishenko.

> Russian: — А вы думали, не взойдет, что ли? — заметил Фердыщенко.

[¶14] “It’s going to be atrociously hot again all day,” said Gania, with an air of annoyance, taking his hat. “A month of this... Are you coming home, Ptitsin?” Hippolyte listened to this in amazement, almost amounting to stupefaction. Suddenly he became deadly pale and shuddered.

> Russian: — Опять жарища на целый день, — с небрежною досадою бормотал Ганя, держа в руках шляпу, потягиваясь и зевая, — ну, как на месяц этакой засухи!.. Идем или нет, Птицын? Ипполит прислушивался с удивлением, доходившим до столбняка; вдруг он страшно побледнел и весь затрясся.

[¶15] “You manage your composure too awkwardly. I see you wish to insult me,” he cried to Gania. “You—you are a cur!” He looked at Gania with an expression of malice. “What on earth is the matter with the boy? What phenomenal feeble-mindedness!” exclaimed Ferdishenko.

> Russian: — Вы очень неловко выделываете ваше равнодушие, чтобы меня оскорбить, — обратился он к Гане, смотря на него в упор, — вы негодяй! — Ну, это уж черт знает что такое, этак расстегиваться! — заорал Фердыщенко. — Что за феноменальное слабосилие!

[¶16] “Oh, he’s simply a fool,” said Gania.

> Russian: — Просто дурак, — сказал Ганя.

[¶17] Hippolyte braced himself up a little.

> Russian: Ипполит несколько скрепился.

[¶18] “I understand, gentlemen,” he began, trembling as before, and stumbling over every word, “that I have deserved your resentment, and—and am sorry that I should have troubled you with this raving nonsense” (pointing to his article), “or rather, I am sorry that I have not troubled you enough.” He smiled feebly. “Have I troubled you, Evgenie Pavlovitch?” He suddenly turned on Evgenie with this question. “Tell me now, have I troubled you or not?”

> Russian: — Я понимаю, господа, — начал он, по-прежнему дрожа и осекаясь на каждом слове, — что я мог заслужить ваше личное мщение, и... жалею, что замучил вас этим бредом (он указал на рукопись), а впрочем, жалею, что совсем не замучил... (он глупо улыбнулся), замучил, Евгений Павлыч? — вдруг перескочил он к нему с вопросом, — замучил или нет? Говорите!

[¶19] “Well, it was a little drawn out, perhaps; but—”

> Russian: — Растянуто немного, а впрочем...

[¶20] “Come, speak out! Don’t lie, for once in your life—speak out!” continued Hippolyte, quivering with agitation.

> Russian: — Говорите всё! Не лгите хоть раз в вашей жизни! — дрожал и приказывал Ипполит.

[¶21] “Oh, my good sir, I assure you it’s entirely the same to me. Please leave me in peace,” said Evgenie, angrily, turning his back on him.

> Russian: — О, мне решительно всё равно! Сделайте одолжение, прошу вас, оставьте меня в покое, — брезгливо отвернулся Евгений Павлович.

[¶22] “Good-night, prince,” said Ptitsin, approaching his host.

> Russian: — Покойной ночи, князь, — подошел к князю Птицын.

[¶23] “What are you thinking of? Don’t go, he’ll blow his brains out in a minute!” cried Vera Lebedeff, rushing up to Hippolyte and catching hold of his hands in a torment of alarm. “What are you thinking of? He said he would blow his brains out at sunrise.”

> Russian: — Да он сейчас застрелится, что же вы! Посмотрите на него! — вскрикнула Вера и рванулась к Ипполиту в чрезвычайном испуге и даже схватила его за руки. — Ведь он сказал, что на восходе солнца застрелится, что же вы!

[¶24] “Oh, he won’t shoot himself!” cried several voices, sarcastically.

> Russian: — Не застрелится! — с злорадством пробормотало несколько голосов, в том числе Ганя.

[¶25] “Gentlemen, you’d better look out,” cried Colia, also seizing Hippolyte by the hand. “Just look at him! Prince, what are you thinking of?” Vera and Colia, and Keller, and Burdovsky were all crowding round Hippolyte now and holding him down.

> Russian: — Господа, берегитесь! — крикнул Коля, тоже схватив Ипполита за руку. — Вы только на него посмотрите! Князь! Князь, да что же вы! Около Ипполита столпились Вера, Коля, Келлер и Бурдовский; все четверо схватились за него руками.

[¶26] “He has the right—the right—” murmured Burdovsky. “Excuse me, prince, but what are your arrangements?” asked Lebedeff, tipsy and exasperated, going up to Muishkin.

> Russian: — Он имеет право, право!.. — бормотал Бурдовский, впрочем тоже совсем как потерянный. — Позвольте, князь, какие ваши распоряжения? — подошел к князю Лебедев, хмельной и озлобленный до нахальства.

[¶27] “What do you mean by ‘arrangements’?”

> Russian: — Какие распоряжения?

[¶28] “No, no, excuse me! I’m master of this house, though I do not wish to lack respect towards you. You are master of the house too, in a way; but I can’t allow this sort of thing—” “He won’t shoot himself; the boy is only playing the fool,” said General Ivolgin, suddenly and unexpectedly, with indignation.

> Russian: — Нет-с; позвольте-с; я хозяин-с, хотя и не желаю манкировать вам в уважении... Положим, что и вы хозяин, но я не хочу, чтобы так в моем собственном доме... Так-с. — Не застрелится; балует мальчишка! — с негодованием и с апломбом неожиданно прокричал генерал Иволгин.

[¶29] “I know he won’t, I know he won’t, general; but I—I’m master here!”

> Russian: — Ай да генерал! — подхватил Фердыщенко.

[¶30] “Listen, Mr. Terentieff,” said Ptitsin, who had bidden the prince good-night, and was now holding out his hand to Hippolyte; “I think you remark in that manuscript of yours, that you bequeath your skeleton to the Academy. Are you referring to your own skeleton—I mean, your very bones?”

> Russian: — Знаю, что не застрелится, генерал, многоуважаемый генерал, но все-таки... ибо я хозяин. — Послушайте, господин Терентьев, — сказал вдруг Птицын, простившись с князем и протягивая руку Ипполиту, — вы, кажется, в своей тетрадке говорите про ваш скелет и завещаете его Академии? Это вы про ваш скелет, собственный ваш, то есть ваши кости завещаете?

[¶31] “Yes, my bones, I—”

> Russian: — Да, мои кости...

[¶32] “Quite so, I see; because, you know, little mistakes have occurred now and then. There was a case—”

> Russian: — То-то. А то ведь можно ошибиться; говорят, уже был такой случай.

[¶33] “Why do you tease him?” cried the prince, suddenly.

> Russian: — Что вы его дразните? — вскричал вдруг князь.

[¶34] “You’ve moved him to tears,” added Ferdishenko. But Hippolyte was by no means weeping. He was about to move from his place, when his four guards rushed at him and seized him once more. There was a laugh at this.

> Russian: — До слез довели, — прибавил Фердыщенко. Но Ипполит вовсе не плакал. Он двинулся было с места, но четверо, его обступившие, вдруг разом схватили его за руки. Раздался смех.

[¶35] “He led up to this on purpose. He took the trouble of writing all that so that people should come and grab him by the arm,” observed Rogojin. “Good-night, prince. What a time we’ve sat here, my very bones ache!”

> Russian: — К тому и вел, что за руки будут держать; на то и тетрадку прочел, — заметил Рогожин. — Прощай, князь. Эк досиделись; кости болят.

[¶36] “If you really intended to shoot yourself, Terentieff,” said Evgenie Pavlovitch, laughing, “if I were you, after all these compliments, I should just not shoot myself in order to vex them all.”

> Russian: — Если вы действительно хотели застрелиться, Терентьев, — засмеялся Евгений Павлович, — то уж я бы, после таких комплиментов, на вашем месте нарочно бы не застрелился, чтоб их подразнить.

[¶37] “They are very anxious to see me blow my brains out,” said Hippolyte, bitterly.

> Russian: — Им ужасно хочется видеть, как я застрелюсь! — вскинулся на него Ипполит. Он говорил точно накидываясь.

[¶38] “Yes, they’ll be awfully annoyed if they don’t see it.”

> Russian: — Им досадно, что не увидят.

[¶39] “Then you think they won’t see it?”

> Russian: — Так и вы думаете, что не увидят?

[¶40] “I am not trying to egg you on. On the contrary, I think it very likely that you may shoot yourself; but the principal thing is to keep cool,” said Evgenie with a drawl, and with great condescension.

> Russian: — Я вас не поджигаю; я, напротив, думаю, что очень возможно, что вы застрелитесь. Главное, не сердитесь... — протянул Евгений Павлович, покровительственно растягивая свои слова.

[¶41] “I only now perceive what a terrible mistake I made in reading this article to them,” said Hippolyte, suddenly, addressing Evgenie, and looking at him with an expression of trust and confidence, as though he were applying to a friend for counsel.

> Russian: — Я теперь только вижу, что сделал ужасную ошибку, прочтя им эту тетрадь! — проговорил Ипполит, с таким внезапно доверчивым видом смотря на Евгения Павловича, как будто просил у друга дружеского совета.

[¶42] “Yes, it’s a droll situation; I really don’t know what advice to give you,” replied Evgenie, laughing. Hippolyte gazed steadfastly at him, but said nothing. To look at him one might have supposed that he was unconscious at intervals.

> Russian: — Положение смешное, но... право, не знаю, что вам посоветовать, — улыбаясь ответил Евгений Павлович. Ипполит строго в упор смотрел на него, не отрываясь, и молчал. Можно было подумать, что минутами он совсем забывался.

[¶43] “Excuse me,” said Lebedeff, “but did you observe the young gentleman’s style? ‘I’ll go and blow my brains out in the park,’ says he, ‘so as not to disturb anyone.’ He thinks he won’t disturb anybody if he goes three yards away, into the park, and blows his brains out there.”

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, манера-то ведь при этом какая-с, — проговорил Лебедев, — «застрелюсь, дескать, в парке, чтобы никого не обеспокоить»! Это он думает, что он никого не обеспокоит, что сойдет с лестницы три шага в сад.

[¶44] “Gentlemen—” began the prince.

> Russian: — Господа... — начал было князь.

[¶45] “No, no, excuse me, most revered prince,” Lebedeff interrupted, excitedly. “Since you must have observed yourself that this is no joke, and since at least half your guests must also have concluded that after all that has been said this youth _must_ blow his brains out for honour’s sake—I—as master of this house, and before these witnesses, now call upon you to take steps.”

> Russian: — Нет-с, позвольте-с, многоуважаемый князь, — с яростию ухватился Лебедев, — так как вы сами изволите видеть, что это не шутка, и так как половина ваших гостей по крайней мере того же мнения и уверены, что теперь, после произнесенных здесь слов, он уж непременно должен застрелиться из чести, то я хозяин-с и при свидетелях объявляю, что приглашаю вас способствовать!

[¶46] “Yes, but what am I to do, Lebedeff? What steps am I to take? I am ready.” “I’ll tell you. In the first place he must immediately deliver up the pistol which he boasted of, with all its appurtenances. If he does this I shall consent to his being allowed to spend the night in this house—considering his feeble state of health, and of course conditionally upon his being under proper supervision. But tomorrow he must go elsewhere. Excuse me, prince! Should he refuse to deliver up his weapon, then I shall instantly seize one of his arms and General Ivolgin the other, and we shall hold him until the police arrive and take the matter into their own hands. Mr. Ferdishenko will kindly fetch them.”

> Russian: — Что же надо сделать, Лебедев? Я готов вам способствовать! — А вот что-с: во-первых, чтоб он тотчас же выдал свой пистолет, которым он хвастался пред нами, со всеми препаратами. Если выдаст, то я согласен на то, чтобы допустить его переночевать эту ночь в этом доме ввиду болезненного состояния его, с тем, конечно, что под надзором с моей стороны. Но завтра пусть непременно отправляется куда ему будет угодно; извините, князь! Если же не выдаст оружия, то я немедленно, сейчас же беру его за руки, я за одну, генерал за другую, и сей же час пошлю известить полицию, и тогда уже дело перейдет на рассмотрение полиции-с. Господин Фердыщенко, по знакомству, сходит-с.

[¶47] At this there was a dreadful noise; Lebedeff danced about in his excitement; Ferdishenko prepared to go for the police; Gania frantically insisted that it was all nonsense, “for nobody was going to shoot themselves.” Evgenie Pavlovitch said nothing.

> Russian: Поднялся шум; Лебедев горячился и выходил уже из меры; Фердыщенко приготовлялся идти в полицию; Ганя неистово настаивал на том, что никто не застрелится. Евгений Павлович молчал.

[¶48] “Prince,” whispered Hippolyte, suddenly, his eyes all ablaze, “you don’t suppose that I did not foresee all this hatred?” He looked at the prince as though he expected him to reply, for a moment. “Enough!” he added at length, and addressing the whole company, he cried: “It’s all my fault, gentlemen! Lebedeff, here’s the key,” (he took out a small bunch of keys); “this one, the last but one—Colia will show you—Colia, where’s Colia?” he cried, looking straight at Colia and not seeing him. “Yes, he’ll show you; he packed the bag with me this morning. Take him up, Colia; my bag is upstairs in the prince’s study, under the table. Here’s the key, and in the little case you’ll find my pistol and the powder, and all. Colia packed it himself, Mr. Lebedeff; he’ll show you; but it’s on condition that tomorrow morning, when I leave for Petersburg, you will give me back my pistol, do you hear? I do this for the prince’s sake, not yours.”

> Russian: — Князь, слетали вы когда-нибудь с колокольни? — прошептал ему вдруг Ипполит. — Н-нет... — наивно ответил князь. — Неужели вы думали, что я не предвидел всей этой ненависти! — прошептал опять Ипполит, засверкав глазами и смотря на князя, точно и в самом деле ждал от него ответа. — Довольно! — закричал он вдруг на всю публику. — Я виноват... больше всех! Лебедев, вот ключ (он вынул портмоне и из него стальное кольцо с тремя или четырьмя небольшими ключиками), вот этот, предпоследний... Коля вам укажет... Коля! Где Коля? — вскричал он, смотря на Колю и не видя его, — да... вот он вам укажет; он вместе со мной давеча укладывал сак. Сведите его, Коля; у князя в кабинете, под столом... мой сак... этим ключиком, внизу, в сундучке... мой пистолет и рожок с порохом. Он сам укладывал давеча, господин Лебедев, он вам покажет; но с тем, что завтра рано, когда я поеду в Петербург, вы мне отдадите пистолет назад. Слышите? Я делаю это для князя; не для вас.

[¶49] “Capital, that’s much better!” cried Lebedeff, and seizing the key he made off in haste.

> Russian: — Вот так-то лучше! — схватился за ключ Лебедев и, ядовито усмехаясь, побежал в соседнюю комнату.

[¶50] Colia stopped a moment as though he wished to say something; but Lebedeff dragged him away.

> Russian: Коля остановился, хотел было что-то заметить, но Лебедев утащил его за собой.

[¶51] Hippolyte looked around at the laughing guests. The prince observed that his teeth were chattering as though in a violent attack of ague.

> Russian: Ипполит смотрел на смеющихся гостей. Князь заметил, что зубы его стучат, как в самом сильном ознобе.

[¶52] “What brutes they all are!” he whispered to the prince. Whenever he addressed him he lowered his voice.

> Russian: — Какие они все негодяи! — опять прошептал Ипполит князю в исступлении. Когда он говорил с князем, то всё наклонялся и шептал.

[¶53] “Let them alone, you’re too weak now—”

> Russian: — Оставьте их; вы очень слабы...

[¶54] “Yes, directly; I’ll go away directly. I’ll—”

> Russian: — Сейчас, сейчас... сейчас уйду.

[¶55] Suddenly he embraced Muishkin.

> Russian: Вдруг он обнял князя.

[¶56] “Perhaps you think I am mad, eh?” he asked him, laughing very strangely.

> Russian: — Вы, может быть, находите, что я сумасшедший? — посмотрел он на него, странно засмеявшись.

[¶57] “No, but you—”

> Russian: — Нет, но вы...

[¶58] “Directly, directly! Stand still a moment, I wish to look in your eyes; don’t speak—stand so—let me look at you! I am bidding farewell to mankind.”

> Russian: — Сейчас, сейчас, молчите; ничего не говорите; стойте... я хочу посмотреть в ваши глаза... Стойте так, я буду смотреть. Я с Человеком прощусь.

[¶59] He stood so for ten seconds, gazing at the prince, motionless, deadly pale, his temples wet with perspiration; he held the prince’s hand in a strange grip, as though afraid to let him go.

> Russian: Он стоял и смотрел на князя неподвижно и молча секунд десять, очень бледный, со смоченными от пота висками и как-то странно хватаясь за князя рукой, точно боясь его выпустить.

[¶60] “Hippolyte, Hippolyte, what is the matter with you?” cried Muishkin. “Directly! There, that’s enough. I’ll lie down directly. I must drink to the sun’s health. I wish to—I insist upon it! Let go!”

> Russian: — Ипполит, Ипполит, что с вами? — вскричал князь. — Сейчас... довольно... я лягу. Я за здоровье солнца выпью один глоток... Я хочу, я хочу, оставьте!

[¶61] He seized a glass from the table, broke away from the prince, and in a moment had reached the terrace steps. The prince made after him, but it so happened that at this moment Evgenie Pavlovitch stretched out his hand to say good-night. The next instant there was a general outcry, and then followed a few moments of indescribable excitement.

> Russian: Он быстро схватил со стола бокал, рванулся с места и в одно мгновение подошел к сходу с террасы. Князь побежал было за ним, но случилось так, что, как нарочно, в это самое мгновение Евгений Павлович протянул ему руку прощаясь. Прошла одна секунда, и вдруг всеобщий крик раздался на террасе. Затем наступила минута чрезвычайного смятения. Вот что случилось:

[¶62] Reaching the steps, Hippolyte had paused, holding the glass in his left hand while he put his right hand into his coat pocket. Keller insisted afterwards that he had held his right hand in his pocket all the while, when he was speaking to the prince, and that he had held the latter’s shoulder with his left hand only. This circumstance, Keller affirmed, had led him to feel some suspicion from the first. However this may be, Keller ran after Hippolyte, but he was too late. He caught sight of something flashing in Hippolyte’s right hand, and saw that it was a pistol. He rushed at him, but at that very instant Hippolyte raised the pistol to his temple and pulled the trigger. There followed a sharp metallic click, but no report. When Keller seized the would-be suicide, the latter fell forward into his arms, probably actually believing that he was shot. Keller had hold of the pistol now. Hippolyte was immediately placed in a chair, while the whole company thronged around excitedly, talking and asking each other questions. Every one of them had heard the snap of the trigger, and yet they saw a live and apparently unharmed man before them. Hippolyte himself sat quite unconscious of what was going on, and gazed around with a senseless expression. Lebedeff and Colia came rushing up at this moment.

> Russian: Подойдя вплоть ко сходу с террасы, Ипполит остановился, держа в левой руке бокал и опустив правую руку в правый боковой карман своего пальто. Келлер уверял потом, что Ипполит еще и прежде всё держал эту руку в правом кармане, еще когда говорил с князем и хватал его левою рукой за плечо и за воротник, и что эта-то правая рука в кармане, уверял Келлер, и зародила в нем будто бы первое подозрение. Как бы там ни было, но некоторое беспокойство заставило и его побежать за Ипполитом. По и он не поспел. Он видел только, как вдруг в правой руке Ипполита что-то блеснуло и как в ту же секунду маленький карманный пистолет очутился вплоть у его виска. Келлер бросился схватить его за руку, но в ту же секунду Ипполит спустил курок. Раздался резкий, сухой щелчок курка, но выстрела не последовало. Когда Келлер обхватил Ипполита, тот упал ему на руки, точно без памяти, может быть действительно воображая, что он уже убит. Пистолет был уже в руках Келлера. Ипполита подхватили, подставили стул, усадили его, и все столпились кругом, все кричали, все спрашивали. Все слышали щелчок курка и видели человека живого, даже не оцарапанного. Сам Ипполит сидел, не понимая, что происходит, и обводил всех кругом бессмысленным взглядом. Лебедев и Коля вбежали u это мгновение.

[¶63] “What is it?” someone asked, breathlessly—“A misfire?”

> Russian: — Осечка? — спрашивали кругом.

[¶64] “Perhaps it wasn’t loaded,” said several voices.

> Russian: — Может, и не заряжен? — догадывались другие.

[¶65] “It’s loaded all right,” said Keller, examining the pistol, “but—”

> Russian: — Заряжен! — провозгласил Келлер, осматривая пистолет, — но...

[¶66] “What! did it miss fire?”

> Russian: — Неужто осечка?

[¶67] “There was no cap in it,” Keller announced.

> Russian: — Капсюля совсем не было, — возвестил Келлер.

[¶68] It would be difficult to describe the pitiable scene that now followed. The first sensation of alarm soon gave place to amusement; some burst out laughing loud and heartily, and seemed to find a malicious satisfaction in the joke. Poor Hippolyte sobbed hysterically; he wrung his hands; he approached everyone in turn—even Ferdishenko—and took them by both hands, and swore solemnly that he had forgotten—absolutely forgotten—“accidentally, and not on purpose,”—to put a cap in—that he “had ten of them, at least, in his pocket.” He pulled them out and showed them to everyone; he protested that he had not liked to put one in beforehand for fear of an accidental explosion in his pocket. That he had thought he would have lots of time to put it in afterwards—when required—and, that, in the heat of the moment, he had forgotten all about it. He threw himself upon the prince, then on Evgenie Pavlovitch. He entreated Keller to give him back the pistol, and he’d soon show them all that “his honour—his honour,”—but he was “dishonoured, now, for ever!”

> Russian: Трудно и рассказать последовавшую жалкую сцену. Первоначальный и всеобщий испуг быстро начал сменяться смехом; некоторые даже захохотали, находили в этом злорадное наслаждение. Ипполит рыдал как в истерике, ломал себе руки, бросался ко всем, даже к Фердыщенке, схватил его обеими руками и клялся ему, что он забыл, «забыл совсем нечаянно, а не нарочно» положить капсюль, что «капсюли эти вот все тут, в жилетном его кармане, штук десять» (он показывал всем кругом), что он не насадил раньше, боясь нечаянного выстрела в кармане, что рассчитывал всегда успеть насадить, когда понадобится, и вдруг забыл. Он бросался к князю, к Евгению Павловичу, умолял Келлера, чтоб ему отдали назад пистолет, что он сейчас всем докажет, что «его честь, честь»... что он теперь «обесчещен навеки!..».

[¶69] He fell senseless at last—and was carried into the prince’s study. Lebedeff, now quite sobered down, sent for a doctor; and he and his daughter, with Burdovsky and General Ivolgin, remained by the sick man’s couch. When he was carried away unconscious, Keller stood in the middle of the room, and made the following declaration to the company in general, in a loud tone of voice, with emphasis upon each word.

> Russian: Он упал наконец в самом деле без чувств. Его унесли в кабинет князя, и Лебедев, совсем отрезвившийся, послал немедленно за доктором, а сам вместе с дочерью, сыном, Бурдовским и генералом остался у постели больного. Когда вынесли бесчувственного Ипполита, Келлер стал среди комнаты и провозгласил во всеуслышание, разделяя и отчеканивая каждое слово, в решительном вдохновении:

[¶70] “Gentlemen, if any one of you casts any doubt again, before me, upon Hippolyte’s good faith, or hints that the cap was forgotten intentionally, or suggests that this unhappy boy was acting a part before us, I beg to announce that the person so speaking shall account to me for his words.”

> Russian: — Господа, если кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в том, что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой человек играл только комедию, — то таковой из вас будет иметь дело со мною.

[¶71] No one replied. The company departed very quickly, in a mass. Ptitsin, Gania, and Rogojin went away together.

> Russian: Но ему не отвечали. Гости наконец разошлись, гурьбой и спеша. Птицын, Ганя и Рогожин отправились вместе.

[¶72] The prince was much astonished that Evgenie Pavlovitch changed his mind, and took his departure without the conversation he had requested.

> Russian: Князь был очень удивлен, что Евгений Павлович изменил свое намерение и уходит не объяснившись.

[¶73] “Why, you wished to have a talk with me when the others left?” he said.

> Russian: — Ведь вы хотели со мной говорить, когда все разойдутся? — спросил он его.

[¶74] “Quite so,” said Evgenie, sitting down suddenly beside him, “but I have changed my mind for the time being. I confess, I am too disturbed, and so, I think, are you; and the matter as to which I wished to consult you is too serious to tackle with one’s mind even a little disturbed; too serious both for myself and for you. You see, prince, for once in my life I wish to perform an absolutely honest action, that is, an action with no ulterior motive; and I think I am hardly in a condition to talk of it just at this moment, and—and—well, we’ll discuss it another time. Perhaps the matter may gain in clearness if we wait for two or three days—just the two or three days which I must spend in Petersburg.”

> Russian: — Точно так, — сказал Евгений Павлович, вдруг садясь на стул и усаживая князя подле себя, — но теперь я на время переменил намерение. Признаюсь вам, что я несколько смущен, да и вы тоже. У меня сбились мысли; кроме того, то, о чем мне хочется объясниться с вами, слишком для меня важная вещь, да и для вас тоже. Видите, князь, мне хоть раз в жизни хочется сделать совершенно честное дело, то есть совершенно без задней мысли, ну а я думаю, что теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно честному делу, да и вы, может быть, тоже... то... и... ну, да мы потом объяснимся. Может, и дело выиграет в ясности, и для меня и для вас, если мы подождем дня три, которые я пробуду теперь в Петербурге.

[¶75] Here he rose again from his chair, so that it seemed strange that he should have thought it worth while to sit down at all. The prince thought, too, that he looked vexed and annoyed, and not nearly so friendly towards himself as he had been earlier in the night.

> Russian: Тут он опять поднялся со стула, так что странно было, зачем и садился. Князю показалось тоже, что Евгений Павлович недоволен и раздражен и смотрит враждебно, что в его взгляде совсем не то, что давеча.

[¶76] “I suppose you will go to the sufferer’s bedside now?” he added.

> Russian: — Кстати, вы теперь к страждущему?

[¶77] “Yes, I am afraid...” began the prince.

> Russian: — Да... я боюсь, — проговорил князь.

[¶78] “Oh, you needn’t fear! He’ll live another six weeks all right. Very likely he will recover altogether; but I strongly advise you to pack him off tomorrow.”

> Russian: — Не бойтесь; проживет, наверно, недель шесть и даже, может, еще здесь и поправится. А лучше всего прогоните-ка его завтра.

[¶79] “I think I may have offended him by saying nothing just now. I am afraid he may suspect that I doubted his good faith,—about shooting himself, you know. What do you think, Evgenie Pavlovitch?”

> Russian: — Может, я и вправду подтолкнул его под руку тем, что... не говорил ничего; он, может, подумал, что и я сомневаюсь в том, что он застрелится? Как вы думаете, Евгений Павлыч?

[¶80] “Not a bit of it! You are much too good to him; you shouldn’t care a hang about what he thinks. I have heard of such things before, but never came across, till tonight, a man who would actually shoot himself in order to gain a vulgar notoriety, or blow out his brains for spite, if he finds that people don’t care to pat him on the back for his sanguinary intentions. But what astonishes me more than anything is the fellow’s candid confession of weakness. You’d better get rid of him tomorrow, in any case.”

> Russian: — Ни-ни. Вы слишком добры, что еще заботитесь. Я слыхивал об этом, но никогда не видывал в натуре, как человек нарочно застреливается из-за того, чтоб его похвалили, или со злости, что его не хвалят за это. Главное, этой откровенности слабосилия не поверил бы! А вы все-таки прогоните его завтра.

[¶81] “Do you think he will make another attempt?”

> Russian: — Вы думаете, он застрелится еще раз?

[¶82] “Oh no, not he, not now! But you have to be very careful with this sort of gentleman. Crime is too often the last resource of these petty nonentities. This young fellow is quite capable of cutting the throats of ten people, simply for a lark, as he told us in his ‘explanation.’ I assure you those confounded words of his will not let me sleep.”

> Russian: — Нет, уж теперь не застрелится. Но берегитесь вы этих доморощенных Ласенеров наших! Повторяю вам, преступление слишком обыкновенное прибежище этой бездарной, нетерпеливой и жадной ничтожности. — Разве это Ласенер? — Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной «шутки», точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в «Объяснении». Теперь мне эти слова его спать не дадут.

[¶83] “I think you disturb yourself too much.”

> Russian: — Вы, может быть, слишком уж беспокоитесь.

[¶84] “What an extraordinary person you are, prince! Do you mean to say that you doubt the fact that he is capable of murdering ten men?”

> Russian: — Вы удивительны, князь; вы не верите, что он способен убить _теперь_ десять душ?

[¶85] “I daren’t say, one way or the other; all this is very strange—but—”

> Russian: — Я боюсь вам ответить; это всё очень странно, но...

[¶86] “Well, as you like, just as you like,” said Evgenie Pavlovitch, irritably. “Only you are such a plucky fellow, take care you don’t get included among the ten victims!”

> Russian: — Ну, как хотите, как хотите! — раздражительно закончил Евгений Павлович. — К тому же вы такой храбрый человек; не попадитесь только сами в число десяти.

[¶87] “Oh, he is much more likely not to kill anyone at all,” said the prince, gazing thoughtfully at Evgenie. The latter laughed disagreeably.

> Russian: — Всего вероятнее, что он никого не убьет, — сказал князь, задумчиво смотря на Евгения Павловича. Тот злобно рассмеялся.

[¶88] “Well, _au revoir!_ Did you observe that he ‘willed’ a copy of his confession to Aglaya Ivanovna?”

> Russian: — До свидания, пора! А заметили вы, что он завещал копию с своей исповеди Аглае Ивановне?

[¶89] “Yes, I did; I am thinking of it.”

> Russian: — Да, заметил и... думаю об этом.

[¶90] “In connection with ‘the ten,’ eh?” laughed Evgenie, as he left the room.

> Russian: — То-то, в случае десяти-то душ, — опять засмеялся Евгений Павлович и вышел.

[¶91] An hour later, towards four o’clock, the prince went into the park. He had endeavoured to fall asleep, but could not, owing to the painful beating of his heart. He had left things quiet and peaceful; the invalid was fast asleep, and the doctor, who had been called in, had stated that there was no special danger. Lebedeff, Colia, and Burdovsky were lying down in the sick-room, ready to take it in turns to watch. There was nothing to fear, therefore, at home.

> Russian: Час спустя, уже в четвертом часу, князь сошел в парк. Он пробовал было заснуть дома, но не мог, от сильного биения сердца. Дома, впрочем, всё было устроено и по возможности успокоено; больной заснул, и прибывший доктор объявил, что никакой нет особенной опасности. Лебедев, Коля, Бурдовский улеглись в комнате больного, чтобы чередоваться в дежурстве; опасаться, стало быть, было нечего.

[¶92] But the prince’s mental perturbation increased every moment. He wandered about the park, looking absently around him, and paused in astonishment when he suddenly found himself in the empty space with the rows of chairs round it, near the Vauxhall. The look of the place struck him as dreadful now: so he turned round and went by the path which he had followed with the Epanchins on the way to the band, until he reached the green bench which Aglaya had pointed out for their rendezvous. He sat down on it and suddenly burst into a loud fit of laughter, immediately followed by a feeling of irritation. His disturbance of mind continued; he felt that he must go away somewhere, anywhere. Above his head some little bird sang out, of a sudden; he began to peer about for it among the leaves. Suddenly the bird darted out of the tree and away, and instantly he thought of the “fly buzzing about in the sun’s rays” that Hippolyte had talked of; how that it knew its place and was a participator in the universal life, while he alone was an “outcast.” This picture had impressed him at the time, and he meditated upon it now. An old, forgotten memory awoke in his brain, and suddenly burst into clearness and light. It was a recollection of Switzerland, during the first year of his cure, the very first months. At that time he had been pretty nearly an idiot still; he could not speak properly, and had difficulty in understanding when others spoke to him. He climbed the mountain-side, one sunny morning, and wandered long and aimlessly with a certain thought in his brain, which would not become clear. Above him was the blazing sky, below, the lake; all around was the horizon, clear and infinite. He looked out upon this, long and anxiously. He remembered how he had stretched out his arms towards the beautiful, boundless blue of the horizon, and wept, and wept. What had so tormented him was the idea that he was a stranger to all this, that he was outside this glorious festival. What was this universe? What was this grand, eternal pageant to which he had yearned from his childhood up, and in which he could never take part? Every morning the same magnificent sun; every morning the same rainbow in the waterfall; every evening the same glow on the snow-mountains. Every little fly that buzzed in the sun’s rays was a singer in the universal chorus, “knew its place, and was happy in it.” Every blade of grass grew and was happy. Everything knew its path and loved it, went forth with a song and returned with a song; only he knew nothing, understood nothing, neither men nor words, nor any of nature’s voices; he was a stranger and an outcast. Oh, he could not then speak these words, or express all he felt! He had been tormented dumbly; but now it appeared to him that he must have said these very words—even then—and that Hippolyte must have taken his picture of the little fly from his tears and words of that time. He was sure of it, and his heart beat excitedly at the thought, he knew not why.

> Russian: Но беспокойство князя возрастало с минуты на минуту. Он бродил по парку, рассеянно смотря кругом себя, и с удивлением остановился, когда дошел до площадки пред воксалом и увидал ряд пустых скамеек и пюпитров для оркестра. Его поразило это место и показалось почему-то ужасно безобразным. Он поворотил назад и прямо по дороге, по которой проходил вчера с Епанчиными в воксал, дошел до зеленой скамейки, назначенной ему для свидания, уселся на ней и вдруг громко рассмеялся, отчего тотчас же пришел в чрезвычайное негодование. Тоска его продолжалась; ему хотелось куда-нибудь уйти... Он не знал куда. Над ним на дереве пела птичка, и он стал глазами искать ее между листьями; вдруг птичка вспорхнула с дерева, и в ту же минуту ему почему-то припомнилась та «мушка» в «горячем солнечном луче», про которую Ипполит написал, что и «она знает свое место и в общем хоре участница, а он один только выкидыш». Эта фраза поразила его еще давеча, он вспомнил об этом теперь. Одно давно забытое воспоминание зашевелилось в нем и вдруг разом выяснилось. Это было в Швейцарии, в первый год лечения, даже в первые месяцы. Тогда он еще был совсем как идиот, даже говорить не умел хорошо, понимать иногда не мог, чего от него требуют. Он раз зашел в горы, в ясный солнечный день, и долго ходил с одною мучительною, но никак не воплощавшеюся мыслию. Пред ним было блестящее небо, внизу озеро, кругом горизонт светлый и бесконечный, которому конца-края нет. Он долго смотрел и терзался. Ему вспомнилось теперь, как простирал он руки свои в эту светлую, бесконечную синеву и плакал. Мучило его то, что всему этому он совсем чужой. Что же это за пир, что ж это за всегдашний великий праздник, которому нет конца и к которому тянет его давно, всегда, с самого детства, и к которому он никак не может пристать. Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга; каждый вечер снеговая, самая высокая гора там, вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и всё знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит; один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш. О, он, конечно, не мог говорить тогда этими словами и высказать свой вопрос; он мучился глухо и немо; но теперь ему казалось, что он всё это говорил и тогда, все эти самые слова, и что про эту «мушку» Ипполит взял у него самого, из его тогдашних слов и слез. Он был в этом уверен, и его сердце билось почему-то от этой мысли...

[¶93] He fell asleep on the bench; but his mental disquiet continued through his slumbers. Just before he dozed off, the idea of Hippolyte murdering ten men flitted through his brain, and he smiled at the absurdity of such a thought. Around him all was quiet; only the flutter and whisper of the leaves broke the silence, but broke it only to cause it to appear yet more deep and still. He dreamed many dreams as he sat there, and all were full of disquiet, so that he shuddered every moment. At length a woman seemed to approach him. He knew her, oh! he knew her only too well. He could always name her and recognize her anywhere; but, strange, she seemed to have quite a different face from hers, as he had known it, and he felt a tormenting desire to be able to say she was not the same woman. In the face before him there was such dreadful remorse and horror that he thought she must be a criminal, that she must have just committed some awful crime. Tears were trembling on her white cheek. She beckoned him, but placed her finger on her lip as though to warn him that he must follow her very quietly. His heart froze within him. He wouldn’t, he _couldn’t_ confess her to be a criminal, and yet he felt that something dreadful would happen the next moment, something which would blast his whole life. She seemed to wish to show him something, not far off, in the park. He rose from his seat in order to follow her, when a bright, clear peal of laughter rang out by his side. He felt somebody’s hand suddenly in his own, seized it, pressed it hard, and awoke. Before him stood Aglaya, laughing aloud.

> Russian: Он забылся на скамейке, но тревога его продолжалась и во сне. Пред самым сном он вспомнил, что Ипполит убьет десять человек, и усмехнулся нелепости предположения. Вокруг него стояла прекрасная, ясная тишина, с одним только шелестом листьев, от которого, кажется, становится еще тише и уединеннее кругом. Ему приснилось очень много снов, и всё тревожных, от которых он поминутно вздрагивал. Наконец пришла к нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, — но странно, — у ней было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему мучительно не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столько раскаяния и ужасу, что казалось — это была страшная преступница и только что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на ее бледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец к губам, как бы предупреждая его идти за ней тише. Сердце его замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать ее за преступницу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то ужасное, на всю его жизнь. Ей, кажется, хотелось ему что-то показать, тут же недалеко, в парке. Он встал, чтобы пойти за нею, и вдруг раздался подле него чей-то светлый, свежий смех; чья-то рука вдруг очутилась в его руке; он схватил эту руку, крепко сжал и проснулся. Пред ним стояла и громко смеялась Аглая.

## 36. Part Three · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/36/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/36/#p-N

[¶0] She laughed, but she was rather angry too.

> Russian: Она смеялась, но она и негодовала.

[¶1] “He’s asleep! You were asleep,” she said, with contemptuous surprise.

> Russian: — Спит! Вы спали! — вскричала она с презрительным удивлением.

[¶2] “Is it really you?” muttered the prince, not quite himself as yet, and recognizing her with a start of amazement. “Oh yes, of course,” he added, “this is our rendezvous. I fell asleep here.”

> Russian: — Это вы! — пробормотал князь, еще не совсем опомнившись и с удивлением узнавая ее. — Ах, да! Это свидание... я здесь спал.

[¶3] “So I saw.”

> Russian: — Видела.

[¶4] “Did no one awake me besides yourself? Was there no one else here? I thought there was another woman.”

> Russian: — Меня никто не будил, кроме вас? Никого здесь, кроме вас, не было? Я думал, здесь была... другая женщина...

[¶5] “There was another woman here?”

> Russian: — Здесь была другая женщина?!

[¶6] At last he was wide awake.

> Russian: Наконец он совсем очнулся.

[¶7] “It was a dream, of course,” he said, musingly. “Strange that I should have a dream like that at such a moment. Sit down—”

> Russian: — Это был только сон, — задумчиво проговорил он, — странно, что в этакую минуту такой сон... Садитесь.

[¶8] He took her hand and seated her on the bench; then sat down beside her and reflected. Aglaya did not begin the conversation, but contented herself with watching her companion intently. He looked back at her, but at times it was clear that he did not see her and was not thinking of her. Aglaya began to flush up.

> Russian: Он взял ее за руку и посадил на скамейку; сел подле нее и задумался. Аглая не начинала разговора, а только пристально оглядывала своего собеседника. Он тоже взглядывал на нее, но иногда так, как будто совсем не видя ее пред собой. Она начала краснеть.

[¶9] “Oh yes!” cried the prince, starting. “Hippolyte’s suicide—”

> Russian: — Ах, да! — вздрогнул князь, — Ипполит застрелился!

[¶10] “What? At your house?” she asked, but without much surprise. “He was alive yesterday evening, wasn’t he? How could you sleep here after that?” she cried, growing suddenly animated.

> Russian: — Когда? У вас? — спросила она, но без большого удивления. — Ведь вчера вечером он был, кажется, еще жив? Как же вы могли тут спать после всего этого? — вскричала она, внезапно оживляясь.

[¶11] “Oh, but he didn’t kill himself; the pistol didn’t go off.” Aglaya insisted on hearing the whole story. She hurried the prince along, but interrupted him with all sorts of questions, nearly all of which were irrelevant. Among other things, she seemed greatly interested in every word that Evgenie Pavlovitch had said, and made the prince repeat that part of the story over and over again.

> Russian: — Да ведь он не умер, пистолет не выстрелил. По настоянию Аглаи князь должен был рассказать тотчас же, и даже в большой подробности, всю историю прошлой ночи. Она торопила его в рассказе поминутно, но сама перебивала беспрерывными вопросами, и почти всё посторонними. Между прочим, она с большим любопытством выслушала о том, что говорил Евгений Павлович, и несколько раз даже переспросила.

[¶12] “Well, that’ll do; we must be quick,” she concluded, after hearing all. “We have only an hour here, till eight; I must be home by then without fail, so that they may not find out that I came and sat here with you; but I’ve come on business. I have a great deal to say to you. But you have bowled me over considerably with your news. As to Hippolyte, I think his pistol was bound not to go off; it was more consistent with the whole affair. Are you sure he really wished to blow his brains out, and that there was no humbug about the matter?”

> Russian: — Ну, довольно, надо торопиться, — заключила она, выслушав всё, — всего нам только час здесь быть, до восьми часов, потому что в восемь часов мне надо непременно быть дома, чтобы не узнали, что я здесь сидела, а я за делом пришла; мне много нужно вам сообщить. Только вы меня совсем теперь сбили. Об Ипполите я думаю, что пистолет у него так и должен был не выстрелить, это к нему больше идет. Но вы уверены, что он непременно хотел застрелиться и что тут не было обману?

[¶13] “No humbug at all.”

> Russian: — Никакого обману.

[¶14] “Very likely. So he wrote that you were to bring me a copy of his confession, did he? Why didn’t you bring it?”

> Russian: — Это и вероятнее. Он так и написал, чтобы вы мне принесли его исповедь? Зачем же вы не принесли?

[¶15] “Why, he didn’t die! I’ll ask him for it, if you like.”

> Russian: — Да ведь он не умер. Я у него спрошу.

[¶16] “Bring it by all means; you needn’t ask him. He will be delighted, you may be sure; for, in all probability, he shot at himself simply in order that I might read his confession. Don’t laugh at what I say, please, Lef Nicolaievitch, because it may very well be the case.”

> Russian: — Непременно принесите, и нечего спрашивать. Ему, наверно, это будет очень приятно, потому что он, может быть, с тою целью и стрелял в себя, чтоб я исповедь потом прочла. Пожалуйста, прошу вас не смеяться над моими словами, Лев Николаич, потому что это очень может так быть.

[¶17] “I’m not laughing. I am convinced, myself, that that may have been partly the reason.”

> Russian: — Я не смеюсь, потому что и сам уверен, что отчасти это очень может так быть.

[¶18] “You are convinced? You don’t really mean to say you think that honestly?” asked Aglaya, extremely surprised.

> Russian: — Уверены? Неужели вы тоже так думаете? — вдруг ужасно удивилась Аглая.

[¶19] She put her questions very quickly and talked fast, every now and then forgetting what she had begun to say, and not finishing her sentence. She seemed to be impatient to warn the prince about something or other. She was in a state of unusual excitement, and though she put on a brave and even defiant air, she seemed to be rather alarmed. She was dressed very simply, but this suited her well. She continually trembled and blushed, and she sat on the very edge of the seat. The fact that the prince confirmed her idea, about Hippolyte shooting himself that she might read his confession, surprised her greatly.

> Russian: Она спрашивала быстро, говорила скоро, но как будто иногда сбивалась и часто не договаривала; поминутно торопилась о чем-то предупреждать; вообще она была в необыкновенной тревоге и хоть смотрела очень храбро и с каким-то вызовом, но, может быть, немного и трусила. На ней было самое буднишнее, простое платье, которое очень к ней шло. Она часто вздрагивала, краснела и сидела на краю скамейки. Подтверждение князя, что Ипполит застрелился для того, чтобы она прочла его исповедь, очень ее удивило.

[¶20] “Of course,” added the prince, “he wished us all to applaud his conduct—besides yourself.”

> Russian: — Конечно, — объяснил князь, — ему хотелось, чтобы, кроме вас, и мы все его похвалили...

[¶21] “How do you mean—applaud?”

> Russian: — Как это похвалили?

[¶22] “Well—how am I to explain? He was very anxious that we should all come around him, and say we were so sorry for him, and that we loved him very much, and all that; and that we hoped he wouldn’t kill himself, but remain alive. Very likely he thought more of you than the rest of us, because he mentioned you at such a moment, though perhaps he did not know himself that he had you in his mind’s eye.”

> Russian: — То есть это... как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему, наверно, хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул... хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.

[¶23] “I don’t understand you. How could he have me in view, and not be aware of it himself? And yet, I don’t know—perhaps I do. Do you know I have intended to poison myself at least thirty times—ever since I was thirteen or so—and to write to my parents before I did it? I used to think how nice it would be to lie in my coffin, and have them all weeping over me and saying it was all their fault for being so cruel, and all that—what are you smiling at?” she added, knitting her brow. “What do _you_ think of when you go mooning about alone? I suppose you imagine yourself a field-marshal, and think you have conquered Napoleon?”

> Russian: — Этого уж я не понимаю совсем: имел в виду и не знал, что имел в виду. А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и всё это написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие... Чего вы опять улыбаетесь, — быстро прибавила она, нахмуривая брови, — вы-то об чем еще думаете про себя, когда один мечтаете? Может, фельдмаршалом себя воображаете и что Наполеона разбили?

[¶24] “Well, I really have thought something of the sort now and then, especially when just dozing off,” laughed the prince. “Only it is the Austrians whom I conquer—not Napoleon.”

> Russian: — Ну вот честное слово, я об этом думаю, особенно когда засыпаю, — засмеялся князь, — только я не Наполеона, а всё австрийцев разбиваю.

[¶25] “I don’t wish to joke with you, Lef Nicolaievitch. I shall see Hippolyte myself. Tell him so. As for you, I think you are behaving very badly, because it is not right to judge a man’s soul as you are judging Hippolyte’s. You have no gentleness, but only justice—so you are unjust.”

> Russian: — Я вовсе не желаю с вами шутить, Лев Николаич. С Ипполитом я увижусь сама; прошу вас предупредить его. А с вашей стороны я нахожу, что всё это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить душу человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть, — несправедливо.

[¶26] The prince reflected.

> Russian: Князь задумался.

[¶27] “I think you are unfair towards me,” he said. “There is nothing wrong in the thoughts I ascribe to Hippolyte; they are only natural. But of course I don’t know for certain what he thought. Perhaps he thought nothing, but simply longed to see human faces once more, and to hear human praise and feel human affection. Who knows? Only it all came out wrong, somehow. Some people have luck, and everything comes out right with them; others have none, and never a thing turns out fortunately.”

> Russian: — Мне кажется, вы ко мне несправедливы, — сказал он, — ведь я ничего не нахожу дурного в том, что он так думал, потому что все склонны так думать; к тому же; может быть, он и не думал совсем, а только этого хотел... ему хотелось в последний раз с людьми встретиться, их уважение и любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то всё тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! Притом же у одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже...

[¶28] “I suppose you have felt that in your own case,” said Aglaya.

> Russian: — Это, верно, вы о себе прибавили? — заметила Аглая.

[¶29] “Yes, I have,” replied the prince, quite unsuspicious of any irony in the remark.

> Russian: — Да, о себе, — ответил князь, не замечая никакого злорадства в вопросе.

[¶30] “H’m—well, at all events, I shouldn’t have fallen asleep here, in your place. It wasn’t nice of you, that. I suppose you fall asleep wherever you sit down?”

> Russian: — Только все-таки я бы никак не заснула на вашем месте; стало быть, вы, куда ни приткнетесь, так уж и спите; это очень нехорошо с вашей стороны.

[¶31] “But I didn’t sleep a wink all night. I walked and walked about, and went to where the music was—”

> Russian: — Да ведь я всю ночь не спал, а потом ходил, ходил, был на музыке...

[¶32] “What music?”

> Russian: — На какой музыке?

[¶33] “Where they played last night. Then I found this bench and sat down, and thought and thought—and at last I fell fast asleep.”

> Russian: — Там, где играли вчера, а потом пришел сюда, сел, думал-думал и заснул.

[¶34] “Oh, is that it? That makes a difference, perhaps. What did you go to the bandstand for?”

> Russian: — А, так вот как? Это изменяет в вашу пользу... А зачем вы на музыку ходили?

[¶35] “I don’t know; I—”

> Russian: — Не знаю, так...

[¶36] “Very well—afterwards. You are always interrupting me. What woman was it you were dreaming about?”

> Russian: — Хорошо, хорошо, потом; вы всё меня перебиваете, и что мне за дело, что вы ходили на музыку? О какой это женщине вам приснилось?

[¶37] “It was—about—you saw her—”

> Russian: — Это... об... вы ее видели...

[¶38] “Quite so; I understand. I understand quite well. You are very—Well, how did she appear to you? What did she look like? No, I don’t want to know anything about her,” said Aglaya, angrily; “don’t interrupt me—”

> Russian: — Понимаю, очень понимаю. Вы очень ее... Как она вам приснилась, в каком виде? А впрочем, я и знать ничего не хочу, — отрезала она вдруг с досадой. — Не перебивайте меня...

[¶39] She paused a moment as though getting breath, or trying to master her feeling of annoyance.

> Russian: Она переждала немного, как бы собираясь с духом или стараясь разогнать досаду.

[¶40] “Look here; this is what I called you here for. I wish to make you a—to ask you to be my friend. What do you stare at me like that for?” she added, almost angrily.

> Russian: — Вот в чем всё дело, для чего я вас позвала: я хочу сделать вам предложение быть моим другом. Что вы так вдруг на меня уставились? — прибавила она почти с гневом.

[¶41] The prince certainly had darted a rather piercing look at her, and now observed that she had begun to blush violently. At such moments, the more Aglaya blushed, the angrier she grew with herself; and this was clearly expressed in her eyes, which flashed like fire. As a rule, she vented her wrath on her unfortunate companion, be it who it might. She was very conscious of her own shyness, and was not nearly so talkative as her sisters for this reason—in fact, at times she was much too quiet. When, therefore, she was bound to talk, especially at such delicate moments as this, she invariably did so with an air of haughty defiance. She always knew beforehand when she was going to blush, long before the blush came.

> Russian: Князь действительно очень вглядывался в нее в эту минуту, заметив, что она опять начала ужасно краснеть. В таких случаях, чем более она краснела, тем более, казалось, и сердилась на себя за это, что видимо выражалось в ее сверкавших глазах; обыкновенно минуту спустя она уже переносила свой гнев на того, с кем говорила, был или не был тот виноват, и начинала с ним ссориться. Зная и чувствуя свою дикость и стыдливость, она обыкновенно входила в разговор мало и была молчаливее других сестер, иногда даже уж слишком молчалива. Когда же, особенно в таких щекотливых случаях, непременно надо было заговорить, то начинала разговор с необыкновенным высокомерием и как будто с каким-то вызовом. Она всегда предчувствовала наперед, когда начинала или хотела начать краснеть.

[¶42] “Perhaps you do not wish to accept my proposition?” she asked, gazing haughtily at the prince.

> Russian: — Вы, может быть, не хотите принять предложение, — высокомерно поглядела она на князя.

[¶43] “Oh yes, I do; but it is so unnecessary. I mean, I did not think you need make such a proposition,” said the prince, looking confused.

> Russian: — О нет, хочу, только это совсем не нужно... то есть я никак не думал, что надо делать такое предложение, — сконфузился князь.

[¶44] “What did you suppose, then? Why did you think I invited you out here? I suppose you think me a ‘little fool,’ as they all call me at home?”

> Russian: — А что же вы думали? Для чего же бы я сюда вас позвала? Что у вас на уме? Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома считают?

[¶45] “I didn’t know they called you a fool. I certainly don’t think you one.” “You don’t think me one! Oh, dear me!—that’s very clever of you; you put it so neatly, too.”

> Russian: — Я не знал, что вас считают дурой, я... я не считаю. — Не считаете? Очень умно с вашей стороны. Особенно умно высказано.

[¶46] “In my opinion, you are far from a fool sometimes—in fact, you are very intelligent. You said a very clever thing just now about my being unjust because I had _only_ justice. I shall remember that, and think about it.”

> Russian: — По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, — продолжал князь, — вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое сомнение об Ипполите: «Тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо». Это я запомню и обдумаю.

[¶47] Aglaya blushed with pleasure. All these changes in her expression came about so naturally and so rapidly—they delighted the prince; he watched her, and laughed.

> Russian: Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия. Все эти перемены происходили в ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой. Князь тоже обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.

[¶48] “Listen,” she began again; “I have long waited to tell you all this, ever since the time when you sent me that letter—even before that. Half of what I have to say you heard yesterday. I consider you the most honest and upright of men—more honest and upright than any other man; and if anybody says that your mind is—is sometimes affected, you know—it is unfair. I always say so and uphold it, because even if your surface mind be a little affected (of course you will not feel angry with me for talking so—I am speaking from a higher point of view) yet your real mind is far better than all theirs put together. Such a mind as they have never even _dreamed_ of; because really, there are _two_ minds—the kind that matters, and the kind that doesn’t matter. Isn’t it so?”

> Russian: — Слушайте же, — начала она опять, — я долго ждала вас, чтобы вам всё это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали, и даже раньше... Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и если говорят про вас, что у вас ум... то есть что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и неглавный. Так? Ведь так?

[¶49] “May be! may be so!” said the prince, faintly; his heart was beating painfully.

> Russian: — Может быть, и так, — едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и стукало сердце.

[¶50] “I knew you would not misunderstand me,” she said, triumphantly. “Prince S. and Evgenie Pavlovitch and Alexandra don’t understand anything about these two kinds of mind, but, just fancy, mamma does!”

> Russian: — Я так и знала, что вы поймете, — с важностью продолжала она. — Князь Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а представьте себе: maman поняла.

[¶51] “You are very like Lizabetha Prokofievna.”

> Russian: — Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.

[¶52] “What! surely not?” said Aglaya.

> Russian: — Как это? Неужели? — удивилась Аглая.

[¶53] “Yes, you are, indeed.”

> Russian: — Ей-богу, так.

[¶54] “Thank you; I am glad to be like mamma,” she said, thoughtfully. “You respect her very much, don’t you?” she added, quite unconscious of the naiveness of the question.

> Russian: — Я благодарю вас, — сказала она подумав, — я очень рада, что похожа на maman. Вы, стало быть, очень ее уважаете? — прибавила она, совсем не замечая наивности вопроса.

[¶55] “_Very_ much; and I am so glad that you have realized the fact.”

> Russian: — Очень, очень, и я рад, что вы это так прямо поняли.

[¶56] “I am very glad, too, because she is often laughed at by people. But listen to the chief point. I have long thought over the matter, and at last I have chosen you. I don’t wish people to laugh at me; I don’t wish people to think me a ‘little fool.’ I don’t want to be chaffed. I felt all this of a sudden, and I refused Evgenie Pavlovitch flatly, because I am not going to be forever thrown at people’s heads to be married. I want—I want—well, I’ll tell you, I wish to run away from home, and I have chosen you to help me.”

> Russian: — И я рада, потому что я заметила, как над ней иногда... смеются. Но слушайте главное: я долго думала и наконец вас выбрала. Я не хочу, чтобы надо мной дома смеялись, я не хочу, чтобы меня считали за маленькую дуру; я не хочу, чтобы меня дразнили... Я это всё сразу поняла и наотрез отказала Евгению Павлычу, потому что я не хочу, чтобы меня беспрерывно выдавали замуж! Я хочу... я хочу... ну, я хочу бежать из дому, а вас выбрала, чтобы вы мне способствовали.

[¶57] “Run away from home?” cried the prince.

> Russian: — Бежать из дому! — вскричал князь.

[¶58] “Yes—yes—yes! Run away from home!” she repeated, in a transport of rage. “I won’t, I won’t be made to blush every minute by them all! I don’t want to blush before Prince S. or Evgenie Pavlovitch, or anyone, and therefore I have chosen you. I shall tell you everything, _everything_, even the most important things of all, whenever I like, and you are to hide nothing from me on your side. I want to speak to at least one person, as I would to myself. They have suddenly begun to say that I am waiting for you, and in love with you. They began this before you arrived here, and so I didn’t show them the letter, and now they all say it, every one of them. I want to be brave, and be afraid of nobody. I don’t want to go to their balls and things—I want to do good. I have long desired to run away, for I have been kept shut up for twenty years, and they are always trying to marry me off. I wanted to run away when I was fourteen years old—I was a little fool then, I know—but now I have worked it all out, and I have waited for you to tell me about foreign countries. I have never seen a single Gothic cathedral. I must go to Rome; I must see all the museums; I must study in Paris. All this last year I have been preparing and reading forbidden books. Alexandra and Adelaida are allowed to read anything they like, but I mayn’t. I don’t want to quarrel with my sisters, but I told my parents long ago that I wish to change my social position. I have decided to take up teaching, and I count on you because you said you loved children. Can we go in for education together—if not at once, then afterwards? We could do good together. I won’t be a general’s daughter any more! Tell me, are you a very learned man?”

> Russian: — Да, да, да, бежать из дому! — вскричала она вдруг, воспламеняясь необыкновенным гневом. — Я не хочу, не хочу, чтобы там вечно заставляли меня краснеть. Я не хочу краснеть ни пред ними, ни пред князем Щ., ни пред Евгением Павлычем, ни перед кем, а потому и выбрала вас. С вами я хочу всё, всё говорить, даже про самое главное, когда захочу; с своей стороны, и вы не должны ничего скрывать от меня. Я хочу хоть с одним человеком обо всем говорить, как с собой. Они вдруг стали говорить, что я вас жду и что я вас люблю. Это еще до вашего приезда было, а я им письма не показывала; а теперь уж все говорят. Я хочу быть смелою и ничего не бояться. Я не хочу по их балам ездить, я хочу пользу приносить. Я уж давно хотела уйти. Я двадцать лет как у них закупорена, и всё меня замуж выдают. Я еще четырнадцати лет думала бежать, хоть и дура была. Теперь я уже всё рассчитала и вас ждала, чтобы всё расспросить об загранице. Я ни одного собора готического не видала, я хочу в Риме быть, я хочу все кабинеты ученые осмотреть, я хочу в Париже учиться; я весь последний год готовилась и училась и очень много книг прочла; я все запрещенные книги прочла. Александра и Аделаида все книги читают, им можно, а мне не все дают, за мной надзор. Я с сестрами не хочу ссориться, но матери и отцу я давно уже объявила, что хочу совершенно изменить мое социальное положение. Я положила заняться воспитанием, и я на вас рассчитывала, потому что вы говорили, что любите детей. Можем мы вместе заняться воспитанием, хоть не сейчас, так в будущем? Мы вместе будем пользу приносить; я не хочу быть генеральскою дочкою... Скажите, вы очень ученый человек?

[¶59] “Oh no; not at all.”

> Russian: — О, совсем нет.

[¶60] “Oh-h-h! I’m sorry for that. I thought you were. I wonder why I always thought so—but at all events you’ll help me, won’t you? Because I’ve chosen you, you know.”

> Russian: — Это жаль, а я думала... как же я это думала? Вы все-таки меня будете руководить, потому что я вас выбрала.

[¶61] “Aglaya Ivanovna, it’s absurd.”

> Russian: — Это нелепо, Аглая Ивановна.

[¶62] “But I will, I _will_ run away!” she cried—and her eyes flashed again with anger—“and if you don’t agree I shall go and marry Gavrila Ardalionovitch! I won’t be considered a horrible girl, and accused of goodness knows what.”

> Russian: — Я хочу, я хочу бежать из дому! — вскричала она, и опять глаза ее засверкали. — Если вы не согласитесь, так я выйду замуж за Гаврилу Ардалионовича. Я не хочу, чтобы меня дома мерзкою женщиной почитали и обвиняли бог знает в чем.

[¶63] “Are you out of your mind?” cried the prince, almost starting from his seat. “What do they accuse you of? Who accuses you?”

> Russian: — В уме ли вы? — чуть не вскочил князь с места. — В чем вас обвиняют, кто вас обвиняет?

[¶64] “At home, everybody, mother, my sisters, Prince S., even that detestable Colia! If they don’t say it, they think it. I told them all so to their faces. I told mother and father and everybody. Mamma was ill all the day after it, and next day father and Alexandra told me that I didn’t understand what nonsense I was talking. I informed them that they little knew me—I was not a small child—I understood every word in the language—that I had read a couple of Paul de Kok’s novels two years since on purpose, so as to know all about everything. No sooner did mamma hear me say this than she nearly fainted!”

> Russian: — Дома, все, мать, сестры, отец, князь Щ., даже мерзкий ваш Коля! Если прямо не говорят, то так думают. Я им всем в глаза это высказала, и матери, и отцу. Maman была больна целый день; а на другой день Александра и папаша сказали мне, что я сама не понимаю, что вру и какие слова говорю. А я им тут прямо отрезала, что я уже всё понимаю, все слова, что я уже не маленькая, что я еще два года назад нарочно два романа Поль де Кока прочла, чтобы про всё узнать. Maman, как услышала, чуть в обморок не упала.

[¶65] A strange thought passed through the prince’s brain; he gazed intently at Aglaya and smiled.

> Russian: У князя мелькнула вдруг странная мысль. Он посмотрел пристально на Аглаю и улыбнулся.

[¶66] He could not believe that this was the same haughty young girl who had once so proudly shown him Gania’s letter. He could not understand how that proud and austere beauty could show herself to be such an utter child—a child who probably did not even now understand some words.

> Russian: Ему даже не верилось, что пред ним сидит та самая высокомерная девушка, которая так гордо и заносчиво прочитала ему когда-то письмо Гаврилы Ардалионовича. Он понять не мог, как в такой заносчивой, суровой красавице мог оказаться такой ребенок, может быть действительно даже и _теперь_ не понимающий _всех слов_ ребенок.

[¶67] “Have you always lived at home, Aglaya Ivanovna?” he asked. “I mean, have you never been to school, or college, or anything?”

> Russian: — Вы всё дома жили, Аглая Ивановна? — спросил он, — я хочу сказать, вы никуда не ходили, в школу какую-нибудь, не учились в институте?

[¶68] “No—never—nowhere! I’ve been at home all my life, corked up in a bottle; and they expect me to be married straight out of it. What are you laughing at again? I observe that you, too, have taken to laughing at me, and range yourself on their side against me,” she added, frowning angrily. “Don’t irritate me—I’m bad enough without that—I don’t know what I am doing sometimes. I am persuaded that you came here today in the full belief that I am in love with you, and that I arranged this meeting because of that,” she cried, with annoyance.

> Russian: — Никогда и никуда не ходила; всё дома сидела, закупоренная как в бутылке, и из бутылки прямо замуж пойду; что вы опять усмехаетесь? Я замечаю, что вы тоже, кажется, надо мной смеетесь и их сторону держите, — прибавила она, грозно нахмурившись, — не сердите меня, я и без того не знаю, что со мной делается... я убеждена, что вы пришли сюда в полной уверенности, что я в вас влюблена и позвала вас на свидание, — отрезала она раздражительно.

[¶69] “I admit I was afraid that that was the case, yesterday,” blundered the prince (he was rather confused), “but today I am quite convinced that—”

> Russian: — Я действительно вчера боялся этого, — простодушно проболтался князь (он был очень смущен), — но сегодня я убежден, что вы...

[¶70] “How?” cried Aglaya—and her lower lip trembled violently. “You were _afraid_ that I—you dared to think that I—good gracious! you suspected, perhaps, that I sent for you to come here in order to catch you in a trap, so that they should find us here together, and make you marry me—”

> Russian: — Как! — вскричала Аглая, и нижняя губка ее вдруг задрожала, — вы боялись, что я... вы смели думать, что я... Господи! Вы подозревали, пожалуй, что я позвала вас сюда с тем, чтобы вас в сети завлечь и потом чтобы нас тут застали и принудили вас на мне жениться...

[¶71] “Aglaya Ivanovna, aren’t you ashamed of saying such a thing? How could such a horrible idea enter your sweet, innocent heart? I am certain you don’t believe a word of what you say, and probably you don’t even know what you are talking about.”

> Russian: — Аглая Ивановна! как вам не совестно? Как могла такая грязная мысль зародиться в вашем чистом, невинном сердце? Бьюсь об заклад, что вы сами ни одному вашему слову не верите и... сами не знаете, что говорите!

[¶72] Aglaya sat with her eyes on the ground; she seemed to have alarmed even herself by what she had said.

> Russian: Аглая сидела, упорно потупившись, точно сама испугавшись того, что сказала.

[¶73] “No, I’m not; I’m not a bit ashamed!” she murmured. “And how do you know my heart is innocent? And how dared you send me a love-letter that time?”

> Russian: — Совсем мне не стыдно, — пробормотала она, — почему вы знаете, что у меня сердце невинное? Как смели вы тогда мне любовное письмо прислать?

[¶74] “_Love-letter?_ My letter a love-letter? That letter was the most respectful of letters; it went straight from my heart, at what was perhaps the most painful moment of my life! I thought of you at the time as a kind of light. I—”

> Russian: — Любовное письмо? Мое письмо — любовное! Это письмо самое почтительное, это письмо из сердца моего вылилось в самую тяжелую минуту моей жизни! Я вспомнил тогда о вас как о каком-то свете... я...

[¶75] “Well, very well, very well!” she said, but quite in a different tone. She was remorseful now, and bent forward to touch his shoulder, though still trying not to look him in the face, as if the more persuasively to beg him not to be angry with her. “Very well,” she continued, looking thoroughly ashamed of herself, “I feel that I said a very foolish thing. I only did it just to try you. Take it as unsaid, and if I offended you, forgive me. Don’t look straight at me like that, please; turn your head away. You called it a ‘horrible idea’; I only said it to shock you. Very often I am myself afraid of saying what I intend to say, and out it comes all the same. You have just told me that you wrote that letter at the most painful moment of your life. I know what moment that was!” she added softly, looking at the ground again.

> Russian: — Ну, хорошо, хорошо, — перебила вдруг она, но совершенно не тем уже тоном, а в совершенном раскаянии и чуть ли не в испуге, даже наклонилась к нему, стараясь всё еще не глядеть на него прямо, хотела было тронуть его за плечо, чтоб еще убедительнее попросить не сердиться, — хорошо, — прибавила она, ужасно застыдившись, — я чувствую, что я очень глупое выражение употребила. Это я так... чтобы вас испытать. Примите, как будто и не было говорено. Если же я вас обидела, то простите. Не смотрите на меня, пожалуйста, прямо, отвернитесь. Вы сказали, что это очень грязная мысль: я нарочно сказала, чтобы вас уколоть. Иногда я сама боюсь того, что мне хочется сказать, да вдруг и скажу. Вы сказали сейчас, что написали это письмо в самую тяжелую минуту вашей жизни... Я знаю, в какую это минуту, — тихо проговорила она, опять смотря в землю.

[¶76] “Oh, if you could know all!”

> Russian: — О, если бы вы могли всё знать!

[¶77] “I _do_ know all!” she cried, with another burst of indignation. “You were living in the same house as that horrible woman with whom you ran away.” She did not blush as she said this; on the contrary, she grew pale, and started from her seat, apparently oblivious of what she did, and immediately sat down again. Her lip continued to tremble for a long time. There was silence for a moment. The prince was taken aback by the suddenness of this last reply, and did not know to what he should attribute it.

> Russian: — Я всё знаю! — вскричала она с новым волнением. — Вы жили тогда в одних комнатах, целый месяц, с этою мерзкою женщиной, с которою вы убежали... Она уже не покраснела, а побледнела, выговаривая это, и вдруг встала с места, точно забывшись, но тотчас же, опомнившись, села; губка ее долго еще продолжала вздрагивать. Молчание продолжалось с минуту. Князь был ужасно поражен внезапностью выходки и не знал, чему приписать ее.

[¶78] “I don’t love you a bit!” she said suddenly, just as though the words had exploded from her mouth. The prince did not answer, and there was silence again. “I love Gavrila Ardalionovitch,” she said, quickly; but hardly audibly, and with her head bent lower than ever.

> Russian: — Я вас совсем не люблю, — вдруг сказала она, точно отрезала. Князь не ответил; опять помолчали с минуту. — Я люблю Гаврилу Ардалионовича... — проговорила она скороговоркой, но чуть слышно и еще больше наклонив голову.

[¶79] “That is _not_ true,” said the prince, in an equally low voice.

> Russian: — Это неправда, — проговорил князь тоже почти шепотом.

[¶80] “What! I tell stories, do I? It is true! I gave him my promise a couple of days ago on this very seat.”

> Russian: — Стало быть, я лгу? Это правда; я дала ему слово, третьего дня, на этой самой скамейке.

[¶81] The prince was startled, and reflected for a moment.

> Russian: Князь испугался и на мгновение задумался.

[¶82] “It is not true,” he repeated, decidedly; “you have just invented it!”

> Russian: — Это неправда, — повторил он решительно, — вы всё это выдумали.

[¶83] “You are wonderfully polite. You know he is greatly improved. He loves me better than his life. He let his hand burn before my very eyes in order to prove to me that he loved me better than his life!”

> Russian: — Удивительно вежливо. Знайте, что он исправился; он любит меня более своей жизни. Он предо мной сжег свою руку, чтобы только доказать, что любит меня более своей жизни.

[¶84] “He burned his hand!”

> Russian: — Сжег свою руку?

[¶85] “Yes, believe it or not! It’s all the same to me!”

> Russian: — Да, свою руку. Верьте не верьте — мне всё равно.

[¶86] The prince sat silent once more. Aglaya did not seem to be joking; she was too angry for that.

> Russian: Князь опять замолчал. В словах Аглаи не было шутки; она сердилась.

[¶87] “What! he brought a candle with him to this place? That is, if the episode happened here; otherwise I can’t.”

> Russian: — Что ж, он приносил сюда с собой свечку, если это здесь происходило? Иначе я не придумаю...

[¶88] “Yes, a candle! What’s there improbable about that?”

> Russian: — Да... свечку. Что же тут невероятного?

[¶89] “A whole one, and in a candlestick?”

> Russian: — Целую или в подсвечнике?

[¶90] “Yes—no—half a candle—an end, you know—no, it was a whole candle; it’s all the same. Be quiet, can’t you! He brought a box of matches too, if you like, and then lighted the candle and held his finger in it for half an hour and more!—There! Can’t that be?”

> Russian: — Ну да... нет... половину свечки... огарок... целую свечку, — всё равно, отстаньте!.. И спички, если хотите, принес. Зажег свечку и целые полчаса держал палец на свечке; разве это не может быть?

[¶91] “I saw him yesterday, and his fingers were all right!”

> Russian: — Я видел его вчера; у него здоровые пальцы.

[¶92] Aglaya suddenly burst out laughing, as simply as a child.

> Russian: Аглая вдруг прыснула со смеху, совсем как ребенок.

[¶93] “Do you know why I have just told you these lies?” She appealed to the prince, of a sudden, with the most childlike candour, and with the laugh still trembling on her lips. “Because when one tells a lie, if one insists on something unusual and eccentric—something too ‘out of the way’ for anything, you know—the more impossible the thing is, the more plausible does the lie sound. I’ve noticed this. But I managed it badly; I didn’t know how to work it.” She suddenly frowned again at this point as though at some sudden unpleasant recollection.

> Russian: — Знаете, для чего я сейчас солгала? — вдруг обернулась она к князю с самою детскою доверчивостью и еще со смехом, дрожавшим на ее губах. — Потому что когда лжешь, то если ловко вставишь что-нибудь не совсем обыкновенное, что-нибудь эксцентрическое, ну, знаете, что-нибудь, что уж слишком редко или даже совсем не бывает, то ложь становится гораздо вероятнее. Это я заметила. У меня только дурно вышло, потому что я не сумела... Вдруг она опять нахмурилась, как бы опомнившись.

[¶94] “If”—she began, looking seriously and even sadly at him—“if when I read you all that about the ‘poor knight,’ I wished to-to praise you for one thing—I also wished to show you that I knew all—and did not approve of your conduct.”

> Russian: — Если я тогда, — обратилась она к князю, серьезно и даже грустно смотря на него, — если я тогда и прочла вам про «бедного рыцаря», то этим хоть и хотела... похвалить вас за одно, но тут же хотела и заклеймить вас за поведение ваше и показать вам, что я всё знаю...

[¶95] “You are very unfair to me, and to that unfortunate woman of whom you spoke just now in such dreadful terms, Aglaya.”

> Russian: — Вы очень несправедливы ко мне... к той несчастной, о которой вы сейчас так ужасно выразились, Аглая.

[¶96] “Because I know all, all—and that is why I speak so. I know very well how you—half a year since—offered her your hand before everybody. Don’t interrupt me. You see, I am merely stating facts without any comment upon them. After that she ran away with Rogojin. Then you lived with her at some village or town, and she ran away from you.” (Aglaya blushed dreadfully.) “Then she returned to Rogojin again, who loves her like a madman. Then you—like a wise man as you are—came back here after her as soon as ever you heard that she had returned to Petersburg. Yesterday evening you sprang forward to protect her, and just now you dreamed about her. You see, I know all. You did come back here for her, for her—now didn’t you?”

> Russian: — Потому что я всё знаю, всё, потому так и выразилась! Я знаю, как вы, полгода назад, при всех предложили ей вашу руку. Не перебивайте, вы видите, я говорю без комментариев. После этого она бежала с Рогожиным; потом вы жили с ней в деревне какой-то или в городе, и она от вас ушла к кому-то. (Аглая ужасно покраснела). Потом она опять воротилась к Рогожину, который любит ее как... как сумасшедший. Потом вы, тоже очень умный человек, прискакали теперь за ней сюда, тотчас же как узнали, что она в Петербург воротилась. Вчера вечером вы бросились ее защищать, а сейчас во сне ее видели... Видите, что я всё знаю; ведь вы для нее, для нее сюда приехали?

[¶97] “Yes—for her!” said the prince softly and sadly, and bending his head down, quite unconscious of the fact that Aglaya was gazing at him with eyes which burned like live coals. “I came to find out something—I don’t believe in her future happiness as Rogojin’s wife, although—in a word, I did not know how to help her or what to do for her—but I came, on the chance.”

> Russian: — Да, для нее, — тихо ответил князь, грустно и задумчиво склонив голову и не подозревая, каким сверкающим взглядом глянула на него Аглая, — для нее, чтобы только узнать... Я не верю в ее счастье с Рогожиным, хотя... одним словом, я не знаю, что бы я мог тут для нее сделать и чем помочь, но я приехал.

[¶98] He glanced at Aglaya, who was listening with a look of hatred on her face.

> Russian: Он вздрогнул и поглядел на Аглаю; та с ненавистью слушала его.

[¶99] “If you came without knowing why, I suppose you love her very much indeed!” she said at last.

> Russian: — Если приехали не зная зачем, стало быть, уж очень любите, — проговорила она наконец.

[¶100] “No,” said the prince, “no, I do not love her. Oh! if you only knew with what horror I recall the time I spent with her!”

> Russian: — Нет, — ответил князь, — нет, не люблю. О, если бы вы знали, с каким ужасом вспоминаю я то время, которое провел с нею!

[¶101] A shudder seemed to sweep over his whole body at the recollection.

> Russian: Даже содрогание прошло по его телу при этих словах.

[¶102] “Tell me about it,” said Aglaya.

> Russian: — Говорите всё, — сказала Аглая.

[¶103] “There is nothing which you might not hear. Why I should wish to tell you, and only you, this experience of mine, I really cannot say; perhaps it really is because I love you very much. This unhappy woman is persuaded that she is the most hopeless, fallen creature in the world. Oh, do not condemn her! Do not cast stones at her! She has suffered too much already in the consciousness of her own undeserved shame. “And she is not guilty—oh God!—Every moment she bemoans and bewails herself, and cries out that she does not admit any guilt, that she is the victim of circumstances—the victim of a wicked libertine. “But whatever she may say, remember that she does not believe it herself,—remember that she will believe nothing but that she is a guilty creature. “When I tried to rid her soul of this gloomy fallacy, she suffered so terribly that my heart will never be quite at peace so long as I can remember that dreadful time!—Do you know why she left me? Simply to prove to me what is not true—that she is base. But the worst of it is, she did not realize herself that that was all she wanted to prove by her departure! She went away in response to some inner prompting to do something disgraceful, in order that she might say to herself—‘There—you’ve done a new act of shame—you degraded creature!’ “Oh, Aglaya—perhaps you cannot understand all this. Try to realize that in the perpetual admission of guilt she probably finds some dreadful unnatural satisfaction—as though she were revenging herself upon someone. “Now and then I was able to persuade her almost to see light around her again; but she would soon fall, once more, into her old tormenting delusions, and would go so far as to reproach me for placing myself on a pedestal above her (I never had an idea of such a thing!), and informed me, in reply to my proposal of marriage, that she ‘did not want condescending sympathy or help from anybody.’ You saw her last night. You don’t suppose she can be happy among such people as those—you cannot suppose that such society is fit for her? You have no idea how well-educated she is, and what an intellect she has! She astonished me sometimes.”

> Russian: — Тут ничего нет такого, чего бы вы не могли выслушать. Почему именно вам хотел я всё это рассказать, и вам одной, — не знаю; может быть, потому, что вас в самом деле очень любил. Эта несчастная женщина глубоко убеждена, что она самое павшее, самое порочное существо из всех на свете. О, не позорьте ее, не бросайте камня. Она слишком замучила себя самое сознанием своего незаслуженного позора! И чем она виновата, о боже мой! О, она поминутно в исступлении кричит, что не признаёт за собой вины, что она жертва людей, жертва развратника и злодея; но, что бы она вам ни говорила, знайте, что она сама, первая, не верит себе и что она всею совестью своею верит, напротив, что она... сама виновна. Когда я пробовал разогнать этот мрак, то она доходила до таких страданий, что мое сердце никогда не заживет, пока я буду помнить об этом ужасном времени. У меня точно сердце прокололи раз навсегда. Она бежала от меня, знаете для чего? Именно чтобы доказать только мне, что она — низкая. Но всего тут ужаснее то, что она и сама, может быть, не знала того, что только мне хочет доказать это, а бежала потому, что ей непременно, внутренно хотелось сделать позорное дело, чтобы самой себе сказать тут же: «Вот ты сделала новый позор, стало быть, ты низкая тварь!». О, может быть, вы этого не поймете, Аглая! Знаете ли, что в этом беспрерывном сознании позора для нее, может быть, заключается какое-то ужасное, неестественное наслаждение, точно отмщение кому-то. Иногда я доводил ее до того, что она как бы опять видела кругом себя свет; но тотчас же опять возмущалась и до того доходила, что меня же с горечью обвиняла за то, что я высоко себя над нею ставлю (когда у меня и в мыслях этого не было), и прямо объявила мне наконец на предложение брака, что она ни от кого не требует ни высокомерного сострадания, ни помощи, ни «возвеличения до себя». Вы видели ее вчера; неужто вы думаете, что она счастлива с этою компанией, что это ее общество? Вы не знаете, как она развита и что она может понять! Она даже удивляла меня иногда!

[¶104] “And you preached her sermons there, did you?”

> Russian: — Вы и там читали ей такие же... проповеди?

[¶105] “Oh no,” continued the prince thoughtfully, not noticing Aglaya’s mocking tone, “I was almost always silent there. I often wished to speak, but I really did not know what to say. In some cases it is best to say nothing, I think. I loved her, yes, I loved her very much indeed; but afterwards—afterwards she guessed all.”

> Russian: — О нет, — задумчиво продолжал князь, не замечая тона вопроса, — я почти всё молчал. Я часто хотел говорить, но я, право, не знал, что сказать. Знаете, в иных случаях лучше совсем не говорить. О, я любил ее; о, очень любил... но потом... потом... потом она всё угадала.

[¶106] “What did she guess?”

> Russian: — Что угадала?

[¶107] “That I only _pitied_ her—and—and loved her no longer!”

> Russian: — Что мне только жаль ее, а что я... уже не люблю ее.

[¶108] “How do you know that? How do you know that she is not really in love with that—that rich cad—the man she eloped with?”

> Russian: — Почему вы знаете, может, она в самом деле влюбилась в того... помещика, с которым ушла?

[¶109] “Oh no! I know she only laughs at him; she has made a fool of him all along.”

> Russian: — Нет, я всё знаю; она лишь насмеялась над ним.

[¶110] “Has she never laughed at you?”

> Russian: — А над вами никогда не смеялась?

[¶111] “No—in anger, perhaps. Oh yes! she reproached me dreadfully in anger; and suffered herself, too! But afterwards—oh! don’t remind me—don’t remind me of that!”

> Russian: — Н-нет. Она смеялась со злобы; о, тогда она меня ужасно укоряла, в гневе, — и сама страдала! Но... потом... о, не напоминайте, не напоминайте мне этого!

[¶112] He hid his face in his hands.

> Russian: Он закрыл себе лицо руками.

[¶113] “Are you aware that she writes to me almost every day?”

> Russian: — А знаете ли вы, что она почти каждый день пишет ко мне письма?

[¶114] “So that is true, is it?” cried the prince, greatly agitated. “I had heard a report of it, but would not believe it.”

> Russian: — Стало быть, это правда! — вскричал князь в тревоге. — Я слышал, но всё еще не хотел верить.

[¶115] “Whom did you hear it from?” asked Aglaya, alarmed. “Rogojin said something about it yesterday, but nothing definite.”

> Russian: — От кого слышали? — пугливо встрепенулась Аглая. — Рогожин сказал мне вчера, только не совсем ясно.

[¶116] “Yesterday! Morning or evening? Before the music or after?”

> Russian: — Вчера? Утром вчера? Когда вчера? Пред музыкой или после?

[¶117] “After—it was about twelve o’clock.”

> Russian: — После; вечером, в двенадцатом часу.

[¶118] “Ah! Well, if it was Rogojin—but do you know what she writes to me about?”

> Russian: — А-а, ну коли Рогожин... А знаете, о чем она пишет мне в этих письмах?

[¶119] “I should not be surprised by anything. She is mad!”

> Russian: — Я ничему не удивляюсь; она безумная.

[¶120] “There are the letters.” (Aglaya took three letters out of her pocket and threw them down before the prince.) “For a whole week she has been entreating and worrying and persuading me to marry you. She—well, she is clever, though she may be mad—much cleverer than I am, as you say. Well, she writes that she is in love with me herself, and tries to see me every day, if only from a distance. She writes that you love me, and that she has long known it and seen it, and that you and she talked about me—there. She wishes to see you happy, and she says that she is certain only I can ensure you the happiness you deserve. She writes such strange, wild letters—I haven’t shown them to anyone. Now, do you know what all this means? Can you guess anything?”

> Russian: — Вот эти письма (Аглая вынула из кармана три письма в трех конвертах и бросила их пред князем). Вот уже целую неделю она умоляет, склоняет, обольщает меня, чтоб я за вас вышла замуж. Она... ну да, она умна, хоть и безумная, и вы правду говорите, что она гораздо умнее меня... она пишет мне, что в меня влюблена, что каждый день ищет случая видеть меня хоть издали. Она пишет, что вы любите меня, что она это знает, давно заметила, и что вы с ней обо мне там говорили. Она хочет видеть вас счастливым; она уверена, что только я составлю ваше счастие... Она так дико пишет... странно... Я никому не показала писем, я вас ждала; вы знаете, что это значит? Ничего не угадываете?

[¶121] “It is madness—it is merely another proof of her insanity!” said the prince, and his lips trembled.

> Russian: — Это сумасшествие; доказательство ее безумия, — проговорил князь, и губы его задрожали.

[¶122] “You are crying, aren’t you?”

> Russian: — Вы уж не плачете ли?

[¶123] “No, Aglaya. No, I’m not crying.” The prince looked at her.

> Russian: — Нет, Аглая, нет, я не плачу, — посмотрел на нее князь.

[¶124] “Well, what am I to do? What do you advise me? I cannot go on receiving these letters, you know.”

> Russian: — Что же мне тут делать? Что вы мне посоветуете? Не могу же я получать эти письма!

[¶125] “Oh, let her alone, I entreat you!” cried the prince. “What can you do in this dark, gloomy mystery? Let her alone, and I’ll use all my power to prevent her writing you any more letters.”

> Russian: — О, оставьте ее, умоляю вас! — вскричал князь, — что вам делать в этом мраке; я употреблю все усилия, чтоб она вам не писала больше.

[¶126] “If so, you are a heartless man!” cried Aglaya. “As if you can’t see that it is not myself she loves, but you, you, and only you! Surely you have not remarked everything else in her, and only not _this?_ Do you know what these letters mean? They mean jealousy, sir—nothing but pure jealousy! She—do you think she will ever really marry this Rogojin, as she says here she will? She would take her own life the day after you and I were married.”

> Russian: — Если так, то вы человек без сердца! — вскричала Аглая. — Неужели вы не видите, что не в меня она влюблена, а вас, вас одного она любит! Неужели вы всё в ней успели заметить, а этого не заметили? Знаете, что это такое, что означают эти письма? Это ревность; это больше чем ревность! Она... вы думаете, она в самом деле замуж за Рогожина выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только что мы обвенчаемся!

[¶127] The prince shuddered; his heart seemed to freeze within him. He gazed at Aglaya in wonderment; it was difficult for him to realize that this child was also a woman.

> Russian: Князь вздрогнул; сердце его замерло. Но он в удивлении смотрел на Аглаю: странно ему было признать, что этот ребенок давно уже женщина.

[¶128] “God knows, Aglaya, that to restore her peace of mind and make her happy I would willingly give up my life. But I cannot love her, and she knows that.”

> Russian: — Бог видит, Аглая, чтобы возвратить ей спокойствие и сделать ее счастливою, я отдал бы жизнь мою, но... я уже не могу любить ее, и она это знает!

[¶129] “Oh, make a sacrifice of yourself! That sort of thing becomes you well, you know. Why not do it? And don’t call me ‘Aglaya’; you have done it several times lately. You are bound, it is your _duty_ to ‘raise’ her; you must go off somewhere again to soothe and pacify her. Why, you love her, you know!”

> Russian: — Так пожертвуйте собой, это же так к вам идет! Вы ведь такой великий благотворитель. И не говорите мне «Аглая»... Вы и давеча сказали мне просто «Аглая»... Вы должны, вы обязаны воскресить ее, вы должны уехать с ней опять, чтоб умирять и успокоивать ее сердце. Да ведь вы же ее и любите!

[¶130] “I cannot sacrifice myself so, though I admit I did wish to do so once. Who knows, perhaps I still wish to! But I know for _certain_, that if she married me it would be her ruin; I know this and therefore I leave her alone. I ought to go to see her today; now I shall probably not go. She is proud, she would never forgive me the nature of the love I bear her, and we should both be ruined. This may be unnatural, I don’t know; but everything seems unnatural. You say she loves me, as if this were _love!_ As if she could love _me_, after what I have been through! No, no, it is not love.”

> Russian: — Я не могу так пожертвовать собой, хоть я и хотел один раз и... может быть, и теперь хочу. Но я знаю _наверно,_ что она со мной погибнет, и потому оставляю ее. Я должен был се видеть сегодня в семь часов; я, может быть, не пойду теперь. В своей гордости она никогда не простит мне любви моей, — и мы оба погибнем! Это неестественно, но тут всё неестественно. Вы говорите, она любит меня, но разве это любовь? Неужели может быть такая любовь, после того, что я уже вытерпел! Нет, тут другое, а не любовь!

[¶131] “How pale you have grown!” cried Aglaya in alarm.

> Russian: — Как вы побледнели! — испугалась вдруг Аглая.

[¶132] “Oh, it’s nothing. I haven’t slept, that’s all, and I’m rather tired. I—we certainly did talk about you, Aglaya.” “Oh, indeed, it is true then! _You could actually talk about me with her_; and—and how could you have been fond of me when you had only seen me once?”

> Russian: — Ничего; я мало спал; ослаб, я... мы действительно про вас говорили тогда, Аглая... — Так это правда? Вы действительно _могли с нею обо мне_ говорить и... и как могли вы меня полюбить, когда всего один раз меня видели?

[¶133] “I don’t know. Perhaps it was that I seemed to come upon light in the midst of my gloom. I told you the truth when I said I did not know why I thought of you before all others. Of course it was all a sort of dream, a dream amidst the horrors of reality. Afterwards I began to work. I did not intend to come back here for two or three years—”

> Russian: — Я не знаю как. В моем тогдашнем мраке мне мечталась... мерещилась, может быть, новая заря. Я не знаю, как подумал о вас об первой. Я правду вам тогда написал, что не знаю. Всё это была только мечта, от тогдашнего ужаса... Я потом стал заниматься; я три года бы сюда не приехал...

[¶134] “Then you came for her sake?” Aglaya’s voice trembled.

> Russian: — Стало быть, приехали для нее? И что-то задрожало в голосе Аглаи.

[¶135] “Yes, I came for her sake.”

> Russian: — Да, для нее.

[¶136] There was a moment or two of gloomy silence. Aglaya rose from her seat.

> Russian: Прошло минуты две мрачного молчания с обеих сторон. Аглая поднялась с места.

[¶137] “If you say,” she began in shaky tones, “if you say that this woman of yours is mad—at all events I have nothing to do with her insane fancies. Kindly take these three letters, Lef Nicolaievitch, and throw them back to her, from me. And if she dares,” cried Aglaya suddenly, much louder than before, “if she dares so much as write me one word again, tell her I shall tell my father, and that she shall be taken to a lunatic asylum.”

> Russian: — Если вы говорите, — начала она нетвердым голосом, — если вы сами верите, что эта... ваша женщина... безумная, то мне ведь дела нет до ее безумных фантазий... Прошу вас, Лев Николаич, взять эти три письма и бросить ей от меня! И если она, — вскричала вдруг Аглая, — если она осмелится еще раз мне прислать одну строчку, то скажите ей, что я пожалуюсь отцу и что ее сведут в смирительный дом...

[¶138] The prince jumped up in alarm at Aglaya’s sudden wrath, and a mist seemed to come before his eyes.

> Russian: Князь вскочил и в испуге смотрел на внезапную ярость Аглаи; и вдруг как бы туман упал пред ним...

[¶139] “You cannot really feel like that! You don’t mean what you say. It is not true,” he murmured. “It _is_ true, it _is_ true,” cried Aglaya, almost beside herself with rage.

> Russian: — Вы не можете так чувствовать... это неправда! — бормотал он. — Это правда! Правда! — вскричала Аглая, почти не помня себя.

[¶140] “What’s true? What’s all this? What’s true?” said an alarmed voice just beside them.

> Russian: — Что такое правда? Какая правда? — раздался подле них испуганный голос.

[¶141] Before them stood Lizabetha Prokofievna.

> Russian: Пред ними стояла Лизавета Прокофьевна.

[¶142] “Why, it’s true that I am going to marry Gavrila Ardalionovitch, that I love him and intend to elope with him tomorrow,” cried Aglaya, turning upon her mother. “Do you hear? Is your curiosity satisfied? Are you pleased with what you have heard?”

> Russian: — То правда, что я за Гаврилу Ардалионовича замуж иду! Что я Гаврилу Ардалионовича люблю и бегу с ним завтра же из дому! — набросилась на нее Аглая. — Слышали вы? Удовлетворено ваше любопытство? Довольны вы этим?

[¶143] Aglaya rushed away homewards with these words.

> Russian: И она побежала домой.

[¶144] “H’m! well, _you_ are not going away just yet, my friend, at all events,” said Lizabetha, stopping the prince. “Kindly step home with me, and let me have a little explanation of the mystery. Nice goings on, these! I haven’t slept a wink all night as it is.”

> Russian: — Нет, уж вы, батюшка, теперь не уходите, — остановила князя Лизавета Прокофьевна, — сделайте одолжение, пожалуйте ко мне объясниться... Что же это за мука такая, я и так всю ночь не спала...

[¶145] The prince followed her.

> Russian: Князь пошел за нею.

## 37. Part Three · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/37/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/37/#p-N

[¶0] Arrived at her house, Lizabetha Prokofievna paused in the first room. She could go no farther, and subsided on to a couch quite exhausted; too feeble to remember so much as to ask the prince to take a seat. This was a large reception-room, full of flowers, and with a glass door leading into the garden. Alexandra and Adelaida came in almost immediately, and looked inquiringly at the prince and their mother.

> Russian: Войдя в свой дом, Лизавета Прокофьевна остановилась в первой же комнате; дальше она идти не могла и опустилась на кушетку, совсем обессиленная, позабыв даже пригласить князя садиться. Это была довольно большая зала, с круглым столом посредине, с камином, со множеством цветов на этажерках у окон и с другою стеклянною дверью в сад, в задней стене. Тотчас же вошли Аделаида и Александра, вопросительно и с недоумением смотря на князя и на мать.

[¶1] The girls generally rose at about nine in the morning in the country; Aglaya, of late, had been in the habit of getting up rather earlier and having a walk in the garden, but not at seven o’clock; about eight or a little later was her usual time. Lizabetha Prokofievna, who really had not slept all night, rose at about eight on purpose to meet Aglaya in the garden and walk with her; but she could not find her either in the garden or in her own room. This agitated the old lady considerably; and she awoke her other daughters. Next, she learned from the maid that Aglaya had gone into the park before seven o’clock. The sisters made a joke of Aglaya’s last freak, and told their mother that if she went into the park to look for her, Aglaya would probably be very angry with her, and that she was pretty sure to be sitting reading on the green bench that she had talked of two or three days since, and about which she had nearly quarrelled with Prince S., who did not see anything particularly lovely in it. Arrived at the rendezvous of the prince and her daughter, and hearing the strange words of the latter, Lizabetha Prokofievna had been dreadfully alarmed, for many reasons. However, now that she had dragged the prince home with her, she began to feel a little frightened at what she had undertaken. Why should not Aglaya meet the prince in the park and have a talk with him, even if such a meeting should be by appointment?

> Russian: Девицы обыкновенно вставали на даче около девяти часов; одна Аглая, в последние два-три дня, повадилась вставать несколько раньше и выходила гулять в сад, но все-таки не в семь часов, а в восемь или даже попозже. Лизавета Прокофьевна, действительно не спавшая ночь от разных своих тревог, поднялась около восьми часов, нарочно с тем, чтобы встретить в саду Аглаю, предполагая, что та уже встала; но ни в саду, ни в спальне ее не нашла. Тут она встревожилась окончательно и разбудила дочерей. От служанки узнали, что Аглая Ивановна еще в седьмом часу вышла в парк. Девицы усмехнулись новой фантазии их фантастической сестрицы и заметили мамаше, что Аглая, пожалуй, еще рассердится, если та пойдет в парк ее отыскивать, и что, наверно, она сидит теперь с книгой на зеленой скамейке, о которой она еще три дня назад говорила и за которую чуть не поссорилась с князем Щ., потому что тот не нашел в местоположении этой скамейки ничего особенного. Застав свидание и слыша странные слова дочери, Лизавета Прокофьевна была ужасно испугана, по многим причинам; но, приведя теперь с собой князя, струсила, что начала дело: «Почему ж Аглая не могла бы встретиться и разговориться с князем в парке, даже, наконец, если б это было и наперед условленное у них свидание?».

[¶2] “Don’t suppose, prince,” she began, bracing herself up for the effort, “don’t suppose that I have brought you here to ask questions. After last night, I assure you, I am not so exceedingly anxious to see you at all; I could have postponed the pleasure for a long while.” She paused.

> Russian: — Не подумайте, батюшка князь, — скрепилась она наконец, — что я нас допрашивать сюда притащила... Я, голубчик, после вчерашнего вечера, может, и встречаться-то с тобой долго не пожелала бы... Она было немного осеклась.

[¶3] “But at the same time you would be very glad to know how I happened to meet Aglaya Ivanovna this morning?” The prince finished her speech for her with the utmost composure. “Well, what then? Supposing I should like to know?” cried Lizabetha Prokofievna, blushing. “I’m sure I am not afraid of plain speaking. I’m not offending anyone, and I never wish to, and—”

> Russian: — Но все-таки вам бы очень хотелось узнать, как мы встретились сегодня с Аглаей Ивановной? — весьма спокойно докончил князь. — Ну что ж, и хотелось! — вспыхнула тотчас же Лизавета Прокофьевна. — Не струшу и прямых слов. Потому что никого не обижаю и никого не желала обидеть...

[¶4] “Pardon me, it is no offence to wish to know this; you are her mother. We met at the green bench this morning, punctually at seven o’clock,—according to an agreement made by Aglaya Ivanovna with myself yesterday. She said that she wished to see me and speak to me about something important. We met and conversed for an hour about matters concerning Aglaya Ivanovna herself, and that’s all.”

> Russian: — Помилуйте, и без обиды, натурально, хочется узнать; вы мать. Мы сошлись сегодня с Аглаей Ивановной у зеленой скамейки ровно в семь часов утра вследствие ее вчерашнего приглашения. Она дала мне знать вчера вечером запиской, что ей надо видеть меня и говорить со мной о важном деле. Мы свиделись и проговорили целый час о делах, собственно одной Аглаи Ивановны касающихся; вот и всё.

[¶5] “Of course it is all, my friend. I don’t doubt you for a moment,” said Lizabetha Prokofievna with dignity.

> Russian: — Конечно, всё, батюшка, и без всякого сомнения всё, — с достоинством произнесла Лизавета Прокофьевна.

[¶6] “Well done, prince, capital!” cried Aglaya, who entered the room at this moment. “Thank you for assuming that I would not demean myself with lies. Come, is that enough, mamma, or do you intend to put any more questions?”

> Russian: — Прекрасно, князь! — сказала Аглая, вдруг входя в комнату, — благодарю вас от всего сердца, что сочли и меня неспособною унизиться здесь до лжи. Довольно с вас, maman, или еще намерены допрашивать?

[¶7] “You know I have never needed to blush before you, up to this day, though perhaps you would have been glad enough to make me,” said Lizabetha Prokofievna,—with majesty. “Good-bye, prince; forgive me for bothering you. I trust you will rest assured of my unalterable esteem for you.”

> Russian: — Ты знаешь, что мне пред тобой краснеть еще ни в чем до сих пор не приходилось... хотя ты, может, и рада бы была тому, — назидательно ответила Лизавета Прокофьевна. — Прощайте, князь, простите и меня, что обеспокоила. И надеюсь, вы останетесь уверены в неизменном моем к вам уважении.

[¶8] The prince made his bows and retired at once. Alexandra and Adelaida smiled and whispered to each other, while Lizabetha Prokofievna glared severely at them. “We are only laughing at the prince’s beautiful bows, mamma,” said Adelaida. “Sometimes he bows just like a meal-sack, but to-day he was like—like Evgenie Pavlovitch!”

> Russian: Князь тотчас же откланялся на обе стороны и молча вышел. Александра и Аделаида усмехнулись и пошептались о чем-то промеж собой. Лизавета Прокофьевна строго на них поглядела. — Мы только тому, maman, — засмеялась Аделаида, — что князь так чудесно раскланялся: иной раз совсем мешок, а тут вдруг, как... как Евгений Павлыч.

[¶9] “It is the _heart_ which is the best teacher of refinement and dignity, not the dancing-master,” said her mother, sententiously, and departed upstairs to her own room, not so much as glancing at Aglaya.

> Russian: — Деликатности и достоинству само сердце учит, а не танцмейстер, — сентенциозно заключила Лизавета Прокофьевна и прошла к себе наверх, даже и не поглядев на Аглаю.

[¶10] When the prince reached home, about nine o’clock, he found Vera Lebedeff and the maid on the verandah. They were both busy trying to tidy up the place after last night’s disorderly party.

> Russian: Когда князь воротился к себе, уже около девяти часов, то застал на террасе Веру Лукьяновну и служанку. Они вместе прибирали и подметали после вчерашнего беспорядка.

[¶11] “Thank goodness, we’ve just managed to finish it before you came in!” said Vera, joyfully.

> Russian: — Слава богу, успели покончить до приходу! — радостно сказала Вера.

[¶12] “Good-morning! My head whirls so; I didn’t sleep all night. I should like to have a nap now.” “Here, on the verandah? Very well, I’ll tell them all not to come and wake you. Papa has gone out somewhere.”

> Russian: — Здравствуйте; у меня немного голова кружится; я плохо спал; я бы заснул. — Здесь на террасе, как вчера? Хорошо. Я скажу всем, чтобы вас не будили. Папаша ушел куда-то.

[¶13] The servant left the room. Vera was about to follow her, but returned and approached the prince with a preoccupied air.

> Russian: Служанка вышла; Вера отправилась было за ней, но воротилась и озабоченно подошла к князю.

[¶14] “Prince!” she said, “have pity on that poor boy; don’t turn him out today.”

> Russian: — Князь, пожалейте этого... несчастного; не прогоняйте его сегодня.

[¶15] “Not for the world; he shall do just as he likes.”

> Russian: — Ни за что не прогоню; как он сам хочет.

[¶16] “He won’t do any harm now; and—and don’t be too severe with him.”

> Russian: — Он ничего теперь не сделает, и... не будьте с ним строги.

[¶17] “Oh dear no! Why—”

> Russian: — О нет, зачем же?

[¶18] “And—and you won’t _laugh_ at him? That’s the chief thing.”

> Russian: — И... не смейтесь над ним; вот это самое главное.

[¶19] “Oh no! Never.”

> Russian: — О, отнюдь нет!

[¶20] “How foolish I am to speak of such things to a man like you,” said Vera, blushing. “Though you _do_ look tired,” she added, half turning away, “your eyes are so splendid at this moment—so full of happiness.”

> Russian: — Глупа я, что такому человеку, как вы, говорю об этом, — закраснелась Вера. — А хоть вы и устали, — засмеялась она, полуобернувшись, чтоб уйти, — а у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.

[¶21] “Really?” asked the prince, gleefully, and he laughed in delight.

> Russian: — Неужто счастливые? — с живостью спросил князь и радостно рассмеялся.

[¶22] But Vera, simple-minded little girl that she was (just like a boy, in fact), here became dreadfully confused, of a sudden, and ran hastily out of the room, laughing and blushing.

> Russian: Но Вера, простодушная и нецеремонная, как мальчик, вдруг что-то сконфузилась, покраснела еще больше и, продолжая смеяться, торопливо вышла из комнаты.

[¶23] “What a dear little thing she is,” thought the prince, and immediately forgot all about her. He walked to the far end of the verandah, where the sofa stood, with a table in front of it. Here he sat down and covered his face with his hands, and so remained for ten minutes. Suddenly he put his hand in his coat-pocket and hurriedly produced three letters.

> Russian: «Какая... славная...» — подумал князь и тотчас забыл о ней. Он зашел в угол террасы, где была кушетка и пред нею столик, сел, закрыл руками лицо и просидел минут десять; вдруг торопливо и тревожно опустил в боковой карман руку и вынул три письма.

[¶24] But the door opened again, and out came Colia. The prince actually felt glad that he had been interrupted,—and might return the letters to his pocket. He was glad of the respite. “Well,” said Colia, plunging _in medias res_, as he always did, “here’s a go! What do you think of Hippolyte now? Don’t respect him any longer, eh?”

> Russian: Но опять отворилась дверь, и вошел Коля. Князь точно обрадовался, что пришлось положить назад в карман письма и удалить минуту. — Ну, происшествие! — сказал Коля, усаживаясь на кушетке и прямо подходя к предмету, как и все ему подобные. — Как вы теперь смотрите на Ипполита? Без уважения?

[¶25] “Why not? But look here, Colia, I’m tired; besides, the subject is too melancholy to begin upon again. How is he, though?”

> Russian: — Почему же... но, Коля, я устал... Притом же об этом слишком грустно опять начинать... Что он, однако?

[¶26] “Asleep—he’ll sleep for a couple of hours yet. I quite understand—you haven’t slept—you walked about the park, I know. Agitation—excitement—all that sort of thing—quite natural, too!”

> Russian: — Спит и еще два часа проспит. Понимаю; вы дома не спали, ходили в парке... конечно, волнение... еще бы!

[¶27] “How do you know I walked in the park and didn’t sleep at home?”

> Russian: — Почему вы знаете, что я ходил в парке и дома не спал?

[¶28] “Vera just told me. She tried to persuade me not to come, but I couldn’t help myself, just for one minute. I have been having my turn at the bedside for the last two hours; Kostia Lebedeff is there now. Burdovsky has gone. Now, lie down, prince, make yourself comfortable, and sleep well! I’m awfully impressed, you know.”

> Russian: — Вера сейчас говорила. Уговаривала не входить; я не утерпел, на минутку. Я эти два часа продежурил у постели; теперь Костю Лебедева посадил на очередь. Бурдовский отправился. Так ложитесь же, князь; спокойной... ну, спокойного дня! Только, знаете, я поражен!

[¶29] “Naturally, all this—”

> Russian: — Конечно... всё это...

[¶30] “No, no, I mean with the ‘explanation,’ especially that part of it where he talks about Providence and a future life. There is a gigantic thought there.”

> Russian: — Нет, князь, нет; я поражен исповедью. Главное, тем местом, где он говорит о провидении и о будущей жизни. Там есть одна ги-гант-ская мысль!

[¶31] The prince gazed affectionately at Colia, who, of course, had come in solely for the purpose of talking about this “gigantic thought.”

> Russian: Князь ласково посмотрел на Колю, который, конечно, затем и зашел, чтобы поскорей поговорить про гигантскую мысль.

[¶32] “But it is not any one particular thought, only; it is the general circumstances of the case. If Voltaire had written this now, or Rousseau, I should have just read it and thought it remarkable, but should not have been so _impressed_ by it. But a man who knows for certain that he has but ten minutes to live and can talk like that—why—it’s—it’s _pride_, that is! It is really a most extraordinary, exalted assertion of personal dignity, it’s—it’s _defiant!_ What a _gigantic_ strength of will, eh? And to accuse a fellow like that of not putting in the cap on purpose; it’s base and mean! You know he deceived us last night, the cunning rascal. I never packed his bag for him, and I never saw his pistol. He packed it himself. But he put me off my guard like that, you see. Vera says you are going to let him stay on; I swear there’s no danger, especially as we are always with him.”

> Russian: — Но главное, главное не в одной мысли, а во всей обстановке! Напиши это Вольтер, Руссо, Прудон, я прочту, замечу, но не поражусь до такой степени. Но человек, который знает наверно, что ему остается десять минут, и говорит так, — ведь это гордо! Ведь это высшая независимость собственного достоинства, ведь это значит бравировать прямо... Нет, это гигантская сила духа! И после этого утверждать, что он нарочно не положил капсюля, — это низко, неестественно! А знаете, ведь он обманул вчера, схитрил: я вовсе никогда с ним сак не укладывал и никакого пистолета не видал; он сам всё укладывал, так что он меня вдруг с толку сбил. Вера говорит, что вы оставляете его здесь; клянусь, что не будет опасности, тем более что мы все при нем безотлучно.

[¶33] “Who was by him at night?”

> Russian: — А кто из вас там был ночью?

[¶34] “I, and Burdovsky, and Kostia Lebedeff. Keller stayed a little while, and then went over to Lebedeff’s to sleep. Ferdishenko slept at Lebedeff’s, too; but he went away at seven o’clock. My father is always at Lebedeff’s; but he has gone out just now. I dare say Lebedeff will be coming in here directly; he has been looking for you; I don’t know what he wants. Shall we let him in or not, if you are asleep? I’m going to have a nap, too. By-the-by, such a curious thing happened. Burdovsky woke me at seven, and I met my father just outside the room, so drunk, he didn’t even know me. He stood before me like a log, and when he recovered himself, asked hurriedly how Hippolyte was. ‘Yes,’ he said, when I told him, ‘that’s all very well, but I _really_ came to warn you that you must be very careful what you say before Ferdishenko.’ Do you follow me, prince?” “Yes. Is it really so? However, it’s all the same to us, of course.”

> Russian: — Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь. Фердыщенко тоже спал у Лебедева, в семь часов ушел. Генерал всегда у Лебедева, теперь тоже ушел... Лебедев, может быть, к вам придет сейчас; он, не знаю зачем, вас искал, два раза спрашивал. Пускать его или не пускать, коли вы спать ляжете? Я тоже спать иду. Ах да, сказал бы я вам одну вещь; удивил меня давеча генерал: Бурдовский разбудил меня в седьмом часу на дежурство, почти даже в шесть; я на минутку вышел, встречаю вдруг генерала, и до того еще хмельного, что меня не узнал: стоит предо мной как столб; так и накинулся на меня, как очнулся: «Что, дескать, больной? Я шел узнать про больного...». Я отрапортовал, ну — то, се. «Это всё хорошо, говорит, но я, главное, шел, затем и встал, чтобы тебя предупредить: я имею основание предполагать, что при господине Фердыщенке нельзя всего говорить и... надо удерживаться». Понимаете, князь? — Неужто? Впрочем... для нас всё равно.

[¶35] “Of course it is; we are not a secret society; and that being the case, it is all the more curious that the general should have been on his way to wake me up in order to tell me this.”

> Russian: — Да, без сомнения, всё равно, мы не масоны! Так что я даже подивился, что генерал нарочно шел меня из-за этого ночью будить.

[¶36] “Ferdishenko has gone, you say?”

> Russian: — Фердыщенко ушел, вы говорите?

[¶37] “Yes, he went at seven o’clock. He came into the room on his way out; I was watching just then. He said he was going to spend ‘the rest of the night’ at Wilkin’s; there’s a tipsy fellow, a friend of his, of that name. Well, I’m off. Oh, here’s Lebedeff himself! The prince wants to go to sleep, Lukian Timofeyovitch, so you may just go away again.”

> Russian: — В семь часов; зашел ко мне мимоходом: я дежурю. Сказал, что идет доночевывать к Вилкину, — пьяница такой есть один, Вилкин. Ну, иду! А вот и Лукьян Тимофеич... Князь хочет спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!

[¶38] “One moment, my dear prince, just one. I must absolutely speak to you about something which is most grave,” said Lebedeff, mysteriously and solemnly, entering the room with a bow and looking extremely important. He had but just returned, and carried his hat in his hand. He looked preoccupied and most unusually dignified. The prince begged him to take a chair.

> Russian: — Единственно на минуту, многоуважаемый князь, по некоторому значительному, в моих глазах, делу, — натянуто и каким-то проникнутым тоном вполголоса проговорил вошедший Лебедев и с важностию поклонился. Он только что воротился и даже к себе не успел зайти, так что и шляпу еще держал в руках. Лицо его было озабоченное и с особенным, необыкновенным оттенком собственного достоинства. Князь пригласил его садиться.

[¶39] “I hear you have called twice; I suppose you are still worried about yesterday’s affair.”

> Russian: — Вы меня два раза спрашивали? Вы, может быть, всё беспокоитесь насчет вчерашнего...

[¶40] “What, about that boy, you mean? Oh dear no, yesterday my ideas were a little—well—mixed. Today, I assure you, I shall not oppose in the slightest degree any suggestions it may please you to make.” “What’s up with you this morning, Lebedeff? You look so important and dignified, and you choose your words so carefully,” said the prince, smiling.

> Russian: — Насчет этого вчерашнего мальчика, предполагаете вы, князь? О нет-с; вчера мои мысли были в беспорядке... но сегодня я уже не предполагаю контрекарировать хотя бы в чем-нибудь ваши предположения. — Контрека... как вы сказали? — Я сказал: контрекарировать; слово французское, как и множество других слов, вошедших в состав русского языка; но особенно не стою за него. — Что это вы сегодня, Лебедев, такой важный и чинный, и говорите как по складам, — усмехнулся князь.

[¶41] “Nicolai Ardalionovitch!” said Lebedeff, in a most amiable tone of voice, addressing the boy. “As I have a communication to make to the prince which concerns only myself—”

> Russian: — Николай Ардалионович! — чуть не умиленным голосом обратился Лебедев к Коле, — имея сообщить князю о деле, касающемся собственно...

[¶42] “Of course, of course, not my affair. All right,” said Colia, and away he went.

> Russian: — Ну да, разумеется, разумеется, не мое дело! До свидания, князь! — тотчас же удалился Коля.

[¶43] “I love that boy for his perception,” said Lebedeff, looking after him. “My dear prince,” he continued, “I have had a terrible misfortune, either last night or early this morning. I cannot tell the exact time.”

> Russian: — Люблю ребенка за понятливость, — произнес Лебедев, смотря ему вслед, — мальчик прыткий, хотя и назойливый. Чрезвычайное несчастие испытал я, многоуважаемый князь, вчера вечером или сегодня на рассвете... еще колеблюсь означить точное время.

[¶44] “What is it?”

> Russian: — Что такое?

[¶45] “I have lost four hundred roubles out of my side pocket! They’re gone!” said Lebedeff, with a sour smile.

> Russian: — Пропажа четырехсот рублей из бокового кармана, многоуважаемый князь; окрестили! — прибавил Лебедев с кислою усмешкой.

[¶46] “You’ve lost four hundred roubles? Oh! I’m sorry for that.”

> Russian: — Вы потеряли четыреста рублей? Это жаль.

[¶47] “Yes, it is serious for a poor man who lives by his toil.”

> Russian: — И особенно бедному, благородно живущему своим трудом человеку.

[¶48] “Of course, of course! How was it?” “Oh, the wine is to blame, of course. I confess to you, prince, as I would to Providence itself. Yesterday I received four hundred roubles from a debtor at about five in the afternoon, and came down here by train. I had my purse in my pocket. When I changed, I put the money into the pocket of my plain clothes, intending to keep it by me, as I expected to have an applicant for it in the evening.”

> Russian: — Конечно, конечно; как так? — Вследствие вина-с. Я к вам, как к провидению, многоуважаемый князь. Сумму четырехсот рублей серебром получил я вчера в пять часов пополудни от одного должника и с поездом воротился сюда. Бумажник имел в кармане. Переменив вицмундир на сюртук, переложил деньги в сюртук, имея в виду держать при себе, рассчитывая вечером же выдать их по одной просьбе... ожидая поверенного.

[¶49] “It’s true then, Lebedeff, that you advertise to lend money on gold or silver articles?”

> Russian: — Кстати, Лукьян Тимофеич, правда, что вы в газетах публиковались, что даете деньги под золотые и серебряные вещи?

[¶50] “Yes, through an agent. My own name doesn’t appear. I have a large family, you see, and at a small percentage—”

> Russian: — Чрез поверенного; собственного имени моего не означено, ниже адреса. Имея ничтожный капитал и в видах приращения фамилии, согласитесь сами, что честный процент...

[¶51] “Quite so, quite so. I only asked for information—excuse the question. Go on.” “Well, meanwhile that sick boy was brought here, and those guests came in, and we had tea, and—well, we made merry—to my ruin! Hearing of your birthday afterwards, and excited with the circumstances of the evening, I ran upstairs and changed my plain clothes once more for my uniform [Civil Service clerks in Russia wear uniform.]—you must have noticed I had my uniform on all the evening? Well, I forgot the money in the pocket of my old coat—you know when God will ruin a man he first of all bereaves him of his senses—and it was only this morning at half-past seven that I woke up and grabbed at my coat pocket, first thing. The pocket was empty—the purse gone, and not a trace to be found!” “Dear me! This is very unpleasant!”

> Russian: — Ну да, ну да; я только чтоб осведомиться; извините, что прервал. — Поверенный не явился. Тем временем привезли несчастного; я уже был в форсированном расположении, пообедав; зашли эти гости, выпили... чаю, и... я повеселел к моей пагубе. Когда же, уже поздно, вошел этот Келлер и возвестил о вашем торжественном дне и о распоряжении насчет шампанского, то я, дорогой и многоуважаемый князь, имея сердце (что вы уже, вероятно, заметили, ибо я заслуживаю), имея сердце, не скажу чувствительное, но благодарное, чем и горжусь, — я, для пущей торжественности изготовляемой встречи и во ожидании лично поздравить вас, вздумал пойти переменить старую рухлядь мою на снятый мною по возвращении моем вицмундир, что и исполнил, как, вероятно, князь, вы и заметили, видя меня в вицмундире весь вечер. Переменяя одежду, забыл в сюртуке бумажник... Подлинно, когда бог восхощет наказать, то прежде всего восхитит разум. И только сегодня, уже в половине восьмого, пробудясь, вскочил как полоумный, схватился первым делом за сюртук, — один пустой карман! Бумажника и след простыл.

[¶52] “Unpleasant! Indeed it is. You have found a very appropriate expression,” said Lebedeff, politely, but with sarcasm.

> Russian: — Ах, это неприятно! — Именно неприятно; и вы с истинным тактом нашли сейчас надлежащее выражение, — не без коварства прибавил Лебедев.

[¶53] “But what’s to be done? It’s a serious matter,” said the prince, thoughtfully. “Don’t you think you may have dropped it out of your pocket whilst intoxicated?”

> Russian: — Как же, однако... — затревожился князь, задумываясь, — ведь это серьезно. — Именно серьезно — еще другое отысканное вами слово, князь, для обозначения... — Ах, полноте, Лукьян Тимофеич, что тут отыскивать? Важность не в словах... Полагаете вы, что вы могли в пьяном виде выронить из кармана?

[¶54] “Certainly. Anything is possible when one is intoxicated, as you neatly express it, prince. But consider—if I, intoxicated or not, dropped an object out of my pocket on to the ground, that object ought to remain on the ground. Where is the object, then?”

> Russian: — Мог. Всё возможно в пьяном виде, как вы с искренностью выразились, многоуважаемый князь! Но прошу рассудить-с: если я вытрусил бумажник из кармана, переменяя сюртук, то вытрушенный предмет должен был лежать тут же на полу. Где же этот предмет-с?

[¶55] “Didn’t you put it away in some drawer, perhaps?”

> Russian: — Не заложили ли вы куда-нибудь в ящик, в стол?

[¶56] “I’ve looked everywhere, and turned out everything.”

> Russian: — Всё переискал, везде перерыл, тем более что никуда не прятал и никакого ящика не открывал, о чем ясно помню. — В шкапчике смотрели? — Первым делом-с, и даже несколько раз уже сегодня... Да и как бы мог я заложить в шкапчик, истинноуважаемый князь?

[¶57] “I confess this disturbs me a good deal. Someone must have picked it up, then.”

> Russian: — Признаюсь, Лебедев, это меня тревожит. Стало быть, кто-нибудь нашел на полу?

[¶58] “Or taken it out of my pocket—two alternatives.”

> Russian: — Или из кармана похитил! Две альтернативы-с.

[¶59] “It is very distressing, because _who_—? That’s the question!”

> Russian: — Меня это очень тревожит, потому что кто именно... Вот вопрос!

[¶60] “Most undoubtedly, excellent prince, you have hit it—that is the very question. How wonderfully you express the exact situation in a few words!”

> Russian: — Безо всякого сомнения, в этом главный вопрос; вы удивительно точно находите слова и мысли и определяете положения, сиятельнейший князь.

[¶61] “Come, come, Lebedeff, no sarcasm! It’s a serious—”

> Russian: — Ах, Лукьян Тимофеич, оставьте насмешки, тут...

[¶62] “Sarcasm!” cried Lebedeff, wringing his hands. “All right, all right, I’m not angry. I’m only put out about this. Whom do you suspect?”

> Russian: — Насмешки! — вскричал Лебедев, всплеснув руками. — Ну-ну-ну, хорошо, я ведь не сержусь; тут совсем другое... Я за людей боюсь. Кого вы подозреваете?

[¶63] “That is a very difficult and complicated question. I cannot suspect the servant, for she was in the kitchen the whole evening, nor do I suspect any of my children.” “I should think not. Go on.”

> Russian: — Вопрос труднейший и... сложнейший! Служанку подозревать не могу: она в своей кухне сидела. Детей родных тоже... — Еще бы.

[¶64] “Then it must be one of the guests.”

> Russian: — Стало быть, кто-нибудь из гостей-с.

[¶65] “Is such a thing possible?”

> Russian: — Но возможно ли это?

[¶66] “Absolutely and utterly impossible—and yet, so it must be. But one thing I am sure of, if it be a theft, it was committed, not in the evening when we were all together, but either at night or early in the morning; therefore, by one of those who slept here. Burdovsky and Colia I except, of course. They did not even come into my room.”

> Russian: — Совершенно и в высшей степени невозможно, но непременно так должно быть. Согласен, однако же, допустить, и даже убежден, что если была покража, то совершилась не вечером, когда все были в сборе, а уже ночью или даже под утро кем-нибудь из заночевавших. — Ах, боже мой! — Бурдовского и Николая Ардалионовича я, естественно, исключаю; они и не входили ко мне-с.

[¶67] “Yes, or even if they had! But who did sleep with you?”

> Russian: — Еще бы, да если бы даже и входили! Кто у вас ночевал?

[¶68] “Four of us, including myself, in two rooms. The general, myself, Keller, and Ferdishenko. One of us four it must have been. I don’t suspect myself, though such cases have been known.”

> Russian: — Считая со мной, ночевало нас четверо, в двух смежных комнатах: я, генерал, Келлер и господин Фердыщенко. Один, стало быть, из нас четверых-с! — Из трех то есть; но кто же? — Я причел и себя для справедливости и для порядку; но согласитесь, князь, что я обокрасть себя сам не мог, хотя подобные случаи и бывали на свете...

[¶69] “Oh! _do_ go on, Lebedeff! Don’t drag it out so.”

> Russian: — Ах, Лебедев, как это скучно! — нетерпеливо вскричал князь. — К делу, чего вы тянете!..

[¶70] “Well, there are three left, then—Keller firstly. He is a drunkard to begin with, and a liberal (in the sense of other people’s pockets), otherwise with more of the ancient knight about him than of the modern liberal. He was with the sick man at first, but came over afterwards because there was no place to lie down in the room and the floor was so hard.”

> Russian: — Остаются, стало быть, трое-с, и во-первых, господин Келлер, человек непостоянный, человек пьяный и в некоторых случаях либерал, то есть насчет кармана-с; в остальном же с наклонностями, так сказать, более древнерыцарскими, чем либеральными. Он заночевал сначала здесь, в комнате больного, и уже ночью лишь перебрался к нам, под предлогом, что на голом полу жестко спать.

[¶71] “You suspect him?”

> Russian: — Вы подозреваете его?

[¶72] “I _did_ suspect him. When I woke up at half-past seven and tore my hair in despair for my loss and carelessness, I awoke the general, who was sleeping the sleep of innocence near me. Taking into consideration the sudden disappearance of Ferdishenko, which was suspicious in itself, we decided to search Keller, who was lying there sleeping like a top. Well, we searched his clothes thoroughly, and not a farthing did we find; in fact, his pockets all had holes in them. We found a dirty handkerchief, and a love-letter from some scullery-maid. The general decided that he was innocent. We awoke him for further inquiries, and had the greatest difficulty in making him understand what was up. He opened his mouth and stared—he looked so stupid and so absurdly innocent. It wasn’t Keller.”

> Russian: — Подозревал-с. Когда я в восьмом часу утра вскочил как полоумный и хватил себя по лбу рукой, то тотчас же разбудил генерала, спавшего сном невинности. Приняв в соображение странное исчезновение Фердыщенка, что уже одно возбудило в нас подозрение, оба мы тотчас же решились обыскать Келлера, лежавшего как... как... почти подобно гвоздю-с. Обыскали совершенно: в карманах ни одного сантима, и даже ни одного кармана не дырявого не нашлось. Носовой платок синий, клетчатый, бумажный, в состоянии неприличном-с. Далее любовная записка одна, от какой-то горничной, с требованием денег и угрозами, и клочки известного вам фельетона-с. Генерал решил, что невинен. Для полнейших сведений мы его самого разбудили, насилу дотолкались; едва понял, в чем дело; разинул рот, вид пьяный, выражение лица нелепое и невинное; даже глупое, — не он-с!

[¶73] “Oh, I’m so glad!” said the prince, joyfully. “I was so afraid.”

> Russian: — Ну, как я рад! — радостно вздохнул князь. — Я таки за него боялся!

[¶74] “Afraid! Then you had some grounds for supposing he might be the culprit?” said Lebedeff, frowning.

> Russian: — Боялись? Стало быть, уже имели основания к тому? — прищурился Лебедев.

[¶75] “Oh no—not a bit! It was foolish of me to say I was afraid! Don’t repeat it please, Lebedeff, don’t tell anyone I said that!”

> Russian: — О нет, я так, — осекся князь, — я ужасно глупо сказал, что боялся. Сделайте одолжение, Лебедев, не передавайте никому...

[¶76] “My dear prince! your words lie in the lowest depth of my heart—it is their tomb!” said Lebedeff, solemnly, pressing his hat to the region of his heart.

> Russian: — Князь, князь! Слова ваши в моем сердце... в глубине моего сердца! Там могила-с!.. — восторженно проговорил Лебедев, прижимая шляпу к сердцу.

[¶77] “Thanks; very well. Then I suppose it’s Ferdishenko; that is, I mean, you suspect Ferdishenko?”

> Russian: — Хорошо, хорошо!.. Стало быть, Фердыщенко? То есть, я хочу сказать, вы подозреваете Фердыщенка?

[¶78] “Whom else?” said Lebedeff, softly, gazing intently into the prince s face.

> Russian: — Кого же более? — тихо произнес Лебедев, пристально смотря на князя.

[¶79] “Of course—quite so, whom else? But what are the proofs?”

> Russian: — Ну да, разумеется... кого же более... то есть, опять-таки, какие же улики?

[¶80] “We have evidence. In the first place, his mysterious disappearance at seven o’clock, or even earlier.”

> Russian: — Улики есть-с. Во-первых, исчезновение в семь часов или даже в седьмом часу утра.

[¶81] “I know, Colia told me that he had said he was off to—I forget the name, some friend of his, to finish the night.”

> Russian: — Знаю, мне Коля говорил, что он заходил к нему и сказал, что идет доночевывать к... забыл к кому, к своему приятелю.

[¶82] “H’m! then Colia has spoken to you already?”

> Russian: — Вилкину-с. Так, стало быть, Николай Ардалионович говорил уже вам?

[¶83] “Not about the theft.”

> Russian: — Он ничего не говорил о покраже.

[¶84] “He does not know of it; I have kept it a secret. Very well, Ferdishenko went off to Wilkin’s. That is not so curious in itself, but here the evidence opens out further. He left his address, you see, when he went. Now prince, consider, why did he leave his address? Why do you suppose he went out of his way to tell Colia that he had gone to Wilkin’s? Who cared to know that he was going to Wilkin’s? No, no! prince, this is finesse, thieves’ finesse! This is as good as saying, ‘There, how can I be a thief when I leave my address? I’m not concealing my movements as a thief would.’ Do you understand, prince?”

> Russian: — Он и не знает, ибо я держу дело в секрете. Итак, идет к Вилкину; казалось бы, что мудреного, что пьяный человек идет к такому же, как и он сам, пьяному человеку, хотя бы даже и чем свет и безо всякого повода-с? Но вот здесь-то и след открывается: уходя, он оставляет адрес... Теперь следите, князь, вопрос: зачем он оставил адрес?.. Зачем он заходит нарочно к Николаю Ардалионовичу, делая крюк-с, и передает ему, что «иду, дескать, доночевывать к Вилкину». И кто станет интересоваться тем, что он уходит, и даже именно к Вилкину? К чему возвещать? Нет, тут тонкость-с, воровская тонкость! Это значит: «Вот, дескать, нарочно не утаиваю следов моих, какой же я вор после этого? Разве бы вор возвестил, куда он уходит?». Излишняя заботливость отвести подозрения и, так сказать, стереть свои следы на песке... Поняли вы меня, многоуважаемый князь?

[¶85] “Oh yes, but that is not enough.”

> Russian: — Понял, очень хорошо понял, но ведь этого мало?

[¶86] “Second proof. The scent turns out to be false, and the address given is a sham. An hour after—that is at about eight, I went to Wilkin’s myself, and there was no trace of Ferdishenko. The maid did tell me, certainly, that an hour or so since someone had been hammering at the door, and had smashed the bell; she said she would not open the door because she didn’t want to wake her master; probably she was too lazy to get up herself. Such phenomena are met with occasionally!”

> Russian: — Вторая улика-с: след оказывается ложный, а данный адрес неточный. Час спустя, то есть в восемь часов, я уже стучался к Вилкину; он тут в Пятой улице-с, и даже знаком-с. Никакого не оказалось Фердыщенка. Хоть и добился от служанки, совершенно глухой-с, что назад тому час действительно кто-то стучался, и даже довольно сильно, так что и колокольчик сорвал. Но служанка не отворила, не желая будить господина Вилкина, а может быть, и сама не желая подняться. Это бывает-с.

[¶87] “But is that all your evidence? It is not enough!” “Well, prince, whom are we to suspect, then? Consider!” said Lebedeff with almost servile amiability, smiling at the prince. There was a look of cunning in his eyes, however.

> Russian: — И тут все ваши улики? Этого мало. — Князь, но кого же подозревать-с, рассудите? — умилительно заключил Лебедев, и что-то лукавое проглянуло в его усмешке.

[¶88] “You should search your room and all the cupboards again,” said the prince, after a moment or two of silent reflection.

> Russian: — Осмотрели бы вы еще раз комнаты и в ящиках! — озабоченно произнес князь после некоторой задумчивости.

[¶89] “But I have done so, my dear prince!” said Lebedeff, more sweetly than ever.

> Russian: — Осматривал-с! — еще умилительнее вздохнул Лебедев.

[¶90] “H’m! why must you needs go up and change your coat like that?” asked the prince, banging the table with his fist, in annoyance. “Oh, don’t be so worried on my account, prince! I assure you I am not worth it! At least, not I alone. But I see you are suffering on behalf of the criminal too, for wretched Ferdishenko, in fact!”

> Russian: — Гм!.. и зачем, зачем вам было переменять этот сюртук! — воскликнул князь, в досаде стукнув по столу. — Вопрос из одной старинной комедии-с. Но, благодушнейший князь! Вы уже слишком принимаете к сердцу несчастье мое! Я не стою того. То есть я один не стою того; но вы страдаете и за преступника... за ничтожного господина Фердыщенка?

[¶91] “Of course you have given me a disagreeable enough thing to think about,” said the prince, irritably, “but what are you going to do, since you are so sure it was Ferdishenko?”

> Russian: — Ну да, да, вы действительно меня озаботили, — рассеянно и с неудовольствием прервал его князь. — Итак, что же вы намерены делать... если вы так уверены, что это Фердыщенко?

[¶92] “But who else _could_ it be, my very dear prince?” repeated Lebedeff, as sweet as sugar again. “If you don’t wish me to suspect Mr. Burdovsky?”

> Russian: — Князь, многоуважаемый князь, кто же другой-с? — с возраставшим умилением извивался Лебедев. — Ведь неимение другого на кого помыслить и, так сказать, совершенная невозможность подозревать кого-либо, кроме господина Фердыщенка, ведь это, так сказать, еще улика против господина Фердыщенка, уже третья улика! Ибо опять-таки, кто же другой? Ведь не господина же Бурдовского мне заподозрить, хе-хе-хе?

[¶93] “Of course not.”

> Russian: — Ну вот, вздор какой!

[¶94] “Nor the general? Ha, ha, ha!”

> Russian: — Не генерала же, наконец, хе-хе-хе?

[¶95] “Nonsense!” said the prince, angrily, turning round upon him.

> Russian: — Что за дичь? — почти сердито проговорил князь, нетерпеливо поворачиваясь на месте.

[¶96] “Quite so, nonsense! Ha, ha, ha! dear me! He did amuse me, did the general! We went off on the hot scent to Wilkin’s together, you know; but I must first observe that the general was even more thunderstruck than I myself this morning, when I awoke him after discovering the theft; so much so that his very face changed—he grew red and then pale, and at length flew into a paroxysm of such noble wrath that I assure you I was quite surprised! He is a most generous-hearted man! He tells lies by the thousands, I know, but it is merely a weakness; he is a man of the highest feelings; a simple-minded man too, and a man who carries the conviction of innocence in his very appearance. I love that man, sir; I may have told you so before; it is a weakness of mine. Well—he suddenly stopped in the middle of the road, opened out his coat and bared his breast. ‘Search me,’ he says, ‘you searched Keller; why don’t you search me too? It is only fair!’ says he. And all the while his legs and hands were trembling with anger, and he as white as a sheet all over! So I said to him, ‘Nonsense, general; if anybody but yourself had said that to me, I’d have taken my head, my own head, and put it on a large dish and carried it round to anyone who suspected you; and I should have said: “There, you see that head? It’s my head, and I’ll go bail with that head for him! Yes, and walk through the fire for him, too.” There,’ says I, ‘that’s how I’d answer for you, general!’ Then he embraced me, in the middle of the street, and hugged me so tight (crying over me all the while) that I coughed fit to choke! ‘You are the one friend left to me amid all my misfortunes,’ says he. Oh, he’s a man of sentiment, that! He went on to tell me a story of how he had been accused, or suspected, of stealing five hundred thousand roubles once, as a young man; and how, the very next day, he had rushed into a burning, blazing house and saved the very count who suspected him, and Nina Alexandrovna (who was then a young girl), from a fiery death. The count embraced him, and that was how he came to marry Nina Alexandrovna, he said. As for the money, it was found among the ruins next day in an English iron box with a secret lock; it had got under the floor somehow, and if it had not been for the fire it would never have been found! The whole thing is, of course, an absolute fabrication, though when he spoke of Nina Alexandrovna he wept! She’s a grand woman, is Nina Alexandrovna, though she is very angry with me!”

> Russian: — Еще бы не дичь! Хе-хе-хе! И насмешил же меня человек, то есть генерал-то-с! Идем мы с ним давеча по горячим следам к Вилкину-с... а надо вам заметить, что генерал был еще более моего поражен, когда я, после пропажи, первым делом его разбудил, даже так, что в лице изменился, покраснел, побледнел и наконец вдруг в такое ожесточенное и благородное негодование вошел, что я даже и не ожидал такой степени-с. Наиблагороднейший человек! Лжет он беспрерывно, по слабости, но человек высочайших чувств, человек при этом малосмысленный-с, внушающий полнейшее доверие своею невинностью. Я вам уже говорил, многоуважаемый князь, что имею к нему не только слабость, а даже любовь-с. Вдруг останавливается посредине улицы, распахивает сюртук, открывает грудь: «Обыскивай меня, говорит, ты Келлера обыскивал, зачем же ты меня не обыскиваешь? Того требует, говорит, справедливость!». У самого и руки и ноги трясутся, даже весь побледнел, грозный такой. Я засмеялся и говорю: «Слушай, говорю, генрал, если бы кто другой мне это сказал про тебя, то я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем сомневающимся: „Вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой я за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь“. Вот как я, говорю, за тебя ручаться готов!». Тут он бросился мне в объятия, всё среди улицы-с, прослезился, дрожит и так крепко прижал меня к груди, что я едва даже откашлялся: «Ты, говорит, единственный друг, который остался мне в несчастиях моих!». Чувствительный человек-с! Ну, разумеется, тут же дорогой и анекдот к случаю рассказал о том, что его тоже будто бы раз, еще в юности, заподозрили в покраже пятисот тысяч рублей, но что он на другой же день бросился в пламень горевшего дома и вытащил из огня подозревавшего его графа и Нину Александровну, еще бывшую в девицах. Граф его обнял, и таким образом произошел брак его с Ниной Александровной, а на другой же день в пожарных развалинах нашли и шкатулку с пропавшими деньгами; была она железная, английского устройства, с секретным замком, и как-то под пол провалилась, так что никто и не заметил, и только чрез этот пожар отыскалась. Совершенная ложь-с. Но когда о Нине Александровне заговорил, то даже захныкал. Благороднейшая особа Нина Александровна, хоть на меня и сердита.

[¶97] “Are you acquainted with her?”

> Russian: — Вы незнакомы?

[¶98] “Well, hardly at all. I wish I were, if only for the sake of justifying myself in her eyes. Nina Alexandrovna has a grudge against me for, as she thinks, encouraging her husband in drinking; whereas in reality I not only do not encourage him, but I actually keep him out of harm’s way, and out of bad company. Besides, he’s my friend, prince, so that I shall not lose sight of him, again. Where he goes, I go. He’s quite given up visiting the captain’s widow, though sometimes he thinks sadly of her, especially in the morning, when he’s putting on his boots. I don’t know why it’s at that time. But he has no money, and it’s no use his going to see her without. Has he borrowed any money from you, prince?”

> Russian: — Почти что нет-с, но всею душой желал бы, хотя бы только для того, чтобы пред нею оправдаться. Нина Александровна в претензии на меня, что я будто бы развращаю теперь ее супруга пьянством. Но я не только не развращаю, но скорее укрощаю его; я его, может быть, отвлекаю от компании пагубнейшей. Притом же он мне друг-с, и я, признаюсь вам, теперь уж не оставлю его-с, то есть даже так-с: куда он, туда и я, потому что с ним только чувствительностию одною и возьмешь. Теперь он даже совсем не посещает свою капитаншу, хотя втайне и рвется к ней, и даже иногда стонет по ней, особенно каждое утро, вставая и надевая сапоги, не знаю уж почему в это именно время. Денег у него нет-с, вот беда, а к той без денег явиться никак нельзя-с. Не просил он денег у вас, многоуважаемый князь?

[¶99] “No, he has not.”

> Russian: — Нет, не просил.

[¶100] “Ah, he’s ashamed to! He _meant_ to ask you, I know, for he said so. I suppose he thinks that as you gave him some once (you remember), you would probably refuse if he asked you again.”

> Russian: — Стыдится. Он было и хотел: даже мне признавался, что хочет вас беспокоить, но стыдлив-с, так как вы еще недавно его одолжили, и, сверх того, полагает, что вы не дадите. Он мне как другу это излил.

[¶101] “Do you ever give him money?”

> Russian: — А вы ему денег не даете?

[¶102] “Prince! Money! Why I would give that man not only my money, but my very life, if he wanted it. Well, perhaps that’s exaggeration; not life, we’ll say, but some illness, a boil or a bad cough, or anything of that sort, I would stand with pleasure, for his sake; for I consider him a great man fallen—money, indeed!”

> Russian: — Князь! Многоуважаемый князь! Не только деньги, но за этого человека я, так сказать, даже жизнью... нет, впрочем, преувеличивать не хочу, — не жизнью, но если, так сказать, лихорадку, нарыв какой-нибудь или даже кашель, — то, ей-богу, готов буду перенести, если только за очень большую нужду; ибо считаю его за великого, но погибшего человека! Вот-с; не только деньги-с!

[¶103] “H’m, then you _do_ give him money?”

> Russian: — Стало быть, деньги даете?

[¶104] “N-no, I have never given him money, and he knows well that I will never give him any; because I am anxious to keep him out of intemperate ways. He is going to town with me now; for you must know I am off to Petersburg after Ferdishenko, while the scent is hot; I’m certain he is there. I shall let the general go one way, while I go the other; we have so arranged matters in order to pop out upon Ferdishenko, you see, from different sides. But I am going to follow that naughty old general and catch him, I know where, at a certain widow’s house; for I think it will be a good lesson, to put him to shame by catching him with the widow.”

> Russian: — Н-нет-с; денег я не давал-с, и он сам знает, что я и не дам-с, но ведь единственно в видах воздержания и исправления его. Теперь увязался со мной в Петербург; я в Петербург ведь еду-с, чтобы застать господина Фердыщенка по самым горячим следам, ибо наверно знаю, что он уже там-с. Генерал мой так и кипит-с; но подозреваю, что в Петербурге улизнет от меня, чтобы посетить капитаншу. Я, признаюсь, даже нарочно его от себя отпущу, как мы уже и условились по приезде тотчас же разойтись в разные стороны, чтоб удобнее изловить господина Фердыщенка. Так вот я его отпущу, а потом вдруг, как снег на голову, и застану его у капитанши, — собственно чтоб его пристыдить, как семейного человека и как человека вообще говоря.

[¶105] “Oh, Lebedeff, don’t, don’t make any scandal about it!” said the prince, much agitated, and speaking in a low voice.

> Russian: — Только не делайте шуму, Лебедев, ради бога, не делайте шуму, — вполголоса и в сильном беспокойстве проговорил князь.

[¶106] “Not for the world, not for the world! I merely wish to make him ashamed of himself. Oh, prince, great though this misfortune be to myself, I cannot help thinking of his morals! I have a great favour to ask of you, esteemed prince; I confess that it is the chief object of my visit. You know the Ivolgins, you have even lived in their house; so if you would lend me your help, honoured prince, in the general’s own interest and for his good.”

> Russian: — О нет-с, собственно лишь чтобы пристыдить и посмотреть, какую он физиономию сделает, — ибо многое можно по физиономии заключить, многоуважаемый князь, и особенно в таком человеке! Ах, князь! Хоть и велика моя собственная беда, но не могу даже и теперь не подумать о нем и об исправлении его нравственности. Чрезвычайная просьба у меня к вам, многоуважаемый князь, даже, признаюсь, затем, собственно, и пришел-с: с их домом вы уже знакомы и даже жили у них-с; то если _бы_ вы, благодушнейший князь, решились мне в этом способствовать, собственно лишь для одного генерала и для счастия его...

[¶107] Lebedeff clasped his hands in supplication.

> Russian: Лебедев даже руки сложил, как бы в мольбе.

[¶108] “What help do you want from me? You may be certain that I am most anxious to understand you, Lebedeff.”

> Russian: — Что же? Как же способствовать? Будьте уверены, что я весьма желаю вас вполне понять, Лебедев.

[¶109] “I felt sure of that, or I should not have come to you. We might manage it with the help of Nina Alexandrovna, so that he might be closely watched in his own house. Unfortunately I am not on terms... otherwise... but Nicolai Ardalionovitch, who adores you with all his youthful soul, might help, too.”

> Russian: — Единственно в сей уверенности я к вам и явился! Чрез Нину Александровну можно бы подействовать; наблюдая и, так сказать, следя за его превосходительством постоянно, в недрах собственного его семейства. Я, к несчастию, незнаком-с... к тому же тут и Николай Ардалионович, обожающий вас, так сказать, всеми недрами своей юной души, пожалуй, мог бы помочь...

[¶110] “No, no! Heaven forbid that we should bring Nina Alexandrovna into this business! Or Colia, either. But perhaps I have not yet quite understood you, Lebedeff?”

> Russian: — Н-нет... Нину Александровну в это дело... боже сохрани! Да и Колю... Я, впрочем, вас еще, может быть, и не понимаю, Лебедев.

[¶111] Lebedeff made an impatient movement. “But there is nothing to understand! Sympathy and tenderness, that is all—that is all our poor invalid requires! You will permit me to consider him an invalid?”

> Russian: — Да тут и понимать совсем нечего! — даже привскочил на стуле Лебедев. — Одна, одна чувствительность и нежность — вот всё лекарство для нашего больного. Вы, князь, позволяете мне считать его за больного?

[¶112] “Yes, it shows delicacy and intelligence on your part.”

> Russian: — Это даже показывает вашу деликатность и ум.

[¶113] “I will explain my idea by a practical example, to make it clearer. You know the sort of man he is. At present his only failing is that he is crazy about that captain’s widow, and he cannot go to her without money, and I mean to catch him at her house today—for his own good; but supposing it was not only the widow, but that he had committed a real crime, or at least some very dishonourable action (of which he is, of course, incapable), I repeat that even in that case, if he were treated with what I may call generous tenderness, one could get at the whole truth, for he is very soft-hearted! Believe me, he would betray himself before five days were out; he would burst into tears, and make a clean breast of the matter; especially if managed with tact, and if you and his family watched his every step, so to speak. Oh, my dear prince,” Lebedeff added most emphatically, “I do not positively assert that he has... I am ready, as the saying is, to shed my last drop of blood for him this instant; but you will admit that debauchery, drunkenness, and the captain’s widow, all these together may lead him very far.”

> Russian: — Объясню вам примером, для ясности взятым из практики. Видите, какой это человек-с: тут у него теперь одна слабость к этой капитанше, к которой без денег ему являться нельзя и у которой я сегодня намерен накрыть его, для его же счастия-с; но, положим, что не одна капитанша, а соверши он даже настоящее преступление, ну, там, бесчестнейший проступок какой-нибудь (хотя он и вполне не способен к тому), то и тогда, говорю я, одною благородною, так сказать, нежностью с ним до всего дойдешь, ибо чувствительнейший человек-с! Поверьте, что пяти дней не выдержит, сам проговорится, заплачет и во всем сознается, — и особенно если действовать ловко и благородно, чрез семейный и ваш надзор за всеми, так сказать, чертами и стопами его... О благодушнейший князь! — вскочил Лебедев, даже в каком-то вдохновении, — я ведь и не утверждаю, что он наверно... Я, так сказать, всю кровь мою за него готов хоть сейчас излить, хотя согласитесь, что невоздержание, и пьянство, и капитанша, и всё это, вместе взятое, могут до всего довести.

[¶114] “I am, of course, quite ready to add my efforts to yours in such a case,” said the prince, rising; “but I confess, Lebedeff, that I am terribly perplexed. Tell me, do you still think... plainly, you say yourself that you suspect Mr. Ferdishenko?” Lebedeff clasped his hands once more.

> Russian: — Такой цели я, конечно, всегда готов способствовать, — сказал князь, вставая, — только, признаюсь вам, Лебедев, я в беспокойстве ужасном; скажите, ведь вы всё еще... одним словом, сами же вы говорите, что подозреваете господина Фердыщенка.

[¶115] “Why, who else could I possibly suspect? Who else, most outspoken prince?” he replied, with an unctuous smile.

> Russian: — Да кого же более? Кого же более, искреннейший князь? — опить умилительно сложил руки Лебедев, умиленно улыбаясь.

[¶116] Muishkin frowned, and rose from his seat.

> Russian: Князь нахмурился и поднялся с места.

[¶117] “You see, Lebedeff, a mistake here would be a dreadful thing. This Ferdishenko, I would not say a word against him, of course; but, who knows? Perhaps it really was he? I mean he really does seem to be a more likely man than... than any other.”

> Russian: — Видите, Лукьян Тимофеич, тут страшное дело в ошибке. Этот Фердыщенко... я бы не желал говорить про него дурного... но этот Фердыщенко... то есть, кто знает, может быть, это и он!.. Я хочу сказать, что, может быть, он и в самом деле способнее к тому, чем... чем другой.

[¶118] Lebedeff strained his eyes and ears to take in what the prince was saying. The latter was frowning more and more, and walking excitedly up and down, trying not to look at Lebedeff. “You see,” he said, “I was given to understand that Ferdishenko was that sort of man,—that one can’t say everything before him. One has to take care not to say too much, you understand? I say this to prove that he really is, so to speak, more likely to have done this than anyone else, eh? You understand? The important thing is, not to make a mistake.”

> Russian: Лебедев навострил глаза и уши. — Видите, — запутывался и всё более и более нахмуривался князь, расхаживая взад и вперед по комнате и стараясь не взглядывать на Лебедева, — мне дали знать... мне сказали про господина Фердыщенка, что будто бы он, кроме всего, такой человек, при котором надо воздерживаться и не говорить ничего... лишнего, — понимаете? Я к тому, что, может быть, и действительно он был способнее, чем другой... чтобы не ошибиться, — вот в чем главное, понимаете?

[¶119] “And who told you this about Ferdishenko?”

> Russian: — А кто вам сообщил это про господина Фердыщенка? — так и вскинулся Лебедев.

[¶120] “Oh, I was told. Of course I don’t altogether believe it. I am very sorry that I should have had to say this, because I assure you I don’t believe it myself; it is all nonsense, of course. It was stupid of me to say anything about it.”

> Russian: — Так, мне шепнули; я, впрочем, сам этому не верю... мне ужасно досадно, что я принужден был это сообщить, уверяю вас. я сам этому не верю... это какой-нибудь вздор... Фу, как я глупо сделал!

[¶121] “You see, it is very important, it is most important to know where you got this report from,” said Lebedeff, excitedly. He had risen from his seat, and was trying to keep step with the prince, running after him, up and down. “Because look here, prince, I don’t mind telling you now that as we were going along to Wilkin’s this morning, after telling me what you know about the fire, and saving the count and all that, the general was pleased to drop certain hints to the same effect about Ferdishenko, but so vaguely and clumsily that I thought better to put a few questions to him on the matter, with the result that I found the whole thing was an invention of his excellency’s own mind. Of course, he only lies with the best intentions; still, he lies. But, such being the case, where could you have heard the same report? It was the inspiration of the moment with him, you understand, so who could have told _you?_ It is an important question, you see!” “It was Colia told me, and his father told _him_ at about six this morning. They met at the threshold, when Colia was leaving the room for something or other.” The prince told Lebedeff all that Colia had made known to himself, in detail.

> Russian: — Видите, князь, — весь даже затрясся Лебедев, — это важно, это слишком важно теперь, то есть не насчет господина Фердыщенка, а насчет того, как к вам дошло это известие. (Говоря это, Лебедев бегал вслед за князем взад и вперед, стараясь ступать с ним в ногу). Вот что, князь, и я теперь сообщу: давеча генерал, когда мы с ним шли к этому Вилкину, после того как уже он мне рассказал о пожаре и, кипя, разумеется, гневом, вдруг начал мне намекать то же самое про господина Фердыщенка, но так нескладно и неладно, что я поневоле сделал ему некоторые вопросы и вследствие того убедился вполне, что всё это известие единственно одно вдохновение его превосходительства... Собственно, так сказать, из одного благодушия. Ибо он и лжет единственно потому, что не может сдержать умиления. Теперь изволите видеть-с: если он солгал, а я в этом уверен, то каким же образом и вы могли об этом услышать? Поймите, князь, ведь это было в нем вдохновение минуты, — то кто же, стало быть, вам-то сообщил? Это важно-с, это... это очень важно-с и... так сказать... — Мне сказал это сейчас Коля, а ему сказал давеча отец, которого он встретил в шесть часов, в седьмом, в сенях, когда вышел зачем-то. И князь рассказал всё в подробности.

[¶122] “There now, that’s what we may call _scent!_” said Lebedeff, rubbing his hands and laughing silently. “I thought it must be so, you see. The general interrupted his innocent slumbers, at six o’clock, in order to go and wake his beloved son, and warn him of the dreadful danger of companionship with Ferdishenko. Dear me! what a dreadfully dangerous man Ferdishenko must be, and what touching paternal solicitude, on the part of his excellency, ha! ha! ha!”

> Russian: — Ну вот-с, это, что называется, след-с, — потирая руки, неслышно смеялся Лебедев, — так я и думал-с! Это значит, что его превосходительство нарочно прерывали свой сон невинности, в шестом часу, чтоб идти разбудить любимого сына и сообщить о чрезвычайной опасности соседства с господином Фердыщенком! Какой же после того опасный человек господин Фердыщенко, и каково родительское беспокойство его превосходительства, хе-хе-хе!..

[¶123] “Listen, Lebedeff,” began the prince, quite overwhelmed; “_do_ act quietly—don’t make a scandal, Lebedeff, I ask you—I entreat you! No one must know—_no one_, mind! In that case only, I will help you.”

> Russian: — Послушайте, Лебедев, — смутился князь окончательно, — послушайте, действуйте тихо! Не делайте шуму! Я вас прошу, Лебедев, я вас умоляю... В таком случае, клянусь, я буду содействовать, но чтобы никто не знал; чтобы никто не знал!

[¶124] “Be assured, most honourable, most worthy of princes—be assured that the whole matter shall be buried within my heart!” cried Lebedeff, in a paroxysm of exaltation. “I’d give every drop of my blood... Illustrious prince, I am a poor wretch in soul and spirit, but ask the veriest scoundrel whether he would prefer to deal with one like himself, or with a noble-hearted man like you, and there is no doubt as to his choice! He’ll answer that he prefers the noble-hearted man—and there you have the triumph of virtue! _Au revoir_, honoured prince! You and I together—softly! softly!”

> Russian: — Будьте уверены, благодушнейший, искреннейший и благороднейший князь, — вскричал Лебедев в решительном вдохновении, — будьте уверены, что всё сие умрет в моем благороднейшем сердце! Тихими стопами-с, вместе! Тихими стопами-с, вместе! Я же всю даже кровь мою... Сиятельнейший князь, я низок и душой и духом, но спросите всякого даже подлеца, не только низкого человека: с кем ему лучше дело иметь, с таким ли, как он, подлецом или с наиблагороднейшим человеком, как вы, искреннейший князь? Он ответит, что с наиблагороднейшим человеком, и в том торжество добродетели! До свидания, многоуважаемый князь! Тихими стопами... тихими стопами и... вместе-с.

## 38. Part Three · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/38/#p-N

[¶0] The prince understood at last why he shivered with dread every time he thought of the three letters in his pocket, and why he had put off reading them until the evening. When he fell into a heavy sleep on the sofa on the verandah, without having had the courage to open a single one of the three envelopes, he again dreamed a painful dream, and once more that poor, “sinful” woman appeared to him. Again she gazed at him with tears sparkling on her long lashes, and beckoned him after her; and again he awoke, as before, with the picture of her face haunting him. He longed to get up and go to her at once—but he _could not_. At length, almost in despair, he unfolded the letters, and began to read them.

> Russian: Князь понял наконец, почему он холодел каждый раз, когда прикасался к этим трем письмам, и почему он отдалял минуту прочесть их до самого вечера. Когда он, еще давеча утром, забылся тяжелым сном на своей кушетке, всё еще не решаясь раскрыть который-нибудь из этих трех кувертов, ему опять приснился тяжелый сон, и опять приходила к нему та же «преступница». Она опять смотрела на него со сверкавшими слезами на длинных ресницах, опять звала его за собой, и опять он пробудился, кик давеча, с мучением припоминая ее лицо. Он хотел было пойти к _ней_ тотчас же, но не мог; наконец, почти в отчаянии, развернул письма и стал читать.

[¶1] These letters, too, were like a dream. We sometimes have strange, impossible dreams, contrary to all the laws of nature. When we awake we remember them and wonder at their strangeness. You remember, perhaps, that you were in full possession of your reason during this succession of fantastic images; even that you acted with extraordinary logic and cunning while surrounded by murderers who hid their intentions and made great demonstrations of friendship, while waiting for an opportunity to cut your throat. You remember how you escaped them by some ingenious stratagem; then you doubted if they were really deceived, or whether they were only pretending not to know your hiding-place; then you thought of another plan and hoodwinked them once again. You remember all this quite clearly, but how is it that your reason calmly accepted all the manifest absurdities and impossibilities that crowded into your dream? One of the murderers suddenly changed into a woman before your very eyes; then the woman was transformed into a hideous, cunning little dwarf; and you believed it, and accepted it all almost as a matter of course—while at the same time your intelligence seemed unusually keen, and accomplished miracles of cunning, sagacity, and logic! Why is it that when you awake to the world of realities you nearly always feel, sometimes very vividly, that the vanished dream has carried with it some enigma which you have failed to solve? You smile at the extravagance of your dream, and yet you feel that this tissue of absurdity contained some real idea, something that belongs to your true life,—something that exists, and has always existed, in your heart. You search your dream for some prophecy that you were expecting. It has left a deep impression upon you, joyful or cruel, but what it means, or what has been predicted to you in it, you can neither understand nor remember.

> Russian: Эти письма тоже походили на сон. Иногда снятся странные сны, невозможные и неестественные; пробудясь, вы припоминаете их ясно и удивляетесь странному факту: вы помните прежде всего, что разум не оставлял вас во всё продолжение вашего сновидения; вспоминаете даже, что вы действовали чрезвычайно хитро и логично во всё это долгое, долгое время, когда вас окружали убийцы, когда они с вами хитрили, скрывали свое намерение, обращались с вами дружески, тогда как у них уже было наготове оружие и они лишь ждали какого-то знака; вы вспоминаете, как хитро вы их наконец обманули, спрятались от них; потом вы догадались, что они наизусть знают весь ваш обман и не показывают вам только вида, что знают, где вы спрятались; но вы схитрили и обманули их опять, всё это вы припоминаете ясно. Но почему же в то же самое время разум ваш мог помириться с такими очевидными нелепостями и невозможностями, которыми, между прочим, был сплошь наполнен ваш сон? Один из ваших убийц в ваших глазах обратился в женщину, а из женщины в маленького, хитрого, гадкого карлика, — и вы всё это допустили тотчас же, как совершившийся факт, почти без малейшего недоумения, и именно в то самое время, когда, с другой стороны, ваш разум был в сильнейшем напряжении, выказывал чрезвычайную силу, хитрость, догадку, логику? Почему тоже, пробудясь от сна и совершенно уже войдя в действительность, вы чувствуете почти каждый раз, а иногда с необыкновенною силой впечатления, что вы оставляете вместе со сном что-то для вас неразгаданное? Вы усмехаетесь нелепости вашего сна и чувствуете в то же время, что в сплетении этих нелепостей заключается какая-то мысль, но мысль уже действительная, нечто принадлежащее к вашей настоящей жизни, нечто существующее и всегда существовавшее в вашем сердце; вам как будто было сказано вашим сном что-то новое, пророческое, ожидаемое вами; впечатление ваше сильно, оно радостное или мучительное, но в чем оно заключается и что было сказано вам — всего этого вы не можете ни понять, ни припомнить.

[¶2] The reading of these letters produced some such effect upon the prince. He felt, before he even opened the envelopes, that the very fact of their existence was like a nightmare. How could she ever have made up her mind to write to her? he asked himself. How could she write about that at all? And how could such a wild idea have entered her head? And yet, the strangest part of the matter was, that while he read the letters, he himself almost believed in the possibility, and even in the justification, of the idea he had thought so wild. Of course it was a mad dream, a nightmare, and yet there was something cruelly real about it. For hours he was haunted by what he had read. Several passages returned again and again to his mind, and as he brooded over them, he felt inclined to say to himself that he had foreseen and known all that was written here; it even seemed to him that he had read the whole of this some time or other, long, long ago; and all that had tormented and grieved him up to now was to be found in these old, long since read, letters.

> Russian: Почти то же было и после этих писем. Но еще и не развертывая их, князь почувствовал, что самый уже факт существования и возможности их похож на кошмар. Как решилась _она ей_ писать, спрашивал он, бродя вечером один (иногда даже сам не помня, где ходит). Как могла она _об этом_ писать, и как могла такая безумная мечта зародиться в ее голове? Но мечта эта была уже осуществлена, и всего удивительнее для него было то, что, пока он читал эти письма, он сам почти верил в возможность и даже в оправдание этой мечты. Да, конечно, это был сон, кошмар и безумие; но тут же заключалось и что-то такое, что было мучительно-действительное и страдальчески-справедливое, что оправдывало и сон, и кошмар, и безумие. Несколько часов сряду он как будто бредил тем, что прочитал, припоминал поминутно отрывки, останавливался на них, вдумывался в них. Иногда ему даже хотелось сказать себе, что он всё это предчувствовал и предугадывал прежде; даже казалось ему, что как будто он уже читал это всё, когда-то давно-давно, и всё, о чем он тосковал с тех пор, всё, чем он мучился и чего боялся, — всё это заключалось в этих давно уже прочитанных им письмах.

[¶3] “When you open this letter” (so the first began), “look first at the signature. The signature will tell you all, so that I need explain nothing, nor attempt to justify myself. Were I in any way on a footing with you, you might be offended at my audacity; but who am I, and who are you? We are at such extremes, and I am so far removed from you, that I could not offend you if I wished to do so.”

> Russian: «Когда вы развернете это письмо (так начиналось первое послание), вы прежде всего взглянете на подпись. Подпись всё вам скажет и всё разъяснит, так что мне нечего пред вами оправдываться и нечего вам разъяснять. Будь я хоть сколько-нибудь вам равна, вы бы могли еще обидеться такою дерзостью; но кто я и кто вы? Мы две такие противоположности, и я до того пред вами из ряду вон, что я уже никак не могу вас обидеть, даже если б и захотела».

[¶4] Farther on, in another place, she wrote: “Do not consider my words as the sickly ecstasies of a diseased mind, but you are, in my opinion—perfection! I have seen you—I see you every day. I do not judge you; I have not weighed you in the scales of Reason and found you Perfection—it is simply an article of faith. But I must confess one sin against you—I love you. One should not love perfection. One should only look on it as perfection—yet I am in love with you. Though love equalizes, do not fear. I have not lowered you to my level, even in my most secret thoughts. I have written ‘Do not fear,’ as if you could fear. I would kiss your footprints if I could; but, oh! I am not putting myself on a level with you!—Look at the signature—quick, look at the signature!”

> Russian: Далее в другом месте она писала: «Не считайте моих слов больным восторгом больного ума, но вы для меня — совершенство! Я вас видела, я вижу вас каждый день. Ведь я не сужу вас; я не рассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала. Но во мне есть и грех пред вами: я вас люблю. Совершенство нельзя ведь любить; на совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли? А между тем я в вас влюблена. Хоть любовь и равняет людей, но, не беспокойтесь, я вас к себе не приравнивала, даже в самой затаенной мысли моей. Я вам написала „не беспокойтесь“; разве вы можете беспокоиться?.. Если бы было можно, я бы целовала следы ваших ног. О, я не равняюсь с вами... Смотрите на подпись, скорее смотрите на подпись!».

[¶5] “However, observe” (she wrote in another of the letters), “that although I couple you with him, yet I have not once asked you whether you love him. He fell in love with you, though he saw you but once. He spoke of you as of ‘the light.’ These are his own words—I heard him use them. But I understood without his saying it that you were all that light is to him. I lived near him for a whole month, and I understood then that you, too, must love him. I think of you and him as one.”

> Russian: «Я, однако же, замечаю (писала она в другом письме), что я вас с ним соединяю, и ни разу не спросила еще, любите ли вы его? Он нас полюбил, видя нас только однажды. Он о вас как о „свете“ вспоминал; это его собственные слова, я их от него слышала. Но я и без слов поняла, что вы для него свет. Я целый месяц подле него прожила и тут поняла, что и вы его любите; вы и он для меня одно».

[¶6] “What was the matter yesterday?” (she wrote on another sheet). “I passed by you, and you seemed to me to _blush_. Perhaps it was only my fancy. If I were to bring you to the most loathsome den, and show you the revelation of undisguised vice—you should not blush. You can never feel the sense of personal affront. You may hate all who are mean, or base, or unworthy—but not for yourself—only for those whom they wrong. No one can wrong _you_. Do you know, I think you ought to love me—for you are the same in my eyes as in his—you are as light. An angel cannot hate, perhaps cannot love, either. I often ask myself—is it possible to love everybody? Indeed it is not; it is not in nature. Abstract love of humanity is nearly always love of self. But you are different. You cannot help loving all, since you can compare with none, and are above all personal offence or anger. Oh! how bitter it would be to me to know that you felt anger or shame on my account, for that would be your fall—you would become comparable at once with such as me.

> Russian: «Что это (пишет она еще), вчера я прошла мимо вас, и вы как будто покраснели? Не может быть, это мне так показалось. Если вас привести даже в самый грязный вертеп и показать вам обнаженный порок, то вы не должны краснеть; вы никак не можете негодовать из-за обиды. Вы можете ненавидеть всех подлых и низких, но не за себя, а за других, за тех, кого они обижают. Вас же никому нельзя обидеть. Знаете, мне кажется, вы даже должны любить меня. Для меня вы то же, что и для него: светлый дух; ангел не может ненавидеть, не может и не любить. Можно ли любить всех, всех людей, всех своих ближних, — я часто задавала себе этот вопрос? Конечно, нет, и даже неестественно. В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя. Но это нам невозможно, а вы другое дело: как могли бы вы не любить хоть кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать и когда вы выше всякой обиды, выше всякого личного негодования? Вы одни можете любить без эгоизма, вы одни можете любить не для себя самой, а для того, кого вы любите. О, как горько было бы мне узнать, что вы чувствуете из-за меня стыд или гнев! Тут ваша погибель: вы разом сравняетесь со мной...

[¶7] “Yesterday, after seeing you, I went home and thought out a picture. “Artists always draw the Saviour as an actor in one of the Gospel stories. I should do differently. I should represent Christ alone—the disciples did leave Him alone occasionally. I should paint one little child left with Him. This child has been playing about near Him, and had probably just been telling the Saviour something in its pretty baby prattle. Christ had listened to it, but was now musing—one hand reposing on the child’s bright head. His eyes have a far-away expression. Thought, great as the Universe, is in them—His face is sad. The little one leans its elbow upon Christ’s knee, and with its cheek resting on its hand, gazes up at Him, pondering as children sometimes do ponder. The sun is setting. There you have my picture. “You are innocent—and in your innocence lies all your perfection—oh, remember that! What is my passion to you?—you are mine now; I shall be near you all my life—I shall not live long!”

> Russian: Вчера я, встретив вас, пришла домой и выдумала одну картину. Христа пишут живописцы всё по евангельским сказаниям; я бы написала иначе: я бы изобразила его одного, — оставляли же его иногда ученики одного. Я оставила бы с ним только одного маленького ребенка. Ребенок играл подле него; может быть, рассказывал ему что-нибудь на своем детском языке, Христос его слушал, но теперь задумался; рука его невольно, забывчиво осталась на светлой головке ребенка. Он смотрит в даль, в горизонт; мысль, великая, как весь мир, покоится в его взгляде; лицо грустное. Ребенок замолк, облокотился на его колена и, подперши ручкой щеку, поднял головку и задумчиво, как дети иногда задумываются, пристально на него смотрит. Солнце заходит... Вот моя картина! Вы невинны, и в вашей невинности всё совершенство ваше. О, помните только это! Что вам за дело до моей страсти к вам? Вы теперь уже моя, я буду всю жизнь около вас... Я скоро умру».

[¶8] At length, in the last letter of all, he found:

> Russian: Наконец, в самом последнем письме было:

[¶9] “For Heaven’s sake, don’t misunderstand me! Do not think that I humiliate myself by writing thus to you, or that I belong to that class of people who take a satisfaction in humiliating themselves—from pride. I have my consolation, though it would be difficult to explain it—but I do not humiliate myself. “Why do I wish to unite you two? For your sakes or my own? For my own sake, naturally. All the problems of my life would thus be solved; I have thought so for a long time. I know that once when your sister Adelaida saw my portrait she said that such beauty could overthrow the world. But I have renounced the world. You think it strange that I should say so, for you saw me decked with lace and diamonds, in the company of drunkards and wastrels. Take no notice of that; I know that I have almost ceased to exist. God knows what it is dwelling within me now—it is not myself. I can see it every day in two dreadful eyes which are always looking at me, even when not present. These eyes are silent now, they say nothing; but I know their secret. His house is gloomy, and there is a secret in it. I am convinced that in some box he has a razor hidden, tied round with silk, just like the one that Moscow murderer had. This man also lived with his mother, and had a razor hidden away, tied round with white silk, and with this razor he intended to cut a throat. “All the while I was in their house I felt sure that somewhere beneath the floor there was hidden away some dreadful corpse, wrapped in oil-cloth, perhaps buried there by his father, who knows? Just as in the Moscow case. I could have shown you the very spot! “He is always silent, but I know well that he loves me so much that he must hate me. My wedding and yours are to be on the same day; so I have arranged with him. I have no secrets from him. I would kill him from very fright, but he will kill me first. He has just burst out laughing, and says that I am raving. He knows I am writing to you.” There was much more of this delirious wandering in the letters—one of them was very long.

> Russian: «Ради бога, не думайте обо мне ничего; не думайте тоже, что я унижаю себя тем, что так пишу вам, или что я принадлежу к таким существам, которым наслаждение себя унижать, хотя бы даже и из гордости. Нет, у меня свои утешения; но мне трудно вам разъяснить это. Мне трудно было бы даже и себе сказать это ясно, хоть я и мучаюсь этим. Но я знаю, что не могу себя унизить даже и из припадка гордости. А к самоунижению от чистоты сердца я не способна. А стало быть, я вовсе не унижаю себя. Почему я вас хочу соединить: для вас или для себя? Для себя, разумеется, тут все разрешения мои, я так сказала себе давно... Я слышала, что ваша сестра, Аделаида, сказала тогда про мой портрет, что с такою красотой можно мир перевернуть. Но я отказалась от мира; вам смешно это слышать от меня, встречая меня в кружевах и бриллиантах, с пьяницами и негодяями? Не смотрите на это, я уже почти не существую и знаю это; бог знает, что вместо меня живет во мне. Я читаю это каждый день в двух ужасных глазах, которые постоянно на меня смотрят, даже и тогда, когда их нет предо мной. Эти глаза теперь _молчат_(они всё молчат), но я знаю их тайну. У него дом мрачный, скучный, и в нем тайна. Я уверена, что у него в ящике спрятана бритва, обмотанная шелком, как и у того московского убийцы; тот тоже жил с матерью в одном доме и тоже перевязал бритву шелком, чтобы перерезать одно горло. Всё время, когда я была у них в доме, мне всё казалось, что где-нибудь, под половицей, еще отцом его, может быть, спрятан мертвый и накрыт клеенкой, как и тот московский, и так же обставлен кругом стклянками со ждановскою жидкостью, я даже показала бы вам угол. Он всё молчит; но ведь я знаю, что он до того меня любит, что уже не мог не возненавидеть меня. Ваша свадьба и моя свадьба — вместе: так мы с ним назначили. У меня тайн от него нет, Я бы его убила со страху... Но он меня убьет прежде... он засмеялся сейчас и говорит, что я брежу; он знает, что я к вам пишу». И много, много было такого же бреду в этих письмах. Одно из них, второе, было на двух почтовых листах, мелко исписанных, большого формата.

[¶10] At last the prince came out of the dark, gloomy park, in which he had wandered about for hours just as yesterday. The bright night seemed to him to be lighter than ever. “It must be quite early,” he thought. (He had forgotten his watch.) There was a sound of distant music somewhere. “Ah,” he thought, “the Vauxhall! They won’t be there today, of course!” At this moment he noticed that he was close to their house; he had felt that he must gravitate to this spot eventually, and, with a beating heart, he mounted the verandah steps. No one met him; the verandah was empty, and nearly pitch dark. He opened the door into the room, but it, too, was dark and empty. He stood in the middle of the room in perplexity. Suddenly the door opened, and in came Alexandra, candle in hand. Seeing the prince she stopped before him in surprise, looking at him questioningly. It was clear that she had been merely passing through the room from door to door, and had not had the remotest notion that she would meet anyone.

> Russian: Князь вышел наконец из темного парка, в котором долго скитался, как и вчера. Светлая, прозрачная ночь показалась ему еще светлее обыкновенного; «неужели еще так рано?» — подумал он. (Часы он забыл захватить). Где-то будто послышалась ему отдаленная музыка; «в воксале, должно быть, — подумал он опять, — конечно, они не пошли туда сегодня». Сообразив это, он увидал, что стоит у самой их дачи; он так и знал, что должен был непременно очутиться наконец здесь, и, замирая сердцем, ступил на террасу. Никто его не встретил, терраса была пуста. Он подождал и отворил дверь в залу. «Эта дверь никогда у них не затворялась», — мелькнуло в нем, но и зала была пуста; в ней было совсем почти темно. Он стал среди комнаты в недоумении. Вдруг отворилась дверь, и вошла Александра Ивановна со свечой в руках. Увидев князя, она удивилась и остановилась пред ним, как бы спрашивая. Очевидно, она проходила только чрез комнату, из одной двеpи в другую, совсем не думая застать кого-нибудь.

[¶11] “How did you come here?” she asked, at last.

> Russian: — Как вы здесь очутились? — проговорила она наконец.

[¶12] “I—I—came in—”

> Russian: — Я... зашел...

[¶13] “Mamma is not very well, nor is Aglaya. Adelaida has gone to bed, and I am just going. We were alone the whole evening. Father and Prince S. have gone to town.”

> Russian: — Maman не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится спать, я тоже иду. Мы сегодня весь вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.

[¶14] “I have come to you—now—to—”

> Russian: — Я пришел... я пришел к вам... теперь...

[¶15] “Do you know what time it is?”

> Russian: — Вы знаете, который час?

[¶16] “N—no!”

> Russian: — Н-нет...

[¶17] “Half-past twelve. We are always in bed by one.”

> Russian: — Половина первого. Мы всегда в час ложимся.

[¶18] “I—I thought it was half-past nine!”

> Russian: — Ах, я думал, что... половина десятого.

[¶19] “Never mind!” she laughed, “but why didn’t you come earlier? Perhaps you were expected!”

> Russian: — Ничего! — засмеялась она. — А зачем вы давеча не пришли? Вас, может быть, и ждали.

[¶20] “I thought” he stammered, making for the door.

> Russian: — Я... думал... — лепетал он, уходя.

[¶21] “_Au revoir!_ I shall amuse them all with this story tomorrow!”

> Russian: — До свиданья! Завтра всех насмешу.

[¶22] He walked along the road towards his own house. His heart was beating, his thoughts were confused, everything around seemed to be part of a dream. And suddenly, just as twice already he had awaked from sleep with the same vision, that very apparition now seemed to rise up before him. The woman appeared to step out from the park, and stand in the path in front of him, as though she had been waiting for him there. He shuddered and stopped; she seized his hand and pressed it frenziedly. No, this was no apparition!

> Russian: Он пошел по дороге, огибающей парк, к своей даче. Сердце его стучало, мысли путались, и всё кругом него как бы походило на сон. И вдруг, так же как и давеча, когда он оба раза проснулся на одном и том же видении, то же видение опять предстало ему. Та же женщина вышла из парка и стала пред ним, точно ждала его тут. Он вздрогнул и остановился; она схватила его руку и крепко сжала ее. «Нет, это не видение!».

[¶23] There she stood at last, face to face with him, for the first time since their parting. She said something, but he looked silently back at her. His heart ached with anguish. Oh! never would he banish the recollection of this meeting with her, and he never remembered it but with the same pain and agony of mind. She went on her knees before him—there in the open road—like a madwoman. He retreated a step, but she caught his hand and kissed it, and, just as in his dream, the tears were sparkling on her long, beautiful lashes.

> Russian: И вот наконец она стояла пред ним лицом к лицу, в первый раз после их разлуки; она что-то говорила ему, но он молча смотрел на нее; сердце его переполнилось и заныло от боли. О, никогда потом не мог он забыть эту встречу с ней и вспоминал всегда с одинаковою болью. Она опустилась пред ним на колена, тут же на улице, как исступленная; он отступил в испуге, а она ловила его руку, чтобы целовать ее, и точно так же, как и давеча в его сне, слезы блистали теперь на ее длинных ресницах.

[¶24] “Get up!” he said, in a frightened whisper, raising her. “Get up at once!” “Are you happy—are you happy?” she asked. “Say this one word. Are you happy now? Today, this moment? Have you just been with her? What did she say?”

> Russian: — Встань, встань! — говорил он испуганным шепотом, подымая ее, — встань скорее! — Ты счастлив? Счастлив? — спрашивала она. — Мне только одно слово скажи, счастлив ты теперь? Сегодня, сейчас? У ней? Что она сказала?

[¶25] She did not rise from her knees; she would not listen to him; she put her questions hurriedly, as though she were pursued.

> Russian: Она не подымалась, она не слушала его; она спрашивала спеша и спешила говорить, как будто за ней была погоня.

[¶26] “I am going away tomorrow, as you bade me—I won’t write—so that this is the last time I shall see you, the last time! This is really the _last time!_” “Oh, be calm—be calm! Get up!” he entreated, in despair.

> Russian: — Я еду завтра, как ты приказал. Я не буду... В последний ведь раз я тебя вижу, в последний! Теперь уж совсем ведь в последний раз! — Успокойся, встань! — проговорил он в отчаянии.

[¶27] She gazed thirstily at him and clutched his hands.

> Russian: Она жадно всматривалась в него, схватившись за его руки.

[¶28] “Good-bye!” she said at last, and rose and left him, very quickly. The prince noticed that Rogojin had suddenly appeared at her side, and had taken her arm and was leading her away.

> Russian: — Прощай! — сказала она наконец, встала и быстро пошла от него, почти побежала. Князь видел, что подле нее вдруг очутился Рогожин, подхватил ее под руку и повел.

[¶29] “Wait a minute, prince,” shouted the latter, as he went. “I shall be back in five minutes.”

> Russian: — Подожди, князь, — крикнул Рогожин, — я через пять минут ворочусь на время.

[¶30] He reappeared in five minutes as he had said. The prince was waiting for him.

> Russian: Через пять минут он пришел действительно; князь ждал его на том же месте.

[¶31] “I’ve put her in the carriage,” he said; “it has been waiting round the corner there since ten o’clock. She expected that you would be with _them_ all the evening. I told her exactly what you wrote me. She won’t write to the girl any more, she promises; and tomorrow she will be off, as you wish. She desired to see you for the last time, although you refused, so we’ve been sitting and waiting on that bench till you should pass on your way home.”

> Russian: — В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.

[¶32] “Did she bring you with her of her own accord?”

> Russian: — Она сама тебя с собой взяла?

[¶33] “Of course she did!” said Rogojin, showing his teeth; “and I saw for myself what I knew before. You’ve read her letters, I suppose?”

> Russian: — А что ж? — осклабился Рогожин. — Увидел то, что и знал. Письма-то прочитал, знать?

[¶34] “Did you read them?” asked the prince, struck by the thought.

> Russian: — А ты разве их вправду читал? — спросил князь, пораженный этою мыслью.

[¶35] “Of course—she showed them to me herself. You are thinking of the razor, eh? Ha, ha, ha!”

> Russian: — Еще бы; всякое письмо мне сама показывала. Про бритву-то помнишь, хе-хе!

[¶36] “Oh, she is mad!” cried the prince, wringing his hands.

> Russian: — Безумная! — вскричал князь, ломая свои руки.

[¶37] “Who knows? Perhaps she is not so mad after all,” said Rogojin, softly, as though thinking aloud.

> Russian: — Кто про то знает, может, и нет, — тихо проговорил Рогожин, как бы про себя.

[¶38] The prince made no reply.

> Russian: Князь не ответил.

[¶39] “Well, good-bye,” said Rogojin. “I’m off tomorrow too, you know. Remember me kindly! By-the-by,” he added, turning round sharply again, “did you answer her question just now? Are you happy, or not?”

> Russian: — Ну, прощай, — сказал Рогожин, — ведь и я завтра поеду; лихом не поминай! А что, брат, — прибавил он, быстро обернувшись, — что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-то счастлив или нет?».

[¶40] “No, no, no!” cried the prince, with unspeakable sadness.

> Russian: — Нет, нет, нет! — воскликнул князь с беспредельною скорбью.

[¶41] “Ha, ha! I never supposed you would say ‘yes,’” cried Rogojin, laughing sardonically. And he disappeared, without looking round again.

> Russian: — Еще бы сказал «да!» — злобно рассмеялся Рогожин и пошел не оглядываясь.

## 39. Part Four · Chapter I

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/39/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/39/#p-N

### Part Four · Часть четвертая

[¶1] A week had elapsed since the rendezvous of our two friends on the green bench in the park, when, one fine morning at about half-past ten o’clock, Varvara Ardalionovna, otherwise Mrs. Ptitsin, who had been out to visit a friend, returned home in a state of considerable mental depression.

> Russian: Прошло с неделю после свидания двух лиц нашего рассказа на зеленой скамейке. В одно светлое утро, около половины одиннадцатого, Варвара Ардалионовна Птицына, вышедшая посетить кой-кого из своих знакомых, возвратилась домой в большой и прискорбной задумчивости.

[¶2] There are certain people of whom it is difficult to say anything which will at once throw them into relief—in other words, describe them graphically in their typical characteristics. These are they who are generally known as “commonplace people,” and this class comprises, of course, the immense majority of mankind. Authors, as a rule, attempt to select and portray types rarely met with in their entirety, but these types are nevertheless more real than real life itself. “Podkoleosin” [A character in Gogol’s comedy, The Wedding.] was perhaps an exaggeration, but he was by no means a non-existent character; on the contrary, how many intelligent people, after hearing of this Podkoleosin from Gogol, immediately began to find that scores of their friends were exactly like him! They knew, perhaps, before Gogol told them, that their friends were like Podkoleosin, but they did not know what name to give them. In real life, young fellows seldom jump out of the window just before their weddings, because such a feat, not to speak of its other aspects, must be a decidedly unpleasant mode of escape; and yet there are plenty of bridegrooms, intelligent fellows too, who would be ready to confess themselves Podkoleosins in the depths of their consciousness, just before marriage. Nor does every husband feel bound to repeat at every step, “_Tu l’as voulu, Georges Dandin!_” like another typical personage; and yet how many millions and billions of Georges Dandins there are in real life who feel inclined to utter this soul-drawn cry after their honeymoon, if not the day after the wedding! Therefore, without entering into any more serious examination of the question, I will content myself with remarking that in real life typical characters are “watered down,” so to speak; and all these Dandins and Podkoleosins actually exist among us every day, but in a diluted form. I will just add, however, that Georges Dandin might have existed exactly as Molière presented him, and probably does exist now and then, though rarely; and so I will end this scientific examination, which is beginning to look like a newspaper criticism. But for all this, the question remains,—what are the novelists to do with commonplace people, and how are they to be presented to the reader in such a form as to be in the least degree interesting? They cannot be left out altogether, for commonplace people meet one at every turn of life, and to leave them out would be to destroy the whole reality and probability of the story. To fill a novel with typical characters only, or with merely strange and uncommon people, would render the book unreal and improbable, and would very likely destroy the interest. In my opinion, the duty of the novelist is to seek out points of interest and instruction even in the characters of commonplace people. For instance, when the whole essence of an ordinary person’s nature lies in his perpetual and unchangeable commonplaceness; and when in spite of all his endeavours to do something out of the common, this person ends, eventually, by remaining in his unbroken line of routine—. I think such an individual really does become a type of his own—a type of commonplaceness which will not for the world, if it can help it, be contented, but strains and yearns to be something original and independent, without the slightest possibility of being so. To this class of commonplace people belong several characters in this novel;—characters which—I admit—I have not drawn very vividly up to now for my reader’s benefit. Such were, for instance, Varvara Ardalionovna Ptitsin, her husband, and her brother, Gania.

> Russian: Есть люди, о которых трудно сказать что-нибудь такое, что представило бы их разом и целиком, в их самом типическом и характерном виде; это те люди, которых обыкновенно называют людьми «обыкновенными», «большинством» и которые, действительно, составляют огромное большинство всякого общества. Писатели в своих романах и повестях большею частию стараются брать типы общества и представлять их образно и художественно, — типы, чрезвычайно редко встречающиеся в действительности целиком и которые тем не менее почти действительнее самой действительности. Подколесин в своем типическом виде, может быть, даже и преувеличение, но отнюдь не небывальщина. Какое множество умных людей, узнав от Гоголя про Подколесина, тотчас же стали находить, что десятки и сотни их добрых знакомых и друзей ужасно похожи на Подколесина. Они и до Гоголя знали, что эти друзья их такие, как Подколесин, но только не знали еще, что они именно так называются. В действительности женихи ужасно редко прыгают из окошек пред своими свадьбами, потому что это, не говоря уже о прочем, даже и неудобно; тем не менее сколько женихов, даже людей достойных и умных, пред венцом сами себя в глубине совести готовы были признать Подколесиными. Не все тоже мужья кричат на каждом шагу: «Tu l’as voulu, George Dandin!». Но, боже, сколько миллионов и биллионов раз повторялся мужьями целого света этот сердечный крик после их медового месяца, а, кто знает, может быть, и на другой же день после свадьбы. Итак, не вдаваясь в более серьезные объяснения, мы скажем только, что в действительности типичность лиц как бы разбавляется водой и все эти Жорж Дандены и Подколесины существуют действительно, снуют и бегают пред нами ежедневно, но как бы несколько в разжиженном состоянии. Оговорившись, наконец, в том, для полноты истины, что и весь Жорж Данден целиком, как его создал Мольер, тоже может встретиться в действительности, хотя и редко, мы тем закончим наше рассуждение, которое начинает становиться похожим на журнальную критику. Тем не менее все-таки пред нами остается вопрос: что делать романисту с людьми ординарными, совершенно «обыкновенными», и как выставить их перед читателем, чтобы сделать их сколько-нибудь интересными? Совершенно миновать их в рассказе никак нельзя, потому что ординарные люди поминутно и в большинстве необходимое звено в связи житейских событий; миновав их, стало быть, нарушим правдоподобие. Наполнять романы одними типами или даже просто, для интереса, людьми странными и небывалыми было бы неправдоподобно, да, пожалуй, и неинтересно. По-нашему, писателю надо стараться отыскивать интересные и поучительные оттенки даже и между ординарностями. Когда же, например, самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается в их всегдашней и неизменной ординарности, или, что еще лучше, когда, несмотря на все чрезвычайные усилия этих лиц выйти во что бы то ни стало из колеи обыкновенности и рутины, они все-таки кончают тем, что остаются неизменно и вечно одною только рутиной, тогда такие лица получают даже некоторую своего рода и типичность, — как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальною и самостоятельною, не имея ни малейших средств к самостоятельности. К этому-то разряду «обыкновенных», или «ординарных», людей принадлежат и некоторые лица нашего рассказа, доселе (сознаюсь в том) мало разъясненные читателю. Таковы именно Варвара Ардалионовна Птицына, супруг ее, господин Птицын, Гаврила Ардалионович, ее брат.

[¶3] There is nothing so annoying as to be fairly rich, of a fairly good family, pleasing presence, average education, to be “not stupid,” kind-hearted, and yet to have no talent at all, no originality, not a single idea of one’s own—to be, in fact, “just like everyone else.” Of such people there are countless numbers in this world—far more even than appear. They can be divided into two classes as all men can—that is, those of limited intellect, and those who are much cleverer. The former of these classes is the happier. To a commonplace man of limited intellect, for instance, nothing is simpler than to imagine himself an original character, and to revel in that belief without the slightest misgiving. Many of our young women have thought fit to cut their hair short, put on blue spectacles, and call themselves Nihilists. By doing this they have been able to persuade themselves, without further trouble, that they have acquired new convictions of their own. Some men have but felt some little qualm of kindness towards their fellow-men, and the fact has been quite enough to persuade them that they stand alone in the van of enlightenment and that no one has such humanitarian feelings as they. Others have but to read an idea of somebody else’s, and they can immediately assimilate it and believe that it was a child of their own brain. The “impudence of ignorance,” if I may use the expression, is developed to a wonderful extent in such cases;—unlikely as it appears, it is met with at every turn. This confidence of a stupid man in his own talents has been wonderfully depicted by Gogol in the amazing character of Pirogoff. Pirogoff has not the slightest doubt of his own genius,—nay, of his _superiority_ of genius,—so certain is he of it that he never questions it. How many Pirogoffs have there not been among our writers—scholars, propagandists? I say “have been,” but indeed there are plenty of them at this very day.

> Russian: В самом деле, нет ничего досаднее, как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, неглупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все». Богатство есть, но не Ротшильдово; фамилия честная, но ничем никогда себя не ознаменовавшая; наружность приличная, но очень мало выражающая; образование порядочное, но не знаешь, на что его употребить; ум есть, но без _своих идей;_ сердце есть, но без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях. Таких людей на свете чрезвычайное множество и даже гораздо более, чем кажется; они разделяются, как и все люди, на два главные разряда: одни ограниченные, другие «гораздо поумнее». Первые счастливее. Ограниченному «обыкновенному» человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний. Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные «убеждения». Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж никто так не чувствует, как он, что он передовой в общем развитии. Стоило иному на слово принять какую-нибудь мысль или прочитать страничку чего-нибудь без начала и конца, чтобы тотчас поверить, что это «свои собственные мысли» и в его собственном мозгу зародились. Наглость наивности, если можно так выразиться, в таких случаях доходит до удивительного; всё это невероятно, но встречается поминутно. Эта наглость наивности, эта несомневаемость глупого человека в себе и в своем таланте, превосходно выставлена Гоголем в удивительном типе поручика Пирогова. Пирогов даже и не сомневается в том, что он гений, даже выше всякого гения; до того не сомневается, что даже и вопроса себе об этом ни разу не задает; впрочем, вопросов для него и не существует. Великий писатель принужден был его, наконец, высечь для удовлетворения оскорбленного нравственного чувства своего читателя, но, увидев, что великий человек только встряхнулся и для подкрепления сил после истязания съел слоеный пирожок, развел в удивлении руки и так оставил своих читателей. Я всегда горевал, что великий Пирогов взят Гоголем в таком маленьком чине, потому что Пирогов до того самоудовлетворим, что ему нет ничего легче, как вообразить себя, по мере толстеющих и крутящихся на нем с годами и «по линии» эполет, чрезвычайным, например, полководцем; даже и не вообразить, а просто не сомневаться в этом: произвели в генералы, как же не полководец? И сколько из таких делают потом ужасные фиаско на поле брани? А сколько было Пироговых между нашими литераторами, учеными, пропагандистами? Я говорю «было», но, уж конечно, есть и теперь...

[¶4] Our friend, Gania, belonged to the other class—to the “much cleverer” persons, though he was from head to foot permeated and saturated with the longing to be original. This class, as I have said above, is far less happy. For the “clever commonplace” person, though he may possibly imagine himself a man of genius and originality, none the less has within his heart the deathless worm of suspicion and doubt; and this doubt sometimes brings a clever man to despair. (As a rule, however, nothing tragic happens;—his liver becomes a little damaged in the course of time, nothing more serious. Such men do not give up their aspirations after originality without a severe struggle,—and there have been men who, though good fellows in themselves, and even benefactors to humanity, have sunk to the level of base criminals for the sake of originality).

> Russian: Действующее лицо нашего рассказа, Гаврила Ардалионович Иволгин, принадлежал к другому разряду; он принадлежал к разряду людей «гораздо поумнее», хотя весь, с ног до головы, был заражен желанием оригинальности. Но этот разряд, как мы уже и заметили выше, гораздо несчастнее первого. В том-то и дело, что _умный_«обыкновенный» человек, даже если б и воображал себя мимоходом (а пожалуй, и во всю свою жизнь) человеком гениальным и оригинальнейшим, тем не менее сохраняет в сердце своем червячка сомнения, который доводит до того, что умный человек кончает иногда совершенным отчаянием; если же и покоряется, то уже совершенно отравившись вогнанным внутрь тщеславием. Впрочем, мы во всяком случае взяли крайность: в огромном большинстве этого _умного_ разряда людей дело происходит вовсе не так трагически; портится разве под конец лет печенка, более или менее, вот и всё. Но все-таки, прежде чем смириться и покориться, эти люди чрезвычайно долго иногда куролесят, начиная с юности до покоряющегося возраста, и всё из желания оригинальности. Встречаются даже странные случаи: из-за желания оригинальности иной честный человек готов решиться даже на низкое дело; бывает даже и так, что иной из этих несчастных не только честен, но даже и добр, провидение своего семейства, содержит и питает своими трудами даже чужих, не только своих, и что же? всю-то жизнь не может успокоиться! Для него нисколько не успокоительна и не утешительна мысль, что он так хорошо исполнил свои человеческие обязанности; даже, напротив, она-то и раздражает его: «Вот, дескать, на что ухлопал я всю мою жизнь, вот что связало меня по рукам и по ногам, вот что помешало мне открыть порох! Не было бы этого, я, может быть, непременно бы открыл либо порох, либо Америку, — наверно еще не знаю что, но только непременно бы открыл!». Всего характернее в этих господах то, что они действительно всю жизнь свою никак не могут узнать наверно, что именно им так надо открыть и что именно они всю жизнь наготове открыть: порох или Америку? Но страдания, тоски по открываемому, право, достало бы в них на долю Колумба или Галилея.

[¶5] Gania was a beginner, as it were, upon this road. A deep and unchangeable consciousness of his own lack of talent, combined with a vast longing to be able to persuade himself that he was original, had rankled in his heart, even from childhood. He seemed to have been born with overwrought nerves, and in his passionate desire to excel, he was often led to the brink of some rash step; and yet, having resolved upon such a step, when the moment arrived, he invariably proved too sensible to take it. He was ready, in the same way, to do a base action in order to obtain his wished-for object; and yet, when the moment came to do it, he found that he was too honest for any great baseness. (Not that he objected to acts of petty meanness—he was always ready for _them_.) He looked with hate and loathing on the poverty and downfall of his family, and treated his mother with haughty contempt, although he knew that his whole future depended on her character and reputation. Aglaya had simply frightened him; yet he did not give up all thoughts of her—though he never seriously hoped that she would condescend to him. At the time of his “adventure” with Nastasia Philipovna he had come to the conclusion that money was his only hope—money should do all for him. At the moment when he lost Aglaya, and after the scene with Nastasia, he had felt so low in his own eyes that he actually brought the money back to the prince. Of this returning of the money given to him by a madwoman who had received it from a madman, he had often repented since—though he never ceased to be proud of his action. During the short time that Muishkin remained in Petersburg Gania had had time to come to hate him for his sympathy, though the prince told him that it was “not everyone who would have acted so nobly” as to return the money. He had long pondered, too, over his relations with Aglaya, and had persuaded himself that with such a strange, childish, innocent character as hers, things might have ended very differently. Remorse then seized him; he threw up his post, and buried himself in self-torment and reproach. He lived at Ptitsin’s, and openly showed contempt for the latter, though he always listened to his advice, and was sensible enough to ask for it when he wanted it. Gavrila Ardalionovitch was angry with Ptitsin because the latter did not care to become a Rothschild. “If you are to be a Jew,” he said, “do it properly—squeeze people right and left, show some character; be the King of the Jews while you are about it.” Ptitsin was quiet and not easily offended—he only laughed. But on one occasion he explained seriously to Gania that he was no Jew, that he did nothing dishonest, that he could not help the market price of money, that, thanks to his accurate habits, he had already a good footing and was respected, and that his business was flourishing. “I shan’t ever be a Rothschild, and there is no reason why I should,” he added, smiling; “but I shall have a house in the Liteynaya, perhaps two, and that will be enough for me.” “Who knows but what I may have three!” he concluded to himself; but this dream, cherished inwardly, he never confided to a soul. Nature loves and favours such people. Ptitsin will certainly have his reward, not three houses, but four, precisely because from childhood up he had realized that he would never be a Rothschild. That will be the limit of Ptitsin’s fortune, and, come what may, he will never have more than four houses.

> Russian: Гаврила Ардалионович именно начинал в этом роде; но только что еще начинал. Долго еще предстояло ему куролесить. Глубокое и беспрерывное самоощущение своей бесталанности и в то же время непреодолимое желание убедиться в том, что он человек самостоятельнейший, сильно поранили его сердце, даже чуть ли еще не с отроческого возраста. Это был молодой человек с завистливыми и порывистыми желаниями и, кажется, даже так и родившийся с раздраженными нервами. Порывчатость своих желаний он принимал за их силу. При своем страстном желании отличиться он готов был иногда на самый безрассудный скачок; но только что дело доходило до безрассудного скачка, герой наш всегда оказывался слишком умным, чтобы на него решиться. Это убивало его. Может быть, он даже решился бы, при случае, и на крайне низкое дело, лишь бы достигнуть чего-нибудь из мечтаемого; но, как нарочно, только что доходило до черты, он всегда оказывался слишком честным для крайне низкого дела. (На маленькое низкое дело он, впрочем, всегда готов был согласиться). С отвращением и с ненавистью смотрел он на бедность и на упадок своего семейства. Даже с матерью обращался свысока и презрительно, несмотря на то что сам очень хорошо понимал, что репутация и характер его матери составляли покамест главную опорную точку и его карьеры. Поступив к Епанчину, он немедленно сказал себе: «Коли подличать, так уж подличать до конца, лишь бы выиграть», — и — почти никогда не подличал до конца. Да и почему он вообразил, что ему непременно надо будет подличать? Аглаи он просто тогда испугался, но не бросил с нею дела, а тянул его, на всякий случай, хотя никогда не верил серьезно, что она снизойдет до него. Потом, во время своей истории с Настасьей Филипповной, он вдруг вообразил себе, что достижение _всего_ в деньгах. «Подличать, так подличать», — повторял он себе тогда каждый день с самодовольствием, но и с некоторым страхом; «уж коли подличать, так уж доходить до верхушки, — ободрял он себя поминутно, — рутина в этих случаях оробеет, а мы не оробеем!». Проиграв Аглаю и раздавленный обстоятельствами, он совсем упал духом и действительно принес князю деньги, брошенные ему тогда сумасшедшею женщиной, которой принес их тоже сумасшедший человек. В этом возвращении денег он потом тысячу раз раскаивался, хотя и непрестанно этим тщеславился. Он действительно плакал три дня, пока князь оставался тогда в Петербурге, но в эти три дня он успел и возненавидеть князя за то, что тот смотрел на него слишком уж сострадательно, тогда как факт, что он возвратил такие деньги, «не всякий решился бы сделать». Но благородное самопризнание в том, что вся тоска его есть только одно беспрерывно раздавливаемое тщеславие, ужасно его мучило. Только уже долгое время спустя разглядел он и убедился, как серьезно могло бы обернуться у него дело с таким невинным и странным существом, как Аглая. Раскаяние грызло его; он бросил службу и погрузился в тоску и уныние. Он жил у Птицына на его содержании, с отцом и матерью, и презирал Птицына открыто, хотя в то же время слушался его советов и был настолько благоразумен, что всегда почти спрашивал их у него. Гаврила Ардалионович сердился, например, и на то, что Птицын не загадывает быть Ротшильдом и не ставит себе этой цели. «Коли уж ростовщик, так уж иди до конца, жми людей, чекань из них деньги, стань характером, стань королем иудейским!». Птицын был скромен и тих; он только улыбался, но раз нашел даже нужным объясниться с Ганей серьезно и исполнил это даже с некоторым достоинством. Он доказал Гане, что ничего не делает бесчестного и что напрасно тот называет его жидом; что если деньги в такой цене, то он не виноват; что он действует правдиво и честно, и, по-настоящему, он только агент по «этим» делам, и, наконец, что благодаря его аккуратности в делах он уже известен с весьма хорошей точки людям превосходнейшим, и дела его расширяются. «Ротшильдом не буду, да и не для чего, — прибавил он смеясь, — а дом на Литейной буду иметь, даже, может, и два, и на этом кончу». «А кто знает, может, и три!» — думал он про себя, но никогда не договаривал вслух и скрывал мечту. Природа любит и ласкает таких людей: она вознаградит Птицына не тремя, а четырьмя домами наверно, и именно за то, что он с самого детства уже знал, что Ротшильдом никогда не будет. Но зато дальше четырех домов природа ни за что не пойдет, и с Птицыным тем дело и кончится.

[¶6] Varvara Ardalionovna was not like her brother. She too, had passionate desires, but they were persistent rather than impetuous. Her plans were as wise as her methods of carrying them out. No doubt she also belonged to the category of ordinary people who dream of being original, but she soon discovered that she had not a grain of true originality, and she did not let it trouble her too much. Perhaps a certain kind of pride came to her help. She made her first concession to the demands of practical life with great resolution when she consented to marry Ptitsin. However, when she married she did not say to herself, “Never mind a mean action if it leads to the end in view,” as her brother would certainly have said in such a case; it is quite probable that he may have said it when he expressed his elder-brotherly satisfaction at her decision. Far from this; Varvara Ardalionovna did not marry until she felt convinced that her future husband was unassuming, agreeable, almost cultured, and that nothing on earth would tempt him to a really dishonourable deed. As to small meannesses, such trifles did not trouble her. Indeed, who is free from them? It is absurd to expect the ideal! Besides, she knew that her marriage would provide a refuge for all her family. Seeing Gania unhappy, she was anxious to help him, in spite of their former disputes and misunderstandings. Ptitsin, in a friendly way, would press his brother-in-law to enter the army. “You know,” he said sometimes, jokingly, “you despise generals and generaldom, but you will see that ‘they’ will all end by being generals in their turn. You will see it if you live long enough!” “But why should they suppose that I despise generals?” Gania thought sarcastically to himself. To serve her brother’s interests, Varvara Ardalionovna was constantly at the Epanchins’ house, helped by the fact that in childhood she and Gania had played with General Ivan Fedorovitch’s daughters. It would have been inconsistent with her character if in these visits she had been pursuing a chimera; her project was not chimerical at all; she was building on a firm basis—on her knowledge of the character of the Epanchin family, especially Aglaya, whom she studied closely. All Varvara’s efforts were directed towards bringing Aglaya and Gania together. Perhaps she achieved some result; perhaps, also, she made the mistake of depending too much upon her brother, and expecting more from him than he would ever be capable of giving. However this may be, her manoeuvres were skilful enough. For weeks at a time she would never mention Gania. Her attitude was modest but dignified, and she was always extremely truthful and sincere. Examining the depths of her conscience, she found nothing to reproach herself with, and this still further strengthened her in her designs. But Varvara Ardalionovna sometimes remarked that she felt spiteful; that there was a good deal of vanity in her, perhaps even of wounded vanity. She noticed this at certain times more than at others, and especially after her visits to the Epanchins.

> Russian: Совершенно другая особа была сестрица Гаврилы Ардалионовича. Она тоже была с желаниями сильными, но более упорными, чем порывистыми. В ней было много благоразумия, когда дело доходило до последней черты, но оно же не оставляло ее и до черты. Правда, и она была из числа «обыкновенных» людей, мечтающих об оригинальности, но зато она очень скоро успела сознать, что в ней нет ни капли особенной оригинальности, и горевала об этом не слишком много, — кто знает, может быть, из особого рода гордости. Она сделала свой первый практический шаг с чрезвычайною решимостью, выйдя замуж за господина Птицына; но, выходя замуж, она вовсе не говорила себе: «Подличать, так уж подличать, лишь бы цели достичь», — как не преминул бы выразиться при таком случае Гаврила Ардалионович (да чуть ли и не выразился даже при ней самой, когда одобрял ее решение как старший брат). Совсем даже напротив: Варвара Ардалионовна вышла замуж после того как уверилась основательно, что будущий муж ее человек скромный, приятный, почти образованный и большой подлости ни за что никогда не сделает. О мелких подлостях Варвара Ардалионовна не справлялась, как о мелочах; да где же и нет таких мелочей? Не идеала же искать! К тому же она знала, что, выходя замуж, дает тем угол своей матери, отцу, братьям. Видя брата в несчастии, она захотела помочь ему, несмотря на все прежние семейные недоумения. Птицын гнал иногда Ганю, дружески разумеется, на службу. «Ты вот презираешь и генералов и генеральство, — говорил он ему иногда шутя, — а посмотри, все „они“ кончат тем, что будут в свою очередь генералами; доживешь, так увидишь». «Да с чего они берут, что я презираю генералов и генеральство?» — саркастически думал про себя Ганя. Чтобы помочь брату, Варвара Ардалионовна решилась расширить круг своих действий: она втерлась к Епанчиным, чему много помогли детские воспоминания; и она и брат еще в детстве играли с Епанчиными. Заметим здесь, что если бы Варвара Ардалионовна преследовала какую-нибудь необычайную мечту, посещая Епанчиных, то она, может быть, сразу вышла бы тем самым из того разряда людей, в который сама заключила себя; но преследовала она не мечту; тут был даже довольно основательный расчет с ее стороны: она основывалась на характере этой семьи. Характер же Аглаи она изучала без устали. Она задала себе задачу обернуть их обоих, брата и Аглаю, опять друг к другу. Может быть, она кое-чего и действительно достигла; может быть, и впадала в ошибки, рассчитывая, например, слишком много на брата и ожидая от него того, чего он никогда и никоим образом не мог бы дать. Во всяком случае, она действовала у Епанчиных довольно искусно: по неделям не упоминала о брате, была всегда чрезвычайно правдива и искренна, держала себя просто, но с достоинством. Что же касается глубины своей совести, то она не боялась в нее заглянуть и совершенно ни в чем не упрекала себя. Это-то и придавало ей силу. Одно только иногда замечала в себе, что " и она, пожалуй, злится, что и в ней очень много самолюбия и чуть ли даже не раздавленного тщеславия; особенно замечала она это в иные минуты, почти каждый раз, как уходила от Епанчиных.

[¶7] Today, as I have said, she returned from their house with a heavy feeling of dejection. There was a sensation of bitterness, a sort of mocking contempt, mingled with it. Arrived at her own house, Varia heard a considerable commotion going on in the upper storey, and distinguished the voices of her father and brother. On entering the salon she found Gania pacing up and down at frantic speed, pale with rage and almost tearing his hair. She frowned, and subsided on to the sofa with a tired air, and without taking the trouble to remove her hat. She very well knew that if she kept quiet and asked her brother nothing about his reason for tearing up and down the room, his wrath would fall upon her head. So she hastened to put the question:

> Russian: И вот теперь она возвращалась от них же и, как мы уже сказали, в прискорбной задумчивости. В этом прискорбии проглядывало кое-что и горько-насмешливое. Птицын проживал в Павловске в невзрачном, но поместительном деревянном доме, стоявшем на пыльной улице и который скоро должен был достаться ему в полную собственность, так что он уже его в свою очередь начинал продавать кому-то. Подымаясь на крыльцо, Варвара Ардалионовна услышала чрезвычайный шум в верху дома и различила кричавшие голоса своего брата и папаши. Войдя в залу и увидев Ганю, бегавшего взад и вперед по комнате, бледного от бешенства и чуть не рвавшего на себе волосы, она 467 поморщилась и опустилась с усталым видом на диван, не снимая шляпки. Очень хорошо понимая, что если она еще промолчит с минуту и не спросит брата, зачем он так бегает, то тот непременно рассердится, Варя поспешила наконец произнести в виде вопроса:

[¶8] “The old story, eh?”

> Russian: — Всё прежнее?

[¶9] “Old story? No! Heaven knows what’s up now—I don’t! Father has simply gone mad; mother’s in floods of tears. Upon my word, Varia, I must kick him out of the house; or else go myself,” he added, probably remembering that he could not well turn people out of a house which was not his own.

> Russian: — Какое тут прежнее! — воскликнул Ганя. — Прежнее! Нет, уж тут черт знает что такое теперь происходит, а не прежнее! Старик до бешенства стал доходить... мать ревет. Ей-богу, Варя, как хочешь, я его выгоню из дому или... или сам от вас выйду, — прибавил он, вероятно вспомнив, что нельзя же выгонять людей из чужого дома.

[¶10] “You must make allowances,” murmured Varia.

> Russian: — Надо иметь снисхождение, — пробормотала Варя.

[¶11] “Make allowances? For whom? Him—the old blackguard? No, no, Varia—that won’t do! It won’t do, I tell you! And look at the swagger of the man! He’s all to blame himself, and yet he puts on so much ‘side’ that you’d think—my word!—‘It’s too much trouble to go through the gate, you must break the fence for me!’ That’s the sort of air he puts on; but what’s the matter with you, Varia? What a curious expression you have!”

> Russian: — К чему снисхождение? К кому? — вспыхнул Ганя, — к его мерзостям? Нет, уж как хочешь, этак нельзя! Нельзя, нельзя, нельзя! И какая манера: сам виноват и еще пуще куражится. «Не хочу n порота, разбирай забор!..». Что ты такая сидишь? На тебе лица нет?

[¶12] “I’m all right,” said Varia, in a tone that sounded as though she were all wrong.

> Russian: — Лицо как лицо, — с неудовольствием ответила Варя.

[¶13] Gania looked more intently at her.

> Russian: Ганя попристальнее поглядел на нее.

[¶14] “You’ve been _there?_” he asked, suddenly. “Yes.”

> Russian: — Там была? — спросил он вдруг. — Там. — Стой, опять кричат! Этакой срам, да еще в такое время! — Какое такое время? Никакого такого особенного времени нет. Ганя еще пристальнее оглядел сестру.

[¶15] “Did you find out anything?”

> Russian: — Что-нибудь узнала? — спросил он.

[¶16] “Nothing unexpected. I discovered that it’s all true. My husband was wiser than either of us. Just as he suspected from the beginning, so it has fallen out. Where is he?”

> Russian: — Ничего неожиданного, по крайней мере. Узнала, что всё это верно. Муж был правее нас обоих; как предрек с самого начала, так и вышло. Где он?

[¶17] “Out. Well—what has happened?—go on.”

> Russian: — Нет дома. Что вышло?

[¶18] “The prince is formally engaged to her—that’s settled. The elder sisters told me about it. Aglaya has agreed. They don’t attempt to conceal it any longer; you know how mysterious and secret they have all been up to now. Adelaida’s wedding is put off again, so that both can be married on one day. Isn’t that delightfully romantic? Somebody ought to write a poem on it. Sit down and write an ode instead of tearing up and down like that. This evening Princess Bielokonski is to arrive; she comes just in time—they have a party tonight. He is to be presented to old Bielokonski, though I believe he knows her already; probably the engagement will be openly announced. They are only afraid that he may knock something down, or trip over something when he comes into the room. It would be just like him.” Gania listened attentively, but to his sister’s astonishment he was by no means so impressed by this news (which should, she thought, have been so important to him) as she had expected.

> Russian: — Князь — жених формальный, дело решенное. Мне старшие сказали. Аглая согласна; даже и скрываться перестали. (Ведь там всё такая таинственность была до сих пор). Свадьбу Аделаиды опять оттянут, чтобы вместе обе свадьбы разом сделать, в один день, — поэзия какая! На стихи похоже. Вот сочини-ка стихи на бракосочетание, чем даром-то по комнате бегать. Сегодня вечером у них Белоконская будет; кстати приехала; гости будут. Его Белоконской представят, хоть он уже с ней и знаком; кажется, вслух объявят. Боятся только, чтоб он чего не уронил и не разбил, когда в комнату при гостях войдет, или сам бы не шлепнулся; от него станется. Ганя выслушал очень внимательно, но, к удивлению сестры, это поразительное для него известие, кажется, вовсе не произвело на него такого поражающего действия.

[¶19] “Well, it was clear enough all along,” he said, after a moment’s reflection. “So that’s the end,” he added, with a disagreeable smile, continuing to walk up and down the room, but much slower than before, and glancing slyly into his sister’s face.

> Russian: — Что ж, это ясно было, — сказал он, подумав, — конец, значит! — прибавил он с какою-то странною усмешкой, лукаво заглядывая в лицо сестры и всё еще продолжая ходить взад и вперед по комнате, но уже гораздо потише.

[¶20] “It’s a good thing that you take it philosophically, at all events,” said Varia. “I’m really very glad of it.”

> Russian: — Хорошо еще, что ты принимаешь философом; я, право, рада, — сказала Варя.

[¶21] “Yes, it’s off our hands—off _yours_, I should say.”

> Russian: — Да с плеч долой; с твоих по крайней мере.

[¶22] “I think I have served you faithfully. I never even asked you what happiness you expected to find with Aglaya.”

> Russian: — Я, кажется, тебе искренно служила, не рассуждая и не докучая; я не спрашивала тебя, какого ты счастья хотел у Аглаи искать.

[¶23] “Did I ever expect to find happiness with Aglaya?”

> Russian: — Да разве я... счастья у Аглаи искал?

[¶24] “Come, come, don’t overdo your philosophy. Of course you did. Now it’s all over, and a good thing, too; pair of fools that we have been! I confess I have never been able to look at it seriously. I busied myself in it for your sake, thinking that there was no knowing what might happen with a funny girl like that to deal with. There were ninety to one chances against it. To this moment I can’t make out why you wished for it.”

> Russian: — Ну, пожалуйста, не вдавайся в философию! Конечно, так. Конечно, и довольно с нас: в дураках. Я на это дело, признаюсь тебе, никогда серьезно не могла смотреть; только «на всякий случай» взялась за него, на смешной ее характер рассчитывая, а главное, чтобы тебя потешить; девяносто шансов было, что лопнет. Я даже до сих пор сама не знаю, чего ты и добивался-то.

[¶25] “H’m! now, I suppose, you and your husband will never weary of egging me on to work again. You’ll begin your lectures about perseverance and strength of will, and all that. I know it all by heart,” said Gania, laughing.

> Russian: — Теперь пойдете вы с мужем меня на службу гнать; лекции про упорство и силу воли читать: малым не пренебрегать и так далее, наизусть знаю, — захохотал Ганя.

[¶26] “He’s got some new idea in his head,” thought Varia. “Are they pleased over there—the parents?” asked Gania, suddenly.

> Russian: «Что-нибудь новое у него на уме!» — подумала Варя. — Что ж там — рады, отцы-то? — спросил вдруг Ганя.

[¶27] “N-no, I don’t think they are. You can judge for yourself. I think the general is pleased enough; her mother is a little uneasy. She always loathed the idea of the prince as a _husband_; everybody knows that.” “Of course, naturally. The bridegroom is an impossible and ridiculous one. I mean, has _she_ given her formal consent?”

> Russian: — Н-нет, кажется. Впрочем, сам заключить можешь; Иван Федорович доволен; мать боится; и прежде с отвращением на него как на жениха смотрела; известно. — Я не про то; жених невозможный и немыслимый, это ясно. Я про теперешнее спрашиваю, теперь-то там как? Формальное дала согласие?

[¶28] “She has not said ‘no,’ up to now, and that’s all. It was sure to be so with her. You know what she is like. You know how absurdly shy she is. You remember how she used to hide in a cupboard as a child, so as to avoid seeing visitors, for hours at a time. She is just the same now; but, do you know, I think there is something serious in the matter, even from her side; I feel it, somehow. She laughs at the prince, they say, from morn to night in order to hide her real feelings; but you may be sure she finds occasion to say something or other to him on the sly, for he himself is in a state of radiant happiness. He walks in the clouds; they say he is extremely funny just now; I heard it from themselves. They seemed to be laughing at me in their sleeves—those elder girls—I don’t know why.”

> Russian: — Она не сказала до сих пор «нет», — вот и всё, но иначе и не могло от нее быть. Ты знаешь, до какого сумасбродства она до сих пор застенчива и стыдлива; в детстве она в шкап залезала и просиживала в нем часа по два, по три, чтобы только не выходить к гостям; дылда выросла, а ведь и теперь то же самое. Знаешь, я почему-то думаю, что там действительно что-то серьезное, даже с ее стороны. Над князем она, говорят, смеется изо всех сил, с утра до ночи, чтобы виду не показать, но уж наверно умеет сказать ему каждый день что-нибудь потихоньку, потому что он точно по небу ходит, сияет... Смешон, говорят, ужасно. От них же и слышала. Мне показалось тоже, что они надо мной в глаза смеялись, старшие-то.

[¶29] Gania had begun to frown, and probably Varia added this last sentence in order to probe his thought. However, at this moment, the noise began again upstairs.

> Russian: Ганя наконец стал хмуриться; может, Варя и нарочно углублялась в эту тему, чтобы проникнуть в его настоящие мысли. Но раздался опять крик наверху.

[¶30] “I’ll turn him out!” shouted Gania, glad of the opportunity of venting his vexation. “I shall just turn him out—we can’t have this.”

> Russian: — Я его выгоню! — так и рявкнул Ганя, как будто обрадовавшись сорвать досаду.

[¶31] “Yes, and then he’ll go about the place and disgrace us as he did yesterday.”

> Russian: — И тогда он пойдет опять нас повсеместно срамить, как вчера.

[¶32] “How ‘as he did yesterday’? What do you mean? What did he do yesterday?” asked Gania, in alarm.

> Russian: — Как — как вчера? Что такое: как вчера? Да разве... — испугался вдруг ужасно Ганя.

[¶33] “Why, goodness me, don’t you know?” Varia stopped short.

> Russian: — Ах, боже мой, разве ты не знаешь? — спохватилась Варя.

[¶34] “What? You don’t mean to say that he went there yesterday!” cried Gania, flushing red with shame and anger. “Good heavens, Varia! Speak! You have just been there. _Was_ he there or not, _quick?_” And Gania rushed for the door. Varia followed and caught him by both hands.

> Russian: — Как... так неужели правда, что он там был? — воскликнул Ганя, вспыхнув от стыда и бешенства. — Боже, да ведь ты оттуда! Узнала ты что-нибудь? Был там старик? Был или нет? И Ганя бросился к дверям; Варя кинулась к нему и схватила его обеими руками.

[¶35] “What are you doing? Where are you going to? You can’t let him go now; if you do he’ll go and do something worse.”

> Russian: — Что ты? Ну, куда ты? — говорила она. — Выпустишь его теперь, он еще хуже наделает, по всем пойдет!..

[¶36] “What did he do there? What did he say?”

> Russian: — Что он там наделал? Что говорил?

[¶37] “They couldn’t tell me themselves; they couldn’t make head or tail of it; but he frightened them all. He came to see the general, who was not at home; so he asked for Lizabetha Prokofievna. First of all, he begged her for some place, or situation, for work of some kind, and then he began to complain about _us_, about me and my husband, and you, especially _you_; he said a lot of things.”

> Russian: — Да они и сами не умели рассказать и не поняли; только всех напугал. Пришел к Ивану Федоровичу, — того не было; потребовал Лизавету Прокофьевну. Сначала места просил у ней, на службу поступить, а потом стал на нас жаловаться, на меня, на мужа, на тебя особенно... много чего наговорил.

[¶38] “Oh! couldn’t you find out?” muttered Gania, trembling hysterically.

> Russian: — Ты не могла узнать? — трепетал как в истерике Ганя.

[¶39] “No—nothing more than that. Why, they couldn’t understand him themselves; and very likely didn’t tell me all.”

> Russian: — Да где уж тут! Он и сам-то вряд ли понимал, что говорил, а может, мне и не передали всего.

[¶40] Gania seized his head with both hands and tottered to the window; Varia sat down at the other window.

> Russian: Ганя схватился за голову и побежал к окну; Варя села у другого окна.

[¶41] “Funny girl, Aglaya,” she observed, after a pause. “When she left me she said, ‘Give my special and personal respects to your parents; I shall certainly find an opportunity to see your father one day,’ and so serious over it. She’s a strange creature.”

> Russian: — Смешная Аглая, — заметила она вдруг, — останавливает меня и говорит: «Передайте от меня особенное, личное уважение вашим родителям; я, наверно, найду на днях случай видеться с вашим папашей». И этак серьезно говорит. Странно ужасно...

[¶42] “Wasn’t she joking? She was speaking sarcastically!”

> Russian: — Не в насмешку? Не в насмешку?

[¶43] “Not a bit of it; that’s just the strange part of it.”

> Russian: — То-то и есть, что нет; тем-то и странно.

[¶44] “Does she know about father, do you think—or not?”

> Russian: — Знает она или не знает про старика, как ты думаешь?

[¶45] “That they do _not_ know about it in the house is quite certain, the rest of them, I mean; but you have given me an idea. Aglaya perhaps knows. She alone, though, if anyone; for the sisters were as astonished as I was to hear her speak so seriously. If she knows, the prince must have told her.”

> Russian: — Что в доме у них не знают, так в этом нет для меня и сомнения; но ты мне мысль подал: Аглая, может быть, и знает. Одна она и знает, потому что сестры были тоже удивлены, когда она так серьезно передавала поклон отцу. И с какой стати именно ему? Если знает, так ей князь передал!

[¶46] “Oh! it’s not a great matter to guess who told her. A thief! A thief in our family, and the head of the family, too!”

> Russian: — Не хитро узнать, кто передал! Вор! Этого еще недоставало. Вор в нашем семействе, «глава семейства»!

[¶47] “Oh! nonsense!” cried Varia, angrily. “That was nothing but a drunkard’s tale. Nonsense! Why, who invented the whole thing—Lebedeff and the prince—a pretty pair! Both were probably drunk.”

> Russian: — Ну, вздор! — крикнула Варя, совсем рассердившись, — пьяная история, больше ничего. И кто это выдумал? Лебедев, князь... сами-то они хороши; ума палата. Я вот во столечко это ценю.

[¶48] “Father is a drunkard and a thief; I am a beggar, and the husband of my sister is a usurer,” continued Gania, bitterly. “There was a pretty list of advantages with which to enchant the heart of Aglaya.”

> Russian: — Старик вор и пьяница, — желчно продолжал Ганя, — я нищий, муж сестры ростовщик, — было на что позариться Аглае! Нечего сказать, красиво!

[¶49] “That same husband of your sister, the usurer—”

> Russian: — Этот муж сестры, ростовщик, тебя...

[¶50] “Feeds me? Go on. Don’t stand on ceremony, pray.”

> Russian: — Кормит, что ли? Ты не церемонься, пожалуйста.

[¶51] “Don’t lose your temper. You are just like a schoolboy. You think that all this sort of thing would harm you in Aglaya’s eyes, do you? You little know her character. She is capable of refusing the most brilliant party, and running away and starving in a garret with some wretched student; that’s the sort of girl she is. You never could or did understand how interesting you would have seen in her eyes if you had come firmly and proudly through our misfortunes. The prince has simply caught her with hook and line; firstly, because he never thought of fishing for her, and secondly, because he is an idiot in the eyes of most people. It’s quite enough for her that by accepting him she puts her family out and annoys them all round—that’s what she likes. You don’t understand these things.”

> Russian: — Чего ты злишься? — спохватилась Варя. — Ничего-то не понимаешь, точно школьник. Ты думаешь, всё это могло повредить тебе в глазах Аглаи? Не знаешь ты ее характера; она от первейшего жениха отвернется, а к студенту какому-нибудь умирать с голоду, на чердак, с удовольствием бы побежала, — вот ее мечта! Ты никогда и понять не мог, как бы ты в ее глазах интересен стал, если бы с твердостию и гордостию умел переносить нашу обстановку. Князь ее на удочку тем и поймал, что, во-первых, совсем и не ловил, а во-вторых, что он, на глаза всех, идиот. Уж одно то, что она семью из-за него перемутит, — вот что ей теперь любо. Э-эх, ничего-то вы не понимаете!

[¶52] “We shall see whether I understand or no!” said Gania, enigmatically. “But I shouldn’t like her to know all about father, all the same. I thought the prince would manage to hold his tongue about this, at least. He prevented Lebedeff spreading the news—he wouldn’t even tell me all when I asked him—”

> Russian: — Ну, еще увидим, понимаем или не понимаем, — загадочно пробормотал Ганя, — только я все-таки бы не хотел, чтоб она узнала о старике. Я думал, князь удержится и не расскажет. Он и Лебедева сдержал: он и мне не хотел всего выговорить, когда я пристал...

[¶53] “Then you must see that he is not responsible. What does it matter to you now, in any case? What are you hoping for still? If you _have_ a hope left, it is that your suffering air may soften her heart towards you.”

> Russian: — Стало быть, сам видишь, что и мимо его всё уже известно. Да и чего тебе теперь? Чего надеешься? А если б и оставалась еще надежда, то это бы только страдальческий вид тебе в ее глазах придало.

[¶54] “Oh, she would funk a scandal like anyone else. You are all tarred with one brush!”

> Russian: — Ну, скандалу-то и она бы струсила, несмотря на весь романизм. Всё до известной черты, и все до известной черты; все вы таковы.

[¶55] “What! _Aglaya_ would have funked? You are a chicken-hearted fellow, Gania!” said Varia, looking at her brother with contempt. “Not one of us is worth much. Aglaya may be a wild sort of a girl, but she is far nobler than any of us, a thousand times nobler!”

> Russian: — Аглая-то бы струсила? — вспылила Варя, презрительно поглядев на брата. — А низкая, однако же, у тебя душонка! Не стоите вы все ничего. Пусть она смешная и чудачка, да зато благороднее всех нас в тысячу раз.

[¶56] “Well—come! there’s nothing to get cross about,” said Gania.

> Russian: — Ну, ничего, ничего, не сердись, — самодовольно пробормотал опять Ганя.

[¶57] “All I’m afraid of is—mother. I’m afraid this scandal about father may come to her ears; perhaps it has already. I am dreadfully afraid.”

> Russian: — Мне мать только жаль, — продолжала Варя, — боюсь, чтоб эта отцовская история до нее не дошла, ах, боюсь!

[¶58] “It undoubtedly has already!” observed Gania.

> Russian: — И наверно дошла, — заметил Ганя.

[¶59] Varia had risen from her place and had started to go upstairs to her mother; but at this observation of Gania’s she turned and gazed at him attentively.

> Russian: Варя было встала, чтоб отправиться наверх к Нине Александровне, но остановилась и внимательно посмотрела на брата.

[¶60] “Who could have told her?”

> Russian: — Кто же ей мог сказать?

[¶61] “Hippolyte, probably. He would think it the most delightful amusement in the world to tell her of it the instant he moved over here; I haven’t a doubt of it.”

> Russian: — Ипполит, должно быть. Первым удовольствием, я думаю, почел матери это отрапортовать, как только к нам переехал.

[¶62] “But how could he know anything of it? Tell me that. Lebedeff and the prince determined to tell no one—even Colia knows nothing.”

> Russian: — Да почему он-то знает, скажи мне, пожалуйста? Князь и Лебедев никому решили не говорить, Коля даже ничего не знает.

[¶63] “What, Hippolyte? He found it out himself, of course. Why, you have no idea what a cunning little animal he is; dirty little gossip! He has the most extraordinary nose for smelling out other people’s secrets, or anything approaching to scandal. Believe it or not, but I’m pretty sure he has got round Aglaya. If he hasn’t, he soon will. Rogojin is intimate with him, too. How the prince doesn’t notice it, I can’t understand. The little wretch considers me his enemy now and does his best to catch me tripping. What on earth does it matter to him, when he’s dying? However, you’ll see; I shall catch _him_ tripping yet, and not he me.”

> Russian: — Ипполит-то? Сам узнал. Представить не можешь, до какой степени это хитрая тварь; какой он сплетник, какой у него нос, чтоб отыскать чутьем всё дурное, всё, что скандально. Ну, верь не верь, а я убежден, что он Аглаю успел в руки взять! А не взял, так возьмет. Рогожин с ним тоже в сношения вошел. Как это князь не замечает! И уж как ему теперь хочется меня подсидеть! За личного врага меня почитает, я это давно раскусил, и с чего, что ему тут, ведь умрет, — я понять не могу! Но я его надую; увидишь, что не он меня, а я его подсижу.

[¶64] “Why did you get him over here, if you hate him so? And is it really worth your while to try to score off him?”

> Russian: — Зачем же ты переманил его, когда так ненавидишь? И стоит он того, чтоб его подсиживать?

[¶65] “Why, it was yourself who advised me to bring him over!”

> Russian: — Ты же переманить его к нам посоветовала.

[¶66] “I thought he might be useful. You know he is in love with Aglaya himself, now, and has written to her; he has even written to Lizabetha Prokofievna!”

> Russian: — Я думала, что он будет полезен; а знаешь, что он сам теперь влюбился в Аглаю и писал к ней? Меня расспрашивали... чуть ли он к Лизавете Прокофьевне не писал.

[¶67] “Oh! he’s not dangerous there!” cried Gania, laughing angrily. “However, I believe there is something of that sort in the air; he is very likely to be in love, for he is a mere boy. But he won’t write anonymous letters to the old lady; that would be too audacious a thing for him to attempt; but I dare swear the very first thing he did was to show me up to Aglaya as a base deceiver and intriguer. I confess I was fool enough to attempt something through him at first. I thought he would throw himself into my service out of revengeful feelings towards the prince, the sly little beast! But I know him better now. As for the theft, he may have heard of it from the widow in Petersburg, for if the old man committed himself to such an act, he can have done it for no other object but to give the money to her. Hippolyte said to me, without any prelude, that the general had promised the widow four hundred roubles. Of course I understood, and the little wretch looked at me with a nasty sort of satisfaction. I know him; you may depend upon it he went and told mother too, for the pleasure of wounding her. And why doesn’t he die, I should like to know? He undertook to die within three weeks, and here he is getting fatter. His cough is better, too. It was only yesterday that he said that was the second day he hadn’t coughed blood.”

> Russian: — В этом смысле не опасен! — сказал Ганя, злобно засмеявшись. — Впрочем, верно что-нибудь да не то. Что он влюблен, это очень может быть, потому что мальчишка! Но... он не станет анонимные письма старухе писать. Это такая злобная, ничтожная, самодовольная посредственность!.. Я убежден, я знаю наверно, что он меня пред нею интриганом выставил, с того и начал. Я, признаюсь, как дурак ему проговорился сначала; я думал, что он из одного мщения к князю в мои интересы войдет; он такая хитрая тварь! О, я раскусил его теперь совершенно. А про эту покражу он от своей же матери слышал, от капитанши. Старик если и решился на это, так для капитанши. Вдруг мне, ни с того ни с сего, сообщает, что «генерал» его матери четыреста рублей обещал, и совершенно этак ни с того ни с сего, безо всяких церемоний. Тут я всё понял. И так мне в глаза и заглядывает, с наслаждением с каким-то; мамаше он, наверно, тоже сказал, единственно из удовольствия сердце ей разорвать. И чего он не умирает, скажи мне, пожалуйста? Ведь обязался чрез три недели умереть, а здесь еще потолстел! Перестает кашлять; вчера вечером сам говорил, что другой уже день кровью не кашляет.

[¶68] “Well, turn him out!”

> Russian: — Выгони его.

[¶69] “I don’t _hate_, I despise him,” said Gania, grandly. “Well, I do hate him, if you like!” he added, with a sudden access of rage, “and I’ll tell him so to his face, even when he’s dying! If you had but read his confession—good Lord! what refinement of impudence! Oh, but I’d have liked to whip him then and there, like a schoolboy, just to see how surprised he would have been! Now he hates everybody because he—Oh, I say, what on earth are they doing there! Listen to that noise! I really can’t stand this any longer. Ptitsin!” he cried, as the latter entered the room, “what in the name of goodness are we coming to? Listen to that—”

> Russian: — Я не ненавижу его, а презираю, — гордо произнес Ганя. — Ну да, да, пусть я его ненавижу, пусть! — вскричал он вдруг с необыкновенною яростью. — И я ему выскажу это в глаза, когда он даже умирать будет, на своей подушке! Если бы ты читала его исповедь, — боже, какая наивность наглости! Это поручик Пирогов, это Ноздрев в трагедии, а главное — мальчишка! О, с каким бы наслаждением я тогда его высек, именно чтоб удивить его. Теперь он всем мстит за то, что тогда не удалось... Но что это? Там опять шум! Да что это, наконец, такое? Я этого, наконец, не потерплю. Птицын! — вскричал он входящему в комнату Птицыну, — что это, до чего у нас дело дойдет, наконец? Это... это...

[¶70] But the noise came rapidly nearer, the door burst open, and old General Ivolgin, raging, furious, purple-faced, and trembling with anger, rushed in. He was followed by Nina Alexandrovna, Colia, and behind the rest, Hippolyte.

> Russian: Но шум быстро приближался, дверь вдруг распахнулась, и старик Иволгин, в гневе, багровый, потрясенный, вне себя, тоже набросился на Птицына. За стариком следовали Нина Александровна, Коля и сзади всех Ипполит.

## 40. Part Four · Chapter II

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/40/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/40/#p-N

[¶0] Hippolyte had now been five days at the Ptitsins’. His flitting from the prince’s to these new quarters had been brought about quite naturally and without many words. He did not quarrel with the prince—in fact, they seemed to part as friends. Gania, who had been hostile enough on that eventful evening, had himself come to see him a couple of days later, probably in obedience to some sudden impulse. For some reason or other, Rogojin too had begun to visit the sick boy. The prince thought it might be better for him to move away from his (the prince’s) house. Hippolyte informed him, as he took his leave, that Ptitsin “had been kind enough to offer him a corner,” and did not say a word about Gania, though Gania had procured his invitation, and himself came to fetch him away. Gania noticed this at the time, and put it to Hippolyte’s debit on account.

> Russian: Ипполит уже пять дней как переселился в дом Птицына. Это случилось как-то натурально, без особых слов и без всякой размолвки между ним и князем; они не только не поссорились, но с виду как будто даже расстались друзьями. Гаврила Ардалионович, так враждебный к Ипполиту на тогдашнем вечере, сам пришел навестить его, уже на третий, впрочем, день после происшествия, вероятно руководимый какою-нибудь внезапною мыслью. Почему-то и Рогожин стал тоже приходить к больному. Князю в первое время казалось, что даже и лучше будет для «бедного мальчика», если он переселится из его дома. Но и во время своего переселения Ипполит уже выражался, что он переселяется к Птицыну, «который так добр, что дает ему угол», и ни разу, точно нарочно, не выразился, что переезжает к Гане, хотя Ганя-то и настоял, чтоб его приняли в дом. Ганя это тогда же заметил и обидчиво заключил в свое сердце.

[¶1] Gania was right when he told his sister that Hippolyte was getting better; that he was better was clear at the first glance. He entered the room now last of all, deliberately, and with a disagreeable smile on his lips. Nina Alexandrovna came in, looking frightened. She had changed much since we last saw her, half a year ago, and had grown thin and pale. Colia looked worried and perplexed. He could not understand the vagaries of the general, and knew nothing of the last achievement of that worthy, which had caused so much commotion in the house. But he could see that his father had of late changed very much, and that he had begun to behave in so extraordinary a fashion both at home and abroad that he was not like the same man. What perplexed and disturbed him as much as anything was that his father had entirely given up drinking during the last few days. Colia knew that he had quarrelled with both Lebedeff and the prince, and had just bought a small bottle of vodka and brought it home for his father.

> Russian: Он был прав, говоря сестре, что больной поправился. Действительно, Ипполиту было несколько лучше прежнего, что заметно было с первого на него взгляда. Он вошел в комнату не торопясь, позади всех, с насмешливою и недоброю улыбкой. Нина Александровна вошла очень испуганная. (Она сильно переменилась в эти полгода, похудела; выдав замуж дочь и переехав к ней жить, она почти перестала вмешиваться наружно в дела своих детей). Коля был озабочен и как бы в недоумении; он многого не понимал n «сумасшествии генерала», как он выражался, конечно не зная основных причин этой новой сумятицы в доме. Но ему ясно было, что отец до того уже вздорит, ежечасно и повсеместно, и до того вдруг переменился, что как будто совсем стал не тот человек, как прежде. Беспокоило его тоже, что старик в последние три дня совсем даже перестал пить. Он знал, что он разошелся и даже поссорился с Лебедевым и с князем. Коля только что воротился домой с полуштофом водки, который приобрел на собственные деньги.

[¶2] “Really, mother,” he had assured Nina Alexandrovna upstairs, “really you had better let him drink. He has not had a drop for three days; he must be suffering agonies—” The general now entered the room, threw the door wide open, and stood on the threshold trembling with indignation.

> Russian: — Право, мамаша, — уверял он еще наверху Нину Александровну, — право, лучше пусть выпьет. Вот уже три дня как не прикасался; тоска, стало быть. Право, лучше; я ому и в долговое носил... Генерал растворил дверь наотлет и стал па пороге, как бы дрожа от негодования.

[¶3] “Look here, my dear sir,” he began, addressing Ptitsin in a very loud tone of voice; “if you have really made up your mind to sacrifice an old man—your father too or at all events father of your wife—an old man who has served his emperor—to a wretched little atheist like this, all I can say is, sir, my foot shall cease to tread your floors. Make your choice, sir; make your choice quickly, if you please! Me or this—screw! Yes, screw, sir; I said it accidentally, but let the word stand—this screw, for he screws and drills himself into my soul—”

> Russian: — Милостивый государь! — закричал он громовым голосом Птицыну, — если вы действительно решились пожертвовать молокососу и атеисту почтенным стариком, отцом вашим, то есть по крайней мере отцом жены вашей, заслуженным у государя своего, то нога моя с сего же часу перестанет быть в доме вашем. Избирайте, сударь, избирайте немедленно: или я, или этот... винт! Да, винт! Я сказал нечаянно, но это — винт! Потому что он винтом сверлит мою душу, и безо всякого уважения... винтом!

[¶4] “Hadn’t you better say corkscrew?” said Hippolyte.

> Russian: — Не штопор ли? — вставил Ипполит.

[¶5] “No, sir, _not_ corkscrew. I am a general, not a bottle, sir. Make your choice, sir—me or him.” Here Colia handed him a chair, and he subsided into it, breathless with rage.

> Russian: — Нет, не штопор, ибо я пред тобой генерал, а не бутылка. Я знаки имею, знаки отличия... а ты шиш имеешь. Или он, или я! Решайте, сударь, сейчас же, сей же час! — крикнул он опять в исступлении Птицыну. Тут Коля подставил ему стул, и он опустился на него почти в изнеможении.

[¶6] “Hadn’t you better—better—take a nap?” murmured the stupefied Ptitsin.

> Russian: — Право бы, вам лучше... заснуть, — пробормотал было ошеломленный Птицын. — Он же еще и угрожает! — проговорил сестре вполголоса Ганя.

[¶7] “A nap?” shrieked the general. “I am not drunk, sir; you insult me! I see,” he continued, rising, “I see that all are against me here. Enough—I go; but know, sirs—know that—” He was not allowed to finish his sentence. Somebody pushed him back into his chair, and begged him to be calm. Nina Alexandrovna trembled, and cried quietly. Gania retired to the window in disgust.

> Russian: — Заснуть! — крикнул генерал. — Я не пьян, милостивый государь, и вы меня оскорбляете. Я вижу, — продолжал он, вставая опять, — я вижу, что здесь всё против меня, всё и все. Довольно! Я ухожу... Но знайте, милостивый государь, знайте... Ему не дали договорить и усадили опять; стали упрашивать успокоиться. Ганя в ярости ушел в угол. Нина Александровна трепетала и плакала.

[¶8] “But what have I done? What is his grievance?” asked Hippolyte, grinning.

> Russian: — Да что я сделал ему? На что он жалуется! — вскричал Ипполит, скаля зубы.

[¶9] “What have you done, indeed?” put in Nina Alexandrovna. “You ought to be ashamed of yourself, teasing an old man like that—and in your position, too.”

> Russian: — А разве не сделали? — заметила вдруг Нина Александровна. — Уж вам-то особенно стыдно и... бесчеловечна старика мучить... да еще на вашем месте.

[¶10] “And pray what _is_ my position, madame? I have the greatest respect for you, personally; but—”

> Russian: — Во-первых, какое такое мое место, сударыня! Я вас очень уважаю, вас именно, лично, но...

[¶11] “He’s a little screw,” cried the general; “he drills holes in my heart and soul. He wishes me to be a pervert to atheism. Know, you young greenhorn, that I was covered with honours before ever you were born; and you are nothing better than a wretched little worm, torn in two with coughing, and dying slowly of your own malice and unbelief. What did Gavrila bring you over here for? They’re all against me, even to my own son—all against me.”

> Russian: — Это винт! — кричал генерал. — Он сверлит мою душу и сердце! Он хочет, чтоб я атеизму поверил! Знай, молокосос, что еще ты не родился, а я уже был осыпан почестями; а ты только завистливый червь, перерванный надвое, с кашлем... и умирающий от злобы и от неверия... И зачем тебя Гаврила перевел сюда? Все на меня, от чужих до родного сына!

[¶12] “Oh, come—nonsense!” cried Gania; “if you did not go shaming us all over the town, things might be better for all parties.” “What—shame you? I?—what do you mean, you young calf? I shame you? I can only do you honour, sir; I cannot shame you.”

> Russian: — Да полноте, трагедию завел! — крикнул Ганя. — Не срамили бы нас по всему городу, так лучше бы было! — Как, я срамлю тебя, молокосос! Тебя? Я честь только сделать могу тебе, а не обесчестить тебя!

[¶13] He jumped up from his chair in a fit of uncontrollable rage. Gania was very angry too.

> Russian: Он вскочил, и его уже не могли сдержать; но и Гаврила Ардалионович, видимо, прорвался.

[¶14] “Honour, indeed!” said the latter, with contempt.

> Russian: — Туда же, о чести! — крикнул он злобно.

[¶15] “What do you say, sir?” growled the general, taking a step towards him.

> Russian: — Что ты сказал? — загремел генерал, бледнея и шагнув к нему шаг.

[¶16] “I say that I have but to open my mouth, and you—” Gania began, but did not finish. The two—father and son—stood before one another, both unspeakably agitated, especially Gania.

> Russian: — А то, что мне стоит только рот открыть, чтобы... — завопил вдруг Ганя и не договорил. Оба стояли друг пред другом, не в меру потрясенные, особенно Ганя.

[¶17] “Gania, Gania, reflect!” cried his mother, hurriedly.

> Russian: — Ганя, что ты! — крикнула Нина Александровна, бросаясь останавливать сына.

[¶18] “It’s all nonsense on both sides,” snapped out Varia. “Let them alone, mother.”

> Russian: — Экой вздор со всех сторон! — отрезала в негодовании Варя. — Полноте, мамаша, — схватила она ее.

[¶19] “It’s only for mother’s sake that I spare him,” said Gania, tragically.

> Russian: — Только для матери и щажу, — трагически произнес Ганя.

[¶20] “Speak!” said the general, beside himself with rage and excitement; “speak—under the penalty of a father’s curse!”

> Russian: — Говори! — ревел генерал в совершенном исступлении, — говори, под страхом отцовского проклятия... говори!

[¶21] “Oh, father’s curse be hanged—you don’t frighten me that way!” said Gania. “Whose fault is it that you have been as mad as a March hare all this week? It is just a week—you see, I count the days. Take care now; don’t provoke me too much, or I’ll tell all. Why did you go to the Epanchins’ yesterday—tell me that? And you call yourself an old man, too, with grey hair, and father of a family! H’m—nice sort of a father.”

> Russian: — Ну вот, так я и испугался вашего проклятия! И кто в том виноват, что вы восьмой день как помешанный? Восьмой день, видите, я по числам знаю... Смотрите, не доведите меня до черты: всё скажу... Вы зачем к Епанчиным вчера потащились? Еще стариком называется, седые волосы, отец семейства! Хорош!

[¶22] “Be quiet, Gania,” cried Colia. “Shut up, you fool!”

> Russian: — Молчи, Ганька! — закричал Коля, — молчи, дурак!

[¶23] “Yes, but how have I offended him?” repeated Hippolyte, still in the same jeering voice. “Why does he call me a screw? You all heard it. He came to me himself and began telling me about some Captain Eropegoff. I don’t wish for your company, general. I always avoided you—you know that. What have I to do with Captain Eropegoff? All I did was to express my opinion that probably Captain Eropegoff never existed at all!” “Of course he never existed!” Gania interrupted.

> Russian: — Да чем я-то, я-то чем его оскорбил? — настаивал Ипполит, но всё как будто тем же насмешливым тоном. — Зачем он меня винтом называет, вы слышали? Сам ко мне пристал; пришел сейчас и заговорил о каком-то капитане Еропегове. Я вовсе не желаю вашей компании, генерал; избегал и прежде, сами знаете. Что мне за дело до капитана Еропегова, согласитесь сами? Я не для капитана Еропегова сюда переехал. Я только выразил ему вслух мое мнение, что, может, этого капитана Еропегова совсем никогда не существовало. Он и поднял дым коромыслом. — Без сомнения, не существовало! — отрезал Ганя.

[¶24] But the general only stood stupefied and gazed around in a dazed way. Gania’s speech had impressed him, with its terrible candour. For the first moment or two he could find no words to answer him, and it was only when Hippolyte burst out laughing, and said: “There, you see! Even your own son supports my statement that there never was such a person as Captain Eropegoff!” that the old fellow muttered confusedly:

> Russian: Но генерал стоял как ошеломленный и только бессмысленно озирался кругом. Слова сына поразили его своею чрезвычайною откровенностью. В первое мгновение он не мог даже и слов найти. И наконец, только когда Ипполит расхохотался на ответ Гани и прокричал: «Ну вот, слышали, собственный ваш сын тоже говорит, что никакого капитана Еропегова не было», — старик проболтал, совсем сбившись:

[¶25] “Kapiton Eropegoff—not Captain Eropegoff!—Kapiton—major retired—Eropegoff—Kapiton.”

> Russian: — Капитона Еропегова, а не капитана... Капитона... подполковник в отставке, Еропегов... Капитон.

[¶26] “Kapiton didn’t exist either!” persisted Gania, maliciously.

> Russian: — Да и Капитона не было! — совсем уж разозлился Ганя.

[¶27] “What? Didn’t exist?” cried the poor general, and a deep blush suffused his face.

> Russian: — По... почему не было? — пробормотал генерал, и краска бросилась ему в лицо.

[¶28] “That’ll do, Gania!” cried Varia and Ptitsin.

> Russian: — Да полноте! — унимали Птицын и Варя.

[¶29] “Shut up, Gania!” said Colia.

> Russian: — Молчи, Ганька! — крикнул опять Коля.

[¶30] But this intercession seemed to rekindle the general.

> Russian: Но заступничество как бы опамятовало и генерала.

[¶31] “What did you mean, sir, that he didn’t exist? Explain yourself,” he repeated, angrily.

> Russian: — Как не было? Почему не существовало? — грозно вскинулся он на сына.

[¶32] “Because he _didn’t_ exist—never could and never did—there! You’d better drop the subject, I warn you!”

> Russian: — Так, потому что не было. Не было, да и только, да совсем и не может быть! Вот вам. Отстаньте, говорю вам.

[¶33] “And this is my son—my own son—whom I—oh, gracious Heaven! Eropegoff—Eroshka Eropegoff didn’t exist!”

> Russian: — И это сын... это мой родной сын, которого я... о боже! Еропегова, Ерошки Еропегова не было!

[¶34] “Ha, ha! it’s Eroshka now,” laughed Hippolyte.

> Russian: — Ну вот, то Ерошки, то Капитошки! — ввернул Ипполит.

[¶35] “No, sir, Kapitoshka—not Eroshka. I mean, Kapiton Alexeyevitch—retired major—married Maria Petrovna Lu—Lu—he was my friend and companion—Lutugoff—from our earliest beginnings. I closed his eyes for him—he was killed. Kapiton Eropegoff never existed! tfu!”

> Russian: — Капитошки, сударь, Капитошки, а не Ерошки! Капитон, Капитан Алексеевич, то бишь Капитон... подполковник... в отставке... женился на Марье... на Марье Петровне Су... Су... друг и товарищ... Сутуговой... с самого даже юнкерства. Я за него пролил... я заслонил... убит. Капитошки Еропегова не было! Не существовало!

[¶36] The general shouted in his fury; but it was to be concluded that his wrath was not kindled by the expressed doubt as to Kapiton’s existence. This was his scapegoat; but his excitement was caused by something quite different. As a rule he would have merely shouted down the doubt as to Kapiton, told a long yarn about his friend, and eventually retired upstairs to his room. But today, in the strange uncertainty of human nature, it seemed to require but so small an offence as this to make his cup to overflow. The old man grew purple in the face, he raised his hands. “Enough of this!” he yelled. “My curse—away, out of the house I go! Colia, bring my bag away!” He left the room hastily and in a paroxysm of rage. His wife, Colia, and Ptitsin ran out after him.

> Russian: Генерал кричал в азарте, но так, что можно было подумать, что дело шло об одном, а крик шел о другом. Правда, в другое время он, конечно, вынес бы что-нибудь и гораздо пообиднее известия о совершенном небытии Капитона Еропегова, покричал бы, затеял бы историю, вышел бы из себя, но все-таки в конце концов удалился бы к себе наверх спать. Но теперь, по чрезвычайной странности сердца человеческого, случилось так, что именно подобная обида, как сомнение в Еропегове, и должна была переполнить чашу. Старик побагровел, поднял руки и прокричал: — Довольно! Проклятие мое... прочь из этого дома! Николай, неси мой сак, иду... прочь! Он вышел, торопясь и в чрезвычайном гневе. За ним бросились Нина Александровна, Коля и Птицын.

[¶37] “What have you done now?” said Varia to Gania. “He’ll probably be making off _there_ again! What a disgrace it all is!”

> Russian: — Ну, что ты наделал теперь! — сказала Варя брату. — Он опять, пожалуй, туда потащится. Сраму-то, сраму-то!

[¶38] “Well, he shouldn’t steal,” cried Gania, panting with fury. And just at this moment his eye met Hippolyte’s. “As for you, sir,” he cried, “you should at least remember that you are in a strange house and—receiving hospitality; you should not take the opportunity of tormenting an old man, sir, who is too evidently out of his mind.”

> Russian: — А не воруй! — крикнул Ганя, чуть не захлебываясь от злости; вдруг взгляд его встретился с Ипполитом; Ганя чуть не затрясся. — А вам, милостивый государь, — крикнул он, — следовало бы помнить, что вы все-таки в чужом доме и... пользуетесь гостеприимством, а не раздражать старика, который очевидно с ума сошел...

[¶39] Hippolyte looked furious, but he restrained himself.

> Russian: Ипполита тоже как будто передернуло, но он мигом сдержал себя.

[¶40] “I don’t quite agree with you that your father is out of his mind,” he observed, quietly. “On the contrary, I cannot help thinking he has been less demented of late. Don’t you think so? He has grown so cunning and careful, and weighs his words so deliberately; he spoke to me about that Kapiton fellow with an object, you know! Just fancy—he wanted me to—”

> Russian: — Я не совсем с вами согласен, что ваш папаша с ума сошел, — спокойно ответил он, — мне кажется, напротив, что ему ума даже прибыло в последнее время, ей-богу; вы не верите? Такой стал осторожный, мнительный, всё-то выведывает, каждое слово взвешивает... Об этом Капитошке он со мной ведь с целью заговорил; представьте, он хотел навести меня на...

[¶41] “Oh, devil take what he wanted you to do! Don’t try to be too cunning with me, young man!” shouted Gania. “If you are aware of the real reason for my father’s present condition (and you have kept such an excellent spying watch during these last few days that you are sure to be aware of it)—you had no right whatever to torment the—unfortunate man, and to worry my mother by your exaggerations of the affair; because the whole business is nonsense—simply a drunken freak, and nothing more, quite unproved by any evidence, and I don’t believe that much of it!” (he snapped his fingers). “But you must needs spy and watch over us all, because you are a—a—”

> Russian: — Э, черт ли мне в том, на что он хотел вас навести! Прошу вас не хитрить и не вилять со мной, сударь! — взвизгнул Ганя. — Если вы тоже знаете настоящую причину, почему старик в таком состоянии (а вы так у меня шпионили в эти пять дней, что наверно знаете), то вам вовсе бы не следовало раздражать... несчастного и мучить мою мать преувеличением дела, потому что всё это дело вздор, одна только пьяная история, больше ничего, ничем даже не доказанная, и я вот во столечко ее не ценю... Но вам надо язвить и шпионить, потому что вы... вы...

[¶42] “Screw!” laughed Hippolyte.

> Russian: — Винт, — усмехнулся Ипполит.

[¶43] “Because you are a humbug, sir; and thought fit to worry people for half an hour, and tried to frighten them into believing that you would shoot yourself with your little empty pistol, pirouetting about and playing at suicide! I gave you hospitality, you have fattened on it, your cough has left you, and you repay all this—”

> Russian: — Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что застрелитесь вашим незаряженным пистолетом, с которым вы так постыдно сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся желчь... на двух ногах. Я вам гостеприимство дал, вы потолстели, кашлять перестали, и вы же платите...

[¶44] “Excuse me—two words! I am Varvara Ardalionovna’s guest, not yours; _you_ have extended no hospitality to me. On the contrary, if I am not mistaken, I believe you are yourself indebted to Mr. Ptitsin’s hospitality. Four days ago I begged my mother to come down here and find lodgings, because I certainly do feel better here, though I am not fat, nor have I ceased to cough. I am today informed that my room is ready for me; therefore, having thanked your sister and mother for their kindness to me, I intend to leave the house this evening. I beg your pardon—I interrupted you—I think you were about to add something?”

> Russian: — Два слова только, позвольте-с; я у Варвары Ардалионовны, а не у вас; вы мне не давали никакого гостеприимства, и я даже думаю, что вы сами пользуетесь гостеприимством господина Птицына. Четыре дня тому я просил мою мать отыскать в Павловске для меня квартиру и самой переехать, потому что я действительно чувствую себя здесь легче, хотя вовсе не потолстел и все-таки кашляю. Мать уведомила меня вчера вечером, что квартира готова, а я спешу вас уведомить с своей стороны, что, отблагодарив вашу маменьку и сестрицу, сегодня же переезжаю к себе, о чем и решил еще вчера вечером. Извините, я вас прервал; вам, кажется, хотелось еще много сказать.

[¶45] “Oh—if that is the state of affairs—” began Gania.

> Russian: — О, если так... — задрожал Ганя.

[¶46] “Excuse me—I will take a seat,” interrupted Hippolyte once more, sitting down deliberately; “for I am not strong yet. Now then, I am ready to hear you. Especially as this is the last chance we shall have of a talk, and very likely the last meeting we shall ever have at all.”

> Russian: — А если так, то позвольте мне сесть, — прибавил Ипполит, преспокойно усаживаясь на стуле, на котором сидел генерал, — я ведь все-таки болен; ну, теперь готов вас слушать, тем более что это последний наш разговор и даже, может быть, последняя встреча.

[¶47] Gania felt a little guilty.

> Russian: Гане вдруг стало совестно.

[¶48] “I assure you I did not mean to reckon up debits and credits,” he began, “and if you—”

> Russian: — Поверьте, что я не унижусь до счетов с вами, — сказал он, — и если вы...

[¶49] “I don’t understand your condescension,” said Hippolyte. “As for me, I promised myself, on the first day of my arrival in this house, that I would have the satisfaction of settling accounts with you in a very thorough manner before I said good-bye to you. I intend to perform this operation now, if you like; after you, though, of course.”

> Russian: — Напрасно вы так свысока, — прервал Ипполит, — я, с своей стороны, еще в первый день переезда моего сюда, дал себе слово не отказать себе в удовольствии отчеканить вам всё, и совершенно откровеннейшим образом, когда мы будем прощаться. Я намерен это исполнить именно теперь, после вас разумеется.

[¶50] “May I ask you to be so good as to leave this room?”

> Russian: — А я прошу вас оставить эту комнату.

[¶51] “You’d better speak out. You’ll be sorry afterwards if you don’t.”

> Russian: — Лучше говорите, ведь будете раскаиваться, что не высказались.

[¶52] “Hippolyte, stop, please! It’s so dreadfully undignified,” said Varia.

> Russian: — Перестаньте, Ипполит; всё это ужасно стыдно; сделайте одолжение, перестаньте! — сказала Варя.

[¶53] “Well, only for the sake of a lady,” said Hippolyte, laughing. “I am ready to put off the reckoning, but only put it off, Varvara Ardalionovna, because an explanation between your brother and myself has become an absolute necessity, and I could not think of leaving the house without clearing up all misunderstandings first.”

> Russian: — Разве только для дамы, — рассмеялся Ипполит, вставая. — Извольте, Варвара Ардалионовна, для вас я готов сократить, но только сократить, потому что некоторое объяснение между мной и вашим братцем стало совершенно необходимым, а я ни за что не решусь уйти, оставив недоумения.

[¶54] “In a word, you are a wretched little scandal-monger,” cried Gania, “and you cannot go away without a scandal!”

> Russian: — Просто-запросто вы сплетник, — вскричал Ганя, — оттого и не решаетесь без сплетен уйти.

[¶55] “You see,” said Hippolyte, coolly, “you can’t restrain yourself. You’ll be dreadfully sorry afterwards if you don’t speak out now. Come, you shall have the first say. I’ll wait.”

> Russian: — Вот видите, — хладнокровно заметил Ипполит, — вы уж и не удержались. Право, будете раскаиваться, что не высказались. Еще раз уступаю вам слово. Я подожду.

[¶56] Gania was silent and merely looked contemptuously at him.

> Russian: Гаврила Ардалионович молчал и смотрел презрительно.

[¶57] “You won’t? Very well. I shall be as short as possible, for my part. Two or three times to-day I have had the word ‘hospitality’ pushed down my throat; this is not fair. In inviting me here you yourself entrapped me for your own use; you thought I wished to revenge myself upon the prince. You heard that Aglaya Ivanovna had been kind to me and read my confession. Making sure that I should give myself up to your interests, you hoped that you might get some assistance out of me. I will not go into details. I don’t ask either admission or confirmation of this from yourself; I am quite content to leave you to your conscience, and to feel that we understand one another capitally.”

> Russian: — Не хотите. Выдержать характер намерены, — воля ваша. С своей стороны, буду краток по возможности. Два или три раза услышал я сегодня упрек в гостеприимстве; это несправедливо. Приглашая меня к себе, вы сами меня ловили в сети; вы рассчитывали, что я хочу отметить князю. Вы услышали к тому же, что Аглая Ивановна изъявила ко мне участие и прочла мою исповедь. Рассчитывая почему-то, что я весь так и передамся в ваши интересы, вы надеялись, что, может быть, найдете во мне подмогу. Я не объясняюсь подробнее! С вашей стороны тоже не требую ни признания, ни подтверждения; довольно того, что я вас оставляю с вашею совестью и что мы отлично понимаем теперь друг друга.

[¶58] “What a history you are weaving out of the most ordinary circumstances!” cried Varia.

> Russian: — Но вы бог знает что из самого обыкновенного дела делаете! — вскричала Варя.

[¶59] “I told you the fellow was nothing but a scandal-monger,” said Gania.

> Russian: — Я сказал тебе: сплетник и мальчишка, — промолвил Ганя.

[¶60] “Excuse me, Varia Ardalionovna, I will proceed. I can, of course, neither love nor respect the prince, though he is a good-hearted fellow, if a little queer. But there is no need whatever for me to hate him. I quite understood your brother when he first offered me aid against the prince, though I did not show it; I knew well that your brother was making a ridiculous mistake in me. I am ready to spare him, however, even now; but solely out of respect for yourself, Varvara Ardalionovna. “Having now shown you that I am not quite such a fool as I look, and that I have to be fished for with a rod and line for a good long while before I am caught, I will proceed to explain why I specially wished to make your brother look a fool. That my motive power is hate, I do not attempt to conceal. I have felt that before dying (and I am dying, however much fatter I may appear to you), I must absolutely make a fool of, at least, one of that class of men which has dogged me all my life, which I hate so cordially, and which is so prominently represented by your much esteemed brother. I should not enjoy paradise nearly so much without having done this first. I hate you, Gavrila Ardalionovitch, solely (this may seem curious to you, but I repeat)—solely because you are the type, and incarnation, and head, and crown of the most impudent, the most self-satisfied, the most vulgar and detestable form of commonplaceness. You are ordinary of the ordinary; you have no chance of ever fathering the pettiest idea of your own. And yet you are as jealous and conceited as you can possibly be; you consider yourself a great genius; of this you are persuaded, although there are dark moments of doubt and rage, when even this fact seems uncertain. There are spots of darkness on your horizon, though they will disappear when you become completely stupid. But a long and chequered path lies before you, and of this I am glad. In the first place you will never gain a certain person.”

> Russian: — Позвольте, Варвара Ардалионовна, я продолжаю. Князя я, конечно, не могу ни любить, ни уважать; но это человек решительно добрый, хотя и... смешной. Но ненавидеть мне его было бы совершенно не за что; я не подал виду вашему братцу, когда он сам подстрекал меня против князя; я именно рассчитывал посмеяться при развязке. Я знал, что ваш брат мне проговорится и промахнется в высшей степени. Так и случилось... Я готов теперь пощадить его, но единственно из уважения к вам, Варвара Ардалионовна. Но, разъяснив вам, что меня не так-то легко поймать на удочку, я разъясню вам и то, почему мне так хотелось поставить вашего братца пред собой в дураки. Знайте, что я исполнил это из ненависти, сознаюсь откровенно. Умирая (потому что я все-таки умру, хоть и потолстел, как вы уверяете), умирая, я почувствовал, что уйду в рай несравненно спокойнее, если успею одурачить хоть одного представителя того бесчисленного сорта людей, который преследовал меня всю мою жизнь, который я ненавидел всю мою жизнь и которого таким выпуклым изображением служит многоуважаемый брат ваш. Ненавижу я вас, Гаврила Ардалионович, единственно за то, — вам это, может быть, покажется удивительным, — _единственно за то,_ что вы тип и воплощение, олицетворение и верх самой наглой, самой самодовольной, самой пошлой и гадкой ординарности! Вы ординарность напыщенная, ординарность несомневающаяся и олимпически успокоенная; вы рутина из рутин! Ни малейшей собственной идее не суждено воплотиться ни в уме, ни в сердце вашем никогда. Но вы завистливы бесконечно; вы твердо убеждены, что вы величайший гений, но сомнение все-таки посещает вас иногда в черные минуты, и вы злитесь и завидуете. О, у вас есть еще черные точки на горизонте; они пройдут, когда вы поглупеете окончательно, что недалеко; но все-таки вам предстоит длинный и разнообразный путь, не скажу веселый, и этому рад. Во-первых, предрекаю вам, что вы не достигнете известной особы...

[¶61] “Come, come! This is intolerable! You had better stop, you little mischief-making wretch!” cried Varia. Gania had grown very pale; he trembled, but said nothing. Hippolyte paused, and looked at him intently and with great gratification. He then turned his gaze upon Varia, bowed, and went out, without adding another word.

> Russian: — Ну, это невыносимо! — вскричала Варя. — Кончите ли вы, противная злючка? Ганя побледнел, дрожал и молчал. Ипполит остановился, пристально и с наслаждением посмотрел на него, перевел свои глаза на Варю, усмехнулся, поклонился и вышел, не прибавив более ни единого слова.

[¶62] Gania might justly complain of the hardness with which fate treated him. Varia dared not speak to him for a long while, as he strode past her, backwards and forwards. At last he went and stood at the window, looking out, with his back turned towards her. There was a fearful row going on upstairs again.

> Russian: Гаврила Ардалионович справедливо мог бы пожаловаться на судьбу и неудачу. Некоторое время Варя не решалась заговорить с ним, даже не взглянула на него, когда он шагал мимо нее крупными шагами; наконец он отошел к окну и стал к ней спиной. Варя думала о русской пословице: палка о двух концах. Наверху опять послышался шум.

[¶63] “Are you off?” said Gania, suddenly, remarking that she had risen and was about to leave the room. “Wait a moment—look at this.”

> Russian: — Идешь? — обернулся к ней вдруг Ганя, заслышав, что она встает с места. — Подожди; посмотри-ка это.

[¶64] He approached the table and laid a small sheet of paper before her. It looked like a little note.

> Russian: Он подошел и кинул пред нею на стул маленькую бумажку, сложенную в виде маленькой записочки.

[¶65] “Good heavens!” cried Varia, raising her hands.

> Russian: — Господи! — вскричала Варя и всплеснула руками.

[¶66] This was the note:

> Russian: В записке было ровно семь строк:

[¶67] “GAVRILA ARDOLIONOVITCH,—persuaded of your kindness of heart, I have determined to ask your advice on a matter of great importance to myself. I should like to meet you tomorrow morning at seven o’clock by the green bench in the park. It is not far from our house. Varvara Ardalionovna, who must accompany you, knows the place well. “A. E.”

> Russian: «Гаврила Ардалионович! Убедившись в вашем добром расположении ко мне, решаюсь спросить вашего совета в одном важном для меня деле. Я желала бы встретить вас завтра, ровно в семь часов утра, на зеленой скамейке. Это недалеко от нашей дачи. Варвара Ардалионовна, которая _непременно_ должна сопровождать вас, очень хорошо знает это место. _А. Е.»._

[¶68] “What on earth is one to make of a girl like that?” said Varia.

> Russian: — Поди, считайся с ней после этого! — развела руками Варвара Ардалионовна.

[¶69] Gania, little as he felt inclined for swagger at this moment, could not avoid showing his triumph, especially just after such humiliating remarks as those of Hippolyte. A smile of self-satisfaction beamed on his face, and Varia too was brimming over with delight.

> Russian: Как ни хотелось пофанфаронить в эту минуту Гане, но не мог же он не выказать своего торжества, да еще после таких унизительных предреканий Ипполита. Самодовольная улыбка откровенно засияла на его лице, да и Варя сама вся просветлела от радости.

[¶70] “And this is the very day that they were to announce the engagement! What will she do next?”

> Russian: — И это в тот самый день, когда у них объявляют о помолвке! Поди, считайся с ней после этого!

[¶71] “What do you suppose she wants to talk about tomorrow?” asked Gania.

> Russian: — Как ты думаешь, о чем она завтра говорить собирается? — спросил Ганя.

[¶72] “Oh, _that’s_ all the same! The chief thing is that she wants to see you after six months’ absence. Look here, Gania, this is a _serious_ business. Don’t swagger again and lose the game—play carefully, but don’t funk, do you understand? As if she could possibly avoid seeing what I have been working for all this last six months! And just imagine, I was there this morning and not a word of this! I was there, you know, on the sly. The old lady did not know, or she would have kicked me out. I ran some risk for you, you see. I did so want to find out, at all hazards.”

> Russian: — Это всё равно, главное, видеться пожелала после шести месяцев в первый раз. Слушай же меня, Ганя: что бы там ни было, как бы ни обернулось, знай, что это _важно!_ Слишком это важно! Не фанфаронь опять, не дай опять промаха, но и не струсь, смотри! Могла ли она не раскусить, зачем я полгода таскалась туда? И представь: ни слова мне не сказала сегодня, виду не подала. Я ведь и зашла-то к ним контрабандой, старуха не знала, что я сижу, а то, пожалуй, и прогнала бы. На риск для тебя ходила, во что бы ни стало узнать...

[¶73] Here there was a frantic noise upstairs once more; several people seemed to be rushing downstairs at once.

> Russian: Опять крик и шум послышались сверху; несколько человек сходили с лестницы.

[¶74] “Now, Gania,” cried Varia, frightened, “we can’t let him go out! We can’t afford to have a breath of scandal about the town at this moment. Run after him and beg his pardon—quick.”

> Russian: — Ни за что теперь этого не допускать! — вскричала Варя впопыхах и испуганная, — чтоб и тени скандала не было! Ступай, прощения проси!

[¶75] But the father of the family was out in the road already. Colia was carrying his bag for him; Nina Alexandrovna stood and cried on the doorstep; she wanted to run after the general, but Ptitsin kept her back.

> Russian: Но отец семейства был уже на улице. Коля тащил за ним сак. Нина Александровна стояла на крыльце и плакала; она хотела было бежать за ним, но Птицын удержал ее.

[¶76] “You will only excite him more,” he said. “He has nowhere else to go to—he’ll be back here in half an hour. I’ve talked it all over with Colia; let him play the fool a bit, it will do him good.”

> Russian: — Вы только еще более поджигаете его этим, — говорил он ей, — некуда ему идти, чрез полчаса его опять приведут, я с Колей уже говорил; дайте подурачиться.

[¶77] “What are you up to? Where are you off to? You’ve nowhere to go to, you know,” cried Gania, out of the window.

> Russian: — Что куражитесь-то, куда пойдете-то! — закричал Ганя из окна, — и идти-то вам некуда!

[¶78] “Come back, father; the neighbours will hear!” cried Varia.

> Russian: — Воротитесь, папаша! — крикнула Варя. — Соседи слышат.

[¶79] The general stopped, turned round, raised his hands and remarked: “My curse be upon this house!”

> Russian: Генерал остановился, обернулся, простер свою руку и воскликнул: — Проклятие мое дому сему!

[¶80] “Which observation should always be made in as theatrical a tone as possible,” muttered Gania, shutting the window with a bang.

> Russian: — И непременно на театральный тон! — пробормотал Ганя, со стуком запирая окно.

[¶81] The neighbours undoubtedly did hear. Varia rushed out of the room.

> Russian: Соседи действительно слушали. Варя побежала из комнаты.

[¶82] No sooner had his sister left him alone, than Gania took the note out of his pocket, kissed it, and pirouetted around.

> Russian: Когда Варя вышла, Ганя взял со стола записку, поцеловал ее, прищелкнул языком и сделал антраша.

## 41. Part Four · Chapter III

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/41/#p-N

[¶0] As a general rule, old General Ivolgin’s paroxysms ended in smoke. He had before this experienced fits of sudden fury, but not very often, because he was really a man of peaceful and kindly disposition. He had tried hundreds of times to overcome the dissolute habits which he had contracted of late years. He would suddenly remember that he was “a father,” would be reconciled with his wife, and shed genuine tears. His feeling for Nina Alexandrovna amounted almost to adoration; she had pardoned so much in silence, and loved him still in spite of the state of degradation into which he had fallen. But the general’s struggles with his own weakness never lasted very long. He was, in his way, an impetuous man, and a quiet life of repentance in the bosom of his family soon became insupportable to him. In the end he rebelled, and flew into rages which he regretted, perhaps, even as he gave way to them, but which were beyond his control. He picked quarrels with everyone, began to hold forth eloquently, exacted unlimited respect, and at last disappeared from the house, and sometimes did not return for a long time. He had given up interfering in the affairs of his family for two years now, and knew nothing about them but what he gathered from hearsay.

> Russian: Суматоха с генералом во всякое другое время кончилась бы ничем. И прежде бывали с ним случаи внезапной блажни в этом же роде, хотя и довольно редко, потому что, вообще говоря, это был человек очень смирный и с наклонностями почти добрыми. Он сто раз, может быть, вступал в борьбу с овладевшим им в последние годы беспорядком. Он вдруг вспоминал, что он «отец семейства», мирился с женой, плакал искренно. Он до обожания уважал Нину Александровну за то, что она так много и молча прощала ему и любила его даже в его шутовском и унизительном виде. Но великодушная борьба с беспорядком обыкновенно продолжалась недолго; генерал был тоже человек слишком «порывчатый», хотя и в своем роде; он обыкновенно не выносил покаянного и праздного житья в своем семействе и кончал бунтом; впадал в азарт, в котором сам, может быть, в те же самые минуты и упрекал себя, но выдержать не мог: ссорился, начинал говорить пышно и красноречиво, требовал безмерного и невозможного к себе почтения и в конце концов исчезал из дому, иногда даже на долгое время. В последние два года про дела своего семейства он знал разве только вообще или понаслышке; подробнее же перестал в них входить, не чувствуя к тому ни малейшего призвания.

[¶1] But on this occasion there was something more serious than usual. Everyone seemed to know something, but to be afraid to talk about it. The general had turned up in the bosom of his family two or three days before, but not, as usual, with the olive branch of peace in his hand, not in the garb of penitence—in which he was usually clad on such occasions—but, on the contrary, in an uncommonly bad temper. He had arrived in a quarrelsome mood, pitching into everyone he came across, and talking about all sorts and kinds of subjects in the most unexpected manner, so that it was impossible to discover what it was that was really putting him out. At moments he would be apparently quite bright and happy; but as a rule he would sit moody and thoughtful. He would abruptly commence to hold forth about the Epanchins, about Lebedeff, or the prince, and equally abruptly would stop short and refuse to speak another word, answering all further questions with a stupid smile, unconscious that he was smiling, or that he had been asked a question. The whole of the previous night he had spent tossing about and groaning, and poor Nina Alexandrovna had been busy making cold compresses and warm fomentations and so on, without being very clear how to apply them. He had fallen asleep after a while, but not for long, and had awaked in a state of violent hypochondria which had ended in his quarrel with Hippolyte, and the solemn cursing of Ptitsin’s establishment generally. It was also observed during those two or three days that he was in a state of morbid self-esteem, and was specially touchy on all points of honour. Colia insisted, in discussing the matter with his mother, that all this was but the outcome of abstinence from drink, or perhaps of pining after Lebedeff, with whom up to this time the general had been upon terms of the greatest friendship; but with whom, for some reason or other, he had quarrelled a few days since, parting from him in great wrath. There had also been a scene with the prince. Colia had asked an explanation of the latter, but had been forced to conclude that he was not told the whole truth. If Hippolyte and Nina Alexandrovna had, as Gania suspected, had some special conversation about the general’s actions, it was strange that the malicious youth, whom Gania had called a scandal-monger to his face, had not allowed himself a similar satisfaction with Colia. The fact is that probably Hippolyte was not quite so black as Gania painted him; and it was hardly likely that he had informed Nina Alexandrovna of certain events, of which we know, for the mere pleasure of giving her pain. We must never forget that human motives are generally far more complicated than we are apt to suppose, and that we can very rarely accurately describe the motives of another. It is much better for the writer, as a rule, to content himself with the bare statement of events; and we shall take this line with regard to the catastrophe recorded above, and shall state the remaining events connected with the general’s trouble shortly, because we feel that we have already given to this secondary character in our story more attention than we originally intended.

> Russian: Но на этот раз в «суматохе с генералом» проявилось нечто необыкновенное: все как будто про что-то знали и все как будто боялись про что-то сказать. Генерал «формально» явился в семейство, то есть к Нине Александровне, всего только три дня назад, но как-то не смиренно и не с покаянием, как это случалось всегда при прежних «явках», а напротив — с необыкновенною раздражительностью. Он был говорлив, беспокоен, заговаривал со всеми встречавшимися с ним с жаром и как будто так и набрасываясь на человека, но всё о предметах до того разнообразных и неожиданных, что никак нельзя было добиться, что, в сущности, его так теперь беспокоит. Минутами бывал весел, но чаще задумывался, сам, впрочем, не зная, о чем именно; вдруг начинал о чем-то рассказывать — о Епанчиных, о князе и Лебедеве, — и вдруг обрывал и переставал совсем говорить, а на дальнейшие вопросы отвечал только тупою улыбкой, впрочем даже и не замечая, что его спрашивают, а он улыбается. Последнюю ночь он провел охая и стоная и измучил Нину Александровну, которая всю ночь грела ему для чего-то припарки; под утро вдруг заснул, проспал четыре часа и проснулся в сильнейшем и беспорядочном припадке ипохондрии, который и кончился ссорой с Ипполитом и «проклятием дому сему». Заметили тоже, что в эти три дня он беспрерывно впадал в сильнейшее честолюбие, а вследствие того и в необыкновенную обидчивость. Коля же настаивал, уверяя мать, что всё это тоска по хмельном, а может, и по Лебедеве, с которым генерал необыкновенно сдружился в последнее время. Но три дня тому назад с Лебедевым он вдруг поссорился и разошелся в ужасной ярости; даже с князем была какая-то сцена. Коля просил у князя объяснения и стал наконец подозревать, что и тот чего-то как бы не хочет сказать ему. Если и происходил, как предполагал с совершенною вероятностью Ганя, какой-нибудь особенный разговор между Ипполитом и Ниной Александровной, то странно, что этот злой господин, которого Ганя так прямо назвал сплетником, не нашел удовольствия вразумить таким же образом и Колю. Очень может быть, что это был не такой уже злой «мальчишка», каким его очерчивал Ганя, говоря с сестрой, а злой какого-нибудь другого сорта; да и Нине Александровне вряд ли он сообщил какое-нибудь свое наблюдение единственно для того только, чтобы «разорвать ей сердце». Не забудем, что причины действий человеческих обыкновенно бесчисленно сложнее и разнообразнее, чем мы их всегда потом объясняем, и редко определенно очерчиваются. Всего лучше иногда рассказчику ограничиваться простым изложением событий. Так и поступим мы при дальнейшем разъяснении теперешней катастрофы с генералом; ибо как мы ни бились, а поставлены в решительную необходимость уделить и этому второстепенному лицу нашего рассказа несколько более внимания и места, чем до сих пор предполагали.

[¶2] The course of events had marched in the following order. When Lebedeff returned, in company with the general, after their expedition to town a few days since, for the purpose of investigation, he brought the prince no information whatever. If the latter had not himself been occupied with other thoughts and impressions at the time, he must have observed that Lebedeff not only was very uncommunicative, but even appeared anxious to avoid him. When the prince did give the matter a little attention, he recalled the fact that during these days he had always found Lebedeff to be in radiantly good spirits, when they happened to meet; and further, that the general and Lebedeff were always together. The two friends did not seem ever to be parted for a moment. Occasionally the prince heard loud talking and laughing upstairs, and once he detected the sound of a jolly soldier’s song going on above, and recognized the unmistakable bass of the general’s voice. But the sudden outbreak of song did not last; and for an hour afterwards the animated sound of apparently drunken conversation continued to be heard from above. At length there was the clearest evidence of a grand mutual embracing, and someone burst into tears. Shortly after this, however, there was a violent but short-lived quarrel, with loud talking on both sides. All these days Colia had been in a state of great mental preoccupation. Muishkin was usually out all day, and only came home late at night. On his return he was invariably informed that Colia had been looking for him. However, when they did meet, Colia never had anything particular to tell him, excepting that he was highly dissatisfied with the general and his present condition of mind and behaviour. “They drag each other about the place,” he said, “and get drunk together at the pub close by here, and quarrel in the street on the way home, and embrace one another after it, and don’t seem to part for a moment.” When the prince pointed out that there was nothing new about that, for that they had always behaved in this manner together, Colia did not know what to say; in fact he could not explain what it was that specially worried him, just now, about his father.

> Russian: События эти следовали одно за другим в таком порядке: Когда Лебедев, после поездки своей в Петербург для разыскания Фердыщенки, воротился в тот же день назад, вместе с генералом, то ничего особенного не сообщил князю. Если бы князь не был в то время слишком отвлечен и занят другими важными для него впечатлениями, то он мог бы скоро заметить, что и в следовавшие затем два дня Лебедев не только не представил ему никаких разъяснений, но даже, напротив, как бы сам избегал почему-то встречи с ним. Обратив наконец на это внимание, князь подивился, что в эти два дня, при случайных встречах с Лебедевым, он припоминал его не иначе, как в самом сияющем расположении духа, и всегда почти вместе с генералом. Оба друга не расставались уже ни на минуту. Князь слышал иногда доносившиеся к нему сверху громкие и быстрые разговоры, хохотливый, веселый спор; даже раз, очень поздно вечером, донеслись к нему звуки внезапно и неожиданно раздавшейся военно-вакхической песни, и он тотчас же узнал сиплый бас генерала. Но раздавшаяся песня не состоялась и вдруг смолкла. Затем около часа еще продолжался сильно одушевленный и по всем признакам пьяный разговор. Угадать можно было, что забавлявшиеся наверху друзья обнимались и кто-то наконец заплакал. Затем вдруг последовала сильная ссора, тоже быстро и скоро замолкшая. Всё это время Коля был в каком-то особенно озабоченном настроении. Князь большею частью не бывал дома и возвращался к себе иногда очень поздно; ему всегда докладывали, что Коля весь день искал его и спрашивал. Но при встречах Коля ничего не мог сказать особенного, кроме того, что решительно «недоволен» генералом и теперешним его поведением: «Таскаются, пьянствуют здесь недалеко в трактире, обнимаются и бранятся на улице, поджигают друг друга и расстаться не могут». Когда князь заметил ему, что и прежде то же самое чуть не каждый день было, то Коля решительно не знал, что на это ответить и как объяснить, в чем именно заключается настоящее его беспокойство.

[¶3] On the morning following the bacchanalian songs and quarrels recorded above, as the prince stepped out of the house at about eleven o’clock, the general suddenly appeared before him, much agitated.

> Russian: Наутро, после вакхической песни и ссоры, когда князь, часов около одиннадцати, выходил из дому, пред ним вдруг явился генерал, чрезвычайно чем-то взволнованный, почти потрясенный.

[¶4] “I have long sought the honour and opportunity of meeting you—much-esteemed Lef Nicolaievitch,” he murmured, pressing the prince’s hand very hard, almost painfully so; “long—very long.”

> Russian: — Давно искал чести и случая встретить вас, многоуважаемый Лев Николаевич, давно, очень давно, — пробормотал он, чрезвычайно крепко, почти до боли сжимая руку князя, — очень, очень давно.

[¶5] The prince begged him to step in and sit down.

> Russian: Князь попросил садиться.

[¶6] “No—I will not sit down,—I am keeping you, I see,—another time!—I think I may be permitted to congratulate you upon the realization of your heart’s best wishes, is it not so?”

> Russian: — Нет, не сяду, к тому же я вас задерживаю, я — в другой раз. Кажется, я могу при этом поздравить с... исполнением... желаний сердца.

[¶7] “What best wishes?”

> Russian: — Каких желаний сердца?

[¶8] The prince blushed. He thought, as so many in his position do, that nobody had seen, heard, noticed, or understood anything.

> Russian: Князь смутился. Ему, как и очень многим в его положении, казалось, что решительно никто ничего не видит, не догадывается и не понимает.

[¶9] “Oh—be easy, sir, be easy! I shall not wound your tenderest feelings. I’ve been through it all myself, and I know well how unpleasant it is when an outsider sticks his nose in where he is not wanted. I experience this every morning. I came to speak to you about another matter, though, an important matter. A very important matter, prince.”

> Russian: — Будьте покойны, будьте покойны! Не потревожу деликатнейших чувств. Сам испытывал и сам знаю, когда чужой... так сказать, нос... по пословице... лезет туда, куда его не спрашивают. Я это каждое утро испытываю. Я по другому делу пришел, по важному. По очень важному делу, князь.

[¶10] The latter requested him to take a seat once more, and sat down himself.

> Russian: Князь еще раз попросил сесть и сел сам.

[¶11] “Well—just for one second, then. The fact is, I came for advice. Of course I live now without any very practical objects in life; but, being full of self-respect, in which quality the ordinary Russian is so deficient as a rule, and of activity, I am desirous, in a word, prince, of placing myself and my wife and children in a position of—in fact, I want advice.”

> Russian: — Разве на одну секунду... Я пришел за советом. Я, конечно, живу без практических целей, но, уважая самого себя и... деловитость, в которой так манкирует русский человек, говоря вообще... желаю поставить себя, и жену мою, и детей моих в положение... одним словом, князь, я ищу совета.

[¶12] The prince commended his aspirations with warmth.

> Russian: Князь с жаром похвалил его намерение.

[¶13] “Quite so—quite so! But this is all mere nonsense. I came here to speak of something quite different, something very important, prince. And I have determined to come to you as to a man in whose sincerity and nobility of feeling I can trust like—like—are you surprised at my words, prince?”

> Russian: — Ну, это всё вздор, — быстро прервал генерал, — я, главное, не о том, я о другом, и о важном. И именно решился разъяснить вам, Лев Николаевич, как человеку, в искренности приема и в благородстве чувств которого я уверен, как... как... Вы не удивляетесь моим словам, князь?

[¶14] The prince was watching his guest, if not with much surprise, at all events with great attention and curiosity. The old man was very pale; every now and then his lips trembled, and his hands seemed unable to rest quietly, but continually moved from place to place. He had twice already jumped up from his chair and sat down again without being in the least aware of it. He would take up a book from the table and open it—talking all the while,—look at the heading of a chapter, shut it and put it back again, seizing another immediately, but holding it unopened in his hand, and waving it in the air as he spoke.

> Russian: Князь если не с особенным удивлением, то с чрезвычайным вниманием и любопытством следил за своим гостем. Старик был несколько бледен, губы его иногда слегка вздрагивали, руки как бы не могли найти спокойного места. Он сидел только несколько минут и уже раза два успел для чего-то вдруг подняться со стула и вдруг опять сесть, очевидно не обращая ни малейшего внимания на свои маневры. На столе лежали книги; он взял одну, продолжая говорить, заглянул в развернутую страницу, тотчас же опять сложил и положил на стол, схватил другую книгу, которую уже не развертывал, а продержал всё остальное время в правой руке, беспрерывно махая ею по воздуху.

[¶15] “But enough!” he cried, suddenly. “I see I have been boring you with my—”

> Russian: — Довольно! — вскричал он вдруг. — Вижу, что я вас сильно обеспокоил.

[¶16] “Not in the least—not in the least, I assure you. On the contrary, I am listening most attentively, and am anxious to guess—”

> Russian: — Да нисколько же, помилуйте, сделайте одолжение, я, напротив, вслушиваюсь и желаю догадаться...

[¶17] “Prince, I wish to place myself in a respectable position—I wish to esteem myself—and to—”

> Russian: — Князь! Я желаю поставить себя в положение уважаемое... я желаю уважать самого себя и... права мои.

[¶18] “My dear sir, a man of such noble aspirations is worthy of all esteem by virtue of those aspirations alone.”

> Russian: — Человек с таким желанием уже тем одним достоин всякого уважения.

[¶19] The prince brought out his “copy-book sentence” in the firm belief that it would produce a good effect. He felt instinctively that some such well-sounding humbug, brought out at the proper moment, would soothe the old man’s feelings, and would be specially acceptable to such a man in such a position. At all hazards, his guest must be despatched with heart relieved and spirit comforted; that was the problem before the prince at this moment.

> Russian: Князь высказал свою фразу из прописей в твердой уверенности, что она произведет прекрасное действие. Он как-то инстинктивно догадался, что какою-нибудь подобною пустозвонною, но приятною фразой, сказанною кстати, можно вдруг покорить и умирить душу такого человека и особенно в таком положении, как генерал. Во всяком случае, надо было отпустить такого гостя с облегченным сердцем, и в том была задача.

[¶20] The phrase flattered the general, touched him, and pleased him mightily. He immediately changed his tone, and started off on a long and solemn explanation. But listen as he would, the prince could make neither head nor tail of it. The general spoke hotly and quickly for ten minutes; he spoke as though his words could not keep pace with his crowding thoughts. Tears stood in his eyes, and yet his speech was nothing but a collection of disconnected sentences, without beginning and without end—a string of unexpected words and unexpected sentiments—colliding with one another, and jumping over one another, as they burst from his lips.

> Russian: Фраза польстила, тронула и очень понравилась: генерал вдруг расчувствовался, мгновенно переменил тон и пустился в восторженно-длинные объяснения. Но как ни напрягался князь, как ни вслушивался, он буквально ничего не мог понять. Генерал говорил минут десять, горячо, быстро, как бы не успевая выговаривать свои теснившиеся толпой мысли; даже слезы заблистали под конец в его глазах, но все-таки это были одни фразы без начала и конца, неожиданные слова и неожиданные мысли, быстро и неожиданно прорывавшиеся и перескакивавшие одна чрез другую.

[¶21] “Enough!” he concluded at last, “you understand me, and that is the great thing. A heart like yours cannot help understanding the sufferings of another. Prince, you are the ideal of generosity; what are other men beside yourself? But you are young—accept my blessing! My principal object is to beg you to fix an hour for a most important conversation—that is my great hope, prince. My heart needs but a little friendship and sympathy, and yet I cannot always find means to satisfy it.”

> Russian: — Довольно! Вы меня поняли, и я спокоен, — заключил он вдруг, вставая, — сердце, как ваше, не может не понять страждущего. Князь, вы благородны, как идеал! Что пред вами другие? Но вы молоды, и я благословляю вас. В конце концов я пришел вас просить назначить мне час для важного разговора, и вот в чем главнейшая надежда моя. Я ищу одной дружбы и сердца, князь; я никогда не мог сладить с требованиями моего сердца.

[¶22] “But why not now? I am ready to listen, and—”

> Russian: — Но почему же не сейчас? Я готов выслушать...

[¶23] “No, no—prince, not now! Now is a dream! And it is too, too important! It is to be the hour of Fate to me—_my own_ hour. Our interview is not to be broken in upon by every chance comer, every impertinent guest—and there are plenty of such stupid, impertinent fellows”—(he bent over and whispered mysteriously, with a funny, frightened look on his face)—“who are unworthy to tie your shoe, prince. I don’t say _mine_, mind—you will understand me, prince. Only _you_ understand me, prince—no one else. _He_ doesn’t understand me, he is absolutely—_absolutely_ unable to sympathize. The first qualification for understanding another is Heart.”

> Russian: — Нет, князь нет! — горячо прервал генерал, — не сейчас! Сейчас есть мечта! Это слишком, слишком важно, слишком важно! Этот час разговора будет часом окончательной судьбы. Это будет час _мой,_ и я бы не желал, чтобы нас мог прервать в такую святую минуту первый вошедший, первый наглец, и нередко такой наглец, — нагнулся он вдруг к князю со странным, таинственным и почти испуганным шепотом, — такой наглец, который не стоит каблука... с ноги вашей, возлюбленный князь! О, я не говорю: с моей ноги! Особенно заметьте себе, что я не упоминал про мою ногу; ибо слишком уважаю себя, чтобы высказать это без обиняков; но только вы один и способны понять, что, отвергая в таком случае и мой каблук, я выказываю, может быть, чрезвычайную гордость достоинства. Кроме вас, никто другой не поймет, а _он_ во главе всех других. _Он_ ничего не понимает, князь; совершенно, совершенно не способен понять! Нужно иметь сердце, чтобы понять!

[¶24] The prince was rather alarmed at all this, and was obliged to end by appointing the same hour of the following day for the interview desired. The general left him much comforted and far less agitated than when he had arrived. At seven in the evening, the prince sent to request Lebedeff to pay him a visit. Lebedeff came at once, and “esteemed it an honour,” as he observed, the instant he entered the room. He acted as though there had never been the slightest suspicion of the fact that he had systematically avoided the prince for the last three days. He sat down on the edge of his chair, smiling and making faces, and rubbing his hands, and looking as though he were in delighted expectation of hearing some important communication, which had been long guessed by all. The prince was instantly covered with confusion; for it appeared to be plain that everyone expected something of him—that everyone looked at him as though anxious to congratulate him, and greeted him with hints, and smiles, and knowing looks. Keller, for instance, had run into the house three times of late, “just for a moment,” and each time with the air of desiring to offer his congratulations. Colia, too, in spite of his melancholy, had once or twice begun sentences in much the same strain of suggestion or insinuation.

> Russian: Под конец князь почти испугался и назначил генералу свидание на завтра в этот же час. Тот вышел с бодростью, чрезвычайно утешенный и почти успокоенный. Вечером, в седьмом часу, князь послал попросить к себе на минутку Лебедева. Лебедев явился с чрезвычайною поспешностью, «за честь почитая», как он тотчас же и начал при входе; как бы и тени не было того, что он три дня точно прятался и видимо избегал встречи с князем. Он сел на край стула, с гримасами, с улыбками, со смеющимися и выглядывающими глазками, с потиранием рук и с видом наивнейшего ожидания что-нибудь услышать вроде какого-нибудь капитального сообщения, давно ожидаемого и всеми угаданного. Князя опять покоробило; ему становилось ясным, что все вдруг стали чего-то ждать от него, что все взглядывают на него, как бы желая его с чем-то поздравить, с намеками, улыбками и подмигиваниями. Келлер уже раза три забегал на минутку, и тоже с видимым желанием поздравить: начинал каждый раз восторженно и неясно, ничего не оканчивал и быстро стушевывался. (Он где-то особенно сильно запил в последние дни и гремел в какой-то биллиардной). Даже Коля, несмотря на свою грусть, тоже начинал раза два о чем-то неясно заговаривать с князем.

[¶25] The prince, however, immediately began, with some show of annoyance, to question Lebedeff categorically, as to the general’s present condition, and his opinion thereon. He described the morning’s interview in a few words.

> Russian: Князь прямо и несколько раздражительно спросил Лебедева, что думает он о теперешнем состоянии генерала и почему тот в таком беспокойстве? В нескольких словах он рассказал ему давешнюю сцену.

[¶26] “Everyone has his worries, prince, especially in these strange and troublous times of ours,” Lebedeff replied, drily, and with the air of a man disappointed of his reasonable expectations.

> Russian: — Всякий имеет свое беспокойство, князь, и... особенно в наш странный и беспокойный век-с; так-с, — с некоторою сухостью ответил Лебедев и обиженно замолк, с видом человека, сильно обманутого в своих ожиданиях.

[¶27] “Dear me, what a philosopher you are!” laughed the prince.

> Russian: — Какая философия! — усмехнулся князь.

[¶28] “Philosophy is necessary, sir—very necessary—in our day. It is too much neglected. As for me, much esteemed prince, I am sensible of having experienced the honour of your confidence in a certain matter up to a certain point, but never beyond that point. I do not for a moment complain—”

> Russian: — Философия нужна-с, очень бы нужна была-с в нашем веке, в практическом приложении, но ею пренебрегают-с, вот что-с. С моей стороны, многоуважаемый князь, я хоть и бывал почтен вашею ко мне доверчивостью в некотором известном вам пункте-с, но до известной лишь степени и никак не далее обстоятельств, касавшихся собственно одного того пункта... Это я понимаю и нисколько не жалуюсь.

[¶29] “Lebedeff, you seem to be angry for some reason!” said the prince.

> Russian: — Лебедев, вы как будто за что-то сердитесь?

[¶30] “Not the least bit in the world, esteemed and revered prince! Not the least bit in the world!” cried Lebedeff, solemnly, with his hand upon his heart. “On the contrary, I am too painfully aware that neither by my position in the world, nor by my gifts of intellect and heart, nor by my riches, nor by any former conduct of mine, have I in any way deserved your confidence, which is far above my highest aspirations and hopes. Oh no, prince; I may serve you, but only as your humble slave! I am not angry, oh no! Not angry; pained perhaps, but nothing more. “My dear Lebedeff, I—” “Oh, nothing more, nothing more! I was saying to myself but now... ‘I am quite unworthy of friendly relations with him,’ say I; ‘but perhaps as landlord of this house I may, at some future date, in his good time, receive information as to certain imminent and much to be desired changes—’”

> Russian: — Нисколько, нимало, многоуважаемый и лучезарнейший князь, нимало! — восторженно вскричал Лебедев, прикладывая руку к сердцу, — а, напротив, именно и тотчас постиг, что ни положением в свете, ни развитием ума и сердца, ни накоплением богатств, ни прежним поведением моим, ниже познаниями, — ничем вашей почтенной и высоко предстоящей надеждам моим доверенности не заслуживаю; а что если и могу служить вам, то как раб и наемщик, не иначе... я не сержусь, а грущу-с. — Лукьян Тимофеич, помилуйте! — Не иначе! Так и теперь, так и в настоящем случае! Встречая вас и следя за вами сердцем и мыслью, говорил сам себе: дружеских сообщений я недостоин, но в качестве хозяина квартиры, может быть, и могу получить в надлежащее время, к ожидаемому сроку, так сказать, предписание, или много что уведомление, ввиду известных предстоящих и ожидаемых изменений...

[¶31] So saying Lebedeff fixed the prince with his sharp little eyes, still in hope that he would get his curiosity satisfied.

> Russian: Выговаривая это, Лебедев так и впился своими востренькими глазками в глядевшего на него с изумлением князя; он всё еще был в надежде удовлетворить свое любопытство.

[¶32] The prince looked back at him in amazement. “I don’t understand what you are driving at!” he cried, almost angrily, “and, and—what an intriguer you are, Lebedeff!” he added, bursting into a fit of genuine laughter.

> Russian: — Решительно ничего не понимаю, — вскричал князь чуть ли не с гневом, — и... вы ужаснейший интриган! — рассмеялся он вдруг самым искренним смехом.

[¶33] Lebedeff followed suit at once, and it was clear from his radiant face that he considered his prospects of satisfaction immensely improved.

> Russian: Мигом рассмеялся и Лебедев, и просиявший взгляд его так и выразил, что надежды его прояснились и даже удвоились.

[¶34] “And do you know,” the prince continued, “I am amazed at your naive ways, Lebedeff! Don’t be angry with me—not only yours, everybody else’s also! You are waiting to hear something from me at this very moment with such simplicity that I declare I feel quite ashamed of myself for having nothing whatever to tell you. I swear to you solemnly, that there is nothing to tell. There! Can you take that in?” The prince laughed again.

> Russian: — И знаете, что я вам скажу, Лукьян Тимофеич? Вы только на меня не сердитесь, а я удивляюсь вашей наивности, да и не одной вашей! Вы с такою наивностью чего-то от меня ожидаете, вот именно теперь, в эту минуту, что мне даже совестно и стыдно пред вами, что у меня нет ничего, чтоб удовлетворить вас; но клянусь же вам, что решительно нет ничего, можете себе это представить! Князь опять засмеялся.

[¶35] Lebedeff assumed an air of dignity. It was true enough that he was sometimes naive to a degree in his curiosity; but he was also an excessively cunning gentleman, and the prince was almost converting him into an enemy by his repeated rebuffs. The prince did not snub Lebedeff’s curiosity, however, because he felt any contempt for him; but simply because the subject was too delicate to talk about. Only a few days before he had looked upon his own dreams almost as crimes. But Lebedeff considered the refusal as caused by personal dislike to himself, and was hurt accordingly. Indeed, there was at this moment a piece of news, most interesting to the prince, which Lebedeff knew and even had wished to tell him, but which he now kept obstinately to himself.

> Russian: Лебедев приосанился. Это правда, что он бывал иногда даже слишком наивен и назойлив в своем любопытстве; но в то же время это был человек довольно хитрый и извилистый, а в некоторых случаях даже слишком коварно-молчаливый; беспрерывными отталкиваниями князь почти приготовил в нем себе врага. Но отталкивал его князь не потому, что его презирал, а потому, что тема любопытства его была деликатна. На некоторые мечты свои князь смотрел еще назад тому несколько дней как на преступление, а Лукьян Тимофеич принимал отказы князя за одно лишь личное к себе отвращение и недоверчивость, уходил с сердцем уязвленным и ревновал к князю не только Колю и Келлера, но даже собственную дочь свою, Веру Лукьяновну. Даже в самую эту минуту он, может быть, мог бы и желал искренно сообщить князю одно в высшей степени интересное для князя известие, но мрачно замолк и не сообщил.

[¶36] “And what can I do for you, esteemed prince? Since I am told you sent for me just now,” he said, after a few moments’ silence.

> Russian: — Чем же, собственно, могу услужить вам, многоуважаемый князь, так как все-таки вы меня теперь... кликнули? — проговорил он наконец после некоторого молчания.

[¶37] “Oh, it was about the general,” began the prince, waking abruptly from the fit of musing which he too had indulged in “and—and about the theft you told me of.”

> Russian: — Да вот я, собственно, о генерале, — встрепенулся князь, тоже на минутку задумавшийся, — и... насчет вашей этой покражи, о которой вы мне сообщили...

[¶38] “That is—er—about—what theft?”

> Russian: — Это насчет чего же-с?

[¶39] “Oh come! just as if you didn’t understand, Lukian Timofeyovitch! What are you up to? I can’t make you out! The money, the money, sir! The four hundred roubles that you lost that day. You came and told me about it one morning, and then went off to Petersburg. There, _now_ do you understand?”

> Russian: — Ну вот, точно вы теперь меня и не понимаете! Ах, боже, что, Лукьян Тимофеич, у вас всё за роли! Деньги, деньги, четыреста рублей, которые вы тогда потеряли, в бумажнике, и про которые приходили сюда рассказывать, поутру, отправляясь в Петербург, — поняли наконец?

[¶40] “Oh—h—h! You mean the four hundred roubles!” said Lebedeff, dragging the words out, just as though it had only just dawned upon him what the prince was talking about. “Thanks very much, prince, for your kind interest—you do me too much honour. I found the money, long ago!”

> Russian: — Ах, это вы про те четыреста рублей! — протянул Лебедев, точно лишь сейчас только догадался. — Благодарю вас, князь, за ваше искреннее участие; оно слишком для меня лестно, но... я их нашел-с, и давно уже.

[¶41] “You found it? Thank God for that!”

> Russian: — Нашли! Ах, слава богу!

[¶42] “Your exclamation proves the generous sympathy of your nature, prince; for four hundred roubles—to a struggling family man like myself—is no small matter!”

> Russian: — Восклицание с вашей стороны благороднейшее, ибо четыреста рублей — слишком немаловажное дело для бедного, живущего тяжким трудом человека, с многочисленным семейством сирот...

[¶43] “I didn’t mean that; at least, of course, I’m glad for your sake, too,” added the prince, correcting himself, “but—how did you find it?” “Very simply indeed! I found it under the chair upon which my coat had hung; so that it is clear the purse simply fell out of the pocket and on to the floor!”

> Russian: — Да я ведь не про то! Конечно, я и тому рад, что вы нашли, — поправился поскорее князь, — но... как же вы нашли? — Чрезвычайно просто-с, нашел под стулом, на котором был повешен сюртук, так что, очевидно, бумажник скользнул из кармана на пол.

[¶44] “Under the chair? Impossible! Why, you told me yourself that you had searched every corner of the room? How could you not have looked in the most likely place of all?”

> Russian: — Как под стул? Не может быть, ведь вы же мне говорили, что во всех углах обыскивали; как же вы в этом самом главном месте просмотрели?

[¶45] “Of course I looked there,—of course I did! Very much so! I looked and scrambled about, and felt for it, and wouldn’t believe it was not there, and looked again and again. It is always so in such cases. One longs and expects to find a lost article; one sees it is not there, and the place is as bare as one’s palm; and yet one returns and looks again and again, fifteen or twenty times, likely enough!”

> Russian: — То-то и есть что смотрел-с! Слишком, слишком хорошо помню, что смотрел-с! На карачках ползал, щупал на этом месте руками, отставив стул, собственным глазам своим не веруя: и вижу, что нет ничего, пустое и гладкое место, вот как моя ладонь-с, а все-таки продолжаю щупать. Подобное малодушие-с всегда повторяется с человеком, когда уж очень хочется отыскать... при значительных и печальных пропажах-с: и видит, что нет ничего, место пустое, а все-таки раз пятнадцать в него заглянет.

[¶46] “Oh, quite so, of course. But how was it in your case?—I don’t quite understand,” said the bewildered prince. “You say it wasn’t there at first, and that you searched the place thoroughly, and yet it turned up on that very spot!”

> Russian: — Да, положим; только как же это, однако?.. Я всё не понимаю, — бормотал князь, сбитый с толку, — прежде, вы говорили, тут не было, и вы на этом месте искали, а тут вдруг очутилось?

[¶47] “Yes, sir—on that very spot.” The prince gazed strangely at Lebedeff. “And the general?” he asked, abruptly.

> Russian: — А тут вдруг и очутилось-с. Князь странно посмотрел на Лебедева. — А генерал? — вдруг спросил он.

[¶48] “The—the general? How do you mean, the general?” said Lebedeff, dubiously, as though he had not taken in the drift of the prince’s remark.

> Russian: — То есть что же-с, генерал-с? — не понял опять Лебедев.

[¶49] “Oh, good heavens! I mean, what did the general say when the purse turned up under the chair? You and he had searched for it together there, hadn’t you?”

> Russian: — Ах, боже мой! Я спрашиваю, что сказал генерал, когда вы отыскали под стулом бумажник? Ведь вы же вместе прежде отыскивали.

[¶50] “Quite so—together! But the second time I thought better to say nothing about finding it. I found it alone.” “But—why in the world—and the money? Was it all there?” “I opened the purse and counted it myself; right to a single rouble.”

> Russian: — Прежде вместе-с. Но в этот раз я, признаюсь, промолчал-с и предпочел не объявлять ему, что бумажник уже отыскан мною, наедине. — По... почему же? А деньги целы? — Я раскрывал бумажник; все целы, до единого даже рубля-с.

[¶51] “I think you might have come and told me,” said the prince, thoughtfully.

> Russian: — Хоть бы мне-то пришли сказать, — задумчиво заметил князь.

[¶52] “Oh—I didn’t like to disturb you, prince, in the midst of your private and doubtless most interesting personal reflections. Besides, I wanted to appear, myself, to have found nothing. I took the purse, and opened it, and counted the money, and shut it and put it down again under the chair.”

> Russian: — Побоялся лично обеспокоить, князь, при ваших личных и, может быть, чрезвычайных, так сказать, впечатлениях; а кроме того, я и сам-то-с принял вид, что как бы и не находил ничего. Бумажник развернул, осмотрел, потом закрыл да и опять под стул положил.

[¶53] “What in the world for?”

> Russian: — Да для чего же?

[¶54] “Oh, just out of curiosity,” said Lebedeff, rubbing his hands and sniggering.

> Russian: — Т-так-с; из дальнейшего любопытства-с, — хихикнул вдруг Лебедев, потирая руки.

[¶55] “What, it’s still there then, is it? Ever since the day before yesterday?” “Oh no! You see, I was half in hopes the general might find it. Because if I found it, why should not he too observe an object lying before his very eyes? I moved the chair several times so as to expose the purse to view, but the general never saw it. He is very absent just now, evidently. He talks and laughs and tells stories, and suddenly flies into a rage with me, goodness knows why.”

> Russian: — Так он и теперь там лежит, с третьего дня? — О нет-с; пролежал только сутки. Я, видите ли, отчасти хотел, чтоб и генерал отыскал-с. Потому что, если я наконец нашел, так почему же и генералу не заметить предмет, так сказать бросающийся в глаза, торчащий из-под стула. Я несколько раз поднимал этот стул и переставлял, так что бумажник уже совсем на виду оказывался, но генерал никак не замечал, и так продолжалось целые сутки. Очень уж он, видно, рассеян теперь, и не разберешь; говорит, рассказывает, смеется, хохочет, а то вдруг ужасно на меня рассердится, не знаю почему-с. Стали мы наконец выходить из комнаты, я дверь нарочно отпертою и оставляю; он таки поколебался, хотел что-то сказать, вероятно за бумажник с такими деньгами испугался, но ужасно вдруг рассердился и ничего не сказал-с; двух шагов по улице не прошли, он меня бросил и ушел в другую сторону. Вечером только в трактире сошлись.

[¶56] “Well, but—have you taken the purse away now?”

> Russian: — Но наконец вы все-таки взяли из-под стула бумажник?

[¶57] “No, it disappeared from under the chair in the night.”

> Russian: — Нет-с; в ту же ночь он из-под стула пропал-с.

[¶58] “Where is it now, then?”

> Russian: — Так где же он теперь-то?

[¶59] “Here,” laughed Lebedeff, at last, rising to his full height and looking pleasantly at the prince, “here, in the lining of my coat. Look, you can feel it for yourself, if you like!”

> Russian: — Да здесь-с, — засмеялся вдруг Лебедев, подымаясь во весь рост со стула и приятно смотря на князя, — очутился вдруг здесь, в поле собственного моего сюртука. Вот, извольте сами посмотреть, ощупайте-с.

[¶60] Sure enough there was something sticking out of the front of the coat—something large. It certainly felt as though it might well be the purse fallen through a hole in the pocket into the lining.

> Russian: Действительно, в левой поле сюртука, прямо спереди, на самом виду, образовался как бы целый мешок, и на ощупь тотчас же можно было угадать, что тут кожаный бумажник, провалившийся туда из прорвавшегося кармана.

[¶61] “I took it out and had a look at it; it’s all right. I’ve let it slip back into the lining now, as you see, and so I have been walking about ever since yesterday morning; it knocks against my legs when I walk along.”

> Russian: — Вынимал и смотрел-с, всё цело-с. Опять опустил и так со вчерашнего утра и хожу, в поле ношу, по ногам даже бьет.

[¶62] “H’m! and you take no notice of it?”

> Russian: — А вы и не примечаете?

[¶63] “Quite so, I take no notice of it. Ha, ha! and think of this, prince, my pockets are always strong and whole, and yet, here in one night, is a huge hole. I know the phenomenon is unworthy of your notice; but such is the case. I examined the hole, and I declare it actually looks as though it had been made with a pen-knife, a most improbable contingency.”

> Russian: — А я и не примечаю-с, хе-хе! И представьте себе, многоуважаемый князь, — хотя предмет и недостоин такого особенного внимания вашего, — всегда-то карманы у меня целехоньки, а тут вдруг в одну ночь такая дыра! Стал высматривать любопытнее, — как бы перочинным ножичком кто прорезал; невероятно почти-с?

[¶64] “And—and—the general?”

> Russian: — А... генерал?

[¶65] “Ah, very angry all day, sir; all yesterday and all today. He shows decided bacchanalian predilections at one time, and at another is tearful and sensitive, but at any moment he is liable to paroxysms of such rage that I assure you, prince, I am quite alarmed. I am not a military man, you know. Yesterday we were sitting together in the tavern, and the lining of my coat was—quite accidentally, of course—sticking out right in front. The general squinted at it, and flew into a rage. He never looks me quite in the face now, unless he is very drunk or maudlin; but yesterday he looked at me in such a way that a shiver went all down my back. I intend to find the purse tomorrow; but till then I am going to have another night of it with him.”

> Russian: — Целый день сердился, и вчера и сегодня; ужасно недоволен-с; то радостен и вакхичен даже до льстивости, то чувствителен даже до слез, а то вдруг рассердится, да так, что я даже и струшу-с, ей-богу-с; я, князь, все-таки человек не военный-с. Вчера в трактире сидим, а у меня как бы невзначай пола выставилась на самый вид, гора горой; косится он, сердится. Прямо в глаза он мне теперь давно уже не глядит-с, разве когда уж очень хмелен или расчувствуется; но вчера раза два так поглядел, что просто мороз по спине прошел. Я, впрочем, завтра намерен бумажник найти, а до завтра еще с ним вечерок погуляю.

[¶66] “What’s the good of tormenting him like this?” cried the prince.

> Russian: — За что вы так его мучаете? — вскричал князь.

[¶67] “I don’t torment him, prince, I don’t indeed!” cried Lebedeff, hotly. “I love him, my dear sir, I esteem him; and believe it or not, I love him all the better for this business, yes—and value him more.”

> Russian: — Не мучаю, князь, не мучаю, — с жаром подхватил Лебедев, — я искренно его люблю-с и... уважаю-с; а теперь, вот верьте не верьте, он еще дороже мне стал-с; еще более стал ценить-с!

[¶68] Lebedeff said this so seriously that the prince quite lost his temper with him.

> Russian: Лебедев проговорил всё это до того серьезно и искренно, что князь пришел даже в негодование.

[¶69] “Nonsense! love him and torment him so! Why, by the very fact that he put the purse prominently before you, first under the chair and then in your lining, he shows that he does not wish to deceive you, but is anxious to beg your forgiveness in this artless way. Do you hear? He is asking your pardon. He confides in the delicacy of your feelings, and in your friendship for him. And you can allow yourself to humiliate so thoroughly honest a man!”

> Russian: — Любите, а так мучаете! Помилуйте, да уж тем одним, что он так на вид положил вам пропажу, под стул да в сюртук, уж этим одним он вам прямо показывает, что не хочет с вами хитрить, а простодушно у вас прощения просит. Слышите: прощения просит! Он на деликатность чувств ваших, стало быть, надеется; стало быть, верит в дружбу вашу к нему. А вы до такого унижения доводите такого... честнейшего человека!

[¶70] “Thoroughly honest, quite so, prince, thoroughly honest!” said Lebedeff, with flashing eyes. “And only you, prince, could have found so very appropriate an expression. I honour you for it, prince. Very well, that’s settled; I shall find the purse now and not tomorrow. Here, I find it and take it out before your eyes! And the money is all right. Take it, prince, and keep it till tomorrow, will you? Tomorrow or next day I’ll take it back again. I think, prince, that the night after its disappearance it was buried under a bush in the garden. So I believe—what do you think of that?”

> Russian: — Честнейшего, князь, честнейшего! — подхватил Лебедев, сверкая глазами, — и именно только вы одни, благороднейший князь, в состоянии были такое справедливое слово сказать! За это-то я и предан вам даже до обожания-с, хоть и прогнил от разных пороков! Решено! Отыскиваю бумажник теперь же, сейчас же, а не завтра; вот, вынимаю его в ваших глазах-с; вот он; вот и деньги все налицо; вот, возьмите, благороднейший князь, возьмите и сохраните до завтра. Завтра или послезавтра возьму-с; а знаете, князь, очевидно, что у меня где-нибудь в садике, под камушком, пролежали в первую-то ночь пропажи-с; как вы думаете?

[¶71] “Well, take care you don’t tell him to his face that you have found the purse. Simply let him see that it is no longer in the lining of your coat, and form his own conclusions.”

> Russian: — Смотрите же, не говорите ему так прямо в глаза, что бумажник нашли. Пусть просто-запросто он увидит, что в поле больше нет ничего, и поймет.

[¶72] “Do you think so? Had I not just better tell him I have found it, and pretend I never guessed where it was?”

> Russian: — Так ли-с? Не лучше ли сказать, что нашел-с, и притвориться, что до сих пор не догадывался?

[¶73] “No, I don’t think so,” said the prince, thoughtfully; “it’s too late for that—that would be dangerous now. No, no! Better say nothing about it. Be nice with him, you know, but don’t show him—oh, _you_ know well enough—”

> Russian: — Н-нет, — задумался князь, — н-нет, теперь уже поздно; это опаснее; право, лучше не говорите! А с ним будьте ласковы, но... не слишком делайте вид, и... и... знаете...

[¶74] “I know, prince, of course I know, but I’m afraid I shall not carry it out; for to do so one needs a heart like your own. He is so very irritable just now, and so proud. At one moment he will embrace me, and the next he flies out at me and sneers at me, and then I stick the lining forward on purpose. Well, _au revoir_, prince, I see I am keeping you, and boring you, too, interfering with your most interesting private reflections.”

> Russian: — Знаю, князь, знаю, то есть знаю, что, пожалуй, и не выполню; ибо тут надо сердце такое, как ваше, иметь. Да к тому же и сам раздражителен и повадлив, слишком уж он свысока стал со мной иногда теперь обращаться; то хнычет и обнимается, а то вдруг начнет унижать и презрительно издеваться; ну, тут я возьму да нарочно полу-то и выставлю, хе-хе! До свиданья, князь, ибо очевидно задерживаю и мешаю, так сказать, интереснейшим чувствам...

[¶75] “Now, do be careful! Secrecy, as before!”

> Russian: — Но, ради бога, прежний секрет!

[¶76] “Oh, silence isn’t the word! Softly, softly!”

> Russian: — Тихими стопами-с, тихими стопами-с!

[¶77] But in spite of this conclusion to the episode, the prince remained as puzzled as ever, if not more so. He awaited next morning’s interview with the general most impatiently.

> Russian: Но хоть дело было и кончено, а князь остался озабочен чуть ли не более прежнего. Он с нетерпением ждал завтрашнего свидания с генералом.

## 42. Part Four · Chapter IV

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/42/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/42/#p-N

[¶0] The time appointed was twelve o’clock, and the prince, returning home unexpectedly late, found the general waiting for him. At the first glance, he saw that the latter was displeased, perhaps because he had been kept waiting. The prince apologized, and quickly took a seat. He seemed strangely timid before the general this morning, for some reason, and felt as though his visitor were some piece of china which he was afraid of breaking. On scrutinizing him, the prince soon saw that the general was quite a different man from what he had been the day before; he looked like one who had come to some momentous resolve. His calmness, however, was more apparent than real. He was courteous, but there was a suggestion of injured innocence in his manner.

> Russian: Назначенный час был двенадцатый, но князь совершенно неожиданно опоздал. Воротясь домой, он застал у себя ожидавшего его генерала. С первого взгляда заметил о«, что тот недоволен, и, может быть, именно тем, что пришлось подождать. Извинившись, князь поспешил сесть, но как-то странно робея, точно гость его был фарфоровый, а он поминутно боялся его разбить. Прежде он никогда не робел с генералом, да и в ум не приходило робеть. Скоро князь разглядел, что это совсем другой человек, чем вчера: вместо смятения и рассеянности проглядывала какая-то необыкновенная сдержанность; можно было заключить, что это человек, на что-то решившийся окончательно. Спокойствие, впрочем, было более наружное, чем на самом деле. Но во всяком случае, гость был даже благородно-развязен, хотя и со сдержанным достоинством; даже вначале обращался с князем как бы с видом некоторого снисхождения, — именно так, как бывают иногда благородно-развязны иные гордые, но несправедливо обиженные люди. Говорил ласково, хотя и не без некоторого прискорбия в выговоре.

[¶1] “I’ve brought your book back,” he began, indicating a book lying on the table. “Much obliged to you for lending it to me.”

> Russian: — Ваша книга, которую я брал у вас намедни, — значительно кивнул он на принесенную им и лежавшую на столе книгу, — благодарен.

[¶2] “Ah, yes. Well, did you read it, general? It’s curious, isn’t it?” said the prince, delighted to be able to open up conversation upon an outside subject.

> Russian: — Ах, да; прочли вы эту статью, генерал? Как вам понравилась? Ведь любопытна? — обрадовался князь возможности поскорее начать разговор попостороннее.

[¶3] “Curious enough, yes, but crude, and of course dreadful nonsense; probably the man lies in every other sentence.”

> Russian: — Любопытно, пожалуй, но грубо и, конечно, вздорно. Может, и ложь на каждом шагу.

[¶4] The general spoke with considerable confidence, and dragged his words out with a conceited drawl.

> Russian: Генерал говорил с апломбом и даже немного растягивая слова.

[¶5] “Oh, but it’s only the simple tale of an old soldier who saw the French enter Moscow. Some of his remarks were wonderfully interesting. Remarks of an eye-witness are always valuable, whoever he be, don’t you think so?” “Had I been the publisher I should not have printed it. As to the evidence of eye-witnesses, in these days people prefer impudent lies to the stories of men of worth and long service. I know of some notes of the year 1812, which—I have determined, prince, to leave this house, Mr. Lebedeff’s house.”

> Russian: — Ах, это такой простодушный рассказ; рассказ старого солдата-очевидца о пребывании французов в Москве; некоторые вещи прелесть. К тому же всякие записки очевидцев драгоценность, даже кто бы ни был очевидец. Не правда ли? — На месте редактора я бы не напечатал; что же касается вообще до записок очевидцев, то поверят скорее грубому лгуну, но забавнику, чем человеку достойному и заслуженному. Я знаю некоторые записки о двенадцатом годе, которые... Я принял решение, князь, я оставляю этот дом — дом господина Лебедева.

[¶6] The general looked significantly at his host.

> Russian: Генерал значительно поглядел на князя.

[¶7] “Of course you have your own lodging at Pavlofsk at—at your daughter’s house,” began the prince, quite at a loss what to say. He suddenly recollected that the general had come for advice on a most important matter, affecting his destiny.

> Russian: — Вы имеете свою квартиру, в Павловске, у... у дочери вашей... — проговорил князь, не зная, что сказать. Он вспомнил, что ведь генерал пришел за советом по чрезвычайному делу, от которого зависит судьба его.

[¶8] “At my wife’s; in other words, at my own place, my daughter’s house.”

> Russian: — У моей жены; другими словами, у себя и в доме моей дочери.

[¶9] “I beg your pardon, I—”

> Russian: — Извините, я...

[¶10] “I leave Lebedeff’s house, my dear prince, because I have quarrelled with this person. I broke with him last night, and am very sorry that I did not do so before. I expect respect, prince, even from those to whom I give my heart, so to speak. Prince, I have often given away my heart, and am nearly always deceived. This person was quite unworthy of the gift.”

> Russian: — Я оставляю дом Лебедева потому, милый князь, потому, что с этим человеком порвал; порвал вчера вечером, с раскаянием, что не раньше. Я требую уважения, князь, и желаю получать его даже и от тех лиц, которым дарю, так сказать, мое сердце. Князь, я часто дарю мое сердце и почти всегда бываю обманут. Этот человек был недостоин моего подарка.

[¶11] “There is much that might be improved in him,” said the prince, moderately, “but he has some qualities which—though amid them one cannot but discern a cunning nature—reveal what is often a diverting intellect.” The prince’s tone was so natural and respectful that the general could not possibly suspect him of any insincerity.

> Russian: — В нем много беспорядка, — сдержанно заметил князь, — и некоторые черты... но среди всего этого замечается сердце, хитрый, а иногда и забавный ум. Утонченность выражений, почтительный тон видимо польстили генералу, хотя он всё еще иногда взглядывал со внезапною недоверчивостью. Но тон князя был так натурален и искренен, что невозможно было усомниться.

[¶12] “Oh, that he possesses good traits, I was the first to show, when I very nearly made him a present of my friendship. I am not dependent upon his hospitality, and upon his house; I have my own family. I do not attempt to justify my own weakness. I have drunk with this man, and perhaps I deplore the fact now, but I did not take him up for the sake of drink alone (excuse the crudeness of the expression, prince); I did not make friends with him for that alone. I was attracted by his good qualities; but when the fellow declares that he was a child in 1812, and had his left leg cut off, and buried in the Vagarkoff cemetery, in Moscow, such a cock-and-bull story amounts to disrespect, my dear sir, to—to impudent exaggeration.”

> Russian: — Что в нем есть и хорошие качества, — подхватил генерал, — то я первый заявил об этом, чуть не подарив этому индивидууму дружбу мою. Не нуждаюсь же я в его доме и в его гостеприимстве, имея собственное семейство. Я свои пороки не оправдываю; я невоздержан; я пил с ним вино и теперь, может быть, плачу об этом. Но ведь не для одного же питья (извините, князь, грубость откровенности в человеке раздраженном), не для одного же питья я связался с ним? Меня именно прельстили, как вы говорите, качества. Но всё до известной черты, даже и качества; и если он вдруг, в глаза, имеет дерзость уверять, что в двенадцатом году, еще ребенком, в детстве, он лишился левой своей ноги и похоронил ее на Ваганьковском кладбище, в Москве, то уж это заходит за пределы, являет неуважение, показывает наглость...

[¶13] “Oh, he was very likely joking; he said it for fun.”

> Russian: — Может быть, это была только шутка для веселого смеха.

[¶14] “I quite understand you. You mean that an innocent lie for the sake of a good joke is harmless, and does not offend the human heart. Some people lie, if you like to put it so, out of pure friendship, in order to amuse their fellows; but when a man makes use of extravagance in order to show his disrespect and to make clear how the intimacy bores him, it is time for a man of honour to break off the said intimacy, and to teach the offender his place.”

> Russian: — Понимаю-с. Невинная ложь для веселого смеха, хотя бы и грубая, не обижает сердца человеческого. Иной и лжет-то, если хотите, из одной только дружбы, чтобы доставить тем удовольствие собеседнику; но если просвечивает неуважение, если именно, может быть, подобным неуважением хотят показать, что тяготятся связью, то человеку благородному остается лишь отвернуться и порвать связь, указав обидчику его настоящее место.

[¶15] The general flushed with indignation as he spoke.

> Russian: Генерал даже покраснел, говоря.

[¶16] “Oh, but Lebedeff cannot have been in Moscow in 1812. He is much too young; it is all nonsense.”

> Russian: — Да Лебедев и не мог быть в двенадцатом году в Москве; он слишком молод для этого; это смешно.

[¶17] “Very well, but even if we admit that he _was_ alive in 1812, can one believe that a French chasseur pointed a cannon at him for a lark, and shot his left leg off? He says he picked his own leg up and took it away and buried it in the cemetery. He swore he had a stone put up over it with the inscription: ‘Here lies the leg of Collegiate Secretary Lebedeff,’ and on the other side, ‘Rest, beloved ashes, till the morn of joy,’ and that he has a service read over it every year (which is simply sacrilege), and goes to Moscow once a year on purpose. He invites me to Moscow in order to prove his assertion, and show me his leg’s tomb, and the very cannon that shot him; he says it’s the eleventh from the gate of the Kremlin, an old-fashioned falconet taken from the French afterwards.”

> Russian: — Во-первых, это; но, положим, он тогда уже мог родиться; но как же уверять в глаза, что французский шассёр навел на него пушку и отстрелил ему ногу, так, для забавы; что он ногу эту поднял и отнес домой, потом похоронил ее на Ваганьковском кладбище и говорит, что поставил над нею памятник с надписью с одной стороны: «Здесь погребена нога коллежского секретаря Лебедева», а с другой: «Покойся, милый прах, до радостного утра», и что, наконец, служит ежегодно по ней панихиду (что уже святотатство) и для этого ежегодно ездит в Москву. В доказательство же зовет в Москву, чтобы показать и могилу, и даже ту самую французскую пушку в Кремле, попавшую в плен; уверяет, что одиннадцатая от ворот, французский фальконет прежнего устройства.

[¶18] “And, meanwhile both his legs are still on his body,” said the prince, laughing. “I assure you, it is only an innocent joke, and you need not be angry about it.”

> Russian: — И притом же ведь у него обе ноги целы, на виду! — засмеялся князь. — Уверяю вас, что это невинная шутка; не сердитесь.

[¶19] “Excuse me—wait a minute—he says that the leg we see is a wooden one, made by Tchernosvitoff.”

> Russian: — Но позвольте же и мне понимать-с; насчет ног на виду, — то это еще, положим, не совсем невероятно; уверяет, что нога черносвитовская...

[¶20] “They do say one can dance with those!”

> Russian: — Ах да, с черносвитовскою ногой, говорят, танцевать можно.

[¶21] “Quite so, quite so; and he swears that his wife never found out that one of his legs was wooden all the while they were married. When I showed him the ridiculousness of all this, he said, ‘Well, if you were one of Napoleon’s pages in 1812, you might let me bury my leg in the Moscow cemetery.’”

> Russian: — Совершенно знаю-с; Черносвитов, изобретя свою ногу, первым делом тогда забежал ко мне показать. Но черносвитовская нога изобретена несравненно позже... И к тому же уверяет, что даже покойница жена его в продолжение всего их брака не знала, что у него, у мужа ее, деревянная нога. «Если ты, говорит, когда я заметил ему все нелепости, — если ты в двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то и мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском».

[¶22] “Why, did you say—” began the prince, and paused in confusion.

> Russian: — А разве вы... — начал было князь и смутился.

[¶23] The general gazed at his host disdainfully.

> Russian: Генерал посмотрел на князя решительно свысока и чуть не с насмешкой.

[¶24] “Oh, go on,” he said, “finish your sentence, by all means. Say how odd it appears to you that a man fallen to such a depth of humiliation as I, can ever have been the actual eye-witness of great events. Go on, _I_ don’t mind! Has _he_ found time to tell you scandal about me?”

> Russian: — Договаривайте, князь, — особенно плавно протянул он, — договаривайте. Я снисходителен, говорите всё: признайтесь, что вам смешна даже мысль видеть пред собой человека в настоящем его унижении и... бесполезности и в то же время слышать, что этот человек был личным свидетелем... великих событий. _Он_ ничего еще не успел вам... насплетничать?

[¶25] “No, I’ve heard nothing of this from Lebedeff, if you mean Lebedeff.”

> Russian: — Нет; я ничего не слыхал от Лебедева, — если вы говорите про Лебедева...

[¶26] “H’m; I thought differently. You see, we were talking over this period of history. I was criticizing a current report of something which then happened, and having been myself an eye-witness of the occurrence—you are smiling, prince—you are looking at my face as if—”

> Russian: — Гм, я полагал напротив. Собственно, и разговор-то зашел вчера между нами всё по поводу этой... странной статьи в «Архиве». Я заметил ее нелепость, и так как я сам был личным свидетелем... вы улыбаетесь, князь, вы смотрите на мое лицо?

[¶27] “Oh no! not at all—I—”

> Russian: — Н-нет, я...

[¶28] “I am rather young-looking, I know; but I am actually older than I appear to be. I was ten or eleven in the year 1812. I don’t know my age exactly, but it has always been a weakness of mine to make it out less than it really is.”

> Russian: — Я моложав на вид, — тянул слова генерал, — но я несколько старее годами, чем кажусь в самом деле. В двенадцатом году я был лет десяти или одиннадцати. Лет моих я и сам хорошенько не знаю. В формуляре убавлено; я же имел слабость убавлять себе года и сам в продолжение жизни.

[¶29] “I assure you, general, I do not in the least doubt your statement. One of our living autobiographers states that when he was a small baby in Moscow in 1812 the French soldiers fed him with bread.”

> Russian: — Уверяю вас, генерал, что совсем не нахожу странным, что в двенадцатом году вы были в Москве, и... конечно, вы можете сообщить... так же как и все бывшие. Один из наших автобиографов начинает свою книгу именно тем, что в двенадцатом году его, грудного ребенка, в Москве, кормили хлебом французские солдаты.

[¶30] “Well, there you see!” said the general, condescendingly. “There is nothing whatever unusual about my tale. Truth very often appears to be impossible. I was a page—it sounds strange, I dare say. Had I been fifteen years old I should probably have been terribly frightened when the French arrived, as my mother was (who had been too slow about clearing out of Moscow); but as I was only just ten I was not in the least alarmed, and rushed through the crowd to the very door of the palace when Napoleon alighted from his horse.”

> Russian: — Вот видите, — снисходительно одобрил генерал, — случай со мной, конечно, выходит из обыкновенных, но не заключает в себе и ничего необычайного. Весьма часто правда кажется невозможною. Камер-паж! Странно слышать, конечно. Но приключение с десятилетним ребенком, может быть, именно объясняется его возрастом. С пятнадцатилетним того уже не было бы, и это непременно так, потому что пятнадцатилетний я бы не убежал из нашего деревянного дома, в Старой Басманной, в день вшествия Наполеона в Москву, от моей матери, опоздавшей выехать из Москвы и трепетавшей от страха. Пятнадцати лет и я бы струсил, а десяти я ничего не испугался и пробился сквозь толпу к самому даже крыльцу дворца, когда Наполеон слезал с лошади.

[¶31] “Undoubtedly, at ten years old you would not have felt the sense of fear, as you say,” blurted out the prince, horribly uncomfortable in the sensation that he was just about to blush.

> Russian: — Без сомнения, вы отлично заметили, что именно десяти лет можно было не испугаться... — поддакнул князь, робея и мучаясь мыслью, что сейчас покраснеет.

[¶32] “Of course; and it all happened so easily and naturally. And yet, were a novelist to describe the episode, he would put in all kinds of impossible and incredible details.”

> Russian: — Без сомнения, и всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле; возьмись за это дело романист, он наплетет небылиц и невероятностей.

[¶33] “Oh,” cried the prince, “I have often thought that! Why, I know of a murder, for the sake of a watch. It’s in all the papers now. But if some writer had invented it, all the critics would have jumped down his throat and said the thing was too improbable for anything. And yet you read it in the paper, and you can’t help thinking that out of these strange disclosures is to be gained the full knowledge of Russian life and character. You said that well, general; it is so true,” concluded the prince, warmly, delighted to have found a refuge from the fiery blushes which had covered his face.

> Russian: — О, это так! — вскричал князь. — Эта мысль и меня поражала, и даже недавно. Я знаю одно истинное убийство за часы, оно уже теперь в газетах. Пусть бы выдумал это сочинитель, — знатоки народной жизни и критики тотчас же крикнули бы, что это невероятно; а прочтя в газетах как факт, вы чувствуете, что из таких-то именно фактов поучаетесь русской действительности. Вы это прекрасно заметили, генерал! — с жаром закончил князь, ужасно обрадовавшись, что мог ускользнуть от явной краски в лице.

[¶34] “Yes, it’s quite true, isn’t it?” cried the general, his eyes sparkling with gratification. “A small boy, a child, would naturally realize no danger; he would shove his way through the crowds to see the shine and glitter of the uniforms, and especially the great man of whom everyone was speaking, for at that time all the world had been talking of no one but this man for some years past. The world was full of his name; I—so to speak—drew it in with my mother’s milk. Napoleon, passing a couple of paces from me, caught sight of me accidentally. I was very well dressed, and being all alone, in that crowd, as you will easily imagine...” “Oh, of course! Naturally the sight impressed him, and proved to him that not _all_ the aristocracy had left Moscow; that at least some nobles and their children had remained behind.”

> Russian: — Не правда ли? Не правда ли? — вскричал генерал, засверкав даже глазами от удовольствия. — Мальчик, ребенок, не понимающий опасности, пробирается сквозь толпу, чтоб увидеть блеск, мундиры, свиту и, наконец, великого человека, о котором так много накричали ему. Потому что тогда все, несколько лет сряду, только и кричали о нем. Мир был наполнен этим именем; я, так сказать, с молоком всосал. Наполеон, проходя в двух шагах, нечаянно различает мой взгляд; я же был в костюме барчонка, меня одевали хорошо. Один я такой, в этой толпе, согласитесь сами... — Без сомнения, это должно было его поразить и доказало ему, что не все выехали и что остались и дворяне с детьми.

[¶35] “Just so! just so! He wanted to win over the aristocracy! When his eagle eye fell on me, mine probably flashed back in response. ‘_Voilà un garçon bien éveillé! Qui est ton père?_’ I immediately replied, almost panting with excitement, ‘A general, who died on the battle-fields of his country!’ ‘_Le fils d’un boyard et d’un brave, pardessus le marché. J’aime les boyards. M’aimes-tu, petit?_’ “To this keen question I replied as keenly, ‘The Russian heart can recognize a great man even in the bitter enemy of his country.’ At least, I don’t remember the exact words, you know, but the idea was as I say. Napoleon was struck; he thought a minute and then said to his suite: ‘I like that boy’s pride; if all Russians think like this child, then—’ he didn’t finish, but went on and entered the palace. I instantly mixed with his suite, and followed him. I was already in high favour. I remember when he came into the first hall, the emperor stopped before a portrait of the Empress Katherine, and after a thoughtful glance remarked, ‘That was a great woman,’ and passed on. “Well, in a couple of days I was known all over the palace and the Kremlin as ‘le petit boyard.’ I only went home to sleep. They were nearly out of their minds about me at home. A couple of days after this, Napoleon’s page, De Bazancour, died; he had not been able to stand the trials of the campaign. Napoleon remembered me; I was taken away without explanation; the dead page’s uniform was tried on me, and when I was taken before the emperor, dressed in it, he nodded his head to me, and I was told that I was appointed to the vacant post of page. “Well, I was glad enough, for I had long felt the greatest sympathy for this man; and then the pretty uniform and all that—only a child, you know—and so on. It was a dark green dress coat with gold buttons—red facings, white trousers, and a white silk waistcoat—silk stockings, shoes with buckles, and top-boots if I were riding out with his majesty or with the suite. “Though the position of all of us at that time was not particularly brilliant, and the poverty was dreadful all round, yet the etiquette at court was strictly preserved, and the more strictly in proportion to the growth of the forebodings of disaster.”

> Russian: — Именно, именно! Он хотел привлечь бояр! Когда он бросил на меня свой орлиный взгляд, мои глаза, должно быть, сверкнули в ответ ему. «Voilà un garçon bien éveillé! Qui est ton père?». Я тотчас отвечал ему, почти задыхаясь от волнения: «Генерал, умерший на полях своего отечества». — «Le fils d’un boyard et d’un brave pardessus le marché! J’aime les boyards. M’aimes-tu, petit?». На этот быстрый вопрос я так же быстро ответил: «Русское сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого человека!». То есть, собственно, не помню, буквально ли я так выразился... я был ребенок... но смысл наверно был тот! Наполеон был поражен, он подумал и сказал своей свите: «Я люблю гордость этого ребенка! Но если все русские мыслят, как это дитя, то...» — он не договорил и вошел во дворец. Я тотчас же вмешался в свиту и побежал за ним. В свите уже расступались предо мной и смотрели на меня как на фаворита. Но всё это только мелькнуло... Помню только, что, войдя в первую залу, император вдруг остановился пред портретом императрицы Екатерины, долго, смотрел на него в задумчивости и наконец произнес: «Это была великая женщина!» — и прошел мимо. Чрез два дня меня все уже знали во дворце и в Кремле и звали «le petit boyard». Я только ночевать уходил домой. Дома чуть с ума не сошли. Еще чрез два дня умирает камер-паж Наполеона, барон де Базанкур, не вынесший похода. Наполеон вспомнил обо мне; меня взяли, привели, не объясняя дела, примерили на меня мундир покойного, мальчика лет двенадцати, и, когда уже привели меня в мундире к императору и он кивнул на меня головой, объявили мне, что я удостоен милостью и произведен в камер-пажи его величества. Я был рад, я действительно чувствовал к нему, и давно уже, горячую симпатию... ну, и кроме того, согласитесь, блестящий мундир, что для ребенка составляет многое... Я ходил в темно-зеленом фраке, с длинными и узкими фалдами; золотые пуговицы, красные опушки на рукавах с золотым шитьем, высокий, стоячий, открытый воротник, шитый золотом, шитье на фалдах; белые лосинные панталоны в обтяжку, белый шелковый жилет, шелковые чулки, башмаки с пряжками... а во время прогулок императора на коне, и если я участвовал в свите, высокие ботфорты. Хотя положение было не блестящее и предчувствовались уже огромные бедствия, но этикет соблюдался по возможности, и даже тем пунктуальнее, чем сильнее предчувствовались эти бедствия.

[¶36] “Quite so, quite so, of course!” murmured the poor prince, who didn’t know where to look. “Your memoirs would be most interesting.”

> Russian: — Да, конечно... — пробормотал князь почти с потерянным видом, — ваши записки были бы... чрезвычайно интересны.

[¶37] The general was, of course, repeating what he had told Lebedeff the night before, and thus brought it out glibly enough, but here he looked suspiciously at the prince out of the corners of his eyes.

> Russian: Генерал, конечно, передавал уже то, что еще вчера рассказывал Лебедеву, и передавал, стало быть, плавно; но тут опять недоверчиво покосился на князя.

[¶38] “My memoirs!” he began, with redoubled pride and dignity. “Write my memoirs? The idea has not tempted me. And yet, if you please, my memoirs have long been written, but they shall not see the light until dust returns to dust. Then, I doubt not, they will be translated into all languages, not of course on account of their actual literary merit, but because of the great events of which I was the actual witness, though but a child at the time. As a child, I was able to penetrate into the secrecy of the great man’s private room. At nights I have heard the groans and wailings of this ‘giant in distress.’ He could feel no shame in weeping before such a mere child as I was, though I understood even then that the reason for his suffering was the silence of the Emperor Alexander.”

> Russian: — Мои записки, — произнес он с удвоенною гордостью, — написать мои записки? Не соблазнило меня это, князь! Если хотите, мои записки уже написаны, но... лежат у меня в пюпитре. Пусть, когда засыплют мне глаза землей, пусть тогда появятся и, без сомнения, переведутся и на другие языки, не по литературному их достоинству, нет, но по важности громаднейших фактов, которых я был очевидным свидетелем, хотя и ребенком; но тем паче: как ребенок, я проникнул в самую интимную, так сказать, спальню «великого человека»! Я слышал по ночам стоны этого «великана в несчастии», он не мог совеститься стонать и плакать пред ребенком, хотя я уже и понимал, что причина его страданий — молчание императора Александра.

[¶39] “Yes, of course; he had written letters to the latter with proposals of peace, had he not?” put in the prince.

> Russian: — Да, ведь он писал письма... с предложениями о мире... — робко поддакнул князь.

[¶40] “We did not know the details of his proposals, but he wrote letter after letter, all day and every day. He was dreadfully agitated. Sometimes at night I would throw myself upon his breast with tears (Oh, how I loved that man!). ‘Ask forgiveness, Oh, ask forgiveness of the Emperor Alexander!’ I would cry. I should have said, of course, ‘Make peace with Alexander,’ but as a child I expressed my idea in the naive way recorded. ‘Oh, my child,’ he would say (he loved to talk to me and seemed to forget my tender years), ‘Oh, my child, I am ready to kiss Alexander’s feet, but I hate and abominate the King of Prussia and the Austrian Emperor, and—and—but you know nothing of politics, my child.’ He would pull up, remembering whom he was speaking to, but his eyes would sparkle for a long while after this. Well now, if I were to describe all this, and I have seen greater events than these, all these critical gentlemen of the press and political parties—Oh, no thanks! I’m their very humble servant, but no thanks!” “Quite so—parties—you are very right,” said the prince. “I was reading a book about Napoleon and the Waterloo campaign only the other day, by Charasse, in which the author does not attempt to conceal his joy at Napoleon’s discomfiture at every page. Well now, I don’t like that; it smells of ‘party,’ you know. You are quite right. And were you much occupied with your service under Napoleon?”

> Russian: — Собственно, нам неизвестно, с какими именно предложениями он писал, но писал каждый день, каждый час, и письмо за письмом! Волновался ужасно. Однажды ночью, наедине, я бросился к нему со слезами (о, я любил его!): «Попросите, попросите прощения у императора Александра!» — закричал я ему. То есть мне надо бы было выразиться: «Помиритесь с императором Александром», но, как ребенок, я наивно высказал всю мою мысль. «О дитя мое! — отвечал он, — он ходил взад и вперед по комнате, — о дитя мое! — он как бы не замечал тогда, что мне десять лет, и даже любил разговаривать со мной, — о дитя мое, я готов целовать ноги императора Александра, но зато королю прусскому, но зато австрийскому императору, о, этим вечная ненависть, и... наконец... ты ничего не смыслишь в политике!». Он как бы вспомнил вдруг, с кем говорит, и замолк, но глаза его еще долго метали искры. Ну, опиши я эти все факты, — а я бывал свидетелем и величайших фактов, — издай я их теперь, и все эти критики, все эти литературные тщеславия, все эти зависти, партии и... нет-с, слуга покорный! — Насчет партий вы, конечно, справедливо заметили, и я с вами согласен, — тихо ответил князь, капельку помолчав, — я вот тоже очень недавно прочел книгу Шарраса о Ватерлооской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж нехорошо в таком серьезном сочинении, потому что это дух партии. Очень вы были заняты тогда вашею службой у... императора?

[¶41] The general was in ecstasies, for the prince’s remarks, made, as they evidently were, in all seriousness and simplicity, quite dissipated the last relics of his suspicion. “I know Charasse’s book! Oh! I was so angry with his work! I wrote to him and said—I forget what, at this moment. You ask whether I was very busy under the Emperor? Oh no! I was called ‘page,’ but hardly took my duty seriously. Besides, Napoleon very soon lost hope of conciliating the Russians, and he would have forgotten all about me had he not loved me—for personal reasons—I don’t mind saying so now. My heart was greatly drawn to him, too. My duties were light. I merely had to be at the palace occasionally to escort the Emperor out riding, and that was about all. I rode very fairly well. He used to have a ride before dinner, and his suite on those occasions were generally Davoust, myself, and Roustan.”

> Russian: Генерал был в восторге. Замечание князя своею серьезностью и простодушием рассеяло последние остатки его недоверчивости. — Шаррас! О, я был сам в негодовании! Я тогда же написал к нему, но... я, собственно, не помню теперь... Вы спрашиваете, занят ли я был службой? О нет! Меня назвали камер-пажом, но я уже и тогда не считал это серьезным. Притом же Наполеон очень скоро потерял всякую надежду приблизить к себе русских и, уж конечно, забыл бы и обо мне, которого приблизил из политики, если бы... если б он не полюбил меня лично, я смело говорю это теперь. Меня же влекло к нему сердце. Служба не спрашивалась: надо было являться иногда во дворец и... сопровождать верхом императора на прогулках, нот и всё. Я ездил верхом порядочно. Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали Даву, я, мамелюк Рустан...

[¶42] “Constant?” said the prince, suddenly, and quite involuntarily.

> Russian: — Констан, — выговорилось с чего-то вдруг у князя.

[¶43] “No; Constant was away then, taking a letter to the Empress Josephine. Instead of him there were always a couple of orderlies—and that was all, excepting, of course, the generals and marshals whom Napoleon always took with him for the inspection of various localities, and for the sake of consultation generally. I remember there was one—Davoust—nearly always with him—a big man with spectacles. They used to argue and quarrel sometimes. Once they were in the Emperor’s study together—just those two and myself—I was unobserved—and they argued, and the Emperor seemed to be agreeing to something under protest. Suddenly his eye fell on me and an idea seemed to flash across him. “‘Child,’ he said, abruptly. ‘If I were to recognize the Russian orthodox religion and emancipate the serfs, do you think Russia would come over to me?’” “‘Never!’ I cried, indignantly.” “The Emperor was much struck.” “‘In the flashing eyes of this patriotic child I read and accept the fiat of the Russian people. Enough, Davoust, it is mere phantasy on our part. Come, let’s hear your other project.’”

> Russian: — Н-нет, Констана тогда не было; он ездил тогда с письмом... к императрице Жозефине; но вместо него два ординарца, несколько польских улан... ну, вот и вся свита, кроме генералов, разумеется, и маршалов, которых Наполеон брал с собой, чтоб осматривать с ними местность, расположение войск, советоваться... Всего чаще находился при нем Даву, как теперь помню: огромный, полный, хладнокровный человек в очках, с странным взглядом. С ним чаще всего советовался император. Он ценил его мысли. Помню, они совещались уже несколько дней; Даву приходил и утром, и вечером, часто даже спорили; наконец Наполеон как бы стал соглашаться. Они были вдвоем в кабинете, я третий, почти не замеченный ими. Вдруг взгляд Наполеона случайно падает на меня, странная мысль мелькает в глазах его. «Ребенок! — говорит он мне вдруг, — как ты думаешь: если я приму православие и освобожу ваших рабов, пойдут за мной русские или нет?» — «Никогда!» — вскричал я в негодовании. Наполеон был поражен. «В заблиставших патриотизмом глазах этого ребенка, — сказал он, — я прочел мнение всего русского народа. Довольно, Даву! Всё это фантазии! Изложите ваш другой проект».

[¶44] “Yes, but that was a great idea,” said the prince, clearly interested. “You ascribe it to Davoust, do you?”

> Russian: — Да, но и этот проект была сильная мысль! — сказал князь, видимо интересуясь. — Так вы приписываете этот проект Даву?

[¶45] “Well, at all events, they were consulting together at the time. Of course it was the idea of an eagle, and must have originated with Napoleon; but the other project was good too—it was the ‘Conseil du lion!’ as Napoleon called it. This project consisted in a proposal to occupy the Kremlin with the whole army; to arm and fortify it scientifically, to kill as many horses as could be got, and salt their flesh, and spend the winter there; and in spring to fight their way out. Napoleon liked the idea—it attracted him. We rode round the Kremlin walls every day, and Napoleon used to give orders where they were to be patched, where built up, where pulled down and so on. All was decided at last. They were alone together—those two and myself. “Napoleon was walking up and down with folded arms. I could not take my eyes off his face—my heart beat loudly and painfully. “‘I’m off,’ said Davoust. ‘Where to?’ asked Napoleon. “‘To salt horse-flesh,’ said Davoust. Napoleon shuddered—his fate was being decided. “‘Child,’ he addressed me suddenly, ‘what do you think of our plan?’ Of course he only applied to me as a sort of toss-up, you know. I turned to Davoust and addressed my reply to him. I said, as though inspired: “‘Escape, general! Go home!—’ “The project was abandoned; Davoust shrugged his shoulders and went out, whispering to himself—‘_Bah, il devient superstitieux!_’ Next morning the order to retreat was given.”

> Russian: — По крайней мере они совещались вместе. Конечно, мысль была наполеоновская, орлиная мысль, но и другой проект был тоже мысль... Это тот самый знаменитый «conseil du lion», как сам Наполеон назвал этот совет Даву. Он состоял в том, чтобы затвориться в Кремле со всем войском, настроить бараков, окопаться укреплениями, расставить пушки, убить по возможности более лошадей и посолить их мясо; по возможности более достать и намародерничать хлеба и прозимовать до весны; а весной пробиться чрез русских. Этот проект сильно увлек Наполеона. Мы ездили каждый день кругом кремлевских стен, он указывал, где ломать, где строить, где люнет, где равелин, где ряд блокгаузов, — взгляд, быстрота, удар! Всё было наконец решено; Даву приставал за окончательным решением. Опять они были наедине, и я третий. Опять Наполеон ходил по комнате, скрестя руки. Я не мог оторваться от его лица, сердце мое билось. «Я иду», — сказал Даву. «Куда?» — спросил Наполеон. «Солить лошадей», — сказал Даву. Наполеон вздрогнул, решалась судьба. «Дитя! — сказал он мне вдруг, — что ты думаешь о нашем намерении?». Разумеется, он спросил у меня так, как иногда человек величайшего ума, в последнее мгновение, обращается к орлу или решетке. Вместо Наполеона я обращаюсь к Даву и говорю как бы во вдохновении: «Улепетывайте-ка, генерал, восвояси!». Проект был разрушен, Даву пожал плечами и, выходя, сказал шепотом: «Bah! Il devient superstitieux!». A назавтра же было объявлено выступление.

[¶46] “All this is most interesting,” said the prince, very softly, “if it really was so—that is, I mean—” he hastened to correct himself.

> Russian: — Всё это чрезвычайно интересно, — произнес князь ужасно тихо, — если это всё так и было... то есть, я хочу сказать... — поспешил было он поправиться.

[¶47] “Oh, my dear prince,” cried the general, who was now so intoxicated with his own narrative that he probably could not have pulled up at the most patent indiscretion. “You say, ‘if it really was so!’ There was more—_much_ more, I assure you! These are merely a few little political acts. I tell you I was the eye-witness of the nightly sorrow and groanings of the great man, and of _that_ no one can speak but myself. Towards the end he wept no more, though he continued to emit an occasional groan; but his face grew more overcast day by day, as though Eternity were wrapping its gloomy mantle about him. Occasionally we passed whole hours of silence together at night, Roustan snoring in the next room—that fellow slept like a pig. ‘But he’s loyal to me and my dynasty,’ said Napoleon of him. “Sometimes it was very painful to me, and once he caught me with tears in my eyes. He looked at me kindly. ‘You are sorry for me,’ he said, ‘you, my child, and perhaps one other child—my son, the King of Rome—may grieve for me. All the rest hate me; and my brothers are the first to betray me in misfortune.’ I sobbed and threw myself into his arms. He could not resist me—he burst into tears, and our tears mingled as we folded each other in a close embrace. “‘Write, oh, write a letter to the Empress Josephine!’ I cried, sobbing. Napoleon started, reflected, and said, ‘You remind me of a third heart which loves me. Thank you, my friend;’ and then and there he sat down and wrote that letter to Josephine, with which Constant was sent off next day.”

> Russian: — О князь! — вскричал генерал, упоенный своим рассказом до того, что, может быть, уже не мог бы остановиться даже пред самою крайнею неосторожностью, — вы говорите: «Всё это было!». Но было более, уверяю вас, что было гораздо более! Всё это только факты мизерные, политические. Но повторяю же вам, я был свидетелем ночных слез и стонов этого великого человека; а этого уж никто не видел, кроме меня! Под конец, правда, он уже не плакал, слез не было, но только стонал иногда; но лицо его всё более и более подергивалось как бы мраком. Точно вечность уже осеняла его мрачным крылом своим. Иногда, по ночам, мы проводили целые часы одни, молча, — мамелюк Рустан храпит, бывало, в соседней комнате; ужасно крепко спал этот человек. «Зато он верен мне и династии», — говорил про него Наполеон. Однажды мне было страшно больно, и вдруг он заметил слезы на глазах моих; он посмотрел на меня с умилением: «Ты жалеешь меня! — вскричал он, — ты, дитя, да еще, может быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome; остальные все, все меня ненавидят, а братья первые продадут меня в несчастии!». Я зарыдал и бросился к нему; тут и он не выдержал; мы обнялись, и слезы наши смешались. «Напишите, напишите письмо к императрице Жозефине!» — прорыдал я ему. Наполеон вздрогнул, подумал и сказал мне: «Ты напомнил мне о третьем сердце, которое меня любит; благодарю тебя, друг мой!». Тут же сел и написал то письмо к Жозефине, с которым назавтра же был отправлен Констан.

[¶48] “You did a good action,” said the prince, “for in the midst of his angry feelings you insinuated a kind thought into his heart.”

> Russian: — Вы сделали прекрасно, — сказал князь, — среди злых мыслей вы навели его на доброе чувство.

[¶49] “Just so, prince, just so. How well you bring out that fact! Because your own heart is good!” cried the ecstatic old gentleman, and, strangely enough, real tears glistened in his eyes. “Yes, prince, it was a wonderful spectacle. And, do you know, I all but went off to Paris, and should assuredly have shared his solitary exile with him; but, alas, our destinies were otherwise ordered! We parted, he to his island, where I am sure he thought of the weeping child who had embraced him so affectionately at parting in Moscow; and I was sent off to the cadet corps, where I found nothing but roughness and harsh discipline. Alas, my happy days were done!” “‘I do not wish to deprive your mother of you, and, therefore, I will not ask you to go with me,’ he said, the morning of his departure, ‘but I should like to do something for you.’ He was mounting his horse as he spoke. ‘Write something in my sister’s album for me,’ I said rather timidly, for he was in a state of great dejection at the moment. He turned, called for a pen, took the album. ‘How old is your sister?’ he asked, holding the pen in his hand. ‘Three years old,’ I said. ‘Ah, _petite fille alors!_’ and he wrote in the album: “‘Ne mentez jamais! NAPOLÉON (votre ami sincère).’

> Russian: — Именно, князь, и как прекрасно вы это объясняете, сообразно с собственным вашим сердцем! — восторженно вскричал генерал, и, странно, настоящие слезы заблистали в глазах его. — Да, князь, да, это было великое зрелище! И знаете ли, я чуть не уехал за ним в Париж; и, уж конечно, разделил бы с ним «знойный остров заточенья», но увы! судьбы наши разделились! Мы разошлись: он — на знойный остров, где хотя раз, в минуту ужасной скорби, вспомнил, может быть, о слезах бедного мальчика, обнимавшего и простившего его в Москве; я же был отправлен в кадетский корпус, где нашел одну муштровку, грубость товарищей и... Увы! Всё пошло прахом! «Я не хочу тебя отнять у твоей матери и не беру с собой! — сказал он мне в день ретирады, — но я желал бы что-нибудь для тебя сделать». Он уже садился на коня. «Напишите мне что-нибудь в альбом моей сестры на память», — произнес я, робея, потому что он был очень расстроен и мрачен. Он вернулся, спросил перо, взял альбом. «Каких лет твоя сестра?» — спросил он меня, уже держа перо. «Трех лет», — отвечал я. «Petite fille alors». И черкнул в альбом:

[¶50] “Such advice, and at such a moment, you must allow, prince, was—”

> Russian: Такой совет и в такую минуту, согласитесь, князь!

[¶51] “Yes, quite so; very remarkable.”

> Russian: — Да, это знаменательно.

[¶52] “This page of the album, framed in gold, hung on the wall of my sister’s drawing-room all her life, in the most conspicuous place, till the day of her death; where it is now, I really don’t know. Heavens! it’s two o’clock! _How_ I have kept you, prince! It is really most unpardonable of me.”

> Russian: — Этот листок, в золотой рамке, под стеклом, всю жизнь провисел у сестры моей в гостиной, на самом видном месте, до самой смерти ее — умерла в родах; где он теперь — не знаю... но... ах, боже мой! Уже два часа! Как задержал я вас, князь! Это непростительно.

[¶53] The general rose.

> Russian: Генерал встал со стула.

[¶54] “Oh, not in the least,” said the prince. “On the contrary, I have been so much interested, I’m really very much obliged to you.”

> Russian: — О, напротив! — промямлил князь. — Вы так меня заняли и... наконец... это так интересно; я вам так благодарен!

[¶55] “Prince,” said the general, pressing his hand, and looking at him with flashing eyes, and an expression as though he were under the influence of a sudden thought which had come upon him with stunning force. “Prince, you are so kind, so simple-minded, that sometimes I really feel sorry for you! I gaze at you with a feeling of real affection. Oh, Heaven bless you! May your life blossom and fructify in love. Mine is over. Forgive me, forgive me!”

> Russian: — Князь! — сказал генерал, опять сжимая до боли его руку и сверкающими глазами пристально смотря на него, как бы сам вдруг опомнившись и точно ошеломленный какою-то внезапною мыслию, — князь! Вы до того добры, до того простодушны, что мне становится даже вас жаль иногда. Я с умилением смотрю на вас; о, благослови вас бог! Пусть жизнь ваша начнется и процветет... в любви. Моя же кончена! О, простите, простите!

[¶56] He left the room quickly, covering his face with his hands. The prince could not doubt the sincerity of his agitation. He understood, too, that the old man had left the room intoxicated with his own success. The general belonged to that class of liars, who, in spite of their transports of lying, invariably suspect that they are not believed. On this occasion, when he recovered from his exaltation, he would probably suspect Muishkin of pitying him, and feel insulted. “Have I been acting rightly in allowing him to develop such vast resources of imagination?” the prince asked himself. But his answer was a fit of violent laughter which lasted ten whole minutes. He tried to reproach himself for the laughing fit, but eventually concluded that he needn’t do so, since in spite of it he was truly sorry for the old man. The same evening he received a strange letter, short but decided. The general informed him that they must part for ever; that he was grateful, but that even from him he could not accept “signs of sympathy which were humiliating to the dignity of a man already miserable enough.” When the prince heard that the old man had gone to Nina Alexandrovna, though, he felt almost easy on his account. We have seen, however, that the general paid a visit to Lizabetha Prokofievna and caused trouble there, the final upshot being that he frightened Mrs. Epanchin, and angered her by bitter hints as to his son Gania. He had been turned out in disgrace, eventually, and this was the cause of his bad night and quarrelsome day, which ended in his sudden departure into the street in a condition approaching insanity, as recorded before.

> Russian: Он быстро вышел, закрыв лицо руками. В искренности его волнения князь не мог усомниться. Он понимал также, что старик вышел в упоении от своего успеха; но ему все-таки предчувствовалось, что это был один из того разряда лгунов, которые хотя и лгут до сладострастия и даже до самозабвения, но и на самой высшей точке своего упоения все-таки подозревают про себя, что ведь им не верят, да и не могут верить. В настоящем положении своем старик мог опомниться, не в меру устыдиться, заподозрить князя в безмерном сострадании к нему, оскорбиться. «Не хуже ли я сделал, что довел его до такого вдохновения?» — тревожился князь и вдруг не выдержал и расхохотался ужасно, минут на десять. Он было стал укорять себя за этот смех; но тут же понял, что не в чем укорять, потому что ему бесконечно было жаль генерала. Предчувствия его сбылись. Вечером же он получил странную записку, краткую, но решительную. Генерал уведомлял, что он и с ним расстается навеки, что уважает его и благодарен ему, но даже и от него не примет «знаков сострадания, унижающих достоинство и без того уже несчастного человека». Когда князь услышал, что старик заключился у Нины Александровны, то почти успокоился за него. Но мы уже видели, что генерал наделал каких-то бед и у Лизаветы Прокофьевны. Здесь мы. не можем сообщить подробностей, но заметим вкратце, что сущность свидания состояла в том, что генерал испугал Лизавету Прокофьевну, а горькими намеками на Ганю привел ее в негодование. Он был выведен с позором. Вот почему он и провел такую ночь и такое утро, свихнулся окончательно и выбежал на улицу чуть ли не в помешательстве.

[¶57] Colia did not understand the position. He tried severity with his father, as they stood in the street after the latter had cursed the household, hoping to bring him round that way.

> Russian: Коля всё еще не понимал дела вполне и даже надеялся взять строгостью.

[¶58] “Well, where are we to go to now, father?” he asked. “You don’t want to go to the prince’s; you have quarrelled with Lebedeff; you have no money; I never have any; and here we are in the middle of the road, in a nice sort of mess.”

> Russian: — Ну, куда мы теперь потащимся, как вы думаете, генерал? — сказал он. — К князю не хотите, с Лебедевым рассорились, денег у вас нет, у меня никогда не бывает: вот и сели теперь на бобах, среди улицы.

[¶59] “Better to be of a mess than in a mess! I remember making a joke something like that at the mess in eighteen hundred and forty—forty—I forget. ‘Where is my youth, where is my golden youth?’ Who was it said that, Colia?”

> Russian: — Приятнее сидеть с бобами, чем на бобах, — пробормотал генерал, — этим... каламбуром я возбудил восторг... в офицерском обществе... сорок четвертого... тысяча... восемьсот... сорок четвертого года, да!.. Я не помню... О, не напоминай, не напоминай! «Где моя юность, где моя свежесть!». Как вскричал... кто это вскричал, Коля?

[¶60] “It was Gogol, in Dead Souls, father,” cried Colia, glancing at him in some alarm.

> Russian: — Это у Гоголя, в «Мертвых душах», папаша, — ответил Коля и трусливо покосился на отца.

[¶61] “‘Dead Souls,’ yes, of course, dead. When I die, Colia, you must engrave on my tomb: “‘Here lies a Dead Soul, Shame pursues me.’ “Who said that, Colia?”

> Russian: — Мертвые души! О да, мертвые! Когда похоронишь меня, напиши на могиле: «Здесь лежит мертвая душа!» Это кто сказал, Коля?

[¶62] “I don’t know, father.”

> Russian: — Не знаю, папаша.

[¶63] “There was no Eropegoff? Eroshka Eropegoff?” he cried, suddenly, stopping in the road in a frenzy. “No Eropegoff! And my own son to say it! Eropegoff was in the place of a brother to me for eleven months. I fought a duel for him. He was married afterwards, and then killed on the field of battle. The bullet struck the cross on my breast and glanced off straight into his temple. ‘I’ll never forget you,’ he cried, and expired. I served my country well and honestly, Colia, but shame, shame has pursued me! You and Nina will come to my grave, Colia; poor Nina, I always used to call her Nina in the old days, and how she loved.... Nina, Nina, oh, Nina. What have I ever done to deserve your forgiveness and long-suffering? Oh, Colia, your mother has an angelic spirit, an angelic spirit, Colia!”

> Russian: — Еропегова не было! Ерошки Еропегова!.. — вскричал он в исступлении, приостанавливаясь на улице. — И это сын, родной сын! Еропегов, человек, заменявший мне одиннадцать месяцев брата, за которого я на дуэль... Ему князь Выгорецкий, наш капитан, говорит за бутылкой: «Ты, Гриша, где свою Анну получил, вот что скажи?» — «На полях моего отечества, вот где получил!» Я кричу: «Браво, Гриша!» Ну, тут и вышла дуэль, а потом повенчался... с Марьей Петровной Су... Сутугиной и был убит на полях... Пуля отскочила от моего креста на груди и прямо ему в лоб. «Ввек не забуду!» — крикнул и пал на месте. Я... я служил честно, Коля; я служил благородно, но позор — «позор преследует меня!». Ты и Нина придете ко мне на могилку... «Бедная Нина!». Я прежде ее так называл, Коля, давно, в первое время еще, и она так любила... Нина, Нина! Что сделал я с твоею участью! За что ты можешь любить меня, терпеливая душа! У твоей матери душа ангельская, Коля, слышишь ли, ангельская!

[¶64] “I know that, father. Look here, dear old father, come back home! Let’s go back to mother. Look, she ran after us when we came out. What have you stopped her for, just as though you didn’t take in what I said? Why are you crying, father?”

> Russian: — Это я знаю, папаша. Папаша, голубчик, воротимтесь домой к мамаше! Она бежала за нами! Ну что вы стали? Точно не понимаете... Ну чего вы-то плачете?

[¶65] Poor Colia cried himself, and kissed the old man’s hands

> Russian: Коля сам плакал и целовал у отца руки.

[¶66] “You kiss my hands, _mine?_”

> Russian: — Ты целуешь мне руки, мне!

[¶67] “Yes, yes, yours, yours! What is there to surprise anyone in that? Come, come, you mustn’t go on like this, crying in the middle of the road; and you a general too, a military man! Come, let’s go back.” “God bless you, dear boy, for being respectful to a disgraced man. Yes, to a poor disgraced old fellow, your father. You shall have such a son yourself; le roi de Rome. Oh, curses on this house!”

> Russian: — Ну да, вам, вам. Ну что ж удивительного? Ну чего вы ревете-то среди улицы, а еще генерал называется, военный человек, ну, пойдемте! — Благослови тебя бог, милый мальчик, за то, что почтителен был к позорному, — да! к позорному старикашке, отцу своему... да будет и у тебя такой же мальчик... le roi de Rome... О, «проклятие, проклятие дому сему!».

[¶68] “Come, come, what does all this mean?” cried Colia beside himself at last. “What is it? What has happened to you? Why don’t you wish to come back home? Why have you gone out of your mind, like this?”

> Russian: — Да что ж это в самом деле здесь происходит! — закипел вдруг Коля. — Что такое случилось? Почему вы не хотите вернуться домой теперь? Чего вы с ума-то сошли?

[¶69] “I’ll explain it, I’ll explain all to you. Don’t shout! You shall hear. Le roi de Rome. Oh, I am sad, I am melancholy! “‘Nurse, where is your tomb?’ “Who said that, Colia?”

> Russian: — Я объясню, я объясню тебе... я всё скажу тебе; не кричи, услышат... le roi de Rome... О, тошно мне, грустно мне! Это кто воскликнул, Коля?

[¶70] “I don’t know, I don’t know who said it. Come home at once; come on! I’ll punch Gania’s head myself, if you like—only come. Oh, where _are_ you off to again?” The general was dragging him away towards the door of a house nearby. He sat down on the step, still holding Colia by the hand. “Bend down—bend down your ear. I’ll tell you all—disgrace—bend down, I’ll tell you in your ear.”

> Russian: — Не знаю, не знаю, кто воскликнул! Пойдемте домой сейчас, сейчас! Я Ганьку исколочу, если надо... да куда ж вы опять? Но генерал тянул его на крыльцо одного ближнего дома. — Куда вы? Это чужое крыльцо! Генерал сел на крыльцо и за руку всё притягивал к себе Колю. — Нагнись, нагнись! — бормотал он, — я тебе всё скажу... позор... нагнись... ухом, ухом; я на ухо скажу...

[¶71] “What are you dreaming of?” said poor, frightened Colia, stooping down towards the old man, all the same.

> Russian: — Да чего вы! — испугался ужасно Коля, подставляя, однако же, ухо.

[¶72] “Le roi de Rome,” whispered the general, trembling all over.

> Russian: — Le roi de Rome... — прошептал генерал, тоже как будто весь дрожа.

[¶73] “What? What _do_ you mean? What roi de Rome?”

> Russian: — Чего?.. Да какой вам дался le roi de Rome?.. Что?

[¶74] “I—I,” the general continued to whisper, clinging more and more tightly to the boy’s shoulder. “I—wish—to tell you—all—Maria—Maria Petrovna—Su—Su—Su.......”

> Russian: — Я... я... — зашептал опять генерал, всё крепче и крепче цепляясь за плечо «своего мальчика», — я... хочу... я тебе... всё, Марья, Марья... Петровна Су-су-су...

[¶75] Colia broke loose, seized his father by the shoulders, and stared into his eyes with frenzied gaze. The old man had grown livid—his lips were shaking, convulsions were passing over his features. Suddenly he leant over and began to sink slowly into Colia’s arms.

> Russian: Коля вырвался, схватил сам генерала за плечи и как помешанный смотрел на него. Старик побагровел, губы его посинели, мелкие судороги пробегали еще по лицу. Вдруг он склонился и начал тихо падать на руку Коли.

[¶76] “He’s got a stroke!” cried Colia, loudly, realizing what was the matter at last.

> Russian: — Удар! — вскричал тот на всю улицу, догадавшись наконец, в чем дело.

## 43. Part Four · Chapter V

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/43/#p-N

[¶0] In point of fact, Varia had rather exaggerated the certainty of her news as to the prince’s betrothal to Aglaya. Very likely, with the perspicacity of her sex, she gave out as an accomplished fact what she felt was pretty sure to become a fact in a few days. Perhaps she could not resist the satisfaction of pouring one last drop of bitterness into her brother Gania’s cup, in spite of her love for him. At all events, she had been unable to obtain any definite news from the Epanchin girls—the most she could get out of them being hints and surmises, and so on. Perhaps Aglaya’s sisters had merely been pumping Varia for news while pretending to impart information; or perhaps, again, they had been unable to resist the feminine gratification of teasing a friend—for, after all this time, they could scarcely have helped divining the aim of her frequent visits.

> Russian: По правде, Варвара Ардалионовна в разговоре с братом несколько преувеличила точность своих известий о сватовстве князя за Аглаю Епанчину. Может быть, как прозорливая женщина, она предугадала то, что должно было случиться в близком будущем; может быть, огорчившись из-за разлетевшейся дымом мечты (в которую и сама, по правде, не верила), она, как человек, не могла отказать себе в удовольствии преувеличением беды подлить еще более яду в сердце брата, впрочем, искренно и сострадательно ею любимого. Но во всяком случае она не могла получить от подруг своих, Епанчиных, таких точных известий; были только намеки, недосказанные слова, умолчания, загадки. А может быть, сестры Аглаи и намеренно в чем-нибудь проболтались, чтоб и самим что-нибудь узнать от Варвары Ардалионовны; могло быть, наконец, и то, что и они не хотели отказать себе в женском удовольствии немного подразнить подругу, хотя бы и детства: не могли же они не усмотреть во столько времени хоть маленького краешка ее намерений.

[¶1] On the other hand, the prince, although he had told Lebedeff,—as we know, that nothing had happened, and that he had nothing to impart,—the prince may have been in error. Something strange seemed to have happened, without anything definite having actually happened. Varia had guessed that with her true feminine instinct.

> Russian: С другой стороны, и князь, хотя и совершенно был прав, уверяя Лебедева, что ничего не может сообщить ему и что с ним ровно ничего не случилось особенного, тоже, может быть, ошибался. Действительно, со всеми произошло как бы нечто очень странное: ничего не случилось и как будто в то же время и очень много случилось. Последнее-то и угадала Варвара Ардалионовна своим верным женским инстинктом.

[¶2] How or why it came about that everyone at the Epanchins’ became imbued with one conviction—that something very important had happened to Aglaya, and that her fate was in process of settlement—it would be very difficult to explain. But no sooner had this idea taken root, than all at once declared that they had seen and observed it long ago; that they had remarked it at the time of the “poor knight” joke, and even before, though they had been unwilling to believe in such nonsense. So said the sisters. Of course, Lizabetha Prokofievna had foreseen it long before the rest; her “heart had been sore” for a long while, she declared, and it was now so sore that she appeared to be quite overwhelmed, and the very thought of the prince became distasteful to her. There was a question to be decided—most important, but most difficult; so much so, that Mrs. Epanchin did not even see how to put it into words. Would the prince do or not? Was all this good or bad? If good (which might be the case, of course), _why_ good? If bad (which was hardly doubtful), _wherein_, especially, bad? Even the general, the paterfamilias, though astonished at first, suddenly declared that, “upon his honour, he really believed he had fancied something of the kind, after all. At first, it seemed a new idea, and then, somehow, it looked as familiar as possible.” His wife frowned him down there. This was in the morning; but in the evening, alone with his wife, he had given tongue again. “Well, really, you know”—(silence)—“of course, you know all this is very strange, if true, which I cannot deny; but”—(silence).—“But, on the other hand, if one looks things in the face, you know—upon my honour, the prince is a rare good fellow—and—and—and—well, his name, you know—your family name—all this looks well, and perpetuates the name and title and all that—which at this moment is not standing so high as it might—from one point of view—don’t you know? The world, the world is the world, of course—and people will talk—and—and—the prince has property, you know—if it is not very large—and then he—he—” (Continued silence, and collapse of the general.) Hearing these words from her husband, Lizabetha Prokofievna was driven beside herself.

> Russian: Как вышло, однако же, что у Епанчиных все вдруг разом задались одною и согласною мыслию о том, что с Аглаей произошло нечто капитальное и что решается судьба ее, — это очень трудно изложить в порядке. Но только что блеснула эта мысль, разом у всех, как тотчас же все разом и стали на том, что давно уже всё разглядели и всё это ясно предвидели; что всё ясно было еще с «бедного рыцаря», даже и раньше, только тогда еще не хотели верить в такую нелепость. Так утверждали сестры; конечно, и Лизавета Прокофьевна раньше всех всё предвидела и узнала, и давно уже у ней «болело сердце», но — давно ли, нет ли — теперь мысль о князе вдруг стала ей слишком не по нутру, собственно потому, что сбивала ее с толку. Тут предстоял вопрос, который надо было немедленно разрешить; но не только разрешить его нельзя было, а даже и вопроса-то бедная Лизавета Прокофьевна не могла поставить пред собой в полной ясности, как ни билась. Дело было трудное: «Хорош или не хорош князь? Хорошо всё это или не хорошо? Если не хорошо (что несомненно), то чем же именно не хорошо? А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же, опять, хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!». Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь, в сущности, что ж?..». (Умолчание). «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но...». (Опять умолчание). «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и... и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому... конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого. У него есть... и... и... и...». (Продолжительное умолчание и решительная осечка). Выслушав супруга, Лизавета Прокофьевна вышла из всяких границ.

[¶3] According to her opinion, the whole thing had been one huge, fantastical, absurd, unpardonable mistake. “First of all, this prince is an idiot, and, secondly, he is a fool—knows nothing of the world, and has no place in it. Whom can he be shown to? Where can you take him to? What will old Bielokonski say? We never thought of such a husband as _that_ for our Aglaya!” Of course, the last argument was the chief one. The maternal heart trembled with indignation to think of such an absurdity, although in that heart there rose another voice, which said: “And _why_ is not the prince such a husband as you would have desired for Aglaya?” It was this voice which annoyed Lizabetha Prokofievna more than anything else.

> Russian: По ее мнению, всё происшедшее было «непростительным и даже преступным вздором, фантастическая картина, глупая и нелепая!». Прежде всего уж то, что «этот князишка — больной идиот, второе — дурак, ни света не знает, ни места в свете не имеет: кому его покажешь, куда приткнешь? Демократ какой-то непозволительный, даже и чинишка-то нет, и... и... что скажет Белоконская? Да и такого ли, такого ли мужа воображали и прочили мы Аглае?». Последний аргумент был, разумеется, самый главный. Сердце матери дрожало от этого помышления, кровью обливалось и слезами, хотя в то же время что-то и шевелилось внутри этого сердца, вдруг говорившее ей: «А чем бы князь не такой, какого вам надо?». Ну, вот эти-то возражения собственного сердца и были всего хлопотливее для Лизаветы Прокофьевны

[¶4] For some reason or other, the sisters liked the idea of the prince. They did not even consider it very strange; in a word, they might be expected at any moment to range themselves strongly on his side. But both of them decided to say nothing either way. It had always been noticed in the family that the stronger Mrs. Epanchin’s opposition was to any project, the nearer she was, in reality, to giving in. Alexandra, however, found it difficult to keep absolute silence on the subject. Long since holding, as she did, the post of “confidential adviser to mamma,” she was now perpetually called in council, and asked her opinion, and especially her assistance, in order to recollect “how on earth all this happened?” Why did no one see it? Why did no one say anything about it? What did all that wretched “poor knight” joke mean? Why was she, Lizabetha Prokofievna, driven to think, and foresee, and worry for everybody, while they all sucked their thumbs, and counted the crows in the garden, and did nothing? At first, Alexandra had been very careful, and had merely replied that perhaps her father’s remark was not so far out: that, in the eyes of the world, probably the choice of the prince as a husband for one of the Epanchin girls would be considered a very wise one. Warming up, however, she added that the prince was by no means a fool, and never had been; and that as to “place in the world,” no one knew what the position of a respectable person in Russia would imply in a few years—whether it would depend on successes in the government service, on the old system, or what. To all this her mother replied that Alexandra was a freethinker, and that all this was due to that “cursed woman’s rights question.” Half an hour after this conversation, she went off to town, and thence to the Kammenny Ostrof, [“Stone Island,” a suburb and park of St. Petersburg] to see Princess Bielokonski, who had just arrived from Moscow on a short visit. The princess was Aglaya’s godmother.

> Russian: Сестрам Аглаи почему-то понравилась мысль о князе; даже казалась не очень и странною; одним словом, они вдруг могли очутиться даже совсем на его стороне. Но обе они решились молчать. Раз навсегда замечено было в семействе, что, чем упорнее и настойчивее возрастали иногда, в каком-нибудь общем и спорном семейном пункте, возражения и отпоры Лизаветы Прокофьевны, тем более это могло служить для всех признаком, что она, может быть, уж и соглашается с этим пунктом. Но Александре Ивановне нельзя было, впрочем, совершенно умолкнуть. Давно уже признав ее за свою советницу, мамаша поминутно призывала ее теперь и требовала ее мнений, а главное — воспоминаний, то есть: «Как же это всё случилось? Почему этого никто не видал? Почему тогда не говорили? Что означал тогда этот скверный „бедный рыцарь“? Почему она одна, Лизавета Прокофьевна, осуждена обо всех заботиться, всё замечать и предугадывать, а все прочие — одних ворон считать?» и пр., и пр. Александра Ивановна сначала была осторожна и заметила только, что ей кажется довольно верною идея папаши о том, что, в глазах света, может показаться очень удовлетворительным выбор князя Мышкина в мужья для одной из Епанчиных. Мало-помалу, разгорячившись, она прибавила даже, что князь вовсе не «дурачок» и никогда таким не был, а насчет значения, — то ведь еще бог знает, в чем будет полагаться, через несколько лет, значение порядочного человека у нас в России: в прежних ли обязательных успехах по службе или в чем другом? На всё это мамаша немедленно отчеканила, что Александра «вольнодумка и что всё это их проклятый женский вопрос». Затем чрез полчаса отправилась в город, а оттуда на Каменный остров, чтобы застать Белоконскую, как нарочно в то время случившуюся в Петербурге, но скоро, впрочем, отъезжавшую. Белоконская была крестною матерью Аглаи.

[¶5] “Old Bielokonski” listened to all the fevered and despairing lamentations of Lizabetha Prokofievna without the least emotion; the tears of this sorrowful mother did not evoke answering sighs—in fact, she laughed at her. She was a dreadful old despot, this princess; she could not allow equality in anything, not even in friendship of the oldest standing, and she insisted on treating Mrs. Epanchin as her _protégée_, as she had been thirty-five years ago. She could never put up with the independence and energy of Lizabetha’s character. She observed that, as usual, the whole family had gone much too far ahead, and had converted a fly into an elephant; that, so far as she had heard their story, she was persuaded that nothing of any seriousness had occurred; that it would surely be better to wait until something _did_ happen; that the prince, in her opinion, was a very decent young fellow, though perhaps a little eccentric, through illness, and not quite as weighty in the world as one could wish. The worst feature was, she said, Nastasia Philipovna. Lizabetha Prokofievna well understood that the old lady was angry at the failure of Evgenie Pavlovitch—her own recommendation. She returned home to Pavlofsk in a worse humour than when she left, and of course everybody in the house suffered. She pitched into everyone, because, she declared, they had ‘gone mad.’ Why were things always mismanaged in her house? Why had everybody been in such a frantic hurry in this matter? So far as she could see, nothing whatever had happened. Surely they had better wait and see what was to happen, instead of making mountains out of molehills.

> Russian: «Старуха» Белоконская выслушала все лихорадочные и отчаянные признания Лизаветы Прокофьевны и нисколько не тронулась слезами сбитой с толку матери семейства, даже посмотрела на нее насмешливо. Это была страшная деспотка; в дружбе, даже в самой старинной, не могла терпеть равенства, а на Лизавету Прокофьевну смотрела решительно как на свою protégée, как и тридцать пять лет назад, и никак не могла примириться с резкостью и самостоятельностью ее характера. Она заметила между прочим, что, «кажется, они там все, по своей всегдашней привычке, слишком забежали вперед и из мухи сочинили слона; что сколько она ни вслушивалась, не убедилась, чтоб у них действительно произошло что-нибудь серьезное; что не лучше ли подождать, пока что-нибудь еще выйдет; что князь, по ее мнению, порядочный молодой человек, хотя больной, странный и слишком уж незначительный. Хуже всего, что он любовницу открыто содержит». Лизавета Прокофьевна очень хорошо поняла, что Белоконская немного сердита за неуспех Евгения Павловича, ею отрекомендованного. Воротилась она к себе в Павловск еще в большем раздражении, чем когда поехала, и тотчас же всем досталось, главное, за то, что «с ума сошли», что ни у кого решительно так не ведутся дела, только у них одних; «чего заторопились? Что вышло? Сколько я ни всматриваюсь, никак не могу заключить, что действительно что-нибудь вышло! Подождите, пока еще выйдет! Мало ли что Ивану Федоровичу могло померещиться, не из мухи же делать слона?» и пр., и пр.

[¶6] And so the conclusion of the matter was that it would be far better to take it quietly, and wait coolly to see what would turn up. But, alas! peace did not reign for more than ten minutes. The first blow dealt to its power was in certain news communicated to Lizabetha Prokofievna as to events which had happened during her trip to see the princess. (This trip had taken place the day after that on which the prince had turned up at the Epanchins at nearly one o’clock at night, thinking it was nine.) The sisters replied candidly and fully enough to their mother’s impatient questions on her return. They said, in the first place, that nothing particular had happened since her departure; that the prince had been, and that Aglaya had kept him waiting a long while before she appeared—half an hour, at least; that she had then come in, and immediately asked the prince to have a game of chess; that the prince did not know the game, and Aglaya had beaten him easily; that she had been in a wonderfully merry mood, and had laughed at the prince, and chaffed him so unmercifully that one was quite sorry to see his wretched expression. She had then asked him to play cards—the game called “little fools.” At this game the tables were turned completely, for the prince had shown himself a master at it. Aglaya had cheated and changed cards, and stolen others, in the most bare-faced way, but, in spite of everything the prince had beaten her hopelessly five times running, and she had been left “little fool” each time. Aglaya then lost her temper, and began to say such awful things to the prince that he laughed no more, but grew dreadfully pale, especially when she said that she should not remain in the house with him, and that he ought to be ashamed of coming to their house at all, especially at night, “_after all that had happened_.” So saying, she had left the room, banging the door after her, and the prince went off, looking as though he were on his way to a funeral, in spite of all their attempts at consolation. Suddenly, a quarter of an hour after the prince’s departure, Aglaya had rushed out of her room in such a hurry that she had not even wiped her eyes, which were full of tears. She came back because Colia had brought a hedgehog. Everybody came in to see the hedgehog. In answer to their questions Colia explained that the hedgehog was not his, and that he had left another boy, Kostia Lebedeff, waiting for him outside. Kostia was too shy to come in, because he was carrying a hatchet; they had bought the hedgehog and the hatchet from a peasant whom they had met on the road. He had offered to sell them the hedgehog, and they had paid fifty copecks for it; and the hatchet had so taken their fancy that they had made up their minds to buy it of their own accord. On hearing this, Aglaya urged Colia to sell her the hedgehog; she even called him “dear Colia,” in trying to coax him. He refused for a long time, but at last he could hold out no more, and went to fetch Kostia Lebedeff. The latter appeared, carrying his hatchet, and covered with confusion. Then it came out that the hedgehog was not theirs, but the property of a schoolmate, one Petroff, who had given them some money to buy Schlosser’s History for him, from another schoolfellow who at that moment was driven to raising money by the sale of his books. Colia and Kostia were about to make this purchase for their friend when chance brought the hedgehog to their notice, and they had succumbed to the temptation of buying it. They were now taking Petroff the hedgehog and hatchet which they had bought with his money, instead of Schlosser’s History. But Aglaya so entreated them that at last they consented to sell her the hedgehog. As soon as she had got possession of it, she put it in a wicker basket with Colia’s help, and covered it with a napkin. Then she said to Colia: “Go and take this hedgehog to the prince from me, and ask him to accept it as a token of my profound respect.” Colia joyfully promised to do the errand, but he demanded explanations. “What does the hedgehog mean? What is the meaning of such a present?” Aglaya replied that it was none of his business. “I am sure that there is some allegory about it,” Colia persisted. Aglaya grew angry, and called him “a silly boy.” “If I did not respect all women in your person,” replied Colia, “and if my own principles would permit it, I would soon prove to you, that I know how to answer such an insult!” But, in the end, Colia went off with the hedgehog in great delight, followed by Kostia Lebedeff. Aglaya’s annoyance was soon over, and seeing that Colia was swinging the hedgehog’s basket violently to and fro, she called out to him from the verandah, as if they had never quarrelled: “Colia, dear, please take care not to drop him!” Colia appeared to have no grudge against her, either, for he stopped, and answered most cordially: “No, I will not drop him! Don’t be afraid, Aglaya Ivanovna!” After which he went on his way. Aglaya burst out laughing and ran up to her room, highly delighted. Her good spirits lasted the whole day.

> Russian: Выходило, стало быть, что надобно успокоиться, смотреть хладнокровно и ждать. Но увы, спокойствие не продержалось и десяти минут. Первый удар хладнокровию был нанесен известиями о том, что произошло во время отсутствия мамаши на Каменный остров. (Поездка Лизаветы Прокофьевны происходила на другое же утро после того, как князь, накануне, приходил в первом часу вместо десятого). Сестры на нетерпеливые расспросы мамаши отвечали очень подробно, и, во-первых, что «ровно ничего, кажется, без нее не случилось», что князь приходил, что Аглая долго к нему не выходила, с полчаса, потом вышла и, как вышла, тотчас же предложила князю играть в шахматы; что в шахматы князь и ступить не умеет, и Аглая его тотчас же победила; стала очень весела и ужасно стыдила князя за его неуменье, ужасно смеялась над ним, так что на князя жалко стало смотреть. Потом предложила играть в карты, в дураки. Но тут вышло совсем наоборот: князь оказался в дураки такой силы, как... как профессор; играл мастерски; уж Аглая и плутовала, и карты подменяла, и в глазах у него же взятки воровала, а все-таки он каждый раз оставлял ее в дурах; раз пять сряду. Аглая взбесилась ужасно, даже совсем забылась; наговорила князю таких колкостей и дерзостей, что он уже перестал и смеяться, и совсем побледнел, когда она сказала ему наконец, что «нога ее не будет в этой комнате, пока он тут будет сидеть, и что даже бессовестно с его стороны к ним ходить, да еще по ночам, в первом часу, _после всего, что случилось»._ Затем хлопнула дверью и вышла. Князь ушел как с похорон, несмотря на все их утешения. Вдруг, четверть часа спустя как ушел князь, Аглая сбежала сверху на террасу, и с такою поспешностью, что даже глаз не вытерла, а глаза у ней были заплаканы; сбежала же потому, что пришел Коля и принес ежа. Все они стали смотреть ежа; на вопросы их Коля объяснил, что еж не его, а что он идет теперь вместе с товарищем, другим гимназистом, Костей Лебедевым, который остался на улице и стыдится войти, потому что несет топор; что и ежа и топор они купили сейчас у встречного мужика. Ежа мужик продавал и взял за него пятьдесят копеек, а топор они уже сами уговорили его продать, потому что кстати, да и очень уж хороший топор. Тут вдруг Аглая начала ужасно приставать к Коле, чтоб он ей сейчас же продал ежа, из себя выходила, даже «милым» назвала Колю. Коля долго не соглашался, но наконец не выдержал и позвал Костю Лебедева, который действительно вошел с топором и очень сконфузился. Но тут вдруг оказалось, что еж вовсе не их, а принадлежит какому-то третьему мальчику, Петрову, который дал им обоим денег, чтобы купили ему у какого-то четвертого мальчика «Историю» Шлоссера, которую тот, нуждаясь в деньгах, выгодно продавал; что они пошли покупать «Историю» Шлоссера, но не утерпели и купили ежа, так что, стало быть, и еж и топор принадлежат тому третьему мальчику, которому они их теперь и несут вместо «Истории» Шлоссера. Но Аглая так приставала, что наконец решились и продали ей ежа. Как только Аглая получила ежа, тотчас же уложила его с помощью Коли в плетеную корзинку, накрыла салфеткой и стала просить Колю, чтоб он сейчас же, и никуда не заходя, отнес ежа к князю, от ее имени, с просьбой принять в «знак глубочайшего ее уважения». Коля с радостию согласился и дал слово, что доставит, но стал немедленно приставать: «Что означает еж и подобный подарок?». Аглая отвечала ему, что не его дело. Он отвечал, что, убежден, тут заключается аллегория. Аглая рассердилась и отрезала ему, что он мальчишка, и больше ничего. Коля тотчас же возразил ей, что если б он не уважал в ней женщину и, сверх того, свои убеждения, то немедленно доказал бы ей, что умеет ответить на подобное оскорбление. Кончилось, впрочем, тем, что Коля все-таки с восторгом пошел относить ежа, а за ним бежал и Костя Лебедев; Аглая не вытерпела и, видя, что Коля слишком махает корзинкой, закричала ему вслед с террасы: «Пожалуйста, Коля, не выроните, голубчик!» — точно с ним и не бранилась сейчас; Коля остановился и тоже, точно и не бранился, закричал с величайшею готовностью: «Нет, не выроню, Аглая Ивановна. Будьте совершенно покойны!» — и побежал опять сломя голову. Аглая после того расхохоталась ужасно, и побежала к себе чрезвычайно довольная, и весь день потом была очень веселая.

[¶7] All this filled poor Lizabetha’s mind with chaotic confusion. What on earth did it all mean? The most disturbing feature was the hedgehog. What was the symbolic signification of a hedgehog? What did they understand by it? What underlay it? Was it a cryptic message? Poor General Epanchin “put his foot in it” by answering the above questions in his own way. He said there was no cryptic message at all. As for the hedgehog, it was just a hedgehog, which meant nothing—unless, indeed, it was a pledge of friendship,—the sign of forgetting of offences and so on. At all events, it was a joke, and, of course, a most pardonable and innocent one.

> Russian: Такое известие совершенно ошеломило Лизавету Прокофьевну. Кажется, что бы? Но уж такое, видно, пришло настроение. Тревога ее была возбуждена в чрезвычайной степени, и главное — еж; что означает еж? Что тут условлено? Что тут подразумевается? Какой это знак? Что за телеграмма? К тому же бедный Иван Федорович, случившийся тут же при допросе, совершенно испортил всё дело ответом. По его мнению, телеграммы тут не было никакой, а что еж — «просто еж, и только, — разве означает, кроме того, дружество, забвение обид и примирение, одним словом, всё это шалость, но во всяком случае невинная и простительная».

[¶8] We may as well remark that the general had guessed perfectly accurately. The prince, returning home from the interview with Aglaya, had sat gloomy and depressed for half an hour. He was almost in despair when Colia arrived with the hedgehog. Then the sky cleared in a moment. The prince seemed to arise from the dead; he asked Colia all about it, made him repeat the story over and over again, and laughed and shook hands with the boys in his delight. It seemed clear to the prince that Aglaya forgave him, and that he might go there again this very evening; and in his eyes that was not only the main thing, but everything in the world.

> Russian: В скобках заметим, что он угадал совершенно. Князь, воротившись домой от Аглаи, осмеянный и изгнанный ею, сидел уже с полчаса в самом мрачном отчаянии, когда вдруг явился Коля с ежом. Тотчас же прояснилось небо; князь точно из мертвых воскрес; расспрашивал Колю, висел над каждым словом его, переспрашивал по десяти раз, смеялся как ребенок и поминутно пожимал руки обоим смеющимся и ясно смотревшим на него мальчикам. Выходило, стало быть, что Аглая прощает и князю опять можно идти к ней сегодня же вечером, а для него это было не только главное, а даже и всё.

[¶9] “What children we are still, Colia!” he cried at last, enthusiastically,—“and how delightful it is that we can be children still!”

> Russian: — Какие мы еще дети, Коля! и... и... как это хорошо, что мы дети! — с упоением воскликнул он наконец.

[¶10] “Simply—my dear prince,—simply she is in love with you,—that’s the whole of the secret!” replied Colia, with authority.

> Russian: — Просто-запросто она в вас влюблена, князь, и больше ничего! — с авторитетом и внушительно ответил Коля.

[¶11] The prince blushed, but this time he said nothing. Colia burst out laughing and clapped his hands. A minute later the prince laughed too, and from this moment until the evening he looked at his watch every other minute to see how much time he had to wait before evening came.

> Russian: Князь вспыхнул, но на этот раз не сказал ни слова, n Коля только хохотал и хлопал в ладоши; минуту спустя рассмеялся и князь, а потом до самого вечера каждые пять минут смотрел на часы, много ли прошло и много ли до вечера остается.

[¶12] But the situation was becoming rapidly critical. Mrs. Epanchin could bear her suspense no longer, and in spite of the opposition of husband and daughters, she sent for Aglaya, determined to get a straightforward answer out of her, once for all. “Otherwise,” she observed hysterically, “I shall die before evening.” It was only now that everyone realized to what a ridiculous dead-lock the whole matter had been brought. Excepting feigned surprise, indignation, laughter, and jeering—both at the prince and at everyone who asked her questions,—nothing could be got out of Aglaya. Lizabetha Prokofievna went to bed and only rose again in time for tea, when the prince might be expected. She awaited him in trembling agitation; and when he at last arrived she nearly went off into hysterics.

> Russian: Но настроение взяло верх: Лизавета Прокофьевна наконец не выдержала и поддалась истерической минуте. Несмотря на все возражения супруга и дочерей, она немедленно послала за Аглаей, с тем чтоб уж задать ей последний вопрос и от нее получить самый ясный и последний ответ. «Чтобы всё это разом и покончить, и с плеч долой, так чтоб уж и не поминать!». «Иначе, — объявила она, — я и до вечера не доживу!». И тут только все догадались, до какой бестолковщины довели дело. Кроме притворного удивления, негодования, хохота и насмешек над князем и надо всеми допрашивавшими, — ничего от Аглаи не добились. Лизавета Прокофьевна слегла в постель и вышла только к чаю, к тому времени, когда ожидали князя. Князя она ожидала с трепетом, и, когда он явился, с нею чуть не сделалась истерика.

[¶13] Muishkin himself came in very timidly. He seemed to feel his way, and looked in each person’s eyes in a questioning way,—for Aglaya was absent, which fact alarmed him at once. This evening there were no strangers present—no one but the immediate members of the family. Prince S. was still in town, occupied with the affairs of Evgenie Pavlovitch’s uncle. “I wish at least _he_ would come and say something!” complained poor Lizabetha Prokofievna. The general sat still with a most preoccupied air. The sisters were looking very serious and did not speak a word, and Lizabetha Prokofievna did not know how to commence the conversation. At length she plunged into an energetic and hostile criticism of railways, and glared at the prince defiantly. Alas Aglaya still did not come—and the prince was quite lost. He had the greatest difficulty in expressing his opinion that railways were most useful institutions,—and in the middle of his speech Adelaida laughed, which threw him into a still worse state of confusion. At this moment in marched Aglaya, as calm and collected as could be. She gave the prince a ceremonious bow and solemnly took up a prominent position near the big round table. She looked at the prince questioningly. All present realized that the moment for the settlement of perplexities had arrived.

> Russian: А князь и сам вошел робко, чуть не ощупью, странно улыбаясь, засматривая всем в глаза и всем как бы задавая вопрос, потому что Аглаи опять не было в комнате, чего он тотчас же испугался. В этот вечер никого не было посторонних, одни только члены семейства. Князь Щ. был еще в Петербурге, по поводу дела о дяде Евгения Павловича. «Хоть бы он-то случился и что-нибудь сказал», — горевала о нем Лизавета Прокофьевна. Иван Федорович сидел с чрезвычайно озабоченною миной; сестры были серьезны и, как нарочно, молчали. Лизавета Прокофьевна не знала, с чего начать разговор. Наконец вдруг энергически выбранила железную дорогу и посмотрела на князя с решительным вызовом. Увы! Аглая не выходила, и князь пропадал. Чуть лепеча и потерявшись, он было выразил мнение, что починить дорогу чрезвычайно полезно, но Аделаида вдруг засмеялась, и князь опять уничтожился. В это-то самое мгновение и вошла Аглая спокойно и важно, церемонно отдала князю поклон и торжественно заняла самое видное место у круглого стола. Она вопросительно посмотрела на князя. Все поняли, что настало разрешение всех недоумений.

[¶14] “Did you get my hedgehog?” she inquired, firmly and almost angrily.

> Russian: — Получили вы моего ежа? — твердо и почти сердито спросила она.

[¶15] “Yes, I got it,” said the prince, blushing.

> Russian: — Получил, — ответил князь краснея и замирая.

[¶16] “Tell us now, at once, what you made of the present? I must have you answer this question for mother’s sake; she needs pacifying, and so do all the rest of the family!”

> Russian: — Объясните же немедленно, что вы об этом думаете? Это необходимо для спокойствия мамаши и всего нашего семейства.

[¶17] “Look here, Aglaya—” began the general.

> Russian: — Послушай, Аглая... — забеспокоился вдруг генерал.

[¶18] “This—this is going beyond all limits!” said Lizabetha Prokofievna, suddenly alarmed.

> Russian: — Это, это из всяких границ! — испугалась вдруг чего-то Лизавета Прокофьевна.

[¶19] “It is not in the least beyond all limits, mamma!” said her daughter, firmly. “I sent the prince a hedgehog this morning, and I wish to hear his opinion of it. Go on, prince.”

> Russian: — Никаких всяких границ тут нету, maman, — строго и тотчас же ответила дочка. — Я сегодня послала князю ежа и желаю знать его мнение. Что же, князь?

[¶20] “What—what sort of opinion, Aglaya Ivanovna?”

> Russian: — То есть какое мнение, Аглая Ивановна?

[¶21] “About the hedgehog.”

> Russian: — Об еже.

[¶22] “That is—I suppose you wish to know how I received the hedgehog, Aglaya Ivanovna,—or, I should say, how I regarded your sending him to me? In that case, I may tell you—in a word—that I—in fact—”

> Russian: — То есть... я думаю, Аглая Ивановна, что вы хотите узнать, как я принял... ежа... или, лучше сказать, как я взглянул... на эту присылку... ежа, то есть... в таком случае, я полагаю, что... одним словом...

[¶23] He paused, breathless.

> Russian: Он задохся и умолк.

[¶24] “Come—you haven’t told us much!” said Aglaya, after waiting some five seconds. “Very well, I am ready to drop the hedgehog, if you like; but I am anxious to be able to clear up this accumulation of misunderstandings. Allow me to ask you, prince,—I wish to hear from you, personally—are you making me an offer, or not?”

> Russian: — Ну, не много сказали, — подождала секунд пять Аглая. — Хорошо, я согласна оставить ежа; но я очень рада, что могу наконец покончить все накопившиеся недоумения. Позвольте наконец узнать от вас самого и лично: сватаетесь вы за меня или нет?

[¶25] “Gracious heavens!” exclaimed Lizabetha Prokofievna. The prince started. The general stiffened in his chair; the sisters frowned.

> Russian: — Ах, господи! — вырвалось у Лизаветы Прокофьевны. Князь вздрогнул и отшатнулся; Иван Федорович остолбенел; сестры нахмурились.

[¶26] “Don’t deceive me now, prince—tell the truth. All these people persecute me with astounding questions—about you. Is there any ground for all these questions, or not? Come!”

> Russian: — Не лгите, князь, говорите правду. Из-за вас меня преследуют странными допросами; имеют же эти допросы какое-нибудь основание? Ну!

[¶27] “I have not asked you to marry me yet, Aglaya Ivanovna,” said the prince, becoming suddenly animated; “but you know yourself how much I love you and trust you.”

> Russian: — Я за вас не сватался, Аглая Ивановна, — проговорил князь, вдруг оживляясь, — но... вы знаете сами, как я люблю вас и верю в вас... даже теперь...

[¶28] “No—I asked you this—answer this! Do you intend to ask for my hand, or not?”

> Russian: — Я вас спрашивала: просите вы моей руки или лет?

[¶29] “Yes—I do ask for it!” said the prince, more dead than alive now.

> Russian: — Прошу, — замирая ответил князь.

[¶30] There was a general stir in the room.

> Russian: Последовало общее и сильное движение.

[¶31] “No—no—my dear girl,” began the general. “You cannot proceed like this, Aglaya, if that’s how the matter stands. It’s impossible. Prince, forgive it, my dear fellow, but—Lizabetha Prokofievna!”—he appealed to his spouse for help—“you must really—” “Not I—not I! I retire from all responsibility,” said Lizabetha Prokofievna, with a wave of the hand.

> Russian: — Всё это не так, милый друг, — проговорил Иван Федорович, сильно волнуясь, — это... это почти невозможно, если это так, Глаша... Извините, князь, извините, дорогой мой!.. Лизавета Прокофьевна! — обратился он к супруге за помощью, — надо бы... вникнуть...

[¶32] “Allow me to speak, please, mamma,” said Aglaya. “I think I ought to have something to say in the matter. An important moment of my destiny is about to be decided”—(this is how Aglaya expressed herself)—“and I wish to find out how the matter stands, for my own sake, though I am glad you are all here. Allow me to ask you, prince, since you cherish those intentions, how you consider that you will provide for my happiness?”

> Russian: — Я отказываюсь, я отказываюсь! — замахала руками Лизавета Прокофьевна. — Позвольте же, maman, и мне говорить; ведь я и сама в таком деле что-нибудь значу: решается чрезвычайная минута судьбы моей (Аглая именно так и выразилась), и я хочу узнать сама, и, кроме того, рада, что при всех... Позвольте же спросить вас, князь, если вы «питаете такие намерения», то чем же вы именно полагаете составить мое счастье?

[¶33] “I—I don’t quite know how to answer your question, Aglaya Ivanovna. What is there to say to such a question? And—and must I answer?”

> Russian: — Я не знаю, право, Аглая Ивановна, как вам ответить; тут... тут что же отвечать? Да и... надо ли?

[¶34] “I think you are rather overwhelmed and out of breath. Have a little rest, and try to recover yourself. Take a glass of water, or—but they’ll give you some tea directly.”

> Russian: — Вы, кажется, сконфузились и задыхаетесь; отдохните немного и соберитесь с новыми силами; выпейте стакан воды; впрочем, вам сейчас чаю дадут.

[¶35] “I love you, Aglaya Ivanovna,—I love you very much. I love only you—and—please don’t jest about it, for I do love you very much.”

> Russian: — Я вас люблю, Аглая Ивановна, я вас очень люблю; я одну вас люблю и... не шутите, пожалуйста, я вас очень люблю.

[¶36] “Well, this matter is important. We are not children—we must look into it thoroughly. Now then, kindly tell me—what does your fortune consist of?”

> Russian: — Но, однако же, это дело важное; мы не дети, и надо взглянуть положительно... Потрудитесь теперь объяснить, в чем заключается ваше состояние?

[¶37] “No—Aglaya—come, enough of this, you mustn’t behave like this,” said her father, in dismay.

> Russian: — Ну-ну-ну, Аглая. Что ты! Это не так, не так... — испуганно бормотал Иван Федорович.

[¶38] “It’s disgraceful,” said Lizabetha Prokofievna in a loud whisper.

> Russian: — Позор! — громко прошептала Лизавета Прокофьевна.

[¶39] “She’s mad—quite!” said Alexandra.

> Russian: — С ума сошла! — также громко прошептала Александра.

[¶40] “Fortune—money—do you mean?” asked the prince in some surprise.

> Russian: — Состояние... то есть деньги? — удивился князь.

[¶41] “Just so.”

> Russian: — Именно.

[¶42] “I have now—let’s see—I have a hundred and thirty-five thousand roubles,” said the prince, blushing violently.

> Russian: — У меня... у меня теперь сто тридцать пять тысяч, — пробормотал князь закрасневшись.

[¶43] “Is that all, really?” said Aglaya, candidly, without the slightest show of confusion. “However, it’s not so bad, especially if managed with economy. Do you intend to serve?”

> Russian: — Только-то? — громко и откровенно удивилась Аглая, нисколько не краснея. — Впрочем, ничего; особенно если с экономией... Намерены служить?

[¶44] “I—I intended to try for a certificate as private tutor.”

> Russian: — Я хотел держать экзамен на домашнего учителя...

[¶45] “Very good. That would increase our income nicely. Have you any intention of being a Kammer-junker?”

> Russian: — Очень кстати; конечно, это увеличит наши средства. Полагаете вы быть камер-юнкером?

[¶46] “A Kammer-junker? I had not thought of it, but—”

> Russian: — Камер-юнкером? Я никак этого не воображал, но...

[¶47] But here the two sisters could restrain themselves no longer, and both of them burst into irrepressible laughter. Adelaida had long since detected in Aglaya’s features the gathering signs of an approaching storm of laughter, which she restrained with amazing self-control. Aglaya looked menacingly at her laughing sisters, but could not contain herself any longer, and the next minute she too had burst into an irrepressible, and almost hysterical, fit of mirth. At length she jumped up, and ran out of the room.

> Russian: Но тут не утерпели обе сестры и прыснули со смеху. Аделаида давно уже заметила в подергивающихся чертах лица Аглаи признаки быстрого и неудержимого смеха, который она сдерживала покамест изо всей силы. Аглая грозно было посмотрела на рассмеявшихся сестер, но и секунды сама не выдержала и залилась самым сумасшедшим, почти истерическим хохотом; наконец вскочила и выбежала из комнаты.

[¶48] “I knew it was all a joke!” cried Adelaida. “I felt it ever since—since the hedgehog.” “No, no! I cannot allow this,—this is a little too much,” cried Lizabetha Prokofievna, exploding with rage, and she rose from her seat and followed Aglaya out of the room as quickly as she could. The two sisters hurriedly went after her. The prince and the general were the only two persons left in the room.

> Russian: — Я так и знала, что один только смех, и больше ничего! — вскричала Аделаида, — с самого начала, с ежа. — Нет, вот этого уж не позволю, не позволю! — вскипела вдруг гневом Лизавета Прокофьевна и быстро устремилась вслед за Аглаей. За нею тотчас же побежали и сестры. В комнате остались только князь и отец семейства.

[¶49] “It’s—it’s really—now could you have imagined anything like it, Lef Nicolaievitch?” cried the general. He was evidently so much agitated that he hardly knew what he wished to say. “Seriously now, seriously I mean—”

> Russian: — Это, это... мог ты вообразить что-нибудь подобное, Лев Николаич? — резко вскричал генерал, видимо сам не понимая, что хочет сказать, — нет, серьезно, серьезно говоря?

[¶50] “I only see that Aglaya Ivanovna is laughing at me,” said the poor prince, sadly.

> Russian: — Я вижу, что Аглая Ивановна надо мной смеялась, — грустно ответил князь.

[¶51] “Wait a bit, my boy, I’ll just go—you stay here, you know. But do just explain, if you can, Lef Nicolaievitch, how in the world has all this come about? And what does it all mean? You must understand, my dear fellow; I am a father, you see, and I ought to be allowed to understand the matter—do explain, I beg you!”

> Russian: — Подожди, брат; я пойду, а ты подожди... потому... объясни мне хоть ты, Лев Николаич, хоть ты: как всё это случилось и что всё это означает, во всем, так сказать, его целом? Согласись, брат, сам, — я отец; все-таки ведь отец же, потому я ничего не понимаю; так хоть ты-то объясни!

[¶52] “I love Aglaya Ivanovna—she knows it,—and I think she must have long known it.”

> Russian: — Я люблю Аглаю Ивановну; она это знает и... давно, кажется, знает.

[¶53] The general shrugged his shoulders.

> Russian: Генерал вскинул плечами.

[¶54] “Strange—it’s strange,” he said, “and you love her very much?”

> Russian: — Странно, странно... и очень любишь?

[¶55] “Yes, very much.”

> Russian: — Очень люблю.

[¶56] “Well—it’s all most strange to me. That is—my dear fellow, it is such a surprise—such a blow—that... You see, it is not your financial position (though I should not object if you were a bit richer)—I am thinking of my daughter’s happiness, of course, and the thing is—are you able to give her the happiness she deserves? And then—is all this a joke on her part, or is she in earnest? I don’t mean on your side, but on hers.”

> Russian: — Странно, странно это мне всё. То есть такой сюрприз и удар, что... Видишь ли, милый, я не насчет состояния (хоть и ожидал, что у тебя побольше), но... мне счастье дочери... наконец... способен ли ты, так сказать, составить это... счастье-то? И... и... что это: шутка или правда с ее-то стороны? То есть не с твоей, а с ее стороны?

[¶57] At this moment Alexandra’s voice was heard outside the door, calling out “Papa!”

> Russian: Из-за дверей раздался голос Александры Ивановны: звали папашу.

[¶58] “Wait for me here, my boy—will you? Just wait and think it all over, and I’ll come back directly,” he said hurriedly, and made off with what looked like the rapidity of alarm in response to Alexandra’s call.

> Russian: — Подожди, брат, подожди! Подожди и обдумай, а я сейчас... — проговорил он второпях и почти испуганно устремился на зов Александры.

[¶59] He found the mother and daughter locked in one another’s arms, mingling their tears. These were the tears of joy and peace and reconciliation. Aglaya was kissing her mother’s lips and cheeks and hands; they were hugging each other in the most ardent way.

> Russian: Он застал супругу и дочку в объятиях одну у другой и обливавших друг друга слезами. Это были слезы счастья, умиления и примирения. Аглая целовала у матери руки, щеки, губы; обе горячо прижимались друг к дружке.

[¶60] “There, look at her now—Ivan Fedorovitch! Here she is—all of her! This is our _real_ Aglaya at last!” said Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Ну вот, погляди на нее, Иван Федорыч, вот она вся теперь! — сказала Лизавета Прокофьевна.

[¶61] Aglaya raised her happy, tearful face from her mother’s breast, glanced at her father, and burst out laughing. She sprang at him and hugged him too, and kissed him over and over again. She then rushed back to her mother and hid her face in the maternal bosom, and there indulged in more tears. Her mother covered her with a corner of her shawl.

> Russian: Аглая отвернула свое счастливое и заплаканное личико от мамашиной груди, взглянула на папашу, громко рассмеялась, прыгнула к нему, крепко обняла его и несколько раз поцеловала. Затем опять бросилась к мамаше и совсем уже спряталась лицом на ее груди, чтоб уж никто не видал, и тотчас опять заплакала. Лизавета Прокофьевна прикрыла ее концом своей шали.

[¶62] “Oh, you cruel little girl! How will you treat us all next, I wonder?” she said, but she spoke with a ring of joy in her voice, and as though she breathed at last without the oppression which she had felt so long.

> Russian: — Ну, что же, что же ты с нами-то делаешь, жестокая ты девочка после этого, вот что! — проговорила она, но уже радостно, точно ей дышать стало вдруг легче.

[¶63] “Cruel?” sobbed Aglaya. “Yes, I _am_ cruel, and worthless, and spoiled—tell father so,—oh, here he is—I forgot Father, listen!” She laughed through her tears.

> Russian: — Жестокая! да, жестокая! — подхватила вдруг Аглая. — Дрянная! Избалованная! Скажите это папаше. Ах, да ведь он тут. Папа, вы тут? Слышите! — рассмеялась она сквозь слезы.

[¶64] “My darling, my little idol,” cried the general, kissing and fondling her hands (Aglaya did not draw them away); “so you love this young man, do you?” “No, no, no, can’t _bear_ him, I can’t _bear_ your young man!” cried Aglaya, raising her head. “And if you dare say that _once_ more, papa—I’m serious, you know, I’m,—do you hear me—I’m serious!”

> Russian: — Милый друг, идол ты мой! — целовал ее руку весь просиявший от счастья генерал. (Аглая не отнимала руки). — Так ты, стало быть, любишь этого... молодого человека?.. — Ни-ни-ни! Терпеть не могу... вашего молодого человека, терпеть не могу! — вдруг вскипела Аглая и подняла голову. — И если вы, папа, еще раз осмелитесь... я вам серьезно говорю; слышите: серьезно говорю!

[¶65] She certainly did seem to be serious enough. She had flushed up all over and her eyes were blazing. The general felt troubled and remained silent, while Lizabetha Prokofievna telegraphed to him from behind Aglaya to ask no questions.

> Russian: И она действительно говорила серьезно: вся даже покраснела и глаза блистали. Папаша осекся и испугался, но Лизавета Прокофьевна сделала ему знак из-за Аглаи, и он понял в нем: «Не расспрашивай».

[¶66] “If that’s the case, darling—then, of course, you shall do exactly as you like. He is waiting alone downstairs. Hadn’t I better hint to him gently that he can go?” The general telegraphed to Lizabetha Prokofievna in his turn.

> Russian: — Если так, ангел мой, то ведь, как хочешь, воля твоя, он там ждет один; не намекнуть ли ему деликатно, чтоб он уходил? Генерал в свою очередь мигнул Лизавете Прокофьевне.

[¶67] “No, no, you needn’t do anything of the sort; you mustn’t hint gently at all. I’ll go down myself directly. I wish to apologize to this young man, because I hurt his feelings.”

> Russian: — Нет, нет, это уж лишнее; особенно если «деликатно»; выйдите к нему сами; я выйду потом, сейчас. Я хочу у этого... молодого человека извинения попросить, потому что я его обидела.

[¶68] “Yes, _seriously_,” said the general, gravely.

> Russian: — И очень обидела, — серьезно подтвердил Иван Федорович.

[¶69] “Well, you’d better stay here, all of you, for a little, and I’ll go down to him alone to begin with. I’ll just go in and then you can follow me almost at once. That’s the best way.”

> Russian: — Ну, так... оставайтесь лучше вы все здесь, а я пойду сначала одна, вы же сейчас за мной, в ту же секунду приходите; так лучше.

[¶70] She had almost reached the door when she turned round again.

> Russian: Она уже дошла до дверей, но вдруг воротилась.

[¶71] “I shall laugh—I know I shall; I shall die of laughing,” she said, lugubriously.

> Russian: — Я рассмеюсь! Я умру со смеху! — печально сообщила она.

[¶72] However, she turned and ran down to the prince as fast as her feet could carry her.

> Russian: Но в ту же секунду повернулась и побежала к князю.

[¶73] “Well, what does it all mean? What do you make of it?” asked the general of his spouse, hurriedly.

> Russian: — Ну, что ж это такое? Как ты думаешь? — наскоро проговорил Иван Федорович.

[¶74] “I hardly dare say,” said Lizabetha, as hurriedly, “but I think it’s as plain as anything can be.”

> Russian: — Боюсь и выговорить, — также наскоро ответила Лизавета Прокофьевна, — а, по-моему, ясно.

[¶75] “I think so too, as clear as day; she loves him.” “Loves him? She is head over ears in love, that’s what she is,” put in Alexandra.

> Russian: — И по-моему, ясно. Ясно как день. Любит. — Мало того, что любит, влюблена! — отозвалась Александра Ивановна. — Только в кого бы, кажется?

[¶76] “Well, God bless her, God bless her, if such is her destiny,” said Lizabetha, crossing herself devoutly.

> Russian: — Благослови ее бог, коли ее такая судьба! — набожно перекрестилась Лизавета Прокофьевна.

[¶77] “H’m destiny it is,” said the general, “and there’s no getting out of destiny.”

> Russian: — Судьба, значит, — подтвердил генерал, — и от судьбы не уйдешь!

[¶78] With these words they all moved off towards the drawing-room, where another surprise awaited them. Aglaya had not only not laughed, as she had feared, but had gone to the prince rather timidly, and said to him:

> Russian: И все пошли в гостиную, а там опять ждал сюрприз. Аглая не только не расхохоталась, подойдя к князю, как опасалась того, но даже чуть не с робостью сказала ему:

[¶79] “Forgive a silly, horrid, spoilt girl”—(she took his hand here)—“and be quite assured that we all of us esteem you beyond all words. And if I dared to turn your beautiful, admirable simplicity to ridicule, forgive me as you would a little child its mischief. Forgive me all my absurdity of just now, which, of course, meant nothing, and could not have the slightest consequence.” She spoke these words with great emphasis.

> Russian: — Простите глупую, дурную, избалованную девушку (она взяла его за руку) и будьте уверены, что все мы безмерно вас уважаем. А если я осмелилась обратить в насмешку ваше прекрасное... доброе простодушие, то простите меня как ребенка за шалость; простите, что я настаивала на нелепости, которая, конечно, не может иметь ни малейших последствий... Последние слова Аглая выговорила с особенным ударением.

[¶80] Her father, mother, and sisters came into the room and were much struck with the last words, which they just caught as they entered—“absurdity which of course meant nothing”—and still more so with the emphasis with which Aglaya had spoken. They exchanged glances questioningly, but the prince did not seem to have understood the meaning of Aglaya’s words; he was in the highest heaven of delight.

> Russian: Отец, мать и сестры, все поспели в гостиную, чтобы всё это видеть и выслушать, и всех поразила «нелепость, которая не может иметь ни малейших последствий», а еще более серьезное настроение Аглаи, с каким она высказалась об этой нелепости. Все переглянулись вопросительно; но князь, кажется, не понял этих слов и был на высшей степени счастья.

[¶81] “Why do you speak so?” he murmured. “Why do you ask my forgiveness?”

> Russian: — Зачем вы так говорите, — бормотал он, — зачем вы... просите... прощения...

[¶82] He wished to add that he was unworthy of being asked for forgiveness by her, but paused. Perhaps he did understand Aglaya’s sentence about “absurdity which meant nothing,” and like the strange fellow that he was, rejoiced in the words. Undoubtedly the fact that he might now come and see Aglaya as much as he pleased again was quite enough to make him perfectly happy; that he might come and speak to her, and see her, and sit by her, and walk with her—who knows, but that all this was quite enough to satisfy him for the whole of his life, and that he would desire no more to the end of time? (Lizabetha Prokofievna felt that this might be the case, and she didn’t like it; though very probably she could not have put the idea into words.)

> Russian: Он хотел даже выговорить, что он недостоин, чтоб у него просили прощения. Кто знает, может, он и заметил значение слов о «нелепости, которая не может иметь ни малейших последствий», но, как странный человек, может быть, даже обрадовался этим словам. Бесспорно, для него составляло уже верх блаженства одно то, что он опять будет беспрепятственно приходить к Аглае, что ему позволят с нею говорить, с нею сидеть, с нею гулять, и, кто знает, может быть, этим одним он остался бы доволен на всю свою жизнь! (Вот этого-то довольства, кажется, и боялась Лизавета Прокофьевна про себя; она угадывала его; многого она боялась про себя, чего и выговорить сама не умела).

[¶83] It would be difficult to describe the animation and high spirits which distinguished the prince for the rest of the evening. He was so happy that “it made one feel happy to look at him,” as Aglaya’s sisters expressed it afterwards. He talked, and told stories just as he had done once before, and never since, namely on the very first morning of his acquaintance with the Epanchins, six months ago. Since his return to Petersburg from Moscow, he had been remarkably silent, and had told Prince S. on one occasion, before everyone, that he did not think himself justified in degrading any thought by his unworthy words. But this evening he did nearly all the talking himself, and told stories by the dozen, while he answered all questions put to him clearly, gladly, and with any amount of detail. There was nothing, however, of love-making in his talk. His ideas were all of the most serious kind; some were even mystical and profound. He aired his own views on various matters, some of his most private opinions and observations, many of which would have seemed rather funny, so his hearers agreed afterwards, had they not been so well expressed. The general liked serious subjects of conversation; but both he and Lizabetha Prokofievna felt that they were having a little too much of a good thing tonight, and as the evening advanced, they both grew more or less melancholy; but towards night, the prince fell to telling funny stories, and was always the first to burst out laughing himself, which he invariably did so joyously and simply that the rest laughed just as much at him as at his stories. As for Aglaya, she hardly said a word all the evening; but she listened with all her ears to Lef Nicolaievitch’s talk, and scarcely took her eyes off him.

> Russian: Трудно представить, до какой степени князь оживился и ободрился в этот вечер. Он был весел так, что уж на него глядя становилось весело, — так выражались потом сестры Аглаи. Он разговорился, а этого с ним еще не повторялось с того самого утра, когда, полгода назад, произошло его первое знакомство с Епанчиными; по возвращении же в Петербург он был заметно и намеренно молчалив и очень недавно, при всех, проговорился князю Щ., что ему надо сдерживать себя и молчать, потому что он не имеет права унижать мысль, сам излагая ее. Почти он один и говорил во весь этот вечер, много рассказывал; ясно, с радостью и подробно отвечал на вопросы. Но ничего, впрочем, похожего на любезный разговор не проглядывало в словах его. Всё это были такие серьезные, такие даже мудреные иногда мысли. Князь изложил далее несколько своих взглядов, своих собственных затаенных наблюдений, так что всё это было бы даже смешно, если бы не было так «хорошо изложено», как согласились потом все слушавшие. Генерал хоть и любил серьезные разговорные темы, но и он и Лизавета Прокофьевна нашли про себя, что уж слишком много учености, так что стали под конец вечера даже грустны. Впрочем, князь до того дошел под конец, что рассказал несколько пресмешных анекдотов, которым сам же первый и смеялся, так что другие смеялись более уже на его радостный смех, чем самим анекдотам. Что же касается Аглаи, то она почти даже и не говорила весь вечер; зато, не отрываясь, слушала Льва Николаевича, и даже не столько слушала его, сколько смотрела на него.

[¶84] “She looked at him, and stared and stared, and hung on every word he said,” said Lizabetha afterwards, to her husband, “and yet, tell her that she loves him, and she is furious!” “What’s to be done? It’s fate,” said the general, shrugging his shoulders, and, for a long while after, he continued to repeat: “It’s fate, it’s fate!” We may add that to a business man like General Epanchin the present position of affairs was most unsatisfactory. He hated the uncertainty in which they had been, perforce, left. However, he decided to say no more about it, and merely to look on, and take his time and tune from Lizabetha Prokofievna.

> Russian: — Так и глядит, глаз не сводит; над каждым-то словечком его висит; так и ловит, так и ловит! — говорила потом Лизавета Прокофьевна своему супругу. — А скажи ей, что любит, так и святых вон понеси! — Что делать — судьба! — вскидывал плечами генерал, и долго еще он повторял это полюбившееся ему словечко. Прибавим, что, как деловому человеку, ему тоже многое чрезвычайно не понравилось в настоящем положении всех этих вещей, а главное — неясность дела; но до времени он тоже решился молчать и глядеть... в глаза Лизавете Прокофьевне.

[¶85] The happy state in which the family had spent the evening, as just recorded, was not of very long duration. Next day Aglaya quarrelled with the prince again, and so she continued to behave for the next few days. For whole hours at a time she ridiculed and chaffed the wretched man, and made him almost a laughing-stock. It is true that they used to sit in the little summer-house together for an hour or two at a time, very often, but it was observed that on these occasions the prince would read the paper, or some book, aloud to Aglaya.

> Russian: Радостное настроение семейства продолжалось недолго. На другой же день Аглая опять поссорилась с князем, и так продолжалось беспрерывно, во все следующие дни. По целым часам она поднимала князя на смех и обращала его чуть не в шута. Правда, они просиживали иногда по часу и по два в их домашнем садике, в беседке, но заметили, что в это время князь почти всегда читает Аглае газеты или какую-нибудь книгу.

[¶86] “Do you know,” Aglaya said to him once, interrupting the reading, “I’ve remarked that you are dreadfully badly educated. You never know anything thoroughly, if one asks you; neither anyone’s name, nor dates, nor about treaties and so on. It’s a great pity, you know!”

> Russian: — Знаете ли, — сказала ему раз Аглая, прерывая газету, — я заметила, что вы ужасно необразованны; вы ничего хорошенько не знаете, если справляться у вас: ни кто именно, ни в котором году, ни по какому трактату? Вы очень жалки.

[¶87] “I told you I had not had much of an education,” replied the prince. “How am I to respect you, if that’s the case? Read on now. No—don’t! Stop reading!”

> Russian: — Я вам сказал, что я небольшой учености, — ответил князь. — Что же в вас после этого? Как же я могу вас уважать после этого? Читайте дальше; а впрочем, не надо, перестаньте читать.

[¶88] And once more, that same evening, Aglaya mystified them all. Prince S. had returned, and Aglaya was particularly amiable to him, and asked a great deal after Evgenie Pavlovitch. (Muishkin had not come in as yet.) Suddenly Prince S. hinted something about “a new and approaching change in the family.” He was led to this remark by a communication inadvertently made to him by Lizabetha Prokofievna, that Adelaida’s marriage must be postponed a little longer, in order that the two weddings might come off together. It is impossible to describe Aglaya’s irritation. She flared up, and said some indignant words about “all these silly insinuations.” She added that “she had no intentions as yet of replacing anybody’s mistress.”

> Russian: И опять в тот же вечер промелькнуло что-то очень для всех загадочное с ее стороны. Воротился князь Щ. Аглая была к нему очень ласкова, много расспрашивала об Евгении Павловиче. (Князь Лев Николаевич еще не приходил) Вдруг князь Щ. как-то позволил себе намекнуть на «близкий и новый переворот в семействе», на несколько слов, проскользнувших у Лизаветы Прокофьевны, что, может быть, придется опять оттянуть свадьбу Аделаиды, чтоб обе свадьбы пришлись вместе. Невозможно было и вообразить, как вспылила Аглая на «все эти глупые предположения», и, между прочим, у ней вырвались слова, что «она еще не намерена замещать собой ничьих любовниц».

[¶89] These words painfully impressed the whole party; but especially her parents. Lizabetha Prokofievna summoned a secret council of two, and insisted upon the general’s demanding from the prince a full explanation of his relations with Nastasia Philipovna. The general argued that it was only a whim of Aglaya’s; and that, had not Prince S. unfortunately made that remark, which had confused the child and made her blush, she never would have said what she did; and that he was sure Aglaya knew well that anything she might have heard of the prince and Nastasia Philipovna was merely the fabrication of malicious tongues, and that the woman was going to marry Rogojin. He insisted that the prince had nothing whatever to do with Nastasia Philipovna, so far as any liaison was concerned; and, if the truth were to be told about it, he added, never had had.

> Russian: Эти слова поразили всех, но преимущественно родителей. Лизавета Прокофьевна настаивала в тайном совете с мужем, чтоб объясниться с князем решительно насчет Настасьи Филипповны. Иван Федорович клялся, что всё это одна только «выходка» и произошла от Аглаиной «стыдливости»; что если б князь Щ. не заговорил о свадьбе, то не было бы и выходки, потому что Аглая и сама знает, знает достоверно, что всё это одна клевета недобрых людей и что Настасья Филипповна выходит за Рогожина; что князь тут не состоит ни при чем, не только в связях; и даже никогда и не состоял, если уж говорить всю правду-истину.

[¶90] Meanwhile nothing put the prince out, and he continued to be in the seventh heaven of bliss. Of course he could not fail to observe some impatience and ill-temper in Aglaya now and then; but he believed in something else, and nothing could now shake his conviction. Besides, Aglaya’s frowns never lasted long; they disappeared of themselves. Perhaps he was too easy in his mind. So thought Hippolyte, at all events, who met him in the park one day.

> Russian: А князь все-таки ничем не смущался и продолжал блаженствовать. О, конечно, и он замечал иногда что-то как бы мрачное и нетерпеливое во взглядах Аглаи; но он более верил чему-то другому, и мрак исчезал сам собой. Раз уверовав, он уже не мог поколебаться ничем. Может быть, он уже слишком был спокоен; так, по крайней мере, казалось и Ипполиту, однажды случайно встретившемуся с ним в парке.

[¶91] “Didn’t I tell you the truth now, when I said you were in love?” he said, coming up to Muishkin of his own accord, and stopping him. The prince gave him his hand and congratulated him upon “looking so well.” Hippolyte himself seemed to be hopeful about his state of health, as is often the case with consumptives.

> Russian: — Ну, не правду ли я вам сказал тогда, что вы влюблены, — начал он, сам подойдя к князю и остановив его. Тот протянул ему руку и поздравил его с «хорошим видом». Больной казался и сам ободренным, что так свойственно чахоточным.

[¶92] He had approached the prince with the intention of talking sarcastically about his happy expression of face, but very soon forgot his intention and began to talk about himself. He began complaining about everything, disconnectedly and endlessly, as was his wont.

> Russian: Он с тем и подошел к князю, чтобы сказать ему что-нибудь язвительное насчет его счастливого вида, но тотчас же сбился и заговорил о себе. Он стал жаловаться, жаловался много и долго и довольно бессвязно.

[¶93] “You wouldn’t believe,” he concluded, “how irritating they all are there. They are such wretchedly small, vain, egotistical, _commonplace_ people! Would you believe it, they invited me there under the express condition that I should die quickly, and they are all as wild as possible with me for not having died yet, and for being, on the contrary, a good deal better! Isn’t it a comedy? I don’t mind betting that you don’t believe me!”

> Russian: — Вы не поверите, — заключил он, — до какой степени они все там раздражительны, мелочны, эгоистичны, тщеславны, ординарны; верите ли, что они взяли меня не иначе как с тем условием, чтоб я как можно скорее помер, и вот все в бешенстве, что я не помираю и что мне, напротив, легче. Комедия! Бьюсь об заклад, что вы мне не верите?

[¶94] The prince said nothing.

> Russian: Князю не хотелось возражать.

[¶95] “I sometimes think of coming over to you again,” said Hippolyte, carelessly. “So you _don’t_ think them capable of inviting a man on the condition that he is to look sharp and die?”

> Russian: — Я даже иногда думаю опять к вам переселиться, — небрежно прибавил Ипполит. — Так вы, однако, не считаете их способными принять человека с тем, чтоб он непременно и как можно скорее помер?

[¶96] “I certainly thought they invited you with quite other views.”

> Russian: — Я думал, они пригласили вас в каких-нибудь других видах.

[¶97] “Ho, ho! you are not nearly so simple as they try to make you out! This is not the time for it, or I would tell you a thing or two about that beauty, Gania, and his hopes. You are being undermined, pitilessly undermined, and—and it is really melancholy to see you so calm about it. But alas! it’s your nature—you can’t help it!”

> Russian: — Эге! Да вы таки совсем не так просты, как вас рекомендуют! Теперь не время, а то бы я вам кое-что открыл про этого Ганечку и про надежды его. Под вас подкапываются, князь, безжалостно подкапываются, и... даже жалко, что вы так спокойны. Но увы, — вы не можете иначе!

[¶98] “My word! what a thing to be melancholy about! Why, do you think I should be any happier if I were to feel disturbed about the excavations you tell me of?”

> Russian: — Вот о чем пожалели! — засмеялся князь. — Что ж, по-вашему, я был бы счастливее, если б был беспокойнее?

[¶99] “It is better to be unhappy and know the worst, than to be happy in a fool’s paradise! I suppose you don’t believe that you have a rival in that quarter?”

> Russian: — Лучше быть несчастным, но _знать,_ чем счастливым и жить... в дураках. Вы, кажется, нисколько не верите, что с вами соперничают и... с той стороны?

[¶100] “Your insinuations as to rivalry are rather cynical, Hippolyte. I’m sorry to say I have no right to answer you! As for Gania, I put it to you, _can_ any man have a happy mind after passing through what he has had to suffer? I think that is the best way to look at it. He will change yet, he has lots of time before him, and life is rich; besides—besides...” the prince hesitated. “As to being undermined, I don’t know what in the world you are driving at, Hippolyte. I think we had better drop the subject!”

> Russian: — Ваши слова о соперничестве несколько циничны, Ипполит; мне жаль, что я не имею права отвечать вам. Что же касается Гаврилы Ардалионовича, то, согласитесь сами, может ли он оставаться спокойным после всего, что он потерял, если вы только знаете его дела хоть отчасти? Мне кажется, что с этой точки зрения лучше взглянуть. Он еще успеет перемениться; ему много жить, а жизнь богата... а впрочем... впрочем, — потерялся вдруг князь, — насчет подкопов... я даже и не понимаю, про что вы говорите; оставим лучше этот разговор, Ипполит.

[¶101] “Very well, we’ll drop it for a while. You can’t look at anything but in your exalted, generous way. You must put out your finger and touch a thing before you’ll believe it, eh? Ha! ha! ha! I suppose you despise me dreadfully, prince, eh? What do you think?”

> Russian: — Оставим до времени; к тому же ведь нельзя и без благородства с вашей-то стороны. Да, князь, вам нужно самому пальцем пощупать, чтоб опять не поверить, ха-ха! А очень вы меня презираете теперь, как вы думаете?

[¶102] “Why? Because you have suffered more than we have?”

> Russian: — За что? За то, что вы больше нас страдали и страдаете?

[¶103] “No; because I am unworthy of my sufferings, if you like!”

> Russian: — Нет, а за то, что недостоин своего страдания.

[¶104] “Whoever _can_ suffer is worthy to suffer, I should think. Aglaya Ivanovna wished to see you, after she had read your confession, but—”

> Russian: — Кто мог страдать больше, стало быть, и достоин страдать больше. Аглая Ивановна, когда прочла вашу исповедь, хотела вас видеть, но...

[¶105] “She postponed the pleasure—I see—I quite understand!” said Hippolyte, hurriedly, as though he wished to banish the subject. “I hear—they tell me—that you read her all that nonsense aloud? Stupid bosh it was—written in delirium. And I can’t understand how anyone can be so—I won’t say _cruel_, because the word would be humiliating to myself, but we’ll say childishly vain and revengeful, as to _reproach_ me with this confession, and use it as a weapon against me. Don’t be afraid, I’m not referring to yourself.”

> Russian: — Откладывает... ей нельзя, понимаю, понимаю... — перебил Ипполит, как бы стараясь поскорее отклонить разговор. — Кстати, говорят, вы сами читали ей всю эту галиматью вслух; подлинно в бреду написано и... сделано. И не понимаю, до какой степени надо быть, — не скажу жестоким (это для меня унизительно), но детски тщеславным и мстительным, чтоб укорять меня этою исповедью и употреблять ее против меня же как оружие! Не беспокойтесь, я не на ваш счет говорю...

[¶106] “Oh, but I’m sorry you repudiate the confession, Hippolyte—it is sincere; and, do you know, even the absurd parts of it—and these are many” (here Hippolyte frowned savagely) “are, as it were, redeemed by suffering—for it must have cost you something to admit what you there say—great torture, perhaps, for all I know. Your motive must have been a very noble one all through. Whatever may have appeared to the contrary, I give you my word, I see this more plainly every day. I do not judge you; I merely say this to have it off my mind, and I am only sorry that I did not say it all _then_—”

> Russian: — Но мне жаль, что вы отказываетесь от этой тетрадки, Ипполит, она искренна, и, знаете что, даже самые смешные стороны ее, а их много (Ипполит сильно поморщился), искуплены страданием, потому что признаваться в них было тоже страдание и... может быть, большое мужество. Мысль, вас подвигшая, имела непременно благородное основание, что бы там ни казалось. Чем далее, тем яснее я это вижу, клянусь вам. Я вас не сужу, я говорю, чтобы высказаться, и мне жаль, что я тогда молчал...

[¶107] Hippolyte flushed hotly. He had thought at first that the prince was “humbugging” him; but on looking at his face he saw that he was absolutely serious, and had no thought of any deception. Hippolyte beamed with gratification.

> Russian: Ипполит вспыхнул. У него было мелькнула мысль, что князь притворяется и ловит его; но, вглядевшись в лицо его, он не мог не поверить его искренности; лицо его прояснилось.

[¶108] “And yet I must die,” he said, and almost added: “a man like me! “And imagine how that Gania annoys me! He has developed the idea—or pretends to believe—that in all probability three or four others who heard my confession will die before I do. There’s an idea for you—and all this by way of _consoling_ me! Ha! ha! ha! In the first place they haven’t died yet; and in the second, if they _did_ die—all of them—what would be the satisfaction to me in that? He judges me by himself. But he goes further, he actually pitches into me because, as he declares, ‘any decent fellow’ would die quietly, and that ‘all this’ is mere egotism on my part. He doesn’t see what refinement of egotism it is on his own part—and at the same time, what ox-like coarseness! Have you ever read of the death of one Stepan Gleboff, in the eighteenth century? I read of it yesterday by chance.”

> Russian: — А вот все-таки умирать! — проговорил он, чуть не прибавив: — такому человеку, как я! — И вообразите, как меня допекает ваш Ганечка; он выдумал, в виде возражения, что, может быть, из тех, кто тогда слушал мою тетрадку, трое-четверо умрут, пожалуй, раньше меня! Каково! Он думает, что это утешение, ха-ха! Во-первых, еще не умерли; да если бы даже эти люди и перемерли, то какое же в этом утешение, согласитесь сами! Он по себе судит; впрочем, он еще дальше пошел, он теперь просто ругается, говорит, что порядочный человек умирает в таком случае молча и что во всем этом с моей стороны был один только эгоизм! Каково! Нет, каков эгоизм с его-то стороны! Какова утонченность или, лучше сказать, какова в то же время воловья грубость их эгоизма, которого они все-таки никак не могут заметить в себе!.. Читали вы, князь, про одну смерть, одного Степана Глебова, в восемнадцатом столетии? Я случайно вчера прочел...

[¶109] “Who was he?”

> Russian: — Какого Степана Глебова?

[¶110] “He was impaled on a stake in the time of Peter.”

> Russian: — Был посажен на кол при Петре.

[¶111] “I know, I know! He lay there fifteen hours in the hard frost, and died with the most extraordinary fortitude—I know—what of him?”

> Russian: — Ах, боже мой, знаю! Просидел пятнадцать часов на коле, в мороз, в шубе, и умер с чрезвычайным великодушием; как же, читал... а что?

[¶112] “Only that God gives that sort of dying to some, and not to others. Perhaps you think, though, that I could not die like Gleboff?”

> Russian: — Дает же бог такие смерти людям, а нам таки нет! Вы, может быть, думаете, что я не способен умереть так, как Глебов?

[¶113] “Not at all!” said the prince, blushing. “I was only going to say that you—not that you could not be like Gleboff—but that you would have been more like—”

> Russian: — О, совсем нет, — сконфузился князь, — я хотел только сказать, что вы... то есть не то, что вы не походили бы на Глебова, но... что вы... что вы скорее были бы тогда...

[¶114] “I guess what you mean—I should be an Osterman, not a Gleboff—eh? Is that what you meant?”

> Russian: — Угадываю: Остерманом, а не Глебовым, — вы это хотите сказать?

[¶115] “What Osterman?” asked the prince in some surprise.

> Russian: — Каким Остерманом? — удивился князь.

[¶116] “Why, Osterman—the diplomatist. Peter’s Osterman,” muttered Hippolyte, confused. There was a moment’s pause of mutual confusion.

> Russian: — Остерманом, дипломатом Остерманом, петровским Остерманом, — пробормотал Ипполит, вдруг несколько сбившись. Последовало некоторое недоумение.

[¶117] “Oh, no, no!” said the prince at last, “that was not what I was going to say—oh no! I don’t think you would ever have been like Osterman.”

> Russian: — О, н-н-нет! Я не то хотел сказать, — протянул вдруг князь после некоторого молчания, — вы, мне кажется... никогда бы не были Остерманом...

[¶118] Hippolyte frowned gloomily.

> Russian: Ипполит нахмурился.

[¶119] “I’ll tell you why I draw the conclusion,” explained the prince, evidently desirous of clearing up the matter a little. “Because, though I often think over the men of those times, I cannot for the life of me imagine them to be like ourselves. It really appears to me that they were of another race altogether than ourselves of today. At that time people seemed to stick so to one idea; now, they are more nervous, more sensitive, more enlightened—people of two or three ideas at once—as it were. The man of today is a broader man, so to speak—and I declare I believe that is what prevents him from being so self-contained and independent a being as his brother of those earlier days. Of course my remark was only made under this impression, and not in the least—”

> Russian: — Впрочем, я ведь почему это так утверждаю, — вдруг подхватил князь, видимо желая поправиться, — потому что тогдашние люди (клянусь вам, меня это всегда поражало) совсем точно и не те люди были, как мы теперь, не то племя было, какое теперь, в наш век, право, точно порода другая... Тогда люди были как-то об одной идее, а теперь нервнее, развитее, сенситивнее, как-то о двух, о трех идеях зараз... теперешний человек шире, — и, клянусь, это-то и мешает ему быть таким односоставным человеком, как в тех веках... Я... я это единственно к тому сказал, а не...

[¶120] “I quite understand. You are trying to comfort me for the naiveness with which you disagreed with me—eh? Ha! ha! ha! You are a regular child, prince! However, I cannot help seeing that you always treat me like—like a fragile china cup. Never mind, never mind, I’m not a bit angry! At all events we have had a very funny talk. Do you know, all things considered, I should like to be something better than Osterman! I wouldn’t take the trouble to rise from the dead to be an Osterman. However, I see I must make arrangements to die soon, or I myself—. Well—leave me now! _Au revoir._ Look here—before you go, just give me your opinion: how do you think I ought to die, now? I mean—the best, the most virtuous way? Tell me!”

> Russian: — Понимаю; за наивность, с которою вы не согласились со мной, вы теперь лезете утешать меня, ха-ха! Вы совершенное дитя, князь. Однако ж я замечаю, что вы всё третируете меня как... как фарфоровую чашку... Ничего, ничего, я не сержусь. Во всяком случае, у нас очень смешной разговор вышел; вы совершенное иногда дитя, князь. Знайте, впрочем, что я, может быть, и получше желал быть чем-нибудь, чем Остерманом; для Остермана не стоило бы воскресать из мертвых... А впрочем, я вижу, что мне надо как можно скорее умирать, не то я сам... Оставьте меня. До свидания! Ну, хорошо, ну, скажите мне сами, ну, как, по-вашему: как мне всего лучше умереть?.. Чтобы вышло как можно... добродетельнее то есть? Ну, говорите!

[¶121] “You should pass us by and forgive us our happiness,” said the prince in a low voice.

> Russian: — Пройдите мимо нас и простите нам наше счастье! — проговорил князь тихим голосом.

[¶122] “Ha! ha! ha! I thought so. I thought I should hear something like that. Well, you are—you really are—oh dear me! Eloquence, eloquence! Good-bye!”

> Russian: — Ха-ха-ха! Так я и думал! Непременно чего-нибудь ждал в этом роде! Однако же вы... однако же вы... Ну, ну! Красноречивые люди! До свиданья, до свиданья!

## 44. Part Four · Chapter VI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/44/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/44/#p-N

[¶0] As to the evening party at the Epanchins’ at which Princess Bielokonski was to be present, Varia had reported with accuracy; though she had perhaps expressed herself too strongly. The thing was decided in a hurry and with a certain amount of quite unnecessary excitement, doubtless because “nothing could be done in this house like anywhere else.” The impatience of Lizabetha Prokofievna “to get things settled” explained a good deal, as well as the anxiety of both parents for the happiness of their beloved daughter. Besides, Princess Bielokonski was going away soon, and they hoped that she would take an interest in the prince. They were anxious that he should enter society under the auspices of this lady, whose patronage was the best of recommendations for any young man. Even if there seems something strange about the match, the general and his wife said to each other, the “world” will accept Aglaya’s fiance without any question if he is under the patronage of the princess. In any case, the prince would have to be “shown” sooner or later; that is, introduced into society, of which he had, so far, not the least idea. Moreover, it was only a question of a small gathering of a few intimate friends. Besides Princess Bielokonski, only one other lady was expected, the wife of a high dignitary. Evgenie Pavlovitch, who was to escort the princess, was the only young man.

> Russian: О вечернем собрании на даче Епанчиных, на которое ждали Белоконскую, Варвара Ардалионовна тоже совершенно верно сообщила брату; гостей ждали именно в тот же день вечером; но опять-таки она выразилась об этом несколько резче, чем следовало. Правда, дело устроилось слишком поспешно и даже с некоторым, совсем бы ненужным, волнением, и именно потому, что в этом семействе «всё делалось так, как ни у кого». Всё объяснялось нетерпеливостью «не желавшей более сомневаться» Лизаветы Прокофьевны и горячими содроганиями обоих родительских сердец о счастии любимой дочери. К тому же Белоконская и в самом деле скоро уезжала; а так как ее протекция действительно много значила в свете и так как надеялись, что она к князю будет благосклонна, то родители и рассчитывали, что «свет» примет жениха Аглаи прямо из рук всемощной «старухи», а стало быть, если и будет в этом что-нибудь странное, то под таким покровительством покажется гораздо менее странным. В том-то и состояло всё дело, что родители никак не были в силах сами решить: «Есть ли, и на сколько именно во всем этом деле есть странного? Или нет совсем странного?». Дружеское и откровенное мнение людей авторитетных и компетентных именно годилось бы в настоящий момент, когда, благодаря Аглае, еще ничто не было решено окончательно. Во всяком же случае, рано или поздно князя надо было ввести в свет, о котором он не имел ни малейшего понятия. Короче, его намерены были «показать». Вечер проектировался, однако же, запросто: ожидались одни только «друзья дома», в самом малом числе. Кроме Белоконской, ожидали одну даму, жену весьма важного барина и сановника. Из молодых людей рассчитывали чуть ли не на одного Евгения Павловича; он должен был явиться, сопровождая Белоконскую.

[¶1] Muishkin was told of the princess’s visit three days beforehand, but nothing was said to him about the party until the night before it was to take place. He could not help observing the excited and agitated condition of all members of the family, and from certain hints dropped in conversation he gathered that they were all anxious as to the impression he should make upon the princess. But the Epanchins, one and all, believed that Muishkin, in his simplicity of mind, was quite incapable of realizing that they could be feeling any anxiety on his account, and for this reason they all looked at him with dread and uneasiness. In point of fact, he did attach marvellously little importance to the approaching event. He was occupied with altogether different thoughts. Aglaya was growing hourly more capricious and gloomy, and this distressed him. When they told him that Evgenie Pavlovitch was expected, he evinced great delight, and said that he had long wished to see him—and somehow these words did not please anyone. Aglaya left the room in a fit of irritation, and it was not until late in the evening, past eleven, when the prince was taking his departure, that she said a word or two to him, privately, as she accompanied him as far as the front door.

> Russian: О том, что будет Белоконская, князь услыхал еще чуть ли не за три дня до вечера; о званом же вечере узнал только накануне. Он, разумеется, заметил и хлопотливый вид членов семейства и даже, по некоторым намекающим и озабоченным с ним заговариваниям, проник, что боятся, за впечатление, которое он может произвести. Но у Епанчиных, как-то у всех до единого, составилось понятие, что он, по простоте своей, ни за что не в состоянии сам догадаться о том, что за него так беспокоятся. Потому, глядя на него, все внутренно тосковали. Впрочем, он и в самом деле почти не придавал никакого значения предстоящему событию; он был занят совершенно другим: Аглая с каждым часом становилась все капризнее и мрачнее — это его убивало. Когда он узнал, что ждут и Евгения Павловича, то очень обрадовался и сказал, что давно желал его видеть. Почему-то эти слова никому не понравились; Аглая вышла в досаде из комнаты и только поздно вечером, часу в двенадцатом, когда князь уже уходил, она улучила случай сказать ему несколько слов наедине, провожая его.

[¶2] “I should like you,” she said, “not to come here tomorrow until evening, when the guests are all assembled. You know there are to be guests, don’t you?”

> Russian: — Я бы желала, чтобы вы завтра весь день не приходили к нам, а пришли бы вечером, когда уже соберутся эти... гости. Вы знаете, что будут гости?

[¶3] She spoke impatiently and with severity; this was the first allusion she had made to the party of tomorrow. She hated the idea of it, everyone saw that; and she would probably have liked to quarrel about it with her parents, but pride and modesty prevented her from broaching the subject. The prince jumped to the conclusion that Aglaya, too, was nervous about him, and the impression he would make, and that she did not like to admit her anxiety; and this thought alarmed him.

> Russian: Она заговорила нетерпеливо и усиленно сурово; в первый раз она заговорила об этом «вечере». Для нее тоже мысль о гостях была почти нестерпима; все это заметили. Может быть, ей и ужасно хотелось бы поссориться за это с родителями, но гордость и стыдливость помешали заговорить. Князь тотчас же понял, что и она за него боится (и не хочет признаться, что боится), и вдруг сам испугался.

[¶4] “Yes, I am invited,” he replied.

> Russian: — Да, я приглашен, — ответил он.

[¶5] She was evidently in difficulties as to how best to go on. “May I speak of something serious to you, for once in my life?” she asked, angrily. She was irritated at she knew not what, and could not restrain her wrath.

> Russian: Она видимо затруднялась продолжением. — С вами можно говорить о чем-нибудь серьезно? . Хоть раз в жизни? — рассердилась она вдруг чрезвычайно, не зная за что и не в силах сдержать себя.

[¶6] “Of course you may; I am very glad to listen,” replied Muishkin.

> Russian: — Можно, и я вас слушаю; я очень рад, — бормотал князь.

[¶7] Aglaya was silent a moment and then began again with evident dislike of her subject:

> Russian: Аглая промолчала опять с минуту и начала с видимым отвращением:

[¶8] “I do not wish to quarrel with them about this; in some things they won’t be reasonable. I always did feel a loathing for the laws which seem to guide mamma’s conduct at times. I don’t speak of father, for he cannot be expected to be anything but what he is. Mother is a noble-minded woman, I know; you try to suggest anything mean to her, and you’ll see! But she is such a slave to these miserable creatures! I don’t mean old Bielokonski alone. She is a contemptible old thing, but she is able to twist people round her little finger, and I admire that in her, at all events! How mean it all is, and how foolish! We were always middle-class, thoroughly middle-class, people. Why should we attempt to climb into the giddy heights of the fashionable world? My sisters are all for it. It’s Prince S. they have to thank for poisoning their minds. Why are you so glad that Evgenie Pavlovitch is coming?”

> Russian: — Я не захотела с ними спорить об этом; в иных случаях их не вразумишь. Отвратительны мне были всегда правила, какие иногда у maman бывают. Я про папашу не говорю, с него нечего и спрашивать. Maman, конечно, благородная женщина; осмельтесь ей предложить что-нибудь низкое, и увидите. Ну, а пред этою... дрянью — преклоняется! Я не про Белоконскую одну говорю: дрянная старушонка и дрянная характером, да умна и их всех в руках умеет держать, — хоть тем хороша. О, низость! И смешно: мы всегда были люди среднего круга, самого среднего, какого только можно быть; зачем же лезть в тот великосветский круг? Сестры туда же; это князь Щ. всех смутил. Зачем вы радуетесь, что Евгений Павлыч будет?

[¶9] “Listen to me, Aglaya,” said the prince, “I do believe you are nervous lest I shall make a fool of myself tomorrow at your party?”

> Russian: — Послушайте, Аглая, — сказал князь, — мне кажется, вы за меня очень боитесь, чтоб я завтра не срезался... в этом обществе?

[¶10] “Nervous about you?” Aglaya blushed. “Why should I be nervous about you? What would it matter to me if you were to make ever such a fool of yourself? How can you say such a thing? What do you mean by ‘making a fool of yourself’? What a vulgar expression! I suppose you intend to talk in that sort of way tomorrow evening? Look up a few more such expressions in your dictionary; do, you’ll make a grand effect! I’m sorry that you seem to be able to come into a room as gracefully as you do; where did you learn the art? Do you think you can drink a cup of tea decently, when you know everybody is looking at you, on purpose to see how you do it?”

> Russian: — За вас? Боюсь? — вся вспыхнула Аглая. — Отчего мне бояться за вас, хоть бы вы... хоть бы вы совсем осрамились? Что мне? И как вы можете такие слова употреблять? Что значит «срезался»? Это дрянное слово, пошлое. — Это... школьное слово. — Ну да, школьное слово! Дрянное слово! Вы намерены, кажется, говорить завтра всё такими словами. Подыщите еще побольше дома в вашем лексиконе таких слов: то-то эффект произведете! Жаль, что вы, кажется, умеете войти хорошо; где это вы научились? Вы сумеете взять и выпить прилично чашку чаю, когда на вас все будут нарочно смотреть?

[¶11] “Yes, I think I can.”

> Russian: — Я думаю, что сумею.

[¶12] “Can you? I’m sorry for it then, for I should have had a good laugh at you otherwise. Do break _something_ at least, in the drawing-room! Upset the Chinese vase, won’t you? It’s a valuable one; _do_ break it. Mamma values it, and she’ll go out of her mind—it was a present. She’ll cry before everyone, you’ll see! Wave your hand about, you know, as you always do, and just smash it. Sit down near it on purpose.”

> Russian: — Это жаль; а то бы я посмеялась. Разбейте по крайней мере китайскую вазу в гостиной! Она дорого стоит; пожалуйста, разбейте; она дареная, мамаша с ума сойдет и при всех заплачет, — так она ей дорога. Сделайте какой-нибудь жест, как вы всегда делаете, ударьте и разбейте. Сядьте нарочно подле.

[¶13] “On the contrary, I shall sit as far from it as I can. Thanks for the hint.”

> Russian: — Напротив, постараюсь сесть как можно дальше: спасибо, что предупреждаете.

[¶14] “Ha, ha! Then you are afraid you _will_ wave your arms about! I wouldn’t mind betting that you’ll talk about some lofty subject, something serious and learned. How delightful, how tactful that will be!”

> Russian: — Стало быть, заранее боитесь, что будете большие жесты делать. Я бьюсь об заклад, что вы о какой-нибудь «теме» заговорите, о чем-нибудь серьезном, ученом, возвышенном? Как это будет... прилично!

[¶15] “I should think it would be very foolish indeed, unless it happened to come in appropriately.”

> Russian: — Я думаю, это было бы глупо... если некстати.

[¶16] “Look here, once for all,” cried Aglaya, boiling over, “if I hear you talking about capital punishment, or the economical condition of Russia, or about Beauty redeeming the world, or anything of that sort, I’ll—well, of course I shall laugh and seem very pleased, but I warn you beforehand, don’t look me in the face again! I’m serious now, mind, this time I _am really_ serious.” She certainly did say this very seriously, so much so, that she looked quite different from what she usually was, and the prince could not help noticing the fact. She did not seem to be joking in the slightest degree.

> Russian: — Слушайте, раз навсегда, — не вытерпела наконец Аглая, — если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что «мир спасет красота», то... я, конечно, порадуюсь и посмеюсь очень, но... предупреждаю вас заранее: не кажитесь мне потом на глаза! Слышите: я серьезно говорю! На этот раз я уж серьезно говорю! Она действительно _серьезно_ проговорила свою угрозу, так что даже что-то необычайное послышалось в ее словах и проглянуло в ее взгляде, чего прежде никогда не замечал князь и что, уж конечно, не походило на шутку.

[¶17] “Well, you’ve put me into such a fright that I shall certainly make a fool of myself, and very likely break something too. I wasn’t a bit alarmed before, but now I’m as nervous as can be.”

> Russian: — Ну, вы сделали так, что я теперь непременно «заговорю» и даже... может быть... и вазу разобью. Давеча я ничего не боялся, а теперь всего боюсь. Я непременно срежусь.

[¶18] “Then don’t speak at all. Sit still and don’t talk.”

> Russian: — Так молчите. Сидите и молчите.

[¶19] “Oh, I can’t do that, you know! I shall say something foolish out of pure ‘funk,’ and break something for the same excellent reason; I know I shall. Perhaps I shall slip and fall on the slippery floor; I’ve done that before now, you know. I shall dream of it all night now. Why did you say anything about it?”

> Russian: — Нельзя будет; я уверен, что я от страха заговорю и от страха разобью вазу. Может быть, я упаду на гладком полу, или что-нибудь в этом роде выйдет, потому что со мной уж случалось; мне это будет сниться всю ночь сегодня; зачем вы заговорили!

[¶20] Aglaya looked blackly at him.

> Russian: Аглая мрачно на него посмотрела.

[¶21] “Do you know what, I had better not come at all tomorrow! I’ll plead sick-list and stay away,” said the prince, with decision.

> Russian: — Знаете что: я лучше завтра совсем не приду! Отрапортуюсь больным, и кончено! — решил он наконец.

[¶22] Aglaya stamped her foot, and grew quite pale with anger.

> Russian: Аглая топнула ногой и даже побледнела от гнева.

[¶23] “Oh, my goodness! Just listen to that! ‘Better not come,’ when the party is on purpose for him! Good Lord! What a delightful thing it is to have to do with such a—such a stupid as you are!”

> Russian: — Господи! Да видано ли где-нибудь это! Он не придет, когда нарочно для него же и... о боже! Вот удовольствие иметь дело с таким... бестолковым человеком, как вы!

[¶24] “Well, I’ll come, I’ll come,” interrupted the prince, hastily, “and I’ll give you my word of honour that I will sit the whole evening and not say a word.” “I believe that’s the best thing you can do. You said you’d ‘plead sick-list’ just now; where in the world do you get hold of such expressions? Why do you talk to me like this? Are you trying to irritate me, or what?”

> Russian: — Ну, я приду, приду! — поскорее перебил князь. — И даю вам честное слово, что просижу весь вечер ни слова не говоря. Уж я так сделаю. — Прекрасно сделаете. Вы сейчас сказали «отрапортуюсь больным»; откуда вы берете в самом деле этакие выражения? Что у вас за охота говорить со мной такими словами? Дразните вы меня, что ли?

[¶25] “Forgive me, it’s a schoolboy expression. I won’t do it again. I know quite well, I see it, that you are anxious on my account (now, don’t be angry), and it makes me very happy to see it. You wouldn’t believe how frightened I am of misbehaving somehow, and how glad I am of your instructions. But all this panic is simply nonsense, you know, Aglaya! I give you my word it is; I am so pleased that you are such a child, such a dear good child. How _charming_ you can be if you like, Aglaya.”

> Russian: — Виноват; это тоже школьное слово; не буду. Я очень хорошо понимаю, что вы... за меня боитесь... (да не сердитесь же!), и я ужасно рад этому. Вы не поверите, как я теперь боюсь и — как радуюсь вашим словам. Но весь этот страх, клянусь вам, всё это мелочь и вздор. Ей-богу, Аглая! А радость останется. Я ужасно люблю, что вы такой ребенок, такой хороший и добрый ребенок! Ах, как вы прекрасны можете быть, Аглая!

[¶26] Aglaya wanted to be angry, of course, but suddenly some quite unexpected feeling seized upon her heart, all in a moment.

> Russian: Аглая конечно бы рассердилась, и уже хотела, но вдруг какое-то неожиданное для нее самой чувство захватило всю ее душу в одно мгновение.

[¶27] “And you won’t reproach me for all these rude words of mine—some day—afterwards?” she asked, of a sudden.

> Russian: — А вы не попрекнете меня за теперешние грубые слова... когда-нибудь... после? — вдруг спросила она.

[¶28] “What an idea! Of course not. And what are you blushing for again? And there comes that frown once more! You’ve taken to looking too gloomy sometimes, Aglaya, much more than you used to. I know why it is.”

> Russian: — Что вы, что вы! И чего вы опять вспыхнули? Вот и опять смотрите мрачно! Вы слишком мрачно стали иногда смотреть, Аглая, как никогда не смотрели прежде. Я знаю, отчего это...

[¶29] “Be quiet, do be quiet!”

> Russian: — Молчите, молчите!

[¶30] “No, no, I had much better speak out. I have long wished to say it, and _have_ said it, but that’s not enough, for you didn’t believe me. Between us two there stands a being who—”

> Russian: — Нет, лучше сказать. Я давно хотел сказать; я уже сказал, но... этого мало, потому что вы мне не поверили. Между нами все-таки стоит одно существо...

[¶31] “Be quiet, be quiet, be quiet, be quiet!” Aglaya struck in, suddenly, seizing his hand in hers, and gazing at him almost in terror. At this moment she was called by someone. She broke loose from him with an air of relief and ran away.

> Russian: — Молчите, молчите, молчите, молчите! — вдруг перебила Аглая, крепко схватив его за руку и чуть не в ужасе смотря на него. В эту минуту ее кликнули; точно обрадовавшись, она бросила его и убежала.

[¶32] The prince was in a fever all night. It was strange, but he had suffered from fever for several nights in succession. On this particular night, while in semi-delirium, he had an idea: what if on the morrow he were to have a fit before everybody? The thought seemed to freeze his blood within him. All night he fancied himself in some extraordinary society of strange persons. The worst of it was that he was talking nonsense; he knew that he ought not to speak at all, and yet he talked the whole time; he seemed to be trying to persuade them all to something. Evgenie and Hippolyte were among the guests, and appeared to be great friends.

> Russian: Князь был всю ночь в лихорадке. Странно, уже несколько ночей сряду с ним была лихорадка. В этот же раз, в полубреду, ему пришла мысль: что, если завтра, при всех, с ним случится припадок? Ведь бывали же с ним припадки наяву? Он леденел от этой мысли; всю ночь он представлял себя в каком-то чудном и неслыханном обществе, между какими-то странными людьми. Главное то, что он «заговорил»; он знал, что не надо говорить, но он всё время говорил, он в чем-то их уговаривал. Евгений Павлович и Ипполит были тоже в числе гостей и казались в чрезвычайной дружбе.

[¶33] He awoke towards nine o’clock with a headache, full of confused ideas and strange impressions. For some reason or other he felt most anxious to see Rogojin, to see and talk to him, but what he wished to say he could not tell. Next, he determined to go and see Hippolyte. His mind was in a confused state, so much so that the incidents of the morning seemed to be imperfectly realized, though acutely felt. One of these incidents was a visit from Lebedeff. Lebedeff came rather early—before ten—but he was tipsy already. Though the prince was not in an observant condition, yet he could not avoid seeing that for at least three days—ever since General Ivolgin had left the house Lebedeff had been behaving very badly. He looked untidy and dirty at all times of the day, and it was said that he had begun to rage about in his own house, and that his temper was very bad. As soon as he arrived this morning, he began to hold forth, beating his breast and apparently blaming himself for something.

> Russian: Он проснулся в девятом часу с головною болью, с беспорядком в мыслях, с странными впечатлениями. Ему ужасно почему-то захотелось видеть Рогожина; видеть и много говорить с ним, — о чем именно, он и сам не знал; потом он уже совсем решился было пойти зачем-то к Ипполиту. Что-то смутное было в его сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в это утро, произвели на него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление. Одно из этих приключений состояло в визите Лебедева. Лебедев явился довольно рано, в начале десятого, и почти совсем хмельной. Хоть и не заметлив был князь в последнее время, но ему как-то в глаза бросилось, что со времени переселения от них генерала Иволгина, вот уже три дня, Лебедев очень дурно повел себя. Он стал как-то вдруг чрезвычайно сален и запачкан, галстук его сбивался на сторону, а воротник сюртука был надорван. У себя он даже бушевал, и это было слышно через дворик; Вера приходила раз в слезах и что-то рассказывала. Представ теперь, он как-то очень странно заговорил, бия себя в грудь, и в чем-то винился...

[¶34] “I’ve—I’ve had a reward for my meanness—I’ve had a slap in the face,” he concluded, tragically.

> Russian: — Получил... получил возмездие за измену и подлость мою... Пощечину получил! — заключил он наконец трагически.

[¶35] “A slap in the face? From whom? And so early in the morning?”

> Russian: — Пощечину! От кого?.. И так спозаранку?

[¶36] “Early?” said Lebedeff, sarcastically. “Time counts for nothing, even in physical chastisement; but my slap in the face was not physical, it was moral.”

> Russian: — Спозаранку? — саркастически улыбнулся Лебедев. — Время тут ничего на значит... даже и для возмездия физического... но я нравственную... нравственную пощечину получил, а не физическую!

[¶37] He suddenly took a seat, very unceremoniously, and began his story. It was very disconnected; the prince frowned, and wished he could get away; but suddenly a few words struck him. He sat stiff with wonder—Lebedeff said some extraordinary things.

> Russian: Он вдруг уселся без церемонии и начал рассказывать. Рассказ его был очень бессвязен; князь было поморщился и хотел уйти, но вдруг несколько слов поразили его. Он остолбенел от удивления... Странные вещи рассказал господин Лебедев.

[¶38] In the first place he began about some letter; the name of Aglaya Ivanovna came in. Then suddenly he broke off and began to accuse the prince of something; he was apparently offended with him. At first he declared that the prince had trusted him with his confidences as to “a certain person” (Nastasia Philipovna), but that of late his friendship had been thrust back into his bosom, and his innocent question as to “approaching family changes” had been curtly put aside, which Lebedeff declared, with tipsy tears, he could not bear; especially as he knew so much already both from Rogojin and Nastasia Philipovna and her friend, and from Varvara Ardalionovna, and even from Aglaya Ivanovna, through his daughter Vera. “And who told Lizabetha Prokofievna something in secret, by letter? Who told her all about the movements of a certain person called Nastasia Philipovna? Who was the anonymous person, eh? Tell me!”

> Russian: Сначала дело шло, по-видимому, о каком-то письме; произнесено было имя Аглаи Ивановны. Потом вдруг Лебедев с горечью начал обвинять самого князя; можно было понять, что он обижен князем. Сначала, дескать, князь почтил его своею доверенностью в делах с известным «персонажем» (с Настасьей Филипповной); но потом совсем разорвал с ним и отогнал его от себя со срамом, и даже до такой обидной степени, что в последний раз с грубостью будто бы отклонил «невинный вопрос о ближайших переменах в доме». С пьяными слезами признавался Лебедев, что «после этого он уже никак не мог перенести, тем паче что многое знал... очень многое... и от Рогожина, и от Настасьи Филипповны, и от приятельницы Настасьи Филипповны, и от Варвары Ардалионовны... самой-с... и от... и от самой даже Аглаи Ивановны, можете вы это вообразить-с, чрез посредство Веры-с, через дочь мою любимую Веру, единородную... да-с... а впрочем, не единородную, ибо у меня их три. А кто уведомлял письмами Лизавету Прокофьевну, даже в наиглубочайшем секрете-с, хе-хе! Кто отписывал ей про все отношения и... про движения персонажа Настасьи Филипповны, хе-хе-хе! Кто, кто сей аноним, позвольте спросить?».

[¶39] “Surely not you?” cried the prince.

> Russian: — Неужто вы? — вскричал князь.

[¶40] “Just so,” said Lebedeff, with dignity; “and only this very morning I have sent up a letter to the noble lady, stating that I have a matter of great importance to communicate. She received the letter; I know she got it; and she received _me_, too.”

> Russian: — Именно, — с достоинством ответил пьяница, — и сегодня же в половине девятого, всего полчаса... нет-с, три четверти уже часа, как известил благороднейшую мать, что имею ей передать одно приключение... значительное. Запиской известил, чрез девушку, с заднего крыльца-с. Приняла.

[¶41] “Have you just seen Lizabetha Prokofievna?” asked the prince, scarcely believing his ears.

> Russian: — Вы видели сейчас Лизавету Прокофьевну? — спросил князь, едва веря ушам своим.

[¶42] “Yes, I saw her, and got the said slap in the face as mentioned. She chucked the letter back to me unopened, and kicked me out of the house, morally, not physically, although not far off it.”

> Russian: — Видел сейчас и получил пощечину... нравственную. Воротила письмо назад, даже шваркнула, нераспечатанное... а меня прогнала в три шеи... впрочем, только нравственно; а не физически... а впрочем, почти что и физически, немного недостало!

[¶43] “What letter do you mean she returned unopened?”

> Russian: — Какое письмо она вам шваркнула нераспечатанное?

[¶44] “What! didn’t I tell you? Ha, ha, ha! I thought I had. Why, I received a letter, you know, to be handed over—”

> Russian: — А разве... хе-хе-хе! Да ведь я еще вам не сказал! А я думал, что уже сказал... Я одно такое письмецо получил, для передачи-с...

[¶45] “From whom? To whom?”

> Russian: — От кого? Кому?

[¶46] But it was difficult, if not impossible, to extract anything from Lebedeff. All the prince could gather was, that the letter had been received very early, and had a request written on the outside that it might be sent on to the address given. “Just as before, sir, just as before! To a certain person, and from a certain hand. The individual’s name who wrote the letter is to be represented by the letter A.—”

> Russian: Но некоторые «объяснения» Лебедева чрезвычайно трудно было разобрать и хоть что-нибудь в них понять. Князь, однако же, сообразил, сколько мог, что письмо было передано рано утром, чрез служанку, Вере Лебедевой, для передачи по адресу... «так же как и прежде... так же как и прежде, известному персонажу и от того же лица-с... (ибо одну из них я обозначаю названием «лица»-с, а другую лишь только «персонажа», для унижения и для различия; ибо есть великая разница между невинною и высокоблагородною генеральскою девицей и... камелией-с), итак, письмо было от „лица“-с, начинающегося с буквы _А_...».

[¶47] “What? Impossible! To Nastasia Philipovna? Nonsense!” cried the prince.

> Russian: — Как это можно? Настасье Филипповне? Вздор! — вскричал князь.

[¶48] “It was, I assure you, and if not to her then to Rogojin, which is the same thing. Mr. Hippolyte has had letters, too, and all from the individual whose name begins with an A.,” smirked Lebedeff, with a hideous grin.

> Russian: — Было, было-с, а не ей, так Рогожину-с, всё равно, Рогожину-с... и даже господину Терентьеву было, для передачи, однажды-с, от лица с буквы _А, —_ подмигнул и улыбнулся Лебедев.

[¶49] As he kept jumping from subject to subject, and forgetting what he had begun to talk about, the prince said nothing, but waited, to give him time. It was all very vague. Who had taken the letters, if letters there were? Probably Vera—and how could Lebedeff have got them? In all probability, he had managed to steal the present letter from Vera, and had himself gone over to Lizabetha Prokofievna with some idea in his head. So the prince concluded at last.

> Russian: Так как он часто сбивался с одного на другое и позабывал, о чем начинал говорить, то князь затих, чтобы дать ему высказаться. Но все-таки было чрезвычайно неясно: чрез него ли именно шли письма или чрез Веру? Если он сам уверял, что «к Рогожину всё равно что к Настасье Филипповне», то, значит, вернее, что не чрез него шли они, если только были письма. Случай же, каким образом попалось к нему теперь письмо, остался решительно необъясненным; вернее всего надо было предположить, что он как-нибудь похитил его у Веры... тихонько украл и отнес с каким-то намерением к Лизавете Прокофьевне. Так сообразил и понял наконец князь.

[¶50] “You are mad!” he cried, indignantly.

> Russian: — Вы с ума сошли! — вскричал он в чрезвычайном смятении.

[¶51] “Not quite, esteemed prince,” replied Lebedeff, with some acerbity. “I confess I thought of doing you the service of handing the letter over to yourself, but I decided that it would pay me better to deliver it up to the noble lady aforesaid, as I had informed her of everything hitherto by anonymous letters; so when I sent her up a note from myself, with the letter, you know, in order to fix a meeting for eight o’clock this morning, I signed it ‘your secret correspondent.’ They let me in at once—very quickly—by the back door, and the noble lady received me.”

> Russian: — Не совсем, многоуважаемый князь, — не без злости ответил Лебедев, — правда, я хотел было вам вручить, вам, в ваши собственные руки, чтоб услужить... но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить благороднейшей матери... так как и прежде однажды письмом известил, анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема, в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: «ваш тайный корреспондент»; тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью, задним ходом... к благороднейшей матери.

[¶52] “Well? Go on.” “Oh, well, when I saw her she almost punched my head, as I say; in fact so nearly that one might almost say she did punch my head. She threw the letter in my face; she seemed to reflect first, as if she would have liked to keep it, but thought better of it and threw it in my face instead. ‘If anybody can have been such a fool as to trust a man like you to deliver the letter,’ says she, ‘take it and deliver it!’ Hey! she was grandly indignant. A fierce, fiery lady that, sir!”

> Russian: — Ну?.. — А там уже известно-с, чуть не прибила-с; то есть чуть-чуть-с, так что даже, можно считать, почти что и прибила-с. А письмо мне шваркнула. Правда, хотела было у себя удержать, — видел, заметил, — но раздумала и шваркнула: «Коли тебе, такому, доверили передать, так и передай...». Обиделась даже. Уж коли предо мной не постыдилась сказать, то, значит, обиделась. Характером вспыльчивы!

[¶53] “Where’s the letter now?”

> Russian: — Где же письмо-то теперь?

[¶54] “Oh, I’ve still got it, here!”

> Russian: — Да всё у меня же, вот-с.

[¶55] And he handed the prince the very letter from Aglaya to Gania, which the latter showed with so much triumph to his sister at a later hour.

> Russian: И он передал князю записку Аглаи к Гавриле Ардалионовичу, которую тот с торжеством, в это же утро два часа спустя, показал сестре.

[¶56] “This letter cannot be allowed to remain in your hands.”

> Russian: — Это письмо не может оставаться у вас.

[¶57] “It’s for you—for you! I’ve brought it you on purpose!” cried Lebedeff, excitedly. “Why, I’m yours again now, heart and hand, your slave; there was but a momentary pause in the flow of my love and esteem for you. Mea culpa, mea culpa! as the Pope of Rome says.”

> Russian: — Вам, вам! Вам и приношу-с, — с жаром подхватил Лебедев, — теперь опять ваш, весь ваш, с головы до сердца, слуга-с, после мимолетной измены-с! Казните сердце, пощадите бороду, как сказал Томас Морус... в Англии и в Великобритании-с. Меа culpa, mea culpa, как говорит римская папа... то есть он римский папа, а я его называю «римская папа».

[¶58] “This letter should be sent on at once,” said the prince, disturbed. “I’ll hand it over myself.”

> Russian: — Это письмо должно быть сейчас отослано, — захлопотал князь, — я передам.

[¶59] “Wouldn’t it be better, esteemed prince, wouldn’t it be better—to—don’t you know—”

> Russian: — А не лучше ли, а не лучше ли, благовоспитаннейший князь, а не лучше ли-с... эфтово-с!

[¶60] Lebedeff made a strange and very expressive grimace; he twisted about in his chair, and did something, apparently symbolical, with his hands.

> Russian: Лебедев сделал странную, умильную гримасу; он ужасно завозился вдруг на месте, точно его укололи вдруг иголкой, и, лукаво подмигивая глазами, делал и показывал что-то руками.

[¶61] “What do you mean?” said the prince.

> Russian: — Что такое? — грозно спросил князь.

[¶62] “Why, open it, for the time being, don’t you know?” he said, most confidentially and mysteriously.

> Russian: — Предварительно бы вскрыть-с! — прошептал он умилительно и как бы конфиденциально.

[¶63] The prince jumped up so furiously that Lebedeff ran towards the door; having gained which strategic position, however, he stopped and looked back to see if he might hope for pardon.

> Russian: Князь вскочил в такой ярости, что Лебедев пустился было бежать; но, добежав до двери, приостановился, выжидая, не будет ли милости.

[¶64] “Oh, Lebedeff, Lebedeff! Can a man really sink to such depths of meanness?” said the prince, sadly. Lebedeff’s face brightened.

> Russian: — Эх, Лебедев! Можно ли, можно ли доходить до такого низкого беспорядка, до которого вы дошли? — вскричал князь горестно. Черты Лебедева прояснились.

[¶65] “Oh, I’m a mean wretch—a mean wretch!” he said, approaching the prince once more, and beating his breast, with tears in his eyes.

> Russian: — Низок, низок! — приблизился он тотчас же, со слезами бия себя в грудь.

[¶66] “It’s abominable dishonesty, you know!”

> Russian: — Ведь это мерзости!

[¶67] “Dishonesty—it is, it is! That’s the very word!”

> Russian: — Именно мерзости-с. Настоящее слово-с!

[¶68] “What in the world induces you to act so? You are nothing but a spy. Why did you write anonymously to worry so noble and generous a lady? Why should not Aglaya Ivanovna write a note to whomever she pleases? What did you mean to complain of today? What did you expect to get by it? What made you go at all?”

> Russian: — И что у вас за повадка так... странно поступать? Ведь вы... просто шпион! Почему вы писали анонимом и тревожили... такую благороднейшую и добрейшую женщину? Почему, наконец, Аглая Ивановна не имеет права писать кому ей угодно? Что, вы жаловаться, что ли, ходили сегодня? Что вы надеялись получить? Что подвинуло вас доносить?

[¶69] “Pure amiable curiosity,—I assure you—desire to do a service. That’s all. Now I’m entirely yours again, your slave; hang me if you like!”

> Russian: — Единственно из приятного любопытства и... из услужливости благородной души, да-с! — бормотал Лебедев. — Теперь же весь ваш, весь опять! Хоть повесьте!

[¶70] “Did you go before Lizabetha Prokofievna in your present condition?” inquired the prince.

> Russian: — Вы таким, как теперь, и являлись к Лизавете Прокофьевне? — с отвращением полюбопытствовал князь.

[¶71] “No—oh no, fresher—more the correct card. I only became this like after the humiliation I suffered there.”

> Russian: — Нет-с... свежее-с... и даже приличнее-с; это я уже после унижения достиг... сего вида-с.

[¶72] “Well—that’ll do; now leave me.” This injunction had to be repeated several times before the man could be persuaded to move. Even then he turned back at the door, came as far as the middle of the room, and there went through his mysterious motions designed to convey the suggestion that the prince should open the letter. He did not dare put his suggestion into words again. After this performance, he smiled sweetly and left the room on tiptoe. All this had been very painful to listen to. One fact stood out certain and clear, and that was that poor Aglaya must be in a state of great distress and indecision and mental torment (“from jealousy,” the prince whispered to himself). Undoubtedly in this inexperienced, but hot and proud little head, there were all sorts of plans forming, wild and impossible plans, maybe; and the idea of this so frightened the prince that he could not make up his mind what to do. Something must be done, that was clear. He looked at the address on the letter once more. Oh, he was not in the least degree alarmed about Aglaya writing such a letter; he could trust her. What he did not like about it was that he could not trust Gania. However, he made up his mind that he would himself take the note and deliver it. Indeed, he went so far as to leave the house and walk up the road, but changed his mind when he had nearly reached Ptitsin’s door. However, he there luckily met Colia, and commissioned him to deliver the letter to his brother as if direct from Aglaya. Colia asked no questions but simply delivered it, and Gania consequently had no suspicion that it had passed through so many hands. Arrived home again, the prince sent for Vera Lebedeff and told her as much as was necessary, in order to relieve her mind, for she had been in a dreadful state of anxiety since she had missed the letter. She heard with horror that her father had taken it. Muishkin learned from her that she had on several occasions performed secret missions both for Aglaya and for Rogojin, without, however, having had the slightest idea that in so doing she might injure the prince in any way. The latter, with one thing and another, was now so disturbed and confused, that when, a couple of hours or so later, a message came from Colia that the general was ill, he could hardly take the news in. However, when he did master the fact, it acted upon him as a tonic by completely distracting his attention. He went at once to Nina Alexandrovna’s, whither the general had been carried, and stayed there until the evening. He could do no good, but there are people whom to have near one is a blessing at such times. Colia was in an almost hysterical state; he cried continuously, but was running about all day, all the same; fetching doctors, of whom he collected three; going to the chemist’s, and so on. The general was brought round to some extent, but the doctors declared that he could not be said to be out of danger. Varia and Nina Alexandrovna never left the sick man’s bedside; Gania was excited and distressed, but would not go upstairs, and seemed afraid to look at the patient. He wrung his hands when the prince spoke to him, and said that “such a misfortune at such a moment” was terrible. The prince thought he knew what Gania meant by “such a moment.” Hippolyte was not in the house. Lebedeff turned up late in the afternoon; he had been asleep ever since his interview with the prince in the morning. He was quite sober now, and cried with real sincerity over the sick general—mourning for him as though he were his own brother. He blamed himself aloud, but did not explain why. He repeated over and over again to Nina Alexandrovna that he alone was to blame—no one else—but that he had acted out of “pure amiable curiosity,” and that “the deceased,” as he insisted upon calling the still living general, had been the greatest of geniuses. He laid much stress on the genius of the sufferer, as if this idea must be one of immense solace in the present crisis. Nina Alexandrovna—seeing his sincerity of feeling—said at last, and without the faintest suspicion of reproach in her voice: “Come, come—don’t cry! God will forgive you!” Lebedeff was so impressed by these words, and the tone in which they were spoken, that he could not leave Nina Alexandrovna all the evening—in fact, for several days. Till the general’s death, indeed, he spent almost all his time at his side. Twice during the day a messenger came to Nina Alexandrovna from the Epanchins to inquire after the invalid. When—late in the evening—the prince made his appearance in Lizabetha Prokofievna’s drawing-room, he found it full of guests. Mrs. Epanchin questioned him very fully about the general as soon as he appeared; and when old Princess Bielokonski wished to know “who this general was, and who was Nina Alexandrovna,” she proceeded to explain in a manner which pleased the prince very much. He himself, when relating the circumstances of the general’s illness to Lizabetha Prokofievna, “spoke beautifully,” as Aglaya’s sisters declared afterwards—“modestly, quietly, without gestures or too many words, and with great dignity.” He had entered the room with propriety and grace, and he was perfectly dressed; he not only did not “fall down on the slippery floor,” as he had expressed it, but evidently made a very favourable impression upon the assembled guests. As for his own impression on entering the room and taking his seat, he instantly remarked that the company was not in the least such as Aglaya’s words had led him to fear, and as he had dreamed of—in nightmare form—all night. This was the first time in his life that he had seen a little corner of what was generally known by the terrible name of “society.” He had long thirsted, for reasons of his own, to penetrate the mysteries of the magic circle, and, therefore, this assemblage was of the greatest possible interest to him. His first impression was one of fascination. Somehow or other he felt that all these people must have been born on purpose to be together! It seemed to him that the Epanchins were not having a party at all; that these people must have been here always, and that he himself was one of them—returned among them after a long absence, but one of them, naturally and indisputably. It never struck him that all this refined simplicity and nobility and wit and personal dignity might possibly be no more than an exquisite artistic polish. The majority of the guests—who were somewhat empty-headed, after all, in spite of their aristocratic bearing—never guessed, in their self-satisfied composure, that much of their superiority was mere veneer, which indeed they had adopted unconsciously and by inheritance. The prince would never so much as suspect such a thing in the delight of his first impression. He saw, for instance, that one important dignitary, old enough to be his grandfather, broke off his own conversation in order to listen to _him_—a young and inexperienced man; and not only listened, but seemed to attach value to his opinion, and was kind and amiable, and yet they were strangers and had never seen each other before. Perhaps what most appealed to the prince’s impressionability was the refinement of the old man’s courtesy towards him. Perhaps the soil of his susceptible nature was really predisposed to receive a pleasant impression. Meanwhile all these people—though friends of the family and of each other to a certain extent—were very far from being such intimate friends of the family and of each other as the prince concluded. There were some present who never would think of considering the Epanchins their equals. There were even some who hated one another cordially. For instance, old Princess Bielokonski had all her life despised the wife of the “dignitary,” while the latter was very far from loving Lizabetha Prokofievna. The dignitary himself had been General Epanchin’s protector from his youth up; and the general considered him so majestic a personage that he would have felt a hearty contempt for himself if he had even for one moment allowed himself to pose as the great man’s equal, or to think of him—in his fear and reverence—as anything less than an Olympic God! There were others present who had not met for years, and who had no feeling whatever for each other, unless it were dislike; and yet they met tonight as though they had seen each other but yesterday in some friendly and intimate assembly of kindred spirits. It was not a large party, however. Besides Princess Bielokonski and the old dignitary (who was really a great man) and his wife, there was an old military general—a count or baron with a German name, a man reputed to possess great knowledge and administrative ability. He was one of those Olympian administrators who know everything except Russia, pronounce a word of extraordinary wisdom, admired by all, about once in five years, and, after being an eternity in the service, generally die full of honour and riches, though they have never done anything great, and have even been hostile to all greatness. This general was Ivan Fedorovitch’s immediate superior in the service; and it pleased the latter to look upon him also as a patron. On the other hand, the great man did not at all consider himself Epanchin’s patron. He was always very cool to him, while taking advantage of his ready services, and would instantly have put another in his place if there had been the slightest reason for the change. Another guest was an elderly, important-looking gentleman, a distant relative of Lizabetha Prokofievna’s. This gentleman was rich, held a good position, was a great talker, and had the reputation of being “one of the dissatisfied,” though not belonging to the dangerous sections of that class. He had the manners, to some extent, of the English aristocracy, and some of their tastes (especially in the matter of under-done roast beef, harness, men-servants, etc.). He was a great friend of the dignitary’s, and Lizabetha Prokofievna, for some reason or other, had got hold of the idea that this worthy intended at no distant date to offer the advantages of his hand and heart to Alexandra. Besides the elevated and more solid individuals enumerated, there were present a few younger though not less elegant guests. Besides Prince S. and Evgenie Pavlovitch, we must name the eminent and fascinating Prince N.—once the vanquisher of female hearts all over Europe. This gentleman was no longer in the first bloom of youth—he was forty-five, but still very handsome. He was well off, and lived, as a rule, abroad, and was noted as a good teller of stories. Then came a few guests belonging to a lower stratum of society—people who, like the Epanchins themselves, moved only occasionally in this exalted sphere. The Epanchins liked to draft among their more elevated guests a few picked representatives of this lower stratum, and Lizabetha Prokofievna received much praise for this practice, which proved, her friends said, that she was a woman of tact. The Epanchins prided themselves upon the good opinion people held of them. One of the representatives of the middle-class present today was a colonel of engineers, a very serious man and a great friend of Prince S., who had introduced him to the Epanchins. He was extremely silent in society, and displayed on the forefinger of his right hand a large ring, probably bestowed upon him for services of some sort. There was also a poet, German by name, but a Russian poet; very presentable, and even handsome—the sort of man one could bring into society with impunity. This gentleman belonged to a German family of decidedly bourgeois origin, but he had a knack of acquiring the patronage of “big-wigs,” and of retaining their favour. He had translated some great German poem into Russian verse, and claimed to have been a friend of a famous Russian poet, since dead. (It is strange how great a multitude of literary people there are who have had the advantages of friendship with some great man of their own profession who is, unfortunately, dead.) The dignitary’s wife had introduced this worthy to the Epanchins. This lady posed as the patroness of literary people, and she certainly had succeeded in obtaining pensions for a few of them, thanks to her influence with those in authority on such matters. She was a lady of weight in her own way. Her age was about forty-five, so that she was a very young wife for such an elderly husband as the dignitary. She had been a beauty in her day and still loved, as many ladies of forty-five do love, to dress a little too smartly. Her intellect was nothing to boast of, and her literary knowledge very doubtful. Literary patronage was, however, with her as much a mania as was the love of gorgeous clothes. Many books and translations were dedicated to her by her proteges, and a few of these talented individuals had published some of their own letters to her, upon very weighty subjects. This, then, was the society that the prince accepted at once as true coin, as pure gold without alloy. It so happened, however, that on this particular evening all these good people were in excellent humour and highly pleased with themselves. Every one of them felt that they were doing the Epanchins the greatest possible honour by their presence. But alas! the prince never suspected any such subtleties! For instance, he had no suspicion of the fact that the Epanchins, having in their mind so important a step as the marriage of their daughter, would never think of presuming to take it without having previously “shown off” the proposed husband to the dignitary—the recognized patron of the family. The latter, too, though he would probably have received news of a great disaster to the Epanchin family with perfect composure, would nevertheless have considered it a personal offence if they had dared to marry their daughter without his advice, or we might almost say, his leave. The amiable and undoubtedly witty Prince N. could not but feel that he was as a sun, risen for one night only to shine upon the Epanchin drawing-room. He accounted them immeasurably his inferiors, and it was this feeling which caused his special amiability and delightful ease and grace towards them. He knew very well that he must tell some story this evening for the edification of the company, and led up to it with the inspiration of anticipatory triumph. The prince, when he heard the story afterwards, felt that he had never yet come across so wonderful a humorist, or such remarkable brilliancy as was shown by this man; and yet if he had only known it, this story was the oldest, stalest, and most worn-out yarn, and every drawing-room in town was sick to death of it. It was only in the innocent Epanchin household that it passed for a new and brilliant tale—as a sudden and striking reminiscence of a splendid and talented man. Even the German poet, though as amiable as possible, felt that he was doing the house the greatest of honours by his presence in it. But the prince only looked at the bright side; he did not turn the coat and see the shabby lining. Aglaya had not foreseen that particular calamity. She herself looked wonderfully beautiful this evening. All three sisters were dressed very tastefully, and their hair was done with special care. Aglaya sat next to Evgenie Pavlovitch, and laughed and talked to him with an unusual display of friendliness. Evgenie himself behaved rather more sedately than usual, probably out of respect to the dignitary. Evgenie had been known in society for a long while. He had appeared at the Epanchins’ today with crape on his hat, and Princess Bielokonski had commended this action on his part. Not every society man would have worn crape for “such an uncle.” Lizabetha Prokofievna had liked it also, but was too preoccupied to take much notice. The prince remarked that Aglaya looked attentively at him two or three times, and seemed to be satisfied with his behaviour. Little by little he became very happy indeed. All his late anxieties and apprehensions (after his conversation with Lebedeff) now appeared like so many bad dreams—impossible, and even laughable. He did not speak much, only answering such questions as were put to him, and gradually settled down into unbroken silence, listening to what went on, and steeped in perfect satisfaction and contentment. Little by little a sort of inspiration, however, began to stir within him, ready to spring into life at the right moment. When he did begin to speak, it was accidentally, in response to a question, and apparently without any special object.

> Russian: — Ну, хорошо, оставьте меня. Впрочем, эту просьбу надо было повторить несколько раз, прежде чем гость решился наконец уйти. Уже совсем отворив дверь, он опять воротился, дошел до средины комнаты на цыпочках и снова начал делать знаки руками, показывая, как вскрывают письмо; проговорить же свой совет словами он не осмелился; затем вышел, тихо и ласково улыбаясь. Всё это было чрезвычайно тяжело услышать. Из всего выставлялся один главный и чрезвычайный факт: то, что Аглая была в большой тревоге, в большой нерешимости, в большой муке почему-то («от ревности», — прошептал про себя князь). Выходило тоже, что ее, конечно, смущали и люди недобрые, и уж очень странно было, что она им так доверялась. Конечно, в этой неопытной, но горячей и гордой головке созревали какие-то особенные планы, может быть и пагубные и... ни на что не похожие. Князь был чрезвычайно испуган и в смущении своем не знал, на что решиться. Надо было непременно что-то предупредить, он это чувствовал. Он еще раз поглядел на адрес запечатанного письма: о, тут для него не было сомнений и беспокойств, потому что он верил; его другое беспокоило в этом письме: он не верил Гавриле Ардалионовичу. И однако же, он сам было решился передать ему это письмо, лично, и уже вышел для этого из дому, но на дороге раздумал. Почти у самого дома Птицына, как нарочно, попался Коля, и князь поручил ему передать письмо в руки брата, как бы прямо от самой Аглаи Ивановны. Коля не расспрашивал и доставил, так что Ганя и не воображал, что письмо прошло чрез столько станций. Воротясь домой, князь попросил к себе Веру Лукьяновну, рассказал ей, что надо, и успокоил ее, потому что она до сих пор всё искала письмо и плакала. Она пришла в ужас, когда узнала, что письмо унес отец. (Князь узнал от нее уже потом, что она не раз служила в секрете Рогожину и Аглае Ивановне; ей и в голову не приходило, что тут могло быть что-нибудь во вред князю...). А князь стал, наконец, до того расстроен, что когда, часа два спустя, к нему прибежал посланный от Коли с известием о болезни отца, то в первую минуту он почти не мог понять, в чем дело. Но это же происшествие и восстановило его, потому что сильно отвлекло. Он пробыл у Нины Александровны (куда, разумеется, перенесли больного) почти вплоть до самого вечера. Он не принес почти никакой пользы, но есть люди, которых почему-то приятно видеть подле себя в иную тяжелую минуту. Коля был ужасно поражен, плакал истерически, но, однако же, всё время был на побегушках: бегал за доктором и сыскал троих, бегал в аптеку, в цирюльню. Генерала оживили, но не привели в себя; доктора выражались, что «во всяком случае пациент в опасности». Варя и Нина Александровна не отходили от больного; Ганя был смущен и потрясен, но не хотел всходить наверх и даже боялся увидеть больного; он ломал себе руки, и в бессвязном разговоре с князем ему удалось выразиться, что вот, дескать, «такое несчастье и, как нарочно, в такое время!». Князю показалось, что он понимает, про какое именно время тот говорит. Ипполита князь уже не застал в доме Птицына. К вечеру прибежал Лебедев, который, после утреннего «объяснения», спал до сих пор без просыпу. Теперь он был почти трезв и плакал над больным настоящими слезами, точно над родным своим братом. Он винился вслух, не объясняя, однако же, в чем дело, и приставал к Нине Александровне, уверяя ее поминутно, что «это он, он сам причиной, и никто как он... единственно из приятного любопытства... и что „усопший“ (так он почему-то упорно называл еще живого генерала) был даже гениальнейший человек!». Он особенно серьезно настаивал на гениальности, точно от этого могла произойти в эту минуту какая-нибудь необыкновенная польза. Нина Александровна, видя искренние слезы его, проговорила ему наконец, безо всякого упрека и чуть ли даже не с лаской: «Ну, бог с вами, ну, не плачьте, ну, бог вас простит!». Лебедев был до того поражен этими словами и Тоном их, что во весь этот вечер не хотел уже и отходить от Нины Александровны (и во все следующие дни, до самой смерти генерала, он почти с утра до ночи проводил время в их доме). В продолжение дня два раза приходил к Нине Александровне посланный от Лизаветы Прокофьевны узнать о здоровье больного. Когда же вечером, в девять часов, князь явился в гостиную Епанчиных, уже наполненную гостями, Лизавета Прокофьевна тотчас же начала расспрашивать его о больном, с участием и подробно, и с важностью ответила Белоконской на ее вопрос: «Кто таков больной и кто такая Нина Александровна?». Князю это очень понравилось. Сам он, объясняясь с Лизаветой Прокофьевной, говорил «прекрасно», как выражались потом сестры Аглаи: «скромно, тихо, без лишних слов, без жестов, с достоинством; вошел прекрасно; одет был превосходно» и не только не «упал на гладком полу», как боялся накануне, но видимо произвел на всех даже приятное впечатление. С своей стороны, усевшись и осмотревшись, он тотчас же заметил, что всё это собрание отнюдь не походило на вчерашние призраки, которыми его напугала Аглая, или на кошмары, которые ему снились ночью. В первый раз в жизни он видел уголок того, что называется страшным именем «света». Он давно уже вследствие некоторых особенных намерений, соображений и влечений своих жаждал проникнуть в этот заколдованный круг людей и потому был сильно заинтересован первым впечатлением. Это первое впечатление его было даже очаровательное. Как-то тотчас и вдруг ему показалось, что все эти люди как будто так и родились, чтоб быть вместе; что у Епанчиных нет никакого «вечера» в этот вечер и никаких званых гостей, что всё это самые «свои люди» и что он сам как будто давно уже был их преданным другом и единомышленником и воротился к ним теперь после недавней разлуки. Обаяние изящных манер, простоты и кажущегося чистосердечия было почти волшебное. Ему и в мысль не могло прийти, что всё это простосердечие и благородство, остроумие и высокое собственное достоинство есть, может быть, только великолепная художественная выделка. Большинство гостей состояло даже, несмотря на внушающую наружность, из довольно пустых людей, которые, впрочем, и сами не знали, в самодовольстве своем, что многое . в них хорошее — одна выделка, в которой притом они не виноваты, ибо она досталась им бессознательно и по наследству. Этого князь даже и подозревать не хотел под обаянием прелести своего первого впечатления. Он видел, например, что этот старик, этот важный сановник, который по летам годился бы ему в деды, даже прерывает свой разговор, чтобы выслушать его, такого молодого и неопытного человека, и не только выслушивает его, но видимо ценит его мнение, так ласков с ним, так искренно добродушен, а между тем они чужие и видятся всего в первый раз. Может быть, на горячую восприимчивость князя подействовала наиболее утонченность этой вежливости. Может быть, он и заранее был слишком расположен и даже подкуплен к счастливому впечатлению. А между тем все эти люди, — хотя, конечно, были «друзьями дома» и между собой, — были, однако же, далеко не такими друзьями ни дому, ни между собой, какими принял их князь, только что его представили и познакомили с ними. Тут были люди, которые никогда и ни за что не признали бы Епанчиных хоть сколько-нибудь себе равными. Тут были люди даже совершенно ненавидевшие друг друга; старуха Белоконская всю жизнь свою «презирала» жену «старичка сановника», а та в свою очередь далеко не любила Лизавету Прокофьевну. Этот «сановник», муж ее, почему-то покровитель Епанчиных с самой их молодости, председательствовавший тут же, был до того громадным лицом в глазах Ивана Федоровича, что тот, кроме благоговения и страху, ничего не мог ощущать в его присутствии и даже презирал бы себя искренно, если бы хоть одну минуту почел себя ему равным, а его не Юпитером Олимпийским. Были тут люди, не встречавшиеся друг с другом по нескольку лет и не ощущавшие друг к другу ничего, кроме равнодушия, если не отвращения, но встретившиеся теперь, как будто вчера еще только виделись в самой дружеской и приятной компании. Впрочем, собрание было немногочисленное. Кроме Белоконской и «старичка сановника», в самом деле важного лица, кроме его супруги, тут был, во-первых, один очень солидный военный генерал, барон или граф, с немецким именем, — человек чрезвычайной молчаливости, с репутацией удивительного знания правительственных дел и чуть ли даже не с репутацией учености, — один из тех олимпийцев-администраторов, которые знают всё, «кроме разве самой России», человек, говорящий в пять лет по одному «замечательному по глубине своей» изречению, но, впрочем, такому, которое непременно входит в поговорку и о котором узнается даже в самом чрезвычайном кругу; один из тех начальствующих чиновников, которые обыкновенно после чрезвычайно продолжительной (даже до странности) службы умирают в больших чинах, на прекрасных местах и с большими деньгами, хотя и без больших подвигов и даже с некоторою враждебностью к подвигам. Этот генерал был непосредственный начальник Ивана Федоровича по службе и которого тот, по горячности своего благодарного сердца и даже по особенному самолюбию, тоже считал своим благодетелем, но который отнюдь не считал себя благодетелем Ивана Федоровича, относился к нему совершенно спокойно, хотя и с удовольствием пользовался многоразличными его услугами, и сейчас же заместил бы его другим чиновником, если б это потребовалось какими-нибудь соображениями, даже вовсе и не высшими. Тут был еще один пожилой, важный барин, как будто даже и родственник Лизаветы Прокофьевны, хотя это было решительно несправедливо; человек в хорошем чине и звании, человек богатый и родовой, плотный собою и очень хорошего здоровья, большой говорун и даже имевший репутацию человека недовольного (хотя, впрочем, в самом позволительном смысле слова), человека даже желчного (но и это в нем было приятно), с замашками английских аристократов и с английскими вкусами (относительно, например, кровавого ростбифа, лошадиной упряжи, лакеев и пр.). Он был большим другом «сановника», развлекал его, и, кроме того, Лизавета Прокофьевна почему-то питала одну странную мысль, что этот пожилой господин (человек несколько легкомысленный и отчасти любитель женского пола) вдруг да и вздумает осчастливить Александру своим предложением. За этим, самым высшим и солидным, слоем собрания следовал слой более молодых гостей, хотя и блестящих тоже весьма изящными качествами. Кроме князя Щ. и Евгения Павловича, к этому слою принадлежал и известный очаровательный князь N., бывший обольститель и победитель женских сердец во всей Европе, человек теперь уже лет сорока пяти, всё еще прекрасной наружности, удивительно умевший рассказывать, человек с состоянием, несколько, впрочем, расстроенным, и, по привычке, проживавший более за границей. Тут были, наконец, люди, как будто составлявшие даже третий особенный слой и которые не принадлежали сами по себе к «заповедному кругу» общества, но которых, так же как и Епанчиных, можно было иногда встретить почему-то в этом «заповедном» круге. По некоторому такту, принятому ими за правило, Епанчины любили смешивать, в редких случаях бывавших у них званых собраний, общество высшее с людьми слоя более низшего, с избранными представителями «среднего рода людей». Епанчиных даже хвалили за это и относились об них, что они понимают свое место и люди с тактом, а Епанчины гордились таким об них мнением. Одним из представителей этого среднего рода людей был в этот вечер один техник, полковник, серьезный человек, весьма близкий приятель князю Щ. и им же введенный к Епанчиным, человек, впрочем, в обществе молчаливый и носивший на большом указательном пальце правой руки большой и видный перстень, по всей вероятности пожалованный. Тут был, наконец, даже один литератор-поэт, из немцев, но русский поэт, и, сверх того, совершенно приличный, так что его можно было без опасения ввести в хорошее общество. Он был счастливой наружности, хотя почему-то несколько отвратительной, лет тридцати восьми, одевался безукоризненно, принадлежал к семейству немецкому, в высшей степени буржуазному, но и в высшей степени почтенному; умел пользоваться разными случаями, пробиться в покровительство высоких людей и удержаться в их благосклонности. Когда-то он перевел с немецкого какое-то важное сочинение какого-то важного немецкого поэта, в стихах умел посвятить свой перевод, умел похвастаться дружбой с одним знаменитым, но умершим русским поэтом (есть целый слой писателей, чрезвычайно любящих приписываться печатно в дружбу к великим, но умершим писателям) и введен был очень недавно к Епанчиным женой «старичка сановника». Эта барыня слыла за покровительницу литераторов и ученых и действительно одному или двум писателям доставила даже пенсион, чрез посредство высокопоставленных лиц, у которых имела значение. А значение в своем роде она имела. Это была дама лет сорока пяти (стало быть, весьма молодая жена для такого старого старичка, как ее муж), бывшая красавица, любившая и теперь, по мании, свойственной многим сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого, а знания литературы весьма сомнительного. Но покровительство литераторам было в ней такого же рода манией, как пышно одеваться. Ей посвящалось много сочинений и переводов; два-три писателя, с ее позволения, напечатали свои, писанные ими к ней письма о чрезвычайно важных предметах... И вот всё-то это общество князь принял за самую чистую монету, за чистейшее золото, без лигатуры. Впрочем, все эти люди были тоже, как нарочно, в самом счастливом настроении в этот вечер и весьма довольны собой. Все они до единого знали, что делают Епанчиным своим посещением великую честь. Но, увы, князь и не подозревал таких тонкостей. Он не подозревал, например, что Епанчины, имея в предположении такой важный шаг, как решение судьбы их дочери, и не посмели бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку сановнику, признанному покровителю их семейства. Старичок же сановник, хотя, с своей стороны, совершенно спокойно бы перенес известие даже о самом ужасном несчастии с Епанчиными, — непременно бы обиделся, если б Епанчины помолвили свою дочь без его совета и, так сказать, без его спросу. Князь N.. этот милый, этот бесспорно остроумный и такого высокого чистосердечия человек, был на высшей степени убеждения, что он — нечто вроде солнца, взошедшего в эту ночь над гостиной Епанчиных. Он считал их бесконечно ниже себя, и именно эта простодушная и благородная мысль и порождала в нем его удивительно милую развязность и дружелюбность к этим же самым Епанчиным. Он знал очень хорошо, что в этот вечер должен непременно что-нибудь рассказать, для очарования общества, и готовился к этому даже с некоторым вдохновением. Князь Лев Николаевич, выслушав потом этот рассказ, сознавал, что не слыхал никогда ничего подобного такому блестящему юмору и такой удивительной веселости и наивности, почти трогательной в устах такого Дон-Жуана, как князь N. А между тем, если б он только ведал, как этот самый рассказ стар, изношен; как заучен наизусть и как уже истрепался и надоел во всех гостиных, и только у невинных Епанчиных являлся опять за новость, за внезапное, искреннее и блестящее воспоминание блестящего и прекрасного человека! Даже, наконец, немчик-поэтик, хоть и держал себя необыкновенно любезно и скромно, но и тот чуть не считал себя делающим честь этому дому своим посещением. Но князь не заметил оборотной стороны, не замечал никакой подкладки. Этой беды Аглая и не предвидела. Сама она была удивительно хороша собой в этот вечер Все три барышни были приодеты, хоть и не очень пышно, и даже как-то особенно причесаны. Аглая сидела с Евгением Павловичем и необыкновенно дружески с ним разговаривала и шутила. Евгений Павлович держал себя как бы несколько солиднее, чем в другое время, тоже, может быть, из уважения к сановникам. Его, впрочем, в свете уже давно знали; это был там уже свой человек, хотя и молодой человек. В этот вечер он явился к Епанчиным с крепом на шляпе, и Белоконская похвалила его за этот креп, другой светский племянник, при подобных обстоятельствах, может быть, и не надел бы по таком дяде крепа. Лизавета Прокофьевна тоже была этим довольна, но вообще она казалась как-то уж слишком озабоченною. Князь заметил, что Аглая раза два на него внимательно посмотрела и, кажется, осталась им довольною Мало-помалу он становился ужасно счастлив. Давешние «фантастические» мысли и опасения его (после разговора с Лебедевым) казались ему теперь, при внезапных, но частых припоминаниях, таким несбыточным, невозможным и даже смешным сном! (И без того первым, хотя и бессознательным, желанием и влечением его, давеча и во весь день, было — как-нибудь сделать так, чтобы не поверить этому сну!) Говорил он мало, и то только на вопросы, и наконец совсем замолк, сидел и всё слушал, но видимо утопая в наслаждении Мало-помалу в нем самом подготовилось нечто вроде какого-то вдохновения, готового вспыхнуть при случае... Заговорил же он случайно, тоже отвечая на вопрос, и, казалось, вовсе без особых намерений...

## 45. Part Four · Chapter VII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/45/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/45/#p-N

[¶0] While he feasted his eyes upon Aglaya, as she talked merrily with Evgenie and Prince N., suddenly the old anglomaniac, who was talking to the dignitary in another corner of the room, apparently telling him a story about something or other—suddenly this gentleman pronounced the name of “Nicolai Andreevitch Pavlicheff” aloud. The prince quickly turned towards him, and listened.

> Russian: Пока он с наслаждением засматривался на Аглаю, весело разговаривавшую с князем N. и Евгением Павловичем, вдруг пожилой барин-англоман, занимавший «сановника» в другом углу и рассказывавший ему о чем-то с одушевлением, произнес имя Николая Андреевича Павлищева. Князь быстро повернулся в их сторону и стал слушать.

[¶1] The conversation had been on the subject of land, and the present disorders, and there must have been something amusing said, for the old man had begun to laugh at his companion’s heated expressions. The latter was describing in eloquent words how, in consequence of recent legislation, he was obliged to sell a beautiful estate in the N. province, not because he wanted ready money—in fact, he was obliged to sell it at half its value. “To avoid another lawsuit about the Pavlicheff estate, I ran away,” he said. “With a few more inheritances of that kind I should soon be ruined!” At this point General Epanchin, noticing how interested Muishkin had become in the conversation, said to him, in a low tone: “That gentleman—Ivan Petrovitch—is a relation of your late friend, Mr. Pavlicheff. You wanted to find some of his relations, did you not?” The general, who had been talking to his chief up to this moment, had observed the prince’s solitude and silence, and was anxious to draw him into the conversation, and so introduce him again to the notice of some of the important personages.

> Russian: Дело шло о нынешних порядках и о каких-то беспорядках по помещичьим имениям в — ской губернии. Рассказы англомана заключали в себе, должно быть, что-нибудь и веселое, потому что старичок начал наконец смеяться желчному задору рассказчика. Он рассказывал плавно и как-то брюзгливо растягивая слова, с нежными ударениями на гласные буквы, почему он принужден был, и именно теперешними порядками, продать одно великолепное свое имение в — ской губернии, и даже, не нуждаясь особенно в деньгах, за полцены, и в то же время сохранить имение разоренное, убыточное и с процессом, и даже за него приплатить. «Чтоб избежать еще процесса и с павлищенским участком, я от них убежал. Еще одно или два такие наследства, и ведь я разорен. Мне там, впрочем, три тысячи десятин превосходной земли доставалось!». — Ведь вот... Иван-то Петрович покойному Николаю Андреевичу Павлищеву родственник... ты ведь искал, кажется, родственников-то, — проговорил вполголоса князю Иван Федорович, вдруг очутившийся подле и заметивший чрезвычайное внимание князя к разговору. До сих пор он занимал своего генерала-начальника, но давно уже замечал исключительное уединение Льва Николаевича и стал беспокоиться; ему захотелось ввести его до известной степени в разговор и таким образом второй раз показать и отрекомендовать «высшим лицам».

[¶2] “Lef Nicolaievitch was a ward of Nicolai Andreevitch Pavlicheff, after the death of his own parents,” he remarked, meeting Ivan Petrovitch’s eye.

> Russian: — Лев Николаич — воспитанник Николая Андреича Павлищева, после смерти своих родителей, — ввернул он, встретив взгляд Ивана Петровича.

[¶3] “Very happy to meet him, I’m sure,” remarked the latter. “I remember Lef Nicolaievitch well. When General Epanchin introduced us just now, I recognized you at once, prince. You are very little changed, though I saw you last as a child of some ten or eleven years old. There was something in your features, I suppose, that—”

> Russian: — О-чень при-ятно, — заметил тот, — и очень помню даже. Давеча, когда нас Иван Федорыч познакомил, я вас тотчас признал, и даже в лицо. Вы, право, мало изменились на вид, хоть я вас видел только ребенком, лет десяти или одиннадцати вы были. Что-то этакое напоминающее в чертах...

[¶4] “You saw me as a child!” exclaimed the prince, with surprise.

> Russian: — Вы меня видели ребенком? — спросил князь с каким-то необыкновенным удивлением.

[¶5] “Oh! yes, long ago,” continued Ivan Petrovitch, “while you were living with my cousin at Zlatoverhoff. You don’t remember me? No, I dare say you don’t; you had some malady at the time, I remember. It was so serious that I was surprised—”

> Russian: — О, очень уже давно, — продолжал Иван Петрович, — в Златоверховом, где вы проживали тогда у моих кузин. Я прежде довольно часто заезжал в Златоверхово, — вы меня не помните? О-чень может быть, что не помните... Вы были тогда... в какой-то болезни были тогда, так что я даже раз на вас подивился...

[¶6] “No; I remember nothing!” said the prince. A few more words of explanation followed, words which were spoken without the smallest excitement by his companion, but which evoked the greatest agitation in the prince; and it was discovered that two old ladies to whose care the prince had been left by Pavlicheff, and who lived at Zlatoverhoff, were also relations of Ivan Petrovitch. The latter had no idea and could give no information as to why Pavlicheff had taken so great an interest in the little prince, his ward. “In point of fact I don’t think I thought much about it,” said the old fellow. He seemed to have a wonderfully good memory, however, for he told the prince all about the two old ladies, Pavlicheff’s cousins, who had taken care of him, and whom, he declared, he had taken to task for being too severe with the prince as a small sickly boy—the elder sister, at least; the younger had been kind, he recollected. They both now lived in another province, on a small estate left to them by Pavlicheff. The prince listened to all this with eyes sparkling with emotion and delight. He declared with unusual warmth that he would never forgive himself for having travelled about in the central provinces during these last six months without having hunted up his two old friends. He declared, further, that he had intended to go every day, but had always been prevented by circumstances; but that now he would promise himself the pleasure—however far it was, he would find them out. And so Ivan Petrovitch _really_ knew Natalia Nikitishna!—what a saintly nature was hers!—and Martha Nikitishna! Ivan Petrovitch must excuse him, but really he was not quite fair on dear old Martha. She was severe, perhaps; but then what else could she be with such a little idiot as he was then? (Ha, ha.) He really was an idiot then, Ivan Petrovitch must know, though he might not believe it. (Ha, ha.) So he had really seen him there! Good heavens! And was he really and truly and actually a cousin of Pavlicheff’s?

> Russian: — Ничего не помню! — с жаром подтвердил князь. Еще несколько слов объяснения, крайне спокойного со стороны Ивана Петровича и удивительно взволнованного со стороны князя, и оказалось, что две барыни, пожилые девушки, родственницы покойного Павлищева, проживавшие в его имении Златоверховом и которым князь поручен был на воспитание, были в свою очередь кузинами Ивану Петровичу. Иван Петрович тоже, как и все, почти ничего не мог объяснить из причин, по которым Павлищев так заботился о маленьком князе, своем приемыше. «Да и забыл тогда об этом поинтересоваться», но все-таки оказалось, что у него превосходная память, потому что он даже припомнил, как строга была к маленькому воспитаннику старшая кузина, Марфа Никитишна, «так, что я с ней даже побранился раз из-за вас за систему воспитания, потому что всё розги и розги больному ребенку — ведь это... согласитесь сами...» — и как, напротив, нежна была к бедному мальчику младшая кузина, Наталья Никитишна... «Обе они теперь, — пояснил он дальше, — проживают уже в —ской губернии (вот не знаю только, живы ли теперь?), где им от Павлищева досталось весьма и весьма порядочное маленькое имение. Марфа Никитишна, кажется, в монастырь хотела пойти; впрочем, не утверждаю; может, я о другом о ком слышал... да, это я про докторшу намедни слышал...». Князь выслушал это с глазами, блестевшими от восторга и умиления. С необыкновенным жаром возвестил он в свою очередь, что никогда не простит себе, что в эти шесть месяцев поездки своей во внутренние губернии он не улучил случая отыскать и навестить своих бывших воспитательниц. «Он каждый день хотел ехать и всё был отвлечен обстоятельствами.... но что теперь он дает себе слово... непременно... хотя бы в — скую губернию... Так вы знаете Наталью Никитишну? Какая прекрасная, какая святая душа! Но и Марфа Никитишна... простите меня, но вы, кажется, ошибаетесь в Марфе Никитишне! Она была строга, но... ведь нельзя же было не потерять терпение... с таким идиотом, каким я тогда был (хи-хи!). Ведь я был тогда совсем идиот, вы не поверите (ха-ха!), Впрочем... впрочем, вы меня тогда видели и... Как же это я вас не помню, скажите, пожалуйста? Так вы... ах, боже мой, так неужели же вы в самом деле родственник Николаю Андреичу Павлищеву?».

[¶7] “I assure you of it,” laughed Ivan Petrovitch, gazing amusedly at the prince.

> Russian: — У-ве-ряю вас, — улыбнулся Иван Петрович, оглядывая князя.

[¶8] “Oh! I didn’t say it because I _doubt_ the fact, you know. (Ha, ha.) How could I doubt such a thing? (Ha, ha, ha.) I made the remark because—because Nicolai Andreevitch Pavlicheff was such a splendid man, don’t you see! Such a high-souled man, he really was, I assure you.”

> Russian: — О, я ведь не потому сказал, чтоб я... сомневался... и, наконец, в этом разве можно сомневаться (хе-хе!)... хоть сколько-нибудь? То есть даже хоть сколько-нибудь!! (Хе-хе!). Но я к тому, что покойный Николай Андреич Павлищев был такой превосходный человек! Великодушнейший человек, право, уверяю вас!

[¶9] The prince did not exactly pant for breath, but he “seemed almost to _choke_ out of pure simplicity and goodness of heart,” as Adelaida expressed it, on talking the party over with her fiance, the Prince S., next morning.

> Russian: Князь не то чтобы задыхался, а, так сказать, «захлебывался от прекрасного сердца», как выразилась об этом на другой день утром Аделаида, в разговоре с женихом своим, князем Щ.

[¶10] “But, my goodness me,” laughed Ivan Petrovitch, “why can’t I be cousin to even a splendid man?”

> Russian: — Ах, боже мой! — рассмеялся Иван Петрович, — почему же я не могу быть родственником даже и ве-ли-ко-душному человеку?

[¶11] “Oh, dear!” cried the prince, confused, trying to hurry his words out, and growing more and more eager every moment: “I’ve gone and said another stupid thing. I don’t know what to say. I—I didn’t mean that, you know—I—I—he really was such a splendid man, wasn’t he?”

> Russian: — Ах, боже мой! — вскричал князь, конфузясь, торопясь и воодушевляясь всё больше и больше, — я... я опять сказал глупость, но... так и должно было быть, потому что я... я... я, впрочем, опять не к тому! Да и что теперь во мне, скажите, пожалуйста, при таких интересах... при таких огромных интересах! И в сравнении с таким великодушнейшим человеком, — потому что ведь, ей-богу, он был великодушнейший человек, не правда ли? Не правда ли?

[¶12] The prince trembled all over. Why was he so agitated? Why had he flown into such transports of delight without any apparent reason? He had far outshot the measure of joy and emotion consistent with the occasion. Why this was it would be difficult to say. He seemed to feel warmly and deeply grateful to someone for something or other—perhaps to Ivan Petrovitch; but likely enough to all the guests, individually, and collectively. He was much too happy. Ivan Petrovitch began to stare at him with some surprise; the dignitary, too, looked at him with considerable attention; Princess Bielokonski glared at him angrily, and compressed her lips. Prince N., Evgenie, Prince S., and the girls, all broke off their own conversations and listened. Aglaya seemed a little startled; as for Lizabetha Prokofievna, her heart sank within her. This was odd of Lizabetha Prokofievna and her daughters. They had themselves decided that it would be better if the prince did not talk all the evening. Yet seeing him sitting silent and alone, but perfectly happy, they had been on the point of exerting themselves to draw him into one of the groups of talkers around the room. Now that he was in the midst of a talk they became more than ever anxious and perturbed.

> Russian: Князь даже весь дрожал. Почему он вдруг так растревожился, почему пришел в такой умиленный восторг, совершенно ни с того ни с сего и, казалось, нисколько не в меру с предметом разговора, — это трудно было бы решить. В таком уж он был настроении и даже чуть ли не ощущал в эту минуту, к кому-то и за что-то, самой горячей и чувствительной благодарности, — может быть, даже к Ивану Петровичу, а чуть ли и не ко всем гостям вообще. Слишком уж он «рассчастливился». Иван Петрович стал на него, наконец, заглядываться гораздо пристальнее; пристально очень рассматривал его и «сановник». Белоконская устремила на князя гневный взор и сжала губы. Князь N., Евгений Павлович, князь Щ., девицы — все прервали разговор и слушали. Казалось, Аглая была испугана, Лизавета же Прокофьевна просто струсила. Странны были и они, дочки с маменькой: они же предположили и решили, что князю бы лучше просидеть вечер молча; но только что увидали его в углу, в полнейшем уединении и совершенно довольного своею участью, как тотчас же и растревожились. Александра уж хотела пойти к нему и осторожно, через всю комнату, присоединиться к их компании, то есть к компании князя N., подле Белоконской. И вот только что князь сам заговорил, они еще более растревожились.

[¶13] “That he was a splendid man is perfectly true; you are quite right,” repeated Ivan Petrovitch, but seriously this time. “He was a fine and a worthy fellow—worthy, one may say, of the highest respect,” he added, more and more seriously at each pause; “and it is agreeable to see, on your part, such—”

> Russian: — Что превосходнейший человек, то вы правы, — внушительно и уже не улыбаясь произнес Иван Петрович, — да, да... это был человек прекрасный! Прекрасный и достойный, — прибавил он, помолчав. — Достойный даже, можно сказать, всякого уважения, — прибавил он еще внушительнее после третьей остановки, — и... и очень даже приятно видеть с вашей стороны...

[¶14] “Wasn’t it this same Pavlicheff about whom there was a strange story in connection with some abbot? I don’t remember who the abbot was, but I remember at one time everybody was talking about it,” remarked the old dignitary.

> Russian: — Не с этим ли Павлищевым история вышла какая-то... странная... с аббатом... с аббатом... забыл, с каким аббатом, только все тогда что-то рассказывали, — произнес, как бы припоминая, «сановник».

[¶15] “Yes—Abbot Gurot, a Jesuit,” said Ivan Petrovitch. “Yes, that’s the sort of thing our best men are apt to do. A man of rank, too, and rich—a man who, if he had continued to serve, might have done anything; and then to throw up the service and everything else in order to go over to Roman Catholicism and turn Jesuit—openly, too—almost triumphantly. By Jove! it was positively a mercy that he died when he did—it was indeed—everyone said so at the time.”

> Russian: — С аббатом Гуро, иезуитом, — напомнил Иван Петрович, — да-с, вот-с превосходнейшие-то люди наши и достойнейшие-то! Потому что все-таки человек был родовой, с состоянием, камергер и если бы... продолжал служить... И вот бросает вдруг службу и всё, чтобы перейти в католицизм и стать иезуитом, да еще чуть не открыто, с восторгом каким-то. Право, кстати умер... да; тогда все говорили...

[¶16] The prince was beside himself.

> Russian: Князь был вне себя.

[¶17] “Pavlicheff?—Pavlicheff turned Roman Catholic? Impossible!” he cried, in horror.

> Russian: — Павлищев... Павлищев перешел в католицизм? Быть этого не может! — вскричал он в ужасе.

[¶18] “H’m! impossible is rather a strong word,” said Ivan Petrovitch. “You must allow, my dear prince... However, of course you value the memory of the deceased so very highly; and he certainly was the kindest of men; to which fact, by the way, I ascribe, more than to anything else, the success of the abbot in influencing his religious convictions. But you may ask me, if you please, how much trouble and worry I, personally, had over that business, and especially with this same Gurot! Would you believe it,” he continued, addressing the dignitary, “they actually tried to put in a claim under the deceased’s will, and I had to resort to the very strongest measures in order to bring them to their senses? I assure you they knew their cue, did these gentlemen—wonderful! Thank goodness all this was in Moscow, and I got the Court, you know, to help me, and we soon brought them to their senses.”

> Russian: — Ну, «быть не может»! — солидно прошамкал Иван Петрович, — это уж много сказать, и согласитесь, мой милый князь, сами... Впрочем, вы так цените покойного... действительно, человек был добрейший, чему я и приписываю, в главных чертах, успех этого пройдохи Гуро. Но вы меня спросите, меня, сколько хлопот и возни у меня потом было по этому делу... и именно с этим самым Гуро! Представьте, — обратился он вдруг к старичку, — они даже претензии по завещанию хотели выставить, и мне даже приходилось тогда прибегать к самым то есть энергическим мерам... чтобы вразумить... потому что мастера дела! У-ди-вительные! Но, слава богу, это происходило в Москве, я тотчас к графу, и мы их... вразумили...

[¶19] “You wouldn’t believe how you have pained and astonished me,” cried the prince.

> Russian: — Вы не поверите, как вы меня огорчили и поразили! — вскричал опять князь.

[¶20] “Very sorry; but in point of fact, you know, it was all nonsense and would have ended in smoke, as usual—I’m sure of that. Last year,”—he turned to the old man again,—“Countess K. joined some Roman Convent abroad. Our people never seem to be able to offer any resistance so soon as they get into the hands of these—intriguers—especially abroad.”

> Russian: — Жалею; но, в сущности, всё это, собственно говоря, пустяки и пустяками бы кончилось, как и всегда; я уверен. Прошлым летом, — обратился он опять к старичку, — графиня К. тоже, говорят, пошла в какой-то католический монастырь за границей; наши как-то не выдерживают, если раз поддадутся этим... пронырам... особенно за границей.

[¶21] “That is all thanks to our lassitude, I think,” replied the old man, with authority. “And then their way of preaching; they have a skilful manner of doing it! And they know how to startle one, too. I got quite a fright myself in ’32, in Vienna, I assure you; but I didn’t cave in to them, I ran away instead, ha, ha!”

> Russian: — Это всё от нашей, я думаю... усталости, — авторитетно промямлил старичок, — ну, и манера у них проповедовать... изящная, своя... и напугать умеют. Меня тоже в тридцать втором году, в Вене, напугали, уверяю вас; только я не поддался и убежал от них, ха-ха!

[¶22] “Come, come, I’ve always heard that you ran away with the beautiful Countess Levitsky that time—throwing up everything in order to do it—and not from the Jesuits at all,” said Princess Bielokonski, suddenly.

> Russian: — Я слышала, что ты тогда, батюшка, с красавицей графиней Левицкой из Вены в Париж убежал, свой пост бросил, а не от иезуита, — вставила вдруг Белоконская.

[¶23] “Well, yes—but we call it from the Jesuits, you know; it comes to the same thing,” laughed the old fellow, delighted with the pleasant recollection. “You seem to be very religious,” he continued, kindly, addressing the prince, “which is a thing one meets so seldom nowadays among young people.” The prince was listening open-mouthed, and still in a condition of excited agitation. The old man was evidently interested in him, and anxious to study him more closely.

> Russian: — Ну, да ведь от иезуита же, все-таки выходит, что от иезуита! — подхватил старичок, рассмеявшись при приятном воспоминании. — Вы, кажется, очень религиозны, что так редко встретишь теперь в молодом человеке, — ласково обратился он к князю Льву Николаевичу, слушавшему раскрыв рот и всё еще пораженному; старичку видимо хотелось разузнать князя ближе; по некоторым причинам он стал очень интересовать его.

[¶24] “Pavlicheff was a man of bright intellect and a good Christian, a sincere Christian,” said the prince, suddenly. “How could he possibly embrace a faith which is unchristian? Roman Catholicism is, so to speak, simply the same thing as unchristianity,” he added with flashing eyes, which seemed to take in everybody in the room.

> Russian: — Павлищев был светлый ум и христианин, истинный христианин, — произнес вдруг князь, — как же мог он подчиниться вере... нехристианской?.. Католичество — всё равно что вера нехристианская! — прибавил он вдруг, засверкав глазами и смотря пред собой, как-то вообще обводя глазами всех вместе.

[¶25] “Come, that’s a little _too_ strong, isn’t it?” murmured the old man, glancing at General Epanchin in surprise.

> Russian: — Ну, это слишком, — пробормотал старичок и с удивлением поглядел на Ивана Федоровича.

[¶26] “How do you make out that the Roman Catholic religion is _unchristian?_ What is it, then?” asked Ivan Petrovitch, turning to the prince.

> Russian: — Как так это, католичество вера нехристианская? — повернулся на стуле Иван Петрович. — А какая же?

[¶27] “It is not a Christian religion, in the first place,” said the latter, in extreme agitation, quite out of proportion to the necessity of the moment. “And in the second place, Roman Catholicism is, in my opinion, worse than Atheism itself. Yes—that is my opinion. Atheism only preaches a negation, but Romanism goes further; it preaches a disfigured, distorted Christ—it preaches Anti-Christ—I assure you, I swear it! This is my own personal conviction, and it has long distressed me. The Roman Catholic believes that the Church on earth cannot stand without universal temporal Power. He cries ‘non possumus!’ In my opinion the Roman Catholic religion is not a faith at all, but simply a continuation of the Roman Empire, and everything is subordinated to this idea—beginning with faith. The Pope has seized territories and an earthly throne, and has held them with the sword. And so the thing has gone on, only that to the sword they have added lying, intrigue, deceit, fanaticism, superstition, swindling;—they have played fast and loose with the most sacred and sincere feelings of men;—they have exchanged everything—everything for money, for base earthly _power!_ And is this not the teaching of Anti-Christ? How could the upshot of all this be other than Atheism? Atheism is the child of Roman Catholicism—it proceeded from these Romans themselves, though perhaps they would not believe it. It grew and fattened on hatred of its parents; it is the progeny of their lies and spiritual feebleness. Atheism! In our country it is only among the upper classes that you find unbelievers; men who have lost the root or spirit of their faith; but abroad whole masses of the people are beginning to profess unbelief—at first because of the darkness and lies by which they were surrounded; but now out of fanaticism, out of loathing for the Church and Christianity!”

> Russian: — Нехристианская вера, во-первых! — в чрезвычайном волнении и не в меру резко заговорил опять князь, — это во-первых, а во-вторых, католичество римское даже хуже самого атеизма, таково мое мнение! Да! таково мое мнение! Атеизм только проповедует нуль, а католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он антихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас! Это мое личное и давнишнее убеждение, и оно меня самого измучило... Римский католицизм верует, что без всемирной государственной власти церковь не устоит на земле, и кричит: «Non possumus!». По-моему, римский католицизм даже и не вера, а решительно продолжение Западной Римской империи, и в нем всё подчинено этой мысли, начиная с веры. Папа захватил землю, земной престол и взял меч; с тех пор всё так и идет, только к мечу прибавили ложь, пронырство, обман, фанатизм, суеверие, злодейство, играли самыми святыми, правдивыми, простодушными, пламенными чувствами народа, всё, всё променяли за деньги, за низкую земную власть. И это не учение антихристово?! Как же было не выйти от них атеизму? Атеизм от них вышел, из самого римского католичества! Атеизм прежде всего с них самих начался: могли ли они веровать себе сами? Он укрепился из отвращения к ним; он порождение их лжи и бессилия духовного! Атеизм! У нас не веруют еще только сословия исключительные, как великолепно выразился намедни Евгений Павлович, корень потерявшие; а там, в Европе, уже страшные массы самого народа начинают не веровать, — прежде от тьмы и от лжи, а теперь уже из фанатизма, из ненависти к церкви и ко христианству!

[¶28] The prince paused to get breath. He had spoken with extraordinary rapidity, and was very pale. All present interchanged glances, but at last the old dignitary burst out laughing frankly. Prince N. took out his eye-glass to have a good look at the speaker. The German poet came out of his corner and crept nearer to the table, with a spiteful smile.

> Russian: Князь остановился перевести дух. Он ужасно скоро говорил. Он был бледен и задыхался. Все переглядывались; но наконец старичок откровенно рассмеялся. Князь N. вынул лорнет и, не отрываясь, рассматривал князя. Немчик-поэт выполз из угла и подвинулся поближе к столу, улыбаясь зловещею улыбкой.

[¶29] “You exaggerate the matter very much,” said Ivan Petrovitch, with rather a bored air. “There are, in the foreign Churches, many representatives of their faith who are worthy of respect and esteem.”

> Russian: — Вы очень пре-у-вели-чиваете, — протянул Иван Петрович с некоторою скукой и даже как будто чего-то совестясь, — в тамошней церкви тоже есть представители, достойные всякого уважения и до-бро-детельные...

[¶30] “Oh, but I did not speak of individual representatives. I was merely talking about Roman Catholicism, and its essence—of Rome itself. A Church can never entirely disappear; I never hinted at that!”

> Russian: — Я никогда и не говорил об отдельных представителях церкви. Я о римском католичестве в его сущности говорил, я о Риме говорю. Разве может церковь совершенно исчезнуть? Я никогда этого не говорил!

[¶31] “Agreed that all this may be true; but we need not discuss a subject which belongs to the domain of theology.”

> Russian: — Согласен, но всё это известно и даже — не нужно и... принадлежит богословию...

[¶32] “Oh, no; oh, no! Not to theology alone, I assure you! Why, Socialism is the progeny of Romanism and of the Romanistic spirit. It and its brother Atheism proceed from Despair in opposition to Catholicism. It seeks to replace in itself the moral power of religion, in order to appease the spiritual thirst of parched humanity and save it; not by Christ, but by force. ‘Don’t dare to believe in God, don’t dare to possess any individuality, any property! _Fraternité ou la Mort_; two million heads. ‘By their works ye shall know them’—we are told. And we must not suppose that all this is harmless and without danger to ourselves. Oh, no; we must resist, and quickly, quickly! We must let our Christ shine forth upon the Western nations, our Christ whom we have preserved intact, and whom they have never known. Not as slaves, allowing ourselves to be caught by the hooks of the Jesuits, but carrying our Russian civilization to _them_, we must stand before them, not letting it be said among us that their preaching is ‘skilful,’ as someone expressed it just now.”

> Russian: — О нет, о нет! Не одному богословию, уверяю вас, что нет! Это гораздо ближе касается нас, чем вы думаете. В этом-то вся и ошибка наша, что мы не можем еще видеть, что это дело не исключительно одно только богословское! Ведь и социализм — порождение католичества и католической сущности! Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтобы заменить собой потерянную нравственную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а тоже насилием! Это тоже свобода чрез насилие, это тоже объединение чрез меч и кровь! «Не смей веровать в бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternité ou la mort, два миллиона голов!». По делам их вы узнаете их — это сказано! И не думайте, чтоб это было всё так невинно и бесстрашно для нас; о, нам нужен отпор, и скорей, скорей! Надо, чтобы воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они и не знали! Не рабски попадаясь на крючок иезуитам, а нашу русскую цивилизацию им неся, мы должны теперь стать пред ними, и пусть не говорят у нас, что проповедь их изящна, как сейчас сказал кто-то...

[¶33] “But excuse me, excuse me;” cried Ivan Petrovitch considerably disturbed, and looking around uneasily. “Your ideas are, of course, most praiseworthy, and in the highest degree patriotic; but you exaggerate the matter terribly. It would be better if we dropped the subject.”

> Russian: — Но позвольте же, позвольте же, — забеспокоился ужасно Иван Петрович, озираясь кругом и даже начиная трусить, — все ваши мысли, конечно, похвальны и полны патриотизма, но всё это в высшей степени преувеличено и... даже лучше об этом оставить...

[¶34] “No, sir, I do not exaggerate, I understate the matter, if anything, undoubtedly understate it; simply because I cannot express myself as I should like, but—”

> Russian: — Нет, не преувеличено, а скорей уменьшено; именно уменьшено, потому что я не в силах выразиться, но...

[¶35] “Allow me!”

> Russian: — По-зволь-те же!

[¶36] The prince was silent. He sat straight up in his chair and gazed fervently at Ivan Petrovitch.

> Russian: Князь замолчал. Он сидел, выпрямившись на стуле, и неподвижно, огненным взглядом глядел на Ивана Петровича.

[¶37] “It seems to me that you have been too painfully impressed by the news of what happened to your good benefactor,” said the old dignitary, kindly, and with the utmost calmness of demeanour. “You are excitable, perhaps as the result of your solitary life. If you would make up your mind to live more among your fellows in society, I trust, I am sure, that the world would be glad to welcome you, as a remarkable young man; and you would soon find yourself able to look at things more calmly. You would see that all these things are much simpler than you think; and, besides, these rare cases come about, in my opinion, from ennui and from satiety.”

> Russian: — Мне кажется, что вас слишком уже поразил случай с вашим благодетелем, — ласково и не теряя спокойствия заметил старичок, — вы воспламенены... может быть, уединением. Если бы вы пожили больше с людьми, а в свете, я надеюсь, вам будут рады, как замечательному молодому человеку, то, конечно, успокоите ваше одушевление и увидите, что всё это гораздо проще... и к тому же такие редкие случаи... происходят, по моему взгляду, отчасти от нашего пресыщения, а отчасти от... скуки...

[¶38] “Exactly, exactly! That is a true thought!” cried the prince. “From ennui, from our ennui but not from satiety! Oh, no, you are wrong there! Say from _thirst_ if you like; the thirst of fever! And please do not suppose that this is so small a matter that we may have a laugh at it and dismiss it; we must be able to foresee our disasters and arm against them. We Russians no sooner arrive at the brink of the water, and realize that we are really at the brink, than we are so delighted with the outlook that in we plunge and swim to the farthest point we can see. Why is this? You say you are surprised at Pavlicheff’s action; you ascribe it to madness, to kindness of heart, and what not, but it is not so. “Our Russian intensity not only astonishes ourselves; all Europe wonders at our conduct in such cases! For, if one of us goes over to Roman Catholicism, he is sure to become a Jesuit at once, and a rabid one into the bargain. If one of us becomes an Atheist, he must needs begin to insist on the prohibition of faith in God by force, that is, by the sword. Why is this? Why does he then exceed all bounds at once? Because he has found land at last, the fatherland that he sought in vain before; and, because his soul is rejoiced to find it, he throws himself upon it and kisses it! Oh, it is not from vanity alone, it is not from feelings of vanity that Russians become Atheists and Jesuits! But from spiritual thirst, from anguish of longing for higher things, for dry firm land, for foothold on a fatherland which they never believed in because they never knew it. It is easier for a Russian to become an Atheist, than for any other nationality in the world. And not only does a Russian ‘become an Atheist,’ but he actually _believes in_ Atheism, just as though he had found a new faith, not perceiving that he has pinned his faith to a negation. Such is our anguish of thirst! ‘Whoso has no country has no God.’ That is not my own expression; it is the expression of a merchant, one of the Old Believers, whom I once met while travelling. He did not say exactly these words. I think his expression was: “‘Whoso forsakes his country forsakes his God.’ “But let these thirsty Russian souls find, like Columbus’ discoverers, a new world; let them find the Russian world, let them search and discover all the gold and treasure that lies hid in the bosom of their own land! Show them the restitution of lost humanity, in the future, by Russian thought alone, and by means of the God and of the Christ of our Russian faith, and you will see how mighty and just and wise and good a giant will rise up before the eyes of the astonished and frightened world; astonished because they expect nothing but the sword from us, because they think they will get nothing out of us but barbarism. This has been the case up to now, and the longer matters go on as they are now proceeding, the more clear will be the truth of what I say; and I—”

> Russian: — Именно, именно так, — вскричал князь, — великолепнейшая мысль! Именно «от скуки, от нашей скуки», не от пресыщения, а, напротив, от жажды... не от пресыщения, вы в этом ошиблись! Не только от жажды, но даже от воспаления, от жажды горячешной! И... и не думайте, что это в таком маленьком виде, что можно только смеяться; извините меня, надо уметь предчувствовать! Наши как доберутся до берега, как уверуют, что это берег, то уж так обрадуются ему, что немедленно доходят до последних столпов; отчего это? Вы вот дивитесь на Павлищева, вы всё приписываете его сумасшествию или доброте, но это не так! И не нас одних, а всю Европу дивит в таких случаях русская страстность наша: у нас коль в католичество перейдет, то уж непременно иезуитом станет, да еще из самых подземных; коль атеистом станет, то непременно начнет требовать искоренения веры в бога насилием, то есть, стало быть, и мечом! Отчего это, отчего разом такое исступление? Неужто не знаете? Оттого, что он отечество нашел, которое здесь просмотрел, и обрадовался; берег, землю нашел и бросился ее целовать! Не из одного ведь тщеславия, не всё ведь от одних скверных тщеславных чувств происходят русские атеисты и русские иезуиты, а и из боли духовной, из жажды духовной, из тоски по высшему делу, по крепкому берегу, по родине, в которую веровать перестали, потому что никогда ее и не знали! Атеистом же так легко сделаться русскому человеку, легче чем всем остальным во всем мире! И наши не просто становятся атеистами, а непременно _уверуют_ в атеизм, как бы в новую веру, никак и не замечая, что уверовали в нуль. Такова наша жажда! «Кто почвы под собой не имеет, тот и бога не имеет». Это не мое выражение. Это выражение одного купца из старообрядцев, с которым я встретился, когда ездил. Он, правда, не так выразился, он сказал: «Кто от родной земли отказался, тот и от бога своего отказался». Ведь подумать только, что у нас образованнейшие люди в хлыстовщину даже пускались... Да и чем, впрочем, в таком случае хлыстовщина хуже, чем нигилизм, иезуитизм, атеизм? Даже, может, и поглубже еще! Но вот до чего доходила тоска!.. Откройте жаждущим и воспаленным Колумбовым спутникам берег Нового Света, откройте русскому человеку русский Свет, дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите, какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумленным миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства. И это до сих пор, и это чем дальше, тем больше! И...

[¶39] But at this moment something happened which put a most unexpected end to the orator’s speech. All this heated tirade, this outflow of passionate words and ecstatic ideas which seemed to hustle and tumble over each other as they fell from his lips, bore evidence of some unusually disturbed mental condition in the young fellow who had “boiled over” in such a remarkable manner, without any apparent reason. Of those who were present, such as knew the prince listened to his outburst in a state of alarm, some with a feeling of mortification. It was so unlike his usual timid self-constraint; so inconsistent with his usual taste and tact, and with his instinctive feeling for the higher proprieties. They could not understand the origin of the outburst; it could not be simply the news of Pavlicheff’s perversion. By the ladies the prince was regarded as little better than a lunatic, and Princess Bielokonski admitted afterwards that “in another minute she would have bolted.” The two old gentlemen looked quite alarmed. The old general (Epanchin’s chief) sat and glared at the prince in severe displeasure. The colonel sat immovable. Even the German poet grew a little pale, though he wore his usual artificial smile as he looked around to see what the others would do. In point of fact it is quite possible that the matter would have ended in a very commonplace and natural way in a few minutes. The undoubtedly astonished, but now more collected, General Epanchin had several times endeavoured to interrupt the prince, and not having succeeded he was now preparing to take firmer and more vigorous measures to attain his end. In another minute or two he would probably have made up his mind to lead the prince quietly out of the room, on the plea of his being ill (and it was more than likely that the general was right in his belief that the prince _was_ actually ill), but it so happened that destiny had something different in store.

> Russian: Но тут вдруг случилось одно событие, речь оратора прервалась самым неожиданным образом. Вся эта горячешная тирада, весь этот наплыв страстных и беспокойных слов и восторженных мыслей, как бы толкавшихся в какой-то суматохе и перескакивавших одна через другую, всё это предрекало что-то опасное, что-то особенное в настроении так внезапно вскипевшего, по-видимому ни с того ни с сего, молодого человека. Из присутствовавших в гостиной все знавшие князя боязливо (а иные и со стыдом) дивились его выходке, столь не согласовавшейся со всегдашнею и даже робкою его сдержанностью, с редким и особенным тактом его в иных случаях и с инстинктивным чутьем высших приличий. Понять не могли, отчего это вышло: не известие же о Павлищеве было причиной. В дамском углу смотрели на него как на помешавшегося, а Белоконская призналась потом, что «еще минуту, и она уже хотела спасаться». «Старички» почти потерялись от первого изумления; генерал-начальник недовольно и строго смотрел с своего стула. Техник-полковник сидел в совершенной неподвижности. Немчик даже побледнел, но всё еще улыбался своею фальшивой улыбкой, поглядывая на других: как другие отзовутся? Впрочем, всё это и «весь скандал» могли бы разрешиться самым обыкновенным и естественным способом, может быть, даже чрез минуту; удивленный чрезвычайно, но раньше прочих спохватившийся Иван Федорович уже несколько раз пробовал было остановить князя; не достигнув успеха, он пробирался теперь к нему с целями твердыми и решительными. Еще минута, и если уж так бы понадобилось, то он, может быть, решился бы дружески вывести князя, под предлогом его болезни, что, может быть, и действительно было правда и чему очень верил про себя Иван Федорович... Но дело обернулось другим образом.

[¶40] At the beginning of the evening, when the prince first came into the room, he had sat down as far as possible from the Chinese vase which Aglaya had spoken of the day before. Will it be believed that, after Aglaya’s alarming words, an ineradicable conviction had taken possession of his mind that, however he might try to avoid this vase next day, he must certainly break it? But so it was. During the evening other impressions began to awaken in his mind, as we have seen, and he forgot his presentiment. But when Pavlicheff was mentioned and the general introduced him to Ivan Petrovitch, he had changed his place, and went over nearer to the table; when, it so happened, he took the chair nearest to the beautiful vase, which stood on a pedestal behind him, just about on a level with his elbow.

> Russian: Еще вначале, как только князь вошел в гостиную, он сел как можно дальше от китайской вазы, которою так напугала его Аглая. Можно ли поверить, что после вчерашних слов Аглаи в него вселилось какое-то неизгладимое убеждение, какое-то удивительное и невозможное предчувствие, что он непременно и завтра же разобьет эту вазу, как бы ни сторонился от нее, как бы ни избегал беды? Но это было так. В продолжение вечера другие сильные, но светлые впечатления стали наплывать в его душу; мы уже говорили об этом. Он забыл свое предчувствие. Когда он услышал о Павлищеве и Иван Федорович подвел и показал его снова Ивану Петровичу, он пересел ближе к столу и прямо попал на кресло подле огромной, прекрасной китайской вазы, стоявшей на пьедестале, почти рядом с его локтем, чуть-чуть позади.

[¶41] As he spoke his last words he had risen suddenly from his seat with a wave of his arm, and there was a general cry of horror. The huge vase swayed backwards and forwards; it seemed to be uncertain whether or no to topple over on to the head of one of the old men, but eventually determined to go the other way, and came crashing over towards the German poet, who darted out of the way in terror. The crash, the cry, the sight of the fragments of valuable china covering the carpet, the alarm of the company—what all this meant to the poor prince it would be difficult to convey to the mind of the reader, or for him to imagine. But one very curious fact was that all the shame and vexation and mortification which he felt over the accident were less powerful than the deep impression of the almost supernatural truth of his premonition. He stood still in alarm—in almost superstitious alarm, for a moment; then all mists seemed to clear away from his eyes; he was conscious of nothing but light and joy and ecstasy; his breath came and went; but the moment passed. Thank God it was not that! He drew a long breath and looked around.

> Russian: При последних словах своих он вдруг встал с места, неосторожно махнул рукой, как-то двинул плечом — и... раздался всеобщий крик! Ваза покачнулась, сначала как бы в нерешимости: не упасть ли на голову которому-нибудь из старичков, но вдруг склонилась в противоположную сторону, в сторону едва отскочившего в ужасе немчика, и рухнула на пол. Гром, крик, драгоценные осколки, рассыпавшиеся по ковру, испуг, изумление, — о, что было с князем, то трудно да почти и не надо изображать! Но не можем не упомянуть об одном странном ощущении, поразившем его именно в это самое мгновение и вдруг ему выяснившемся из толпы всех других смутных и странных ощущений: не стыд, не скандал, не страх, не внезапность поразили его больше всего, а сбывшееся пророчество! Что именно было в этой мысли такого захватывающего, он не мог бы и разъяснить себе; он только чувствовал, что поражен до сердца, и стоял в испуге, чуть не мистическом. Еще мгновение, и как будто всё пред ним расширилось, вместо ужаса — свет и радость, восторг; стало спирать дыхание, и... но мгновение прошло. Слава богу, это было не то! Он перевел дух и осмотрелся кругом.

[¶42] For some minutes he did not seem to comprehend the excitement around him; that is, he comprehended it and saw everything, but he stood aside, as it were, like someone invisible in a fairy tale, as though he had nothing to do with what was going on, though it pleased him to take an interest in it. He saw them gather up the broken bits of china; he heard the loud talking of the guests and observed how pale Aglaya looked, and how very strangely she was gazing at him. There was no hatred in her expression, and no anger whatever. It was full of alarm for him, and sympathy and affection, while she looked around at the others with flashing, angry eyes. His heart filled with a sweet pain as he gazed at her. At length he observed, to his amazement, that all had taken their seats again, and were laughing and talking as though nothing had happened. Another minute and the laughter grew louder—they were laughing at him, at his dumb stupor—laughing kindly and merrily. Several of them spoke to him, and spoke so kindly and cordially, especially Lizabetha Prokofievna—she was saying the kindest possible things to him. Suddenly he became aware that General Epanchin was tapping him on the shoulder; Ivan Petrovitch was laughing too, but still more kind and sympathizing was the old dignitary. He took the prince by the hand and pressed it warmly; then he patted it, and quietly urged him to recollect himself—speaking to him exactly as he would have spoken to a little frightened child, which pleased the prince wonderfully; and next seated him beside himself. The prince gazed into his face with pleasure, but still seemed to have no power to speak. His breath failed him. The old man’s face pleased him greatly.

> Russian: Он долго как бы не понимал суматохи, кипевшей кругом него, то есть понимал совершенно и всё видел, но стоял как бы особенным человеком, ни в чем не принимавшим участия и который, как невидимка в сказке, пробрался в комнату и наблюдает посторонних, но интересных ему людей. Он видел, как убирали осколки, слышал быстрые разговоры, видел Аглаю, бледную и странно смотревшую на него, очень странно: в глазах ее совсем не было ненависти, нисколько не было гнева; она смотрела на него испуганным, но таким симпатичным взглядом, а на других таким сверкающим взглядом... сердце его вдруг сладко заныло. Наконец он увидел со странным изумлением, что все уселись и даже смеются, точно ничего и не случилось! Еще минута, и смех увеличился: смеялись уже на него глядя, на его остолбенелое онемение, но смеялись дружески, весело; многие с ним заговаривали и говорили так ласково, во главе всех Лизавета Прокофьевна: она говорила смеясь и что-то очень, очень доброе. Вдруг он почувствовал, что Иван Федорович дружески треплет его по плечу; Иван Петрович тоже смеялся; но еще лучше, еще привлекательнее и симпатичнее был старичок; он взял князя за руку и, слегка пожимая, слегка ударяя по ней ладонью другой руки, уговаривал его опомниться, точно маленького испуганного мальчика, что ужасно понравилось князю, и наконец посадил его вплоть возле себя. Князь с наслаждением вглядывался в его лицо и всё еще не в силах был почему-то заговорить, ему дух спирало; лицо старика ему так нравилось.

[¶43] “Do you really forgive me?” he said at last. “And—and Lizabetha Prokofievna too?” The laugh increased, tears came into the prince’s eyes, he could not believe in all this kindness—he was enchanted.

> Russian: — Как? — пробормотал он наконец, — вы прощаете меня в самом деле? И... вы, Лизавета Прокофьевна? Смех усилился, у князя выступили на глазах слезы; он не верил себе и был очарован.

[¶44] “The vase certainly was a very beautiful one. I remember it here for fifteen years—yes, quite that!” remarked Ivan Petrovitch.

> Russian: — Конечно, ваза была прекрасная. Я ее помню здесь уже лет пятнадцать, да... пятнадцать... — произнес было Иван Петрович.

[¶45] “Oh, what a dreadful calamity! A wretched vase smashed, and a man half dead with remorse about it,” said Lizabetha Prokofievna, loudly. “What made you so dreadfully startled, Lef Nicolaievitch?” she added, a little timidly. “Come, my dear boy! cheer up. You really alarm me, taking the accident so to heart.” “Do you forgive me all—_all_, besides the vase, I mean?” said the prince, rising from his seat once more, but the old gentleman caught his hand and drew him down again—he seemed unwilling to let him go.

> Russian: — Ну, вот беда какая! И человеку конец приходит, а тут из-за глиняного горшка! — громко сказала Лизавета Прокофьевна. — Неужто уж ты так испугался, Лев Николаич? — даже с боязнью прибавила она. — Полно, голубчик, полно; пугаешь ты меня в самом деле. — И за _всё_ прощаете? За _всё_ кроме вазы? — встал было князь вдруг с места, но старичок тотчас же опять притянул его за руку. Он не хотел упускать его.

[¶46] “_C’est très-curieux et c’est très-sérieux_,” he whispered across the table to Ivan Petrovitch, rather loudly. Probably the prince heard him.

> Russian: — C’est très curieux et c’est très sérieux! — шепнул он через стол Ивану Петровичу, впрочем довольно громко; князь, может, и слышал.

[¶47] “So that I have not offended any of you? You will not believe how happy I am to be able to think so. It is as it should be. As if I _could_ offend anyone here! I should offend you again by even suggesting such a thing.”

> Russian: — Так я вас никого не оскорбил? Вы не поверите, как я счастлив от этой мысли; но так и должно быть! Разве мог я здесь кого-нибудь оскорбить? Я опять оскорблю вас, если так подумаю.

[¶48] “Calm yourself, my dear fellow. You are exaggerating again; you really have no occasion to be so grateful to us. It is a feeling which does you great credit, but an exaggeration, for all that.”

> Russian: — Успокойтесь, мой друг, это — преувеличение. И вам вовсе не за что так благодарить; это чувство прекрасное, но преувеличенное.

[¶49] “I am not exactly thanking you, I am only feeling a growing admiration for you—it makes me happy to look at you. I dare say I am speaking very foolishly, but I must speak—I must explain, if it be out of nothing better than self-respect.”

> Russian: — Я вас не благодарю, я только... любуюсь вами, я счастлив, глядя на вас; может быть, я говорю глупо, но — мне говорить надо, надо объяснить... даже хоть из уважения к самому себе.

[¶50] All he said and did was abrupt, confused, feverish—very likely the words he spoke, as often as not, were not those he wished to say. He seemed to inquire whether he _might_ speak. His eyes lighted on Princess Bielokonski.

> Russian: Всё в нем было порывисто, смутно и лихорадочно; очень может быть, что слова, которые он выговаривал, были часто не те, которые он хотел сказать. Взглядом он как бы спрашивал: можно ли ему говорить? Взгляд его упал на Белоконскую.

[¶51] “All right, my friend, talk away, talk away!” she remarked. “Only don’t lose your breath; you were in such a hurry when you began, and look what you’ve come to now! Don’t be afraid of speaking—all these ladies and gentlemen have seen far stranger people than yourself; you don’t astonish _them_. You are nothing out-of-the-way remarkable, you know. You’ve done nothing but break a vase, and give us all a fright.”

> Russian: — Ничего, батюшка, продолжай, продолжай, только не задыхайся, — заметила она, — ты и давеча с одышки начал и вот до чего дошел; а говорить не бойся: эти господа и почудней тебя видывали, не удивишь, а ты еще и не бог знает как мудрен, только вот вазу-то разбил да напугал.

[¶52] The prince listened, smiling.

> Russian: Князь, улыбаясь, ее выслушал.

[¶53] “Wasn’t it you,” he said, suddenly turning to the old gentleman, “who saved the student Porkunoff and a clerk called Shoabrin from being sent to Siberia, two or three months since?”

> Russian: — Ведь это вы, — обратился он вдруг к старичку, — ведь это вы студента Подкумова и чиновника Швабрина три месяца назад от ссылки спасли?

[¶54] The old dignitary blushed a little, and murmured that the prince had better not excite himself further.

> Russian: Старичок даже покраснел немного и пробормотал, что надо бы успокоиться.

[¶55] “And I have heard of _you_,” continued the prince, addressing Ivan Petrovitch, “that when some of your villagers were burned out you gave them wood to build up their houses again, though they were no longer your serfs and had behaved badly towards you.”

> Russian: — Ведь это я про вас слышал, — обратился он тотчас же к Ивану Петровичу, — в —ской губернии, что вы погоревшим мужикам вашим, уже вольным и наделавшим вам неприятностей, даром дали лесу обстроиться?

[¶56] “Oh, come, come! You are exaggerating,” said Ivan Petrovitch, beaming with satisfaction, all the same. He was right, however, in this instance, for the report had reached the prince’s ears in an incorrect form.

> Russian: — Ну, это пре-у-ве-личение, — пробормотал Иван Петрович, впрочем приятно приосанившись; но на этот раз он был совершенно прав, что «это преувеличение»: это был только неверный слух, дошедший до князя.

[¶57] “And you, princess,” he went on, addressing Princess Bielokonski, “was it not you who received me in Moscow, six months since, as kindly as though I had been your own son, in response to a letter from Lizabetha Prokofievna; and gave me one piece of advice, again as to your own son, which I shall never forget? Do you remember?”

> Russian: — А вы, княгиня, — обратился он вдруг к Белоконской со светлою улыбкой, — разве не вы, полгода назад, приняли меня в Москве как родного сына, по письму Лизаветы Прокофьевны, и действительно как родному сыну один совет дали, который я никогда не забуду. Помните?

[¶58] “What are you making such a fuss about?” said the old lady, with annoyance. “You are a good fellow, but very silly. One gives you a halfpenny, and you are as grateful as though one had saved your life. You think this is praiseworthy on your part, but it is not—it is not, indeed.”

> Russian: — Что ты на стены-то лезешь? — досадливо проговорила Белоконская. — Человек ты добрый, да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь, точно жизнь спасли. Ты думаешь, это похвально, ан это противно.

[¶59] She seemed to be very angry, but suddenly burst out laughing, quite good-humouredly. Lizabetha Prokofievna’s face brightened up, too; so did that of General Epanchin.

> Russian: Она было уже совсем рассердилась, но вдруг рассмеялась, и на этот раз добрым смехом. Просветлело лицо и Лизаветы Прокофьевны; просиял и Иван Федорович.

[¶60] “I told you Lef Nicolaievitch was a man—a man—if only he would not be in such a hurry, as the princess remarked,” said the latter, with delight.

> Russian: — Я говорил, что Лев Николаич человек... человек... одним словом, только бы вот не задыхался, как княгиня заметила... — пробормотал генерал в радостном упоении, повторяя поразившие его слова Белоконской.

[¶61] Aglaya alone seemed sad and depressed; her face was flushed, perhaps with indignation.

> Russian: Одна Аглая была как-то грустна; но лицо ее всё еще пылало, может быть и негодованием.

[¶62] “He really is very charming,” whispered the old dignitary to Ivan Petrovitch.

> Russian: — Он, право, очень мил, — пробормотал опять старичок Ивану Петровичу.

[¶63] “I came into this room with anguish in my heart,” continued the prince, with ever-growing agitation, speaking quicker and quicker, and with increasing strangeness. “I—I was afraid of you all, and afraid of myself. I was most afraid of myself. When I returned to Petersburg, I promised myself to make a point of seeing our greatest men, and members of our oldest families—the old families like my own. I am now among princes like myself, am I not? I wished to know you, and it was necessary, very, very necessary. I had always heard so much that was evil said of you all—more evil than good; as to how small and petty were your interests, how absurd your habits, how shallow your education, and so on. There is so much written and said about you! I came here today with anxious curiosity; I wished to see for myself and form my own convictions as to whether it were true that the whole of this upper stratum of Russian society is _worthless_, has outlived its time, has existed too long, and is only fit to die—and yet is dying with petty, spiteful warring against that which is destined to supersede it and take its place—hindering the Coming Men, and knowing not that itself is in a dying condition. I did not fully believe in this view even before, for there never was such a class among us—excepting perhaps at court, by accident—or by uniform; but now there is not even that, is there? It has vanished, has it not?”

> Russian: — Я вошел сюда с мукой в сердце, — продолжал князь, всё с каким-то возраставшим смятением, всё быстрее и быстрее, всё чуднее и одушевленнее, — я... я боялся вас, боялся и себя. Всего более себя. Возвращаясь сюда, в Петербург, я дал себе слово непременно увидеть наших первых людей, старших, исконных, к которым сам принадлежу, между которыми сам из первых по роду. Ведь я теперь с такими же князьями, как сам, сижу, ведь так? Я хотел вас узнать, и это было надо; очень, очень надо!.. Я всегда слышал про вас слишком много дурного, больше, чем хорошего, о мелочности и исключительности ваших интересов, об отсталости, о мелкой образованности, о смешных привычках, — о, ведь так много о вас пишут и говорят! Я с любопытством шел сюда сегодня, со смятением: мне надо было видеть самому и лично убедиться: действительно ли весь этот верхний слой русских людей уж никуда не годится, отжил свое время, иссяк исконною жизнью и только способен умереть, но всё еще в мелкой, завистливой борьбе с людьми... будущими, мешая им, не замечая, что сам умирает? Я и прежде не верил этому мнению вполне, потому что у нас и сословия-то высшего никогда не бывало, разве придворное, по мундиру, или... по случаю, а теперь уж и совсем исчезло, ведь так, ведь так?

[¶64] “No, not a bit of it,” said Ivan Petrovitch, with a sarcastic laugh.

> Russian: — Ну, это вовсе не так, — язвительно рассмеялся Иван Петрович.

[¶65] “Good Lord, he’s off again!” said Princess Bielokonski, impatiently.

> Russian: — Ну, опять застучал! — не утерпела и проговорила Белоконская.

[¶66] “Laissez-le dire! He is trembling all over,” said the old man, in a warning whisper.

> Russian: — Laissez le dire, он весь даже дрожит, — предупредил опять старичок вполголоса.

[¶67] The prince certainly was beside himself.

> Russian: Князь был решительно вне себя.

[¶68] “Well? What have I seen?” he continued. “I have seen men of graceful simplicity of intellect; I have seen an old man who is not above speaking kindly and even _listening_ to a boy like myself; I see before me persons who can understand, who can forgive—kind, good Russian hearts—hearts almost as kind and cordial as I met abroad. Imagine how delighted I must have been, and how surprised! Oh, let me express this feeling! I have so often heard, and I have even believed, that in society there was nothing but empty forms, and that reality had vanished; but I now see for myself that this can never be the case _here_, among us—it may be the order elsewhere, but not in Russia. Surely you are not all Jesuits and deceivers! I heard Prince N.‘s story just now. Was it not simple-minded, spontaneous humour? Could such words come from the lips of a man who is dead?—a man whose heart and talents are dried up? Could dead men and women have treated me so kindly as you have all been treating me to-day? Is there not material for the future in all this—for hope? Can such people fail to _understand?_ Can such men fall away from reality?”

> Russian: — И что ж? Я увидел людей изящных, простодушных, умных; я увидел старца, который ласкает и выслушивает мальчика, как я; вижу людей, способных понимать и прощать, людей русских и добрых, почти таких же добрых и сердечных, каких я встретил там, почти не хуже. Судите же, как радостно я был удивлен! О, позвольте мне это высказать! Я много слышал и сам очень верил, что в свете всё манера, всё дряхлая форма, а сущность иссякла; но ведь я сам теперь вижу, что этого быть не может у нас; это где-нибудь, а только не у нас. Неужели же вы все теперь иезуиты и обманщики? Я слышал, как давеча рассказывал князь N.: разве это не простодушный, не вдохновенный юмор, разве это не истинное добродушие? Разве такие слова могут выходить из уст человека... мертвого, с иссохшим сердцем и талантом? Разве мертвецы могли бы обойтись со мной, как вы обошлись? Разве это не материал... для будущего, для надежд? Разве такие люди могут не понять и отстать?

[¶69] “Once more let us beg you to be calm, my dear boy. We’ll talk of all this another time—I shall do so with the greatest pleasure, for one,” said the old dignitary, with a smile.

> Russian: — Еще раз прошу, успокойтесь, мой милый, мы обо всем этом в другой раз, и я с удовольствием... — усмехнулся «сановник».

[¶70] Ivan Petrovitch grunted and twisted round in his chair. General Epanchin moved nervously. The latter’s chief had started a conversation with the wife of the dignitary, and took no notice whatever of the prince, but the old lady very often glanced at him, and listened to what he was saying.

> Russian: Иван Петрович крякнул и поворотился в своих креслах; Иван Федорович зашевелился; генерал-начальник разговаривал с супругой сановника, не обращая уже ни малейшего внимания на князя; но супруга сановника часто вслушивалась и поглядывала.

[¶71] “No, I had better speak,” continued the prince, with a new outburst of feverish emotion, and turning towards the old man with an air of confidential trustfulness. “Yesterday, Aglaya Ivanovna forbade me to talk, and even specified the particular subjects I must not touch upon—she knows well enough that I am odd when I get upon these matters. I am nearly twenty-seven years old, and yet I know I am little better than a child. I have no right to express my ideas, and said so long ago. Only in Moscow, with Rogojin, did I ever speak absolutely freely! He and I read Pushkin together—all his works. Rogojin knew nothing of Pushkin, had not even heard his name. I am always afraid of spoiling a great Thought or Idea by my absurd manner. I have no eloquence, I know. I always make the wrong gestures—inappropriate gestures—and therefore I degrade the Thought, and raise a laugh instead of doing my subject justice. I have no sense of proportion either, and that is the chief thing. I know it would be much better if I were always to sit still and say nothing. When I do so, I appear to be quite a sensible sort of a person, and what’s more, I think about things. But now I must speak; it is better that I should. I began to speak because you looked so kindly at me; you have such a beautiful face. I promised Aglaya Ivanovna yesterday that I would not speak all the evening.”

> Russian: — Нет, знаете, лучше уж мне говорить! — с новым лихорадочным порывом продолжал князь, как-то особенно доверчиво и даже конфиденциально обращаясь к старичку. — Мне Аглая Ивановна запретила вчера говорить и даже темы назвала, о которых нельзя говорить; она знает, что я в них смешон! Мне двадцать седьмой год, а ведь я знаю, что я как ребенок. Я не имею права выражать мою мысль, я это давно говорил; я только в Москве, с Рогожиным, говорил откровенно... Мы с ним Пушкина читали, всего прочли; он ничего не знал, даже имени Пушкина... Я всегда боюсь моим смешным видом скомпрометировать мысль и _главную идею._ Я не имею жеста. Я имею жест всегда противоположный, а это вызывает смех и унижает идею. Чувства меры тоже нет, а это главное; это даже самое главное... Я знаю, что мне лучше сидеть и молчать. Когда я упрусь и замолчу, то даже очень благоразумным кажусь, и к тому же обдумываю. Но теперь мне лучше говорить. Я потому заговорил, что вы так прекрасно на меня глядите; у вас прекрасное лицо! Я вчера Аглае Ивановне слово дал, что весь вечер буду молчать.

[¶72] “Really?” said the old man, smiling.

> Russian: — Vraiment? — улыбнулся старичок.

[¶73] “But, at times, I can’t help thinking that I am wrong in feeling so about it, you know. Sincerity is more important than elocution, isn’t it?”

> Russian: — Но я думаю минутами, что я и не прав, что так думаю: искренность ведь стоит жеста, так ли? Так ли?

[¶74] “Sometimes.”

> Russian: — Иногда.

[¶75] “I want to explain all to you—everything—everything! I know you think me Utopian, don’t you—an idealist? Oh, no! I’m not, indeed—my ideas are all so simple. You don’t believe me? You are smiling. Do you know, I am sometimes very wicked—for I lose my faith? This evening as I came here, I thought to myself, ‘What shall I talk about? How am I to begin, so that they may be able to understand partially, at all events?’ How afraid I was—dreadfully afraid! And yet, how _could_ I be afraid—was it not shameful of me? Was I afraid of finding a bottomless abyss of empty selfishness? Ah! that’s why I am so happy at this moment, because I find there is no bottomless abyss at all—but good, healthy material, full of life. “It is not such a very dreadful circumstance that we are odd people, is it? For we really are odd, you know—careless, reckless, easily wearied of anything. We don’t look thoroughly into matters—don’t care to understand things. We are all like this—you and I, and all of them! Why, here are you, now—you are not a bit angry with me for calling you ‘odd,’ are you? And, if so, surely there is good material in you? Do you know, I sometimes think it is a good thing to be odd. We can forgive one another more easily, and be more humble. No one can begin by being perfect—there is much one cannot understand in life at first. In order to attain to perfection, one must begin by failing to understand much. And if we take in knowledge too quickly, we very likely are not taking it in at all. I say all this to you—you who by this time understand so much—and doubtless have failed to understand so much, also. I am not afraid of you any longer. You are not angry that a mere boy should say such words to you, are you? Of course not! You know how to forget and to forgive. You are laughing, Ivan Petrovitch? You think I am a champion of other classes of people—that I am _their_ advocate, a democrat, and an orator of Equality?” The prince laughed hysterically; he had several times burst into these little, short nervous laughs. “Oh, no—it is for you, for myself, and for all of us together, that I am alarmed. I am a prince of an old family myself, and I am sitting among my peers; and I am talking like this in the hope of saving us all; in the hope that our class will not disappear altogether—into the darkness—unguessing its danger—blaming everything around it, and losing ground every day. Why should we disappear and give place to others, when we may still, if we choose, remain in the front rank and lead the battle? Let us be servants, that we may become lords in due season!”

> Russian: — Я хочу всё объяснить, всё, всё, всё! О да! Вы думаете, я утопист? Идеолог? О нет, у меня, ей-богу, всё такие простые мысли... Вы не верите? Вы улыбаетесь? Знаете, что я подл иногда, потому что веру теряю; давеча я шел сюда и думал: «Ну, как я с ними заговорю? С какого слова надо начать, чтоб они хоть что-нибудь поняли?». Как я боялся, но за вас я боялся больше, ужасно, ужасно! А между тем мог ли я бояться, не стыдно ли было бояться? Что в том, что на одного передового такая бездна отсталых и недобрых? В том-то и радость моя, что я теперь убежден, что вовсе не бездна, а всё живой материал! Нечего смущаться и тем, что мы смешны, не правда ли? Ведь это действительно так, мы смешны, легкомысленны, с дурными привычками, скучаем, глядеть не умеем, понимать не умеем, мы ведь все таковы, все, и вы, и я, и они! Ведь вы вот не оскорбляетесь же тем, что я в глаза говорю вам, что вы смешны? А коли так, то разве вы не материал? Знаете, по-моему, быть смешным даже иногда хорошо, да и лучше: скорее простить можно друг другу, скорее и смириться; не всё же понимать сразу, не прямо же начинать с совершенства! Чтобы достичь совершенства, надо прежде многого не понимать! А слишком скоро поймем, так, пожалуй, и не хорошо поймем. Это я вам говорю, вам, которые уже так много умели понять и... не понять. Я теперь не боюсь за вас; вы ведь не сердитесь, что вам такие слова говорит такой мальчик? Вы смеетесь, Иван Петрович. Вы думаете: я за _тех_ боялся, _их_ адвокат, демократ, равенства оратор? — засмеялся он истерически (он поминутно смеялся коротким и восторженным смехом). — Я боюсь за вас, за вас всех и за всех нас вместе. Я ведь сам князь исконный и с князьями сижу. Я, чтобы спасти всех нас, говорю, чтобы не исчезло сословие даром, в потемках, ни о чем не догадавшись, за всё бранясь и всё проиграв. Зачем исчезать и уступать другим место, когда можно остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем и старшими. Станем слугами, чтоб быть старшинами.

[¶76] He tried to get upon his feet again, but the old man still restrained him, gazing at him with increasing perturbation as he went on.

> Russian: Он стал порываться вставать с кресла, но старичок его постоянно удерживал, с возраставшим, однако ж, беспокойством смотря на него.

[¶77] “Listen—I know it is best not to speak! It is best simply to give a good example—simply to begin the work. I have done this—I have begun, and—and—oh! _can_ anyone be unhappy, really? Oh! what does grief matter—what does misfortune matter, if one knows how to be happy? Do you know, I cannot understand how anyone can pass by a green tree, and not feel happy only to look at it! How anyone can talk to a man and not feel happy in loving him! Oh, it is my own fault that I cannot express myself well enough! But there are lovely things at every step I take—things which even the most miserable man must recognize as beautiful. Look at a little child—look at God’s day dawn—look at the grass growing—look at the eyes that love you, as they gaze back into your eyes!”

> Russian: — Слушайте! Я знаю, что говорить нехорошо: лучше просто пример, лучше просто начать... я уже начал... и — и неужели в самом деле можно быть несчастным? О, что такое мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым? Знаете, я не понимаю, как можно проходить мимо дерева и не быть счастливым, что видишь его? Говорить с человеком и не быть счастливым, что любишь его! О, я только не умею высказать... а сколько вещей на каждом шагу таких прекрасных, которые даже самый потерявшийся человек находит прекрасными? Посмотрите на ребенка, посмотрите на божию зарю, посмотрите на травку, как она растет, посмотрите в глаза, которые на вас смотрят и вас любят...

[¶78] He had risen, and was speaking standing up. The old gentleman was looking at him now in unconcealed alarm. Lizabetha Prokofievna wrung her hands. “Oh, my God!” she cried. She had guessed the state of the case before anyone else. Aglaya rushed quickly up to him, and was just in time to receive him in her arms, and to hear with dread and horror that awful, wild cry as he fell writhing to the ground. There he lay on the carpet, and someone quickly placed a cushion under his head.

> Russian: Он давно уже стоял, говоря. Старичок уже испуганно смотрел на него. Лизавета Прокофьевна вскрикнула: «Ах, боже мой!», прежде всех догадавшись, и всплеснула руками. Аглая быстро подбежала к нему, успела принять его в свои руки и с ужасом, с искаженным болью лицом услышала дикий крик «духа, сотрясшего и повергшего» несчастного. Больной лежал на ковре. Кто-то успел поскорее подложить ему под голову подушку.

[¶79] No one had expected this. In a quarter of an hour or so Prince N. and Evgenie Pavlovitch and the old dignitary were hard at work endeavouring to restore the harmony of the evening, but it was of no avail, and very soon after the guests separated and went their ways. A great deal of sympathy was expressed; a considerable amount of advice was volunteered; Ivan Petrovitch expressed his opinion that the young man was “a Slavophile, or something of that sort”; but that it was not a dangerous development. The old dignitary said nothing. True enough, most of the guests, next day and the day after, were not in very good humour. Ivan Petrovitch was a little offended, but not seriously so. General Epanchin’s chief was rather cool towards him for some while after the occurrence. The old dignitary, as patron of the family, took the opportunity of murmuring some kind of admonition to the general, and added, in flattering terms, that he was most interested in Aglaya’s future. He was a man who really did possess a kind heart, although his interest in the prince, in the earlier part of the evening, was due, among other reasons, to the latter’s connection with Nastasia Philipovna, according to popular report. He had heard a good deal of this story here and there, and was greatly interested in it, so much so that he longed to ask further questions about it.

> Russian: Этого никто не ожидал. Чрез четверть часа князь N., Евгений Павлович, старичок попробовали оживить опять вечер, но еще чрез полчаса уже все разъехались. Было высказано много сочувственных слов, много сетований, несколько мнений. Иван Петрович выразился, между прочим, что «молодой человек сла-вя-нофил или в этом роде, но что, впрочем, это неопасно». Старичок ничего не высказал. Правда, уже потом, на другой и на третий день, все несколько и посердились; Иван Петрович даже обиделся, но немного. Начальник-генерал некоторое время был несколько холоден к Ивану Федоровичу. «Покровитель» семейства, сановник, тоже кое-что промямлил с своей стороны отцу семейства в назидание, причем лестно выразился, что очень и очень интересуется судьбой Аглаи. Он был человек и в самом деле несколько добрый; но в числе причин его любопытства относительно князя, в течение вечера, была и давнишняя история князя с Настасьей Филипповной; об этой истории он кое-что слышал и очень даже интересовался, хотел бы даже и расспросить.

[¶80] Princess Bielokonski, as she drove away on this eventful evening, took occasion to say to Lizabetha Prokofievna:

> Russian: Белоконская, уезжая с вечера, сказала Лизавете Прокофьевне:

[¶81] “Well—he’s a good match—and a bad one; and if you want my opinion, more bad than good. You can see for yourself the man is an invalid.”

> Russian: — Что ж, и хорош и дурен; а коли —хочешь мое мнение знать, то больше дурен. Сама видишь, какой человек, больной человек!

[¶82] Lizabetha therefore decided that the prince was impossible as a husband for Aglaya; and during the ensuing night she made a vow that never while she lived should he marry Aglaya. With this resolve firmly impressed upon her mind, she awoke next day; but during the morning, after her early lunch, she fell into a condition of remarkable inconsistency.

> Russian: Лизавета Прокофьевна решила про себя окончательно, что жених «невозможен», и за ночь дала себе слово, что, «покамест она жива, не быть князю мужем ее Аглаи». С этим и встала поутру. Но поутру же, в первом часу, за завтраком, она впала в удивительное противоречие самой себе.

[¶83] In reply to a very guarded question of her sisters’, Aglaya had answered coldly, but exceedingly haughtily:

> Russian: На один, чрезвычайно, впрочем, осторожный, спрос сестер Аглая вдруг ответила холодно, но заносчиво, точно отрезала:

[¶84] “I have never given him my word at all, nor have I ever counted him as my future husband—never in my life. He is just as little to me as all the rest.”

> Russian: — Я никогда никакого слова не давала ему, никогда в жизни не считала его моим женихом. Он мне такой же посторонний человек, как и всякий.

[¶85] Lizabetha Prokofievna suddenly flared up.

> Russian: Лизавета Прокофьевна вдруг вспыхнула.

[¶86] “I did not expect that of you, Aglaya,” she said. “He is an impossible husband for you,—I know it; and thank God that we agree upon that point; but I did not expect to hear such words from you. I thought I should hear a very different tone from you. I would have turned out everyone who was in the room last night and kept him,—that’s the sort of man he is, in my opinion!”

> Russian: — Этого я не ожидала от тебя, — проговорила она с огорчением, — жених он невозможный, я знаю, и слава богу, что так сошлось; но от тебя-то я таких слов не ждала! Я думала, другое от тебя будет. Я бы тех всех вчерашних прогнала, а его оставила, вот он какой человек!..

[¶87] Here she suddenly paused, afraid of what she had just said. But she little knew how unfair she was to her daughter at that moment. It was all settled in Aglaya’s mind. She was only waiting for the hour that would bring the matter to a final climax; and every hint, every careless probing of her wound, did but further lacerate her heart.

> Russian: Тут она вдруг остановилась, испугавшись сама того, что сказала. Но если бы знала она, как была несправедлива в эту минуту к дочери? Уже всё было решено в голове Аглаи; она тоже ждала своего часа, который должен был всё решить, и всякий намек, всякое неосторожное прикосновение глубокою раной раздирали ей сердце.

## 46. Part Four · Chapter VIII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/46/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/46/#p-N

[¶0] This same morning dawned for the prince pregnant with no less painful presentiments,—which fact his physical state was, of course, quite enough to account for; but he was so indefinably melancholy,—his sadness could not attach itself to anything in particular, and this tormented him more than anything else. Of course certain facts stood before him, clear and painful, but his sadness went beyond all that he could remember or imagine; he realized that he was powerless to console himself unaided. Little by little he began to develop the expectation that this day something important, something decisive, was to happen to him. His attack of yesterday had been a slight one. Excepting some little heaviness in the head and pain in the limbs, he did not feel any particular effects. His brain worked all right, though his soul was heavy within him. He rose late, and immediately upon waking remembered all about the previous evening; he also remembered, though not quite so clearly, how, half an hour after his fit, he had been carried home. He soon heard that a messenger from the Epanchins’ had already been to inquire after him. At half-past eleven another arrived; and this pleased him. Vera Lebedeff was one of the first to come to see him and offer her services. No sooner did she catch sight of him than she burst into tears; but when he tried to soothe her she began to laugh. He was quite struck by the girl’s deep sympathy for him; he seized her hand and kissed it. Vera flushed crimson.

> Russian: И для князя это утро началось под влиянием тяжелых предчувствий; их можно было объяснить его болезненным состоянием, но он был слишком неопределенно грустен, и это было для него всего мучительнее. Правда, пред ним стояли факты яркие, тяжелые и язвительные, но грусть его заходила дальше всего, что он припоминал и соображал; он понимал, что ему не успокоить себя одному. Мало-помалу в нем укоренилось ожидание, что сегодня же с ним случится что-то особенное и окончательное. Припадок, бывший с ним накануне, был из легких; кроме ипохондрии, некоторой тягости в голове и боли в членах, он не ощущал никакого другого расстройства. Голова его работала довольно отчетливо, хотя душа и была больна. Встал он довольно поздно и тотчас же ясно припомнил вчерашний вечер; хоть и не совсем отчетливо, но все-таки припомнил и то, как через полчаса после припадка его довели домой. Он узнал, что уже являлся к нему посланный от Епанчиных узнать о его здоровье. В половине двенадцатого явился другой; это было ему приятно. Вера Лебедева из первых пришла навестить его и прислужить ему. В первую минуту, как она его увидала, она вдруг заплакала, но когда князь тотчас же успокоил ее, — рассмеялась. Его как-то вдруг поразило сильное сострадание к нему этой девушки; он схватил ее руку и поцеловал. Вера вспыхнула.

[¶1] “Oh, don’t, don’t!” she exclaimed in alarm, snatching her hand away. She went hastily out of the room in a state of strange confusion. Lebedeff also came to see the prince, in a great hurry to get away to the “deceased,” as he called General Ivolgin, who was alive still, but very ill. Colia also turned up, and begged the prince for pity’s sake to tell him all he knew about his father which had been concealed from him till now. He said he had found out nearly everything since yesterday; the poor boy was in a state of deep affliction. With all the sympathy which he could bring into play, the prince told Colia the whole story without reserve, detailing the facts as clearly as he could. The tale struck Colia like a thunderbolt. He could not speak. He listened silently, and cried softly to himself the while. The prince perceived that this was an impression which would last for the whole of the boy’s life. He made haste to explain his view of the matter, and pointed out that the old man’s approaching death was probably brought on by horror at the thought of his action; and that it was not everyone who was capable of such a feeling. Colia’s eyes flashed as he listened.

> Russian: — Ах, что вы, что вы! — воскликнула она в испуге, быстро отняв свою руку. Она скоро ушла в каком-то странном смущении. Между прочим, она успела рассказать, что отец ее сегодня, еще чем свет, побежал к «покойнику», как называл он генерала, узнать, не помер ли он за ночь, и что слышно, говорят, наверно, скоро помрет. В двенадцатом часу явился домой и к князю и сам Лебедев, но, собственно, «на минуту, чтоб узнать о драгоценном здоровье» и т. д. и, кроме того, наведаться в «шкапчик». Он больше ничего, как ахал и охал, и князь скоро отпустил его, но все-таки тот попробовал порасспросить о вчерашнем припадке, хотя и видно было, что об этом он уже знает в подробностях. За ним забежал Коля, тоже на минуту; этот в самом деле торопился и был в сильной и мрачной тревоге. Он начал с того, что прямо и настоятельно попросил у князя разъяснения всего, что от него скрывали, примолвив, что уже почти всё узнал во вчерашний же день. Он был сильно и глубоко потрясен. Со всем возможным сочувствием, к какому только был способен, князь рассказал всё дело, восстановив факты в полной точности, и поразил бедного мальчика как громом. Он не мог вымолвить ни слова и молча заплакал. Князь почувствовал, что это было одно из тех впечатлений, которые остаются навсегда и составляют перелом в жизни юноши навеки. Он поспешил передать ему свой взгляд на дело, прибавив, что, по его мнению, может быть, и смерть-то старика происходит, главное, от ужаса, оставшегося в его сердце после поступка, и что к этому не всякий способен. Глаза Коли засверкали, когда он выслушал князя:

[¶2] “Gania and Varia and Ptitsin are a worthless lot! I shall not quarrel with them; but from this moment our feet shall not travel the same road. Oh, prince, I have felt much that is quite new to me since yesterday! It is a lesson for me. I shall now consider my mother as entirely my responsibility; though she may be safe enough with Varia. Still, meat and drink is not everything.”

> Russian: — Негодные Ганька, и Варя, и Птицын! Я с ними не буду ссориться, но у нас разные дороги с этой минуты! Ах, князь, я со вчерашнего очень много почувствовал нового; это мой урок! Мать я тоже считаю теперь прямо на моих руках; хотя она и обеспечена у Вари, но это всё не то...

[¶3] He jumped up and hurried off, remembering suddenly that he was wanted at his father’s bedside; but before he went out of the room he inquired hastily after the prince’s health, and receiving the latter’s reply, added:

> Russian: Он вскочил, вспомнив, что его ждут, наскоро спросил о состоянии здоровья князя и, выслушав ответ, вдруг с поспешностью прибавил:

[¶4] “Isn’t there something else, prince? I heard yesterday, but I have no right to talk about this... If you ever want a true friend and servant—neither you nor I are so very happy, are we?—come to me. I won’t ask you questions, though.”

> Russian: — Нет ли и другого чего? Я слышал, вчера... (впрочем, я не имею права), но если вам когда-нибудь и в чем-нибудь понадобится верный слуга, то он перед вами. Кажется, мы оба не совсем-то счастливы, ведь так? Но... я не расспрашиваю, не расспрашиваю...

[¶5] He ran off and left the prince more dejected than ever. Everyone seemed to be speaking prophetically, hinting at some misfortune or sorrow to come; they had all looked at him as though they knew something which he did not know. Lebedeff had asked questions, Colia had hinted, and Vera had shed tears. What was it? At last, with a sigh of annoyance, he said to himself that it was nothing but his own cursed sickly suspicion. His face lighted up with joy when, at about two o’clock, he espied the Epanchins coming along to pay him a short visit, “just for a minute.” They really had only come for a minute. Lizabetha Prokofievna had announced, directly after lunch, that they would all take a walk together. The information was given in the form of a command, without explanation, drily and abruptly. All had issued forth in obedience to the mandate; that is, the girls, mamma, and Prince S. Lizabetha Prokofievna went off in a direction exactly contrary to the usual one, and all understood very well what she was driving at, but held their peace, fearing to irritate the good lady. She, as though anxious to avoid any conversation, walked ahead, silent and alone. At last Adelaida remarked that it was no use racing along at such a pace, and that she could not keep up with her mother.

> Russian: Он ушел, а князь еще больше задумался: все пророчествуют несчастия, все уже сделали заключения, все глядят, как бы что-то знают, и такое, чего он не знает; Лебедев выспрашивает, Коля прямо намекает, а Вера плачет. Наконец он в досаде махнул рукой: «Проклятая болезненная мнительность», — подумал он. Лицо его просветлело, когда, во втором часу, он увидел Епанчиных, входящих навестить его, «на минутку». Эти уже действительно зашли на минуту. Лизавета Прокофьевна, встав от завтрака, объявила, что гулять пойдут все сейчас и все вместе. Уведомление было дано в форме приказания, отрывисто, сухо, без объяснений. Все вышли, то есть маменька, девицы, князь Щ. Лизавета Прокофьевна прямо направилась в сторону, противоположную той, в которую направлялись каждодневно. Все понимали, в чем дело, и все молчали, боясь раздражить мамашу, а она, точно прячась от упрека и возражений, шла впереди всех, не оглядываясь. Наконец Аделаида заметила, что на прогулке нечего так бежать и что за мамашей не поспеешь.

[¶6] “Look here,” said Lizabetha Prokofievna, turning round suddenly; “we are passing his house. Whatever Aglaya may think, and in spite of anything that may happen, he is not a stranger to us; besides which, he is ill and in misfortune. I, for one, shall call in and see him. Let anyone follow me who cares to.”

> Russian: — Вот что, — обернулась вдруг Лизавета Прокофьевна, — мы теперь мимо него проходим. Как бы там ни думала Аглая и что бы там ни случилось потом, а он нам не чужой, а теперь еще вдобавок и в несчастии и болен; я по крайней мере зайду навестить. Кто хочет со мной, тот иди, кто не хочет — проходи мимо; путь не загорожен.

[¶7] Of course every one of them followed her. The prince hastened to apologize, very properly, for yesterday’s mishap with the vase, and for the scene generally.

> Russian: Все вошли, разумеется. Князь, как следует, поспешил еще раз попросить прощения за вчерашнюю вазу и... скандал.

[¶8] “Oh, that’s nothing,” replied Lizabetha; “I’m not sorry for the vase, I’m sorry for you. H’m! so you can see that there was a ‘scene,’ can you? Well, it doesn’t matter much, for everyone must realize now that it is impossible to be hard on you. Well, _au revoir_. I advise you to have a walk, and then go to sleep again if you can. Come in as usual, if you feel inclined; and be assured, once for all, whatever happens, and whatever may have happened, you shall always remain the friend of the family—mine, at all events. I can answer for myself.”

> Russian: — Ну, это ничего, — ответила Лизавета Прокофьевна, — вазы не жаль, жаль тебя. Стало быть, сам теперь примечаешь, что был скандал: вот что значит «на другое-то утро...», но и это ничего, потому что всякий теперь видит, что с тебя нечего спрашивать. Ну, до свиданья, однако ж; если в силах, так погуляй и опять засни — мой совет. А вздумаешь, заходи по-прежнему; уверен будь, раз навсегда, что, что бы ни случилось, что бы ни вышло, ты все-таки останешься другом нашего дома: моим по крайней мере. За себя-то по крайней мере ответить могу...

[¶9] In response to this challenge all the others chimed in and re-echoed mamma’s sentiments. And so they took their departure; but in this hasty and kindly designed visit there was hidden a fund of cruelty which Lizabetha Prokofievna never dreamed of. In the words “as usual,” and again in her added, “mine, at all events,” there seemed an ominous knell of some evil to come. The prince began to think of Aglaya. She had certainly given him a wonderful smile, both at coming and again at leave-taking, but had not said a word, not even when the others all professed their friendship for him. She had looked very intently at him, but that was all. Her face had been paler than usual; she looked as though she had slept badly. The prince made up his mind that he would make a point of going there “as usual,” tonight, and looked feverishly at his watch. Vera came in three minutes after the Epanchins had left. “Lef Nicolaievitch,” she said, “Aglaya Ivanovna has just given me a message for you.”

> Russian: На вызов ответили все и подтвердили мамашины чувства. Они ушли, но в этой простодушной поспешности сказать что-нибудь ласковое и ободряющее таилось много жестокого, о чем и не спохватилась Лизавета Прокофьевна. В приглашении приходить «по-прежнему» и в словах «моим по крайней мере» опять зазвучало что-то предсказывающее. Князь стал припоминать Аглаю; правда, она ему удивительно улыбнулась, при входе и при прощанье, но не сказала ни слова, даже и тогда, когда все заявляли свои уверения в дружбе, хотя раза два пристально на него посмотрела. Лицо ее было бледнее обыкновенного, точно она худо проспала ночь. Князь решил вечером же идти к ним непременно «по-прежнему» и лихорадочно взглянул на часы. Вошла Вера, ровно три минуты спустя по уходе Епанчиных. — Мне, Лев Николаевич, Аглая Ивановна сейчас словечко к вам потихоньку передала.

[¶10] The prince trembled.

> Russian: Князь так и задрожал.

[¶11] “Is it a note?”

> Russian: — Записка?

[¶12] “No, a verbal message; she had hardly time even for that. She begs you earnestly not to go out of the house for a single moment all to-day, until seven o’clock in the evening. It may have been nine; I didn’t quite hear.”

> Russian: — Нет-с, на словах; и то едва успела. Просит вас очень весь сегодняшний день ни на одну минуту не отлучаться со двора, вплоть до семи часов повечеру или даже до девяти, не совсем я тут расслышала.

[¶13] “But—but, why is this? What does it mean?”

> Russian: — Да... для чего же это? Что это значит?

[¶14] “I don’t know at all; but she said I was to tell you particularly.”

> Russian: — Ничего этого я не знаю; только велела накрепко передать.

[¶15] “Did she say that?”

> Russian: — Так и сказала «накрепко»?

[¶16] “Not those very words. She only just had time to whisper as she went by; but by the way she looked at me I knew it was important. She looked at me in a way that made my heart stop beating.”

> Russian: — Нет-с, прямо не сказала: едва успела, отвернувшись, выговорить, благо я уж сама подскочила. Но уж по лицу видно было, как приказывала: накрепко или нет. Так на меня посмотрела, что у меня сердце замерло...

[¶17] The prince asked a few more questions, and though he learned nothing else, he became more and more agitated. Left alone, he lay down on the sofa, and began to think. “Perhaps,” he thought, “someone is to be with them until nine tonight and she is afraid that I may come and make a fool of myself again, in public.” So he spent his time longing for the evening and looking at his watch. But the clearing-up of the mystery came long before the evening, and came in the form of a new and agonizing riddle. Half an hour after the Epanchins had gone, Hippolyte arrived, so tired that, almost unconscious, he sank into a chair, and broke into such a fit of coughing that he could not stop. He coughed till the blood came. His eyes glittered, and two red spots on his cheeks grew brighter and brighter. The prince murmured something to him, but Hippolyte only signed that he must be left alone for a while, and sat silent. At last he came to himself.

> Russian: Несколько расспросов еще, и князь хотя ничего больше не узнал, но зато еще пуще встревожился. Оставшись один, он лег на диван и стал опять думать. «Может, там кто-нибудь будет у них до девяти часов, и она опять за меня боится, чтоб я чего при гостях не накуролесил», — выдумал он наконец и опять стал нетерпеливо ждать вечера и глядеть на часы. Но разгадка последовала гораздо раньше вечера и тоже в форме нового визита, разгадка в форме новой, мучительной загадки: ровно полчаса по уходе Епанчиных к нему вошел Ипполит, до того усталый и изнуренный, что, войдя и ни слова не говоря, как бы без памяти, буквально упал в кресла и мгновенно погрузился в нестерпимый кашель. Он докашлялся до крови. Глаза его сверкали, и красные пятна зарделись на щеках. Князь пробормотал ему что-то, но тот не ответил и еще долго, не отвечая, отмахивался только рукой, чтоб его покамест не беспокоили. Наконец он очнулся.

[¶18] “I am off,” he said, hoarsely, and with difficulty.

> Russian: — Ухожу! — через силу произнес он наконец хриплым голосом.

[¶19] “Shall I see you home?” asked the prince, rising from his seat, but suddenly stopping short as he remembered Aglaya’s prohibition against leaving the house. Hippolyte laughed.

> Russian: — Хотите, я вас доведу, — сказал князь, привстав с места, и осекся, вспомнив недавний запрет уходить со двора. Ипполит засмеялся.

[¶20] “I don’t mean that I am going to leave your house,” he continued, still gasping and coughing. “On the contrary, I thought it absolutely necessary to come and see you; otherwise I should not have troubled you. I am off there, you know, and this time I believe, seriously, that I am off! It’s all over. I did not come here for sympathy, believe me. I lay down this morning at ten o’clock with the intention of not rising again before that time; but I thought it over and rose just once more in order to come here; from which you may deduce that I had some reason for wishing to come.”

> Russian: — Я не от вас ухожу, — продолжал он с беспрерывною одышкой и перхотой, — я, напротив, нашел нужным к вам прийти, и за делом... без чего не стал бы беспокоить. Я _туда_ ухожу, и в этот раз, кажется, серьезно. Капут! Я не для сострадания, поверьте... я уж и лег сегодня, с десяти часов, чтоб уж совсем не вставать до самого _того_ времени, да вот раздумал и встал еще раз, чтобы к вам идти... стало быть, надо.

[¶21] “It grieves me to see you so, Hippolyte. Why didn’t you send me a message? I would have come up and saved you this trouble.”

> Russian: — Жаль на вас смотреть; вы бы кликнули меня лучше, чем самим трудиться.

[¶22] “Well, well! Enough! You’ve pitied me, and that’s all that good manners exact. I forgot, how are you?”

> Russian: — Ну, вот и довольно. Пожалели, стало быть, и довольно для светской учтивости... Да, забыл: ваше-то как здоровье?

[¶23] “I’m all right; yesterday I was a little—”

> Russian: — Я здоров. Я вчера был... не очень...

[¶24] “I know, I heard; the china vase caught it! I’m sorry I wasn’t there. I’ve come about something important. In the first place I had, the pleasure of seeing Gavrila Ardalionovitch and Aglaya Ivanovna enjoying a rendezvous on the green bench in the park. I was astonished to see what a fool a man can look. I remarked upon the fact to Aglaya Ivanovna when he had gone. I don’t think anything ever surprises you, prince!” added Hippolyte, gazing incredulously at the prince’s calm demeanour. “To be astonished by nothing is a sign, they say, of a great intellect. In my opinion it would serve equally well as a sign of great foolishness. I am not hinting about you; pardon me! I am very unfortunate today in my expressions.”

> Russian: — Слышал, слышал. Вазе досталось китайской; жаль, что меня не было! Я за делом. Во-первых, я сегодня имел удовольствие видеть Гаврилу Ардалионовича на свидании с Аглаей Ивановной, у зеленой скамейки. Подивился на то, до какой степени человеку можно иметь глупый вид. Заметил это самой Аглае Ивановне по уходе Гаврилы Ардалионовича... Вы, кажется, ничему не удивляетесь, князь, — прибавил он, недоверчиво смотря на спокойное лицо князя, — ничему не удивляться, говорят, есть признак большого ума; по-моему, это в равной же мере могло бы служить и признаком большой глупости... Я, впрочем, не на вас намекаю, извините... Я очень несчастлив сегодня в моих выражениях.

[¶25] “I knew yesterday that Gavrila Ardalionovitch—” began the prince, and paused in evident confusion, though Hippolyte had shown annoyance at his betraying no surprise.

> Russian: — Я еще вчера знал, что Гаврила Ардалионович... — осекся князь, видимо смутившись, хотя Ипполит и досадовал, зачем он не удивляется.

[¶26] “You knew it? Come, that’s news! But no—perhaps better not tell me. And were you a witness of the meeting?”

> Russian: — Знали! Вот это новость! А впрочем, пожалуй, и не рассказывайте... А свидетелем свидания сегодня не были?

[¶27] “If you were there yourself you must have known that I was _not_ there!”

> Russian: — Вы видели, что меня там не было, коли сами там были.

[¶28] “Oh! but you may have been sitting behind the bushes somewhere. However, I am very glad, on your account, of course. I was beginning to be afraid that Mr. Gania—might have the preference!”

> Russian: — Ну, может, за кустом где-нибудь просидели. Впрочем, во всяком случае я рад, за вас разумеется, а то я думал уже, что Гавриле Ардалионовичу — предпочтение!

[¶29] “May I ask you, Hippolyte, not to talk of this subject? And not to use such expressions?”

> Russian: — Я вас прошу не говорить об этом со мной, Ипполит, и в таких выражениях.

[¶30] “Especially as you know all, eh?”

> Russian: — Тем более что уже всё знаете.

[¶31] “You are wrong. I know scarcely anything, and Aglaya Ivanovna is aware that I know nothing. I knew nothing whatever about this meeting. You say there was a meeting. Very well; let’s leave it so—”

> Russian: — Вы ошибаетесь. Я почти ничего не знаю, и Аглая Ивановна знает наверно, что я ничего не знаю. Я даже и про свидание это ничего ровно не знал... Вы говорите, было свидание? Ну, и хорошо, и оставим это...

[¶32] “Why, what do you mean? You said you knew, and now suddenly you know nothing! You say ‘very well; let’s leave it so.’ But I say, don’t be so confiding, especially as you know nothing. You are confiding simply _because_ you know nothing. But do you know what these good people have in their minds’ eye—Gania and his sister? Perhaps you are suspicious? Well, well, I’ll drop the subject!” he added, hastily, observing the prince’s impatient gesture. “But I’ve come to you on my own business; I wish to make you a clear explanation. What a nuisance it is that one cannot die without explanations! I have made such a quantity of them already. Do you wish to hear what I have to say?”

> Russian: — Да как же это, то знали, то не знали? Вы говорите: хорошо, и оставим? Ну, нет, не будьте так доверчивы! Особенно коли ничего не знаете. Вы и доверчивы потому, что не знаете. А знаете ли вы, какие расчеты у этих двух лиц, у братца с сестрицей? Это-то, может быть, подозреваете?.. Хорошо, хорошо, я оставлю... — прибавил он, заметив нетерпеливый жест князя, — но я пришел за собственным делом и про это хочу... объясниться. Черт возьми, никак нельзя умереть без объяснений; ужас как я много объясняюсь. Хотите выслушать?

[¶33] “Speak away, I am listening.”

> Russian: — Говорите, я слушаю.

[¶34] “Very well, but I’ll change my mind, and begin about Gania. Just fancy to begin with, if you can, that I, too, was given an appointment at the green bench today! However, I won’t deceive you; I asked for the appointment. I said I had a secret to disclose. I don’t know whether I came there too early, I think I must have; but scarcely had I sat down beside Aglaya Ivanovna than I saw Gavrila Ardalionovitch and his sister Varia coming along, arm in arm, just as though they were enjoying a morning walk together. Both of them seemed very much astonished, not to say disturbed, at seeing me; they evidently had not expected the pleasure. Aglaya Ivanovna blushed up, and was actually a little confused. I don’t know whether it was merely because I was there, or whether Gania’s beauty was too much for her! But anyway, she turned crimson, and then finished up the business in a very funny manner. She jumped up from her seat, bowed back to Gania, smiled to Varia, and suddenly observed: ‘I only came here to express my gratitude for all your kind wishes on my behalf, and to say that if I find I need your services, believe me—’ Here she bowed them away, as it were, and they both marched off again, looking very foolish. Gania evidently could not make head nor tail of the matter, and turned as red as a lobster; but Varia understood at once that they must get away as quickly as they could, so she dragged Gania away; she is a great deal cleverer than he is. As for myself, I went there to arrange a meeting to be held between Aglaya Ivanovna and Nastasia Philipovna.”

> Russian: — И однако ж, я опять переменяю мнение: я все-таки начну с Ганечки. Можете себе представить, что и мне сегодня назначено было тоже прийти на зеленую скамейку. Впрочем, лгать не хочу: я сам настоял на свидании, напросился, тайну открыть обещал. Не знаю, пришел ли я слишком рано (кажется, действительно рано пришел), но только что я занял мое место, подле Аглаи Ивановны, смотрю, являются Гаврила Ардалионович и Варвара Ардалионовна, оба под ручку, точно гуляют. Кажется, оба были очень поражены, меня встретив, не того ожидали, даже сконфузились. Аглая Ивановна вспыхнула и, верьте не верьте, немножко даже потерялась оттого ли, что я тут был, или просто увидав Гаврилу Ардалионовича, потому что уж ведь слишком хорош, но только вся вспыхнула и дело кончила в одну секунду, очень смешно: привстала, ответила на поклон Гаврилы Ардалионовича, на заигрывающую улыбку Варвары Ардалионовны и вдруг отрезала: «Я только затем, чтобы вам выразить лично мое удовольствие за ваши искренние и дружелюбные чувства, и если буду в них нуждаться, то, поверьте...». Тут она откланялась, и оба они ушли, — не знаю, в дураках или с торжеством; Ганечка, конечно, в дураках; он ничего не разобрал и покраснел как рак (удивительное у него иногда выражение лица!), но Варвара Ардалионовна, кажется, поняла, что надо поскорее улепетывать и что уж и этого слишком довольно от Аглаи Ивановны, и утащила брата. Она умнее его и, я уверен, теперь торжествует. Я же приходил поговорить с Аглаей Ивановной, чтоб условиться насчет свидания с Настасьей Филипповной!

[¶35] “Nastasia Philipovna!” cried the prince.

> Russian: — С Настасьей Филипповной! — вскричал князь.

[¶36] “Aha! I think you are growing less cool, my friend, and are beginning to be a trifle surprised, aren’t you? I’m glad that you are not above ordinary human feelings, for once. I’ll console you a little now, after your consternation. See what I get for serving a young and high-souled maiden! This morning I received a slap in the face from the lady!”

> Russian: — Ага! Вы, кажется, теряете хладнокровие и начинаете удивляться? Очень рад, что вы на человека хотите походить. За это я вас потешу. Вот что значит услуживать молодым и высоким душой девицам: я сегодня от нее пощечину получил!

[¶37] “A—a moral one?” asked the prince, involuntarily.

> Russian: — Нр-нравственную? — невольно как-то спросил князь.

[¶38] “Yes—not a physical one! I don’t suppose anyone—even a woman—would raise a hand against me now. Even Gania would hesitate! I did think at one time yesterday, that he would fly at me, though. I bet anything that I know what you are thinking of now! You are thinking: ‘Of course one can’t strike the little wretch, but one could suffocate him with a pillow, or a wet towel, when he is asleep! One _ought_ to get rid of him somehow.’ I can see in your face that you are thinking that at this very second.”

> Russian: — Да, не физическую. Мне кажется, ни у кого рука не подымется на такого, как я, даже и женщина теперь не ударит; даже Ганечка не ударит! Хоть одно время вчера я так и думал, что он на меня наскочит... Бьюсь об заклад, что знаю, о чем вы теперь думаете? Вы думаете: «Положим, его не надо бить, зато задушить его можно подушкой или мокрой тряпкой во сне, — даже должно...». У вас на лице написано, что вы это думаете, в эту самую секунду.

[¶39] “I never thought of such a thing for a moment,” said the prince, with disgust.

> Russian: — Никогда я этого не думал! — с отвращением проговорил князь.

[¶40] “I don’t know—I dreamed last night that I was being suffocated with a wet cloth by—somebody. I’ll tell you who it was—Rogojin! What do you think, can a man be suffocated with a wet cloth?”

> Russian: — Не знаю, мне ночью снилось сегодня, что меня задушил мокрой тряпкой... один человек... ну, я вам скажу кто: представьте себе — Рогожин! Как вы думаете, можно задушить мокрой тряпкой человека?

[¶41] “I don’t know.”

> Russian: — Не знаю.

[¶42] “I’ve heard so. Well, we’ll leave that question just now. Why am I a scandal-monger? Why did she call me a scandal-monger? And mind, _after_ she had heard every word I had to tell her, and had asked all sorts of questions besides—but such is the way of women. For _her_ sake I entered into relations with Rogojin—an interesting man! At _her_ request I arranged a personal interview between herself and Nastasia Philipovna. Could she have been angry because I hinted that she was enjoying Nastasia Philipovna’s ‘leavings’? Why, I have been impressing it upon her all this while for her own good. Two letters have I written her in that strain, and I began straight off today about its being humiliating for her. Besides, the word ‘leavings’ is not my invention. At all events, they all used it at Gania’s, and she used it herself. So why am I a scandal-monger? I see—I see you are tremendously amused, at this moment! Probably you are laughing at me and fitting those silly lines to my case— “‘Maybe sad Love upon his setting smiles, And with vain hopes his farewell hour beguiles.’ “Ha, ha, ha!” Hippolyte suddenly burst into a fit of hysterical laughter, which turned into a choking cough. “Observe,” he gasped, through his coughing, “what a fellow Gania is! He talks about Nastasia’s ‘leavings,’ but what does he want to take himself?”

> Russian: — Я слышал, что можно. Хорошо, оставим. Ну, за что же я сплетник? За что она сплетником меня обругала сегодня? И заметьте себе, когда уже всё до последнего словечка выслушала и даже переспросила... Но таковы женщины! Для нее же я в сношения с Рогожиным вошел, с интересным человеком; для ее же интереса ей личное свидание с Настасьей Филипповной устроил. Уж не за то ли, что я самолюбие задел, намекнув, что она «объедкам» Настасьи Филипповны обрадовалась? Да я это в ее же интересах всё время ей толковал, не отпираюсь, два письма ей написал в этом роде, и вот сегодня третье, свидание... Я ей давеча с того и начал, что это унизительно с ее стороны... Да к тому же и слово-то об «объедках», собственно, не мое, а чужое; по крайней мере, у Ганечки все говорили; да она же и сама подтвердила. Ну, так за что же я у ней сплетник? Вижу, вижу: вам ужасно смешно теперь, на меня глядя, и бьюсь об заклад, что вы ко мне глупые стихи примериваете: Ха-ха-ха! — залился он вдруг истерическим смехом и закашлялся. — Заметьте себе, — прохрипел он сквозь кашель, — каков Ганечка: говорит про «объедки», а сам-то теперь чем желает воспользоваться!

[¶43] The prince sat silent for a long while. His mind was filled with dread and horror.

> Russian: Князь долго молчал; он был в ужасе.

[¶44] “You spoke of a meeting with Nastasia Philipovna,” he said at last, in a low voice. “Oh—come! Surely you must know that there is to be a meeting today between Nastasia and Aglaya Ivanovna, and that Nastasia has been sent for on purpose, through Rogojin, from St. Petersburg? It has been brought about by invitation of Aglaya Ivanovna and my own efforts, and Nastasia is at this moment with Rogojin, not far from here—at Dana Alexeyevna’s—that curious friend of hers; and to this questionable house Aglaya Ivanovna is to proceed for a friendly chat with Nastasia Philipovna, and for the settlement of several problems. They are going to play at arithmetic—didn’t you know about it? Word of honour?”

> Russian: — Вы сказали про свиданье с Настасьей Филипповной? — пробормотал он наконец. — Э, да неужели и вправду вам неизвестно, что сегодня будет свидание Аглаи Ивановны с Настасьей Филипповной, для чего Настасья Филипповна и выписана из Петербурга нарочно, чрез Рогожина, по приглашению Аглаи Ивановны и моими стараниями, и находится теперь, вместе с Рогожиным, весьма недалеко от вас, в прежнем доме, у той госпожи, у Дарьи Алексеевны... очень двусмысленной госпожи, подруги своей, и туда-то, сегодня, в этот двусмысленный дом, и направится Аглая Ивановна для приятельского разговора с Настасьей Филипповной и для разрешения разных задач. Арифметикой заниматься хотят. Не знали? Честное слово?

[¶45] “It’s a most improbable story.”

> Russian: — Это невероятно!

[¶46] “Oh, very well! if it’s improbable—it is—that’s all! And yet—where should you have heard it? Though I must say, if a fly crosses the room it’s known all over the place here. However, I’ve warned you, and you may be grateful to me. Well—_au revoir_—probably in the next world! One more thing—don’t think that I am telling you all this for your sake. Oh, dear, no! Do you know that I dedicated my confession to Aglaya Ivanovna? I did though, and how she took it, ha, ha! Oh, no! I am not acting from any high, exalted motives. But though I may have behaved like a cad to you, I have not done _her_ any harm. I don’t apologize for my words about ‘leavings’ and all that. I am atoning for that, you see, by telling you the place and time of the meeting. Goodbye! You had better take your measures, if you are worthy the name of a man! The meeting is fixed for this evening—that’s certain.”

> Russian: — Ну и хорошо, коли невероятно; впрочем, откуда же вам знать? Хотя здесь муха пролетит — и уже известно: таково местечко! Но я вас, однако же, предупредил, и вы можете быть мне благодарны. Ну, до свиданья — на том свете, вероятно. Да вот еще что: я хоть и подличал пред вами, потому... для чего же я стану свое терять, рассудите на милость? В вашу пользу, что ли? Ведь я ей исповедь мою посвятил (вы этого не знали?). Да еще как приняла-то! Хе-хе! Но уж пред нею-то я не подличал, пред ней-то уж ни в чем не виноват; она же меня осрамила и подвела... А впрочем, и пред вами не виноват ничем; если там и упоминал насчет этих «объедков» и всё в этом смысле, то зато теперь вам и день, и час, и адрес свидания сообщаю, и всю эту игру открываю... с досады, разумеется, а не из великодушия. Прощайте, я болтлив, как заика или как чахоточный; смотрите же, принимайте меры, и скорее, если вы только стоите названия человеческого. Свидание сегодня повечеру, это верно.

[¶47] Hippolyte walked towards the door, but the prince called him back and he stopped.

> Russian: Ипполит направился к двери, но князь крикнул ему, и тот остановился в дверях.

[¶48] “Then you think Aglaya Ivanovna herself intends to go to Nastasia Philipovna’s tonight?” he asked, and bright hectic spots came out on his cheeks and forehead.

> Russian: — Стало быть, Аглая Ивановна, по-вашему, сама придет сегодня к Настасье Филипповне? — спросил князь. Красные пятна выступили на щеках и на лбу его.

[¶49] “I don’t know absolutely for certain; but in all probability it is so,” replied Hippolyte, looking round. “Nastasia would hardly go to her; and they can’t meet at Gania’s, with a man nearly dead in the house.”

> Russian: — В точности не знаю, но, вероятно, так, — ответил Ипполит, полуоглядываясь, — да иначе, впрочем, и не может быть. Не Настасья же Филипповна к ней? Да и не у Ганечки же; у того у самого почти покойник. Генерал-то каков?

[¶50] “It’s impossible, for that very reason,” said the prince. “How would she get out if she wished to? You don’t know the habits of that house—she _could_ not get away alone to Nastasia Philipovna’s! It’s all nonsense!”

> Russian: — Уж по одному этому быть не может! — подхватил князь. — Как же она выйдет, если бы даже и хотела? Вы не знаете... обычаев в этом доме: она не может отлучиться одна к Настасье Филипповне; это вздор!

[¶51] “Look here, my dear prince, no one jumps out of the window if they can help it; but when there’s a fire, the dandiest gentleman or the finest lady in the world will skip out! When the moment comes, and there’s nothing else to be done—our young lady will go to Nastasia Philipovna’s! Don’t they let the young ladies out of the house alone, then?”

> Russian: — Вот видите, князь: никто не прыгает из окошек, а случись пожар, так, пожалуй, и первейший джентльмен и первейшая дама выпрыгнет из окошка. Коли уж придет нужда, так нечего делать, и к Настасье Филипповне наша барышня отправится. А разве их там никуда не выпускают, ваших барышень-то?

[¶52] “I didn’t mean that exactly.”

> Russian: — Нет, я не про то...

[¶53] “If you didn’t mean that, then she has only to go down the steps and walk off, and she need never come back unless she chooses: Ships are burned behind one sometimes, and one doesn’t care to return whence one came. Life need not consist only of lunches, and dinners, and Prince S’s. It strikes me you take Aglaya Ivanovna for some conventional boarding-school girl. I said so to her, and she quite agreed with me. Wait till seven or eight o’clock. In your place I would send someone there to keep watch, so as to seize the exact moment when she steps out of the house. Send Colia. He’ll play the spy with pleasure—for you at least. Ha, ha, ha!”

> Russian: — А не про то, так ей стоит только сойти с крыльца и пойти прямо, а там хоть и не возвращаться домой. Есть случаи, что и корабли сжигать иногда можно, и домой можно даже не возвращаться: жизнь не из одних завтраков, да обедов, да князей Щ. состоит. Мне кажется, вы Аглаю Ивановну за барышню или за пансионерку какую-то принимаете; я уже про это ей говорил; она, кажется, согласилась. Ждите часов в семь или в восемь... Я бы на вашем месте послал туда посторожить, чтоб уж так ровно ту минуту улучить, когда она с крыльца сойдет. Ну, хоть Колю пошлите; он с удовольствием пошпионит, будьте уверены, для вас то есть... потому что всё ведь это относительно... Ха-ха!

[¶54] Hippolyte went out. There was no reason for the prince to set anyone to watch, even if he had been capable of such a thing. Aglaya’s command that he should stay at home all day seemed almost explained now. Perhaps she meant to call for him, herself, or it might be, of course, that she was anxious to make sure of his not coming there, and therefore bade him remain at home. His head whirled; the whole room seemed to be turning round. He lay down on the sofa, and closed his eyes.

> Russian: Ипполит вышел. Князю не для чего было просить кого-нибудь шпионить, если бы даже он был и способен на это. Приказание ему Аглаи сидеть дома теперь почти объяснялось: может быть, она хотела за ним зайти. Правда, может быть, она именно не хотела, чтоб он туда попал, а потому и велела ему дома сидеть... Могло быть и это. Голова его кружилась; вся комната ходила кругом. Он лег на диван и закрыл глаза.

[¶55] One way or the other the question was to be decided at last—finally. Oh, no, he did not think of Aglaya as a boarding-school miss, or a young lady of the conventional type! He had long since feared that she might take some such step as this. But why did she wish to see Nastasia? He shivered all over as he lay; he was in high fever again.

> Russian: Так или этак, а дело было решительное, окончательное. Нет, князь не считал Аглаю за барышню или за пансионерку; он чувствовал теперь, что давно уже боялся, и именно чего-нибудь в этом роде; но для чего она хочет ее видеть? Озноб проходил по всему телу его; опять он был в лихорадке.

[¶56] No! he did not account her a child. Certain of her looks, certain of her words, of late, had filled him with apprehension. At times it had struck him that she was putting too great a restraint upon herself, and he remembered that he had been alarmed to observe this. He had tried, all these days, to drive away the heavy thoughts that oppressed him; but what was the hidden mystery of that soul? The question had long tormented him, although he implicitly trusted that soul. And now it was all to be cleared up. It was a dreadful thought. And “that woman” again! Why did he always feel as though “that woman” were fated to appear at each critical moment of his life, and tear the thread of his destiny like a bit of rotten string? That he always _had_ felt this he was ready to swear, although he was half delirious at the moment. If he had tried to forget her, all this time, it was simply because he was afraid of her. Did he love the woman or hate her? This question he did not once ask himself today; his heart was quite pure. He knew whom he loved. He was not so much afraid of this meeting, nor of its strangeness, nor of any reasons there might be for it, unknown to himself; he was afraid of the woman herself, Nastasia Philipovna. He remembered, some days afterwards, how during all those fevered hours he had seen but _her_ eyes, _her_ look, had heard _her_ voice, strange words of hers; he remembered that this was so, although he could not recollect the details of his thoughts. He could remember that Vera brought him some dinner, and that he took it; but whether he slept after dinner, or no, he could not recollect. He only knew that he began to distinguish things clearly from the moment when Aglaya suddenly appeared, and he jumped up from the sofa and went to meet her. It was just a quarter past seven then. Aglaya was quite alone, and dressed, apparently hastily, in a light mantle. Her face was pale, as it had been in the morning, and her eyes were ablaze with bright but subdued fire. He had never seen that expression in her eyes before. She gazed attentively at him.

> Russian: Нет, он не считал ее за ребенка! Его ужасали иные взгляды ее в последнее время, иные слова. Иной раз ему казалось, что она как бы уж слишком крепилась, слишком сдерживалась, и он припоминал, что это его пугало. Правда, во все эти дни он старался не думать об этом, гнал тяжелые мысли, но что таилось в этой душе? Этот вопрос давно его мучил, хотя он и верил в эту душу. И вот всё это должно было разрешиться и обнаружиться сегодня же: Мысль ужасная! И опять — «эта женщина»! Почему ему всегда казалось, что эта женщина явится именно в самый последний момент и разорвет всю судьбу его, как гнилую нитку? Что ему всегда казалось это, в этом он готов был теперь поклясться, хотя был почти в полубреду. Если он старался забыть о _ней_ в последнее время, то единственно потому, что боялся ее. Что же: любил он эту женщину или ненавидел? Этого вопроса он ни разу не задал себе сегодня; тут сердце его было чисто: он знал, кого он любил... Он не столько свидания их обеих боялся, не странности, не причины этого свидания, ему неизвестной, не разрешения его чем бы то ни было, — он самой Настасьи Филипповны боялся. Он вспомнил уже потом, чрез несколько дней, что в эти лихорадочные часы почти всё время представлялись ему ее глаза, ее взгляд, слышались ее слова — странные какие-то слова, хоть и немного потом осталось у него в памяти после этих лихорадочных и тоскливых часов. Едва запомнил он, например, как Вера принесла ему обедать и он обедал, не помнил, спал ли он после обеда или нет? Он знал только, что начал совершенно ясно всё отличать в этот вечер только с той минуты, когда Аглая вдруг вошла к нему на террасу и он вскочил с дивана и вышел на средину комнаты ее встретить: было четверть восьмого. Аглая была одна-одинешенька, одета просто и как бы наскоро, в легоньком бурнусике. Лицо ее было бледно, как и давеча, а глаза сверкали ярким и сухим блеском; такого выражения глаз он никогда не знал у нее. Она внимательно его оглядела.

[¶57] “You are quite ready, I observe,” she said, with absolute composure, “dressed, and your hat in your hand. I see somebody has thought fit to warn you, and I know who. Hippolyte?”

> Russian: — Вы совершенно готовы, — заметила она тихо и как бы спокойно, — одеты и шляпа в руках; стало быть, вас предупредили, и я знаю кто: Ипполит?

[¶58] “Yes, he told me,” said the prince, feeling only half alive.

> Russian: — Да, он мне говорил... — пробормотал князь почти полумертвый.

[¶59] “Come then. You know, I suppose, that you must escort me there? You are well enough to go out, aren’t you?”

> Russian: — Пойдемте же: вы знаете, что вы должны меня сопровождать непременно. Вы ведь настолько в силах, я думаю, чтобы выйти?

[¶60] “I am well enough; but is it really possible?—”

> Russian: — Я в силах, но... разве это возможно?

[¶61] He broke off abruptly, and could not add another word. This was his one attempt to stop the mad child, and, after he had made it, he followed her as though he had no will of his own. Confused as his thoughts were, he was, nevertheless, capable of realizing the fact that if he did not go with her, she would go alone, and so he must go with her at all hazards. He guessed the strength of her determination; it was beyond him to check it. They walked silently, and said scarcely a word all the way. He only noticed that she seemed to know the road very well; and once, when he thought it better to go by a certain lane, and remarked to her that it would be quieter and less public, she only said, “it’s all the same,” and went on. When they were almost arrived at Daria Alexeyevna’s house (it was a large wooden structure of ancient date), a gorgeously-dressed lady and a young girl came out of it. Both these ladies took their seats in a carriage, which was waiting at the door, talking and laughing loudly the while, and drove away without appearing to notice the approaching couple. No sooner had the carriage driven off than the door opened once more; and Rogojin, who had apparently been awaiting them, let them in and closed it after them.

> Russian: Он оборвался в одно мгновение и уже ничего не мог вымолвить более. Это была единственная попытка его остановить безумную, а затем он сам пошел за нею, как невольник. Как ни были смутны его мысли, он все-таки понимал, что она и без него пойдет _туда,_ а стало быть, он во всяком случае должен был идти за нею. Он угадывал, какой силы ее решимость; не ему было остановить этот дикий порыв. Они шли молчаливо, всю дорогу почти не сказали ни слова. Он только заметил, что она хорошо знает дорогу, и когда хотел было обойти одним переулком подальше, потому что там дорога была пустыннее, и предложил ей это, она выслушала, как бы напрягая внимание, и отрывисто ответила: «Всё равно!». Когда они уже почти вплоть подошли к дому Дарьи Алексеевны (большому и старому деревянному дому), с крыльца вышла одна пышная барыня и с нею молодая девица; обе сели в ожидавшую у крыльца великолепную коляску, громко смеясь и разговаривая, и ни разу даже и не взглянули на подходивших, точно и не приметили. Только что коляска отъехала, дверь тотчас же отворилась в другой раз, и поджидавший Рогожин впустил князя и Аглаю и запер за ними дверь.

[¶62] “There is not another soul in the house now excepting our four selves,” he said aloud, looking at the prince in a strange way.

> Russian: — Во всем доме никого теперь, кроме нас вчетвером, — заметил он вслух и странно посмотрел на князя.

[¶63] Nastasia Philipovna was waiting for them in the first room they went into. She was dressed very simply, in black. She rose at their entrance, but did not smile or give her hand, even to the prince. Her anxious eyes were fixed upon Aglaya. Both sat down, at a little distance from one another—Aglaya on the sofa, in the corner of the room, Nastasia by the window. The prince and Rogojin remained standing, and were not invited to sit. Muishkin glanced at Rogojin in perplexity, but the latter only smiled disagreeably, and said nothing. The silence continued for some few moments.

> Russian: В первой же комнате ждала и Настасья Филипповна, тоже одетая весьма просто и вся в черном; она встала навстречу, но не улыбнулась и даже князю не подала руки. Пристальный и беспокойный ее взгляд нетерпеливо устремился на Аглаю. Обе сели поодаль одна от другой: Аглая на диване в углу комнаты, Настасья Филипповна у окна. Князь и Рогожин не садились, да их и не пригласили садиться. Князь с недоумением и как бы с болью опять поглядел на Рогожина, но тот улыбался всё прежнею своею улыбкой. Молчание продолжалось еще несколько мгновений.

[¶64] An ominous expression passed over Nastasia Philipovna’s face, of a sudden. It became obstinate-looking, hard, and full of hatred; but she did not take her eyes off her visitors for a moment. Aglaya was clearly confused, but not frightened. On entering she had merely glanced momentarily at her rival, and then had sat still, with her eyes on the ground, apparently in thought. Once or twice she glanced casually round the room. A shade of disgust was visible in her expression; she looked as though she were afraid of contamination in this place. She mechanically arranged her dress, and fidgeted uncomfortably, eventually changing her seat to the other end of the sofa. Probably she was unconscious of her own movements; but this very unconsciousness added to the offensiveness of their suggested meaning. At length she looked straight into Nastasia’s eyes, and instantly read all there was to read in her rival’s expression. Woman understood woman! Aglaya shuddered.

> Russian: Какое-то зловещее ощущение прошло наконец по лицу Настасьи Филипповны; взгляд ее становился упорен, тверд и почти ненавистен, ни на одну минуту не отрывался он от гостьи. Аглая видимо была смущена, но не робела. Войдя, она едва взглянула на свою соперницу и покамест всё время сидела потупив глаза, как бы в раздумье. Раза два, как бы нечаянно, она окинула взглядом комнату; отвращение видимо изобразилось в ее лице, точно она боялась здесь замараться. Она машинально оправляла свою одежду и даже с беспокойством переменила однажды место, подвигаясь к углу дивана. Вряд ли она и сама сознавала все свои движения; но бессознательность еще усиливала их обиду. Наконец она твердо и прямо поглядела в глаза Настасьи Филипповны и тотчас же ясно прочла всё, что сверкало в озлобившемся взгляде ее соперницы. Женщина поняла женщину; Аглая вздрогнула.

[¶65] “You know of course why I requested this meeting?” she said at last, quietly, and pausing twice in the delivery of this very short sentence.

> Russian: — Вы, конечно, знаете, зачем я вас приглашала, — выговорила она наконец, но очень тихо и даже остановившись раза два на этой коротенькой фразе.

[¶66] “No—I know nothing about it,” said Nastasia, drily and abruptly.

> Russian: — Нет, ничего не знаю, — ответила Настасья Филипповна сухо и отрывисто.

[¶67] Aglaya blushed. Perhaps it struck her as very strange and impossible that she should really be sitting here and waiting for “that woman’s” reply to her question. At the first sound of Nastasia’s voice a shudder ran through her frame. Of course “that woman” observed and took in all this.

> Russian: Аглая покраснела. Может быть, ей вдруг показалось ужасно странно и невероятно, что она сидит теперь с «этою женщиной», в доме «этой женщины» и нуждается в ее ответе. При первых звуках голоса Настасьи Филипповны как бы содрогание прошло по ее телу. Всё это, конечно, очень хорошо заметила «эта женщина».

[¶68] “You know quite well, but you are pretending to be ignorant,” said Aglaya, very low, with her eyes on the ground.

> Russian: — Вы всё понимаете... но вы нарочно делаете вид, будто не понимаете, — почти прошептала Аглая, угрюмо смотря в землю.

[¶69] “Why should I?” asked Nastasia Philipovna, smiling slightly.

> Russian: — Для чего же бы это? — чуть-чуть усмехнулась Настасья Филипповна.

[¶70] “You want to take advantage of my position, now that I am in your house,” continued Aglaya, awkwardly.

> Russian: — Вы хотите воспользоваться моим положением... что я у вас в доме, — смешно и неловко продолжала Аглая.

[¶71] “For that position _you_ are to blame and not I,” said Nastasia, flaring up suddenly. “_I_ did not invite _you_, but you me; and to this moment I am quite ignorant as to why I am thus honoured.”

> Russian: — В этом положении виноваты вы, а не я! — вспыхнула вдруг Настасья Филипповна. — Не вы мною приглашены, а я вами, и до сих пор не знаю зачем?

[¶72] Aglaya raised her head haughtily.

> Russian: Аглая надменно подняла голову:

[¶73] “Restrain your tongue!” she said. “I did not come here to fight you with your own weapons.

> Russian: — Удержите ваш язык; я не этим вашим оружием пришла с вами сражаться...

[¶74] “Oh! then you did come ‘to fight,’ I may conclude? Dear me!—and I thought you were cleverer—”

> Russian: — А! Стало быть, вы все-таки пришли «сражаться»? Представьте, я, однако же, думала, что вы... остроумнее...

[¶75] They looked at one another with undisguised malice. One of these women had written to the other, so lately, such letters as we have seen; and it all was dispersed at their first meeting. Yet it appeared that not one of the four persons in the room considered this in any degree strange. The prince who, up to yesterday, would not have believed that he could even dream of such an impossible scene as this, stood and listened and looked on, and felt as though he had long foreseen it all. The most fantastic dream seemed suddenly to have been metamorphosed into the most vivid reality. One of these women so despised the other, and so longed to express her contempt for her (perhaps she had only come for that very purpose, as Rogojin said next day), that howsoever fantastical was the other woman, howsoever afflicted her spirit and disturbed her understanding, no preconceived idea of hers could possibly stand up against that deadly feminine contempt of her rival. The prince felt sure that Nastasia would say nothing about the letters herself; but he could judge by her flashing eyes and the expression of her face what the thought of those letters must be costing her at this moment. He would have given half his life to prevent Aglaya from speaking of them. But Aglaya suddenly braced herself up, and seemed to master herself fully, all in an instant.

> Russian: Обе смотрели одна на другую, уже не скрывая злобы. Одна из этих женщин была та самая, которая еще так недавно писала к другой такие письма. И вот всё рассеялось от первой встречи и с первых слов. Что же? В эту минуту, казалось, никто из всех четверых находившихся в этой комнате и не находил этого странным. Князь, который еще вчера не поверил бы возможности увидеть это даже во сне, теперь стоял, смотрел и слушал, как бы всё это он давно уже предчувствовал. Самый фантастический сон обратился вдруг в самую яркую и резко обозначившуюся действительность. Одна из этих женщин до того уже презирала в это мгновение другую и до того желала ей это высказать (может быть, и приходила-то только для этого, как выразился на другой день Рогожин), что, как ни фантастична была эта другая, с своим расстроенным умом и больною душой, никакая заранее предвзятая идея не устояла бы, казалось, против ядовитого, чисто женского презрения ее соперницы. Князь был уверен, что Настасья Филипповна не заговорит сама о письмах; по сверкающим взглядам ее он догадался, чего могут ей стоить теперь эти письма; но отдал бы полжизни, чтобы не заговаривала о них теперь и Аглая. Но Аглая вдруг как бы скрепилась и разом овладела собой.

[¶76] “You have not quite understood,” she said. “I did not come to quarrel with you, though I do not like you. I came to speak to you as... as one human being to another. I came with my mind made up as to what I had to say to you, and I shall not change my intention, although you may misunderstand me. So much the worse for you, not for myself! I wished to reply to all you have written to me and to reply personally, because I think that is the more convenient way. Listen to my reply to all your letters. I began to be sorry for Prince Lef Nicolaievitch on the very day I made his acquaintance, and when I heard—afterwards—of all that took place at your house in the evening, I was sorry for him because he was such a simple-minded man, and because he, in the simplicity of his soul, believed that he could be happy with a woman of your character. What I feared actually took place; you could not love him, you tortured him, and threw him over. You could not love him because you are too proud—no, not proud, that is an error; because you are too vain—no, not quite that either; too self-loving; you are self-loving to madness. Your letters to me are a proof of it. You could not love so simple a soul as his, and perhaps in your heart you despised him and laughed at him. All you could love was your shame and the perpetual thought that you were disgraced and insulted. If you were less shameful, or had no cause at all for shame, you would be still more unhappy than you are now.” Aglaya brought out these thronging words with great satisfaction. They came from her lips hurriedly and impetuously, and had been prepared and thought out long ago, even before she had ever dreamed of the present meeting. She watched with eagerness the effect of her speech as shown in Nastasia’s face, which was distorted with agitation. “You remember,” she continued, “he wrote me a letter at that time; he says you know all about that letter and that you even read it. I understand all by means of this letter, and understand it correctly. He has since confirmed it all to me—what I now say to you, word for word. After receiving his letter I waited; I guessed that you would soon come back here, because you could never do without Petersburg; you are still too young and lovely for the provinces. However, this is not my own idea,” she added, blushing dreadfully; and from this moment the colour never left her cheeks to the end of her speech. “When I next saw the prince I began to feel terribly pained and hurt on his account. Do not laugh; if you laugh you are unworthy of understanding what I say.”

> Russian: — Вы не так поняли, — сказала она, — я с вами не пришла... ссориться, хотя я вас не люблю. Я... я пришла к вам... с человеческою речью. Призывая вас, я уже решила, о чем буду вам говорить, и от решения не отступлюсь, хотя бы вы и совсем меня не поняли. Тем для вас будет хуже, а не для меня. Я хотела вам ответить на то, что вы мне писали, и ответить лично, потому что мне это казалось удобнее. Выслушайте же мой ответ на все ваши письма: мне стало жаль князя Льва Николаевича в первый раз в тот самый день, когда я с ним познакомилась и когда потом узнала обо всем, что произошло на вашем вечере. Мне потому его стало жаль, что он такой простодушный человек и по простоте своей поверил, что может быть счастлив... с женщиной... такого характера. Чего я боялась за него, то и случилось: вы не могли его полюбить, измучили его и кинули. Вы потому его не могли любить, что слишком горды... нет, не горды, я ошиблась, а потому, что вы тщеславны... даже и не это: вы себялюбивы до... сумасшествия, чему доказательством служат и ваши письма ко мне. Вы его, такого простого, не могли полюбить, и даже, может быть, про себя презирали и смеялись над ним, могли полюбить только один свой позор и беспрерывную мысль о том, что вы опозорены и что вас оскорбили. Будь у вас меньше позору или не будь его вовсе, вы были бы несчастнее... (Аглая с наслаждением выговаривала эти слишком уж поспешно выскакивавшие, но давно уже приготовленные и обдуманные слова, тогда еще обдуманные, когда и во сне не представлялось теперешнего свидания; она ядовитым взглядом следила за эффектом их на искаженном от волнения лице Настасьи Филипповны). Вы помните, — продолжала она, — тогда он написал мне письмо; он говорит, что вы про это письмо знаете и даже читали его? По этому письму я всё поняла, и верно поняла; он недавно мне подтвердил это сам, то есть всё, что я теперь вам говорю, слово в слово даже. После письма я стала ждать. Я угадала, что вы должны приехать сюда, потому что вам нельзя же быть без Петербурга: вы еще слишком молоды и хороши собой для провинции... Впрочем, это тоже не мои слова, — прибавила она, ужасно покраснев, и с этой минуты краска уже не сходила с ее лица, вплоть до самого окончания речи. — Когда я увидала опять князя, мне стало ужасно за него больно и обидно. Не смейтесь; если вы будете смеяться, то вы недостойны это понять...

[¶77] “Surely you see that I am not laughing,” said Nastasia, sadly and sternly.

> Russian: — Вы видите, что я не смеюсь, — грустно и строго проговорила Настасья Филипповна.

[¶78] “However, it’s all the same to me; laugh or not, just as you please. When I asked him about you, he told me that he had long since ceased to love you, that the very recollection of you was a torture to him, but that he was sorry for you; and that when he thought of you his heart was pierced. I ought to tell you that I never in my life met a man anything like him for noble simplicity of mind and for boundless trustfulness. I guessed that anyone who liked could deceive him, and that he would immediately forgive anyone who did deceive him; and it was for this that I grew to love him—”

> Russian: — Впрочем, мне всё равно, смейтесь, как вам угодно. Когда я стала его спрашивать сама, он мне сказал, что давно уже вас не любит, что даже воспоминание о вас ему мучительно, но что ему вас жаль и что когда он припоминает о вас, то его сердце точно «пронзено навеки». Я вам должна еще сказать, что я ни одного человека не встречала в жизни подобного ему по благородному простодушию и безграничной доверчивости. Я догадалась после его слов, что всякий, кто захочет, тот и может его обмануть, и кто бы ни обманул его, он потом всякому простит, и вот за это-то я его и полюбила...

[¶79] Aglaya paused for a moment, as though suddenly brought up in astonishment that she could have said these words, but at the same time a great pride shone in her eyes, like a defiant assertion that it would not matter to her if “this woman” laughed in her face for the admission just made.

> Russian: Аглая остановилась на мгновение, как бы пораженная, как бы самой себе не веря, что она могла выговорить такое слово; но в то же время почти беспредельная гордость засверкала в ее взгляде; казалось, ей теперь было уже всё равно, хотя бы даже «эта женщина» засмеялась сейчас над вырвавшимся у нее признанием.

[¶80] “I have told you all now, and of course you understand what I wish of you.”

> Russian: — Я вам всё сказала, и, уж конечно, вы теперь поняли, чего я от вас хочу?

[¶81] “Perhaps I do; but tell me yourself,” said Nastasia Philipovna, quietly.

> Russian: — Может быть, и поняла; но скажите сами, — тихо ответила Настасья Филипповна.

[¶82] Aglaya flushed up angrily.

> Russian: Гнев загорелся в лице Аглаи.

[¶83] “I wished to find out from you,” she said, firmly, “by what right you dare to meddle with his feelings for me? By what right you dared send me those letters? By what right do you continually remind both me and him that you love him, after you yourself threw him over and ran away from him in so insulting and shameful a way?”

> Russian: — Я хотела от вас узнать, — твердо и раздельно произнесла она, — по какому праву вы вмешиваетесь в его чувства ко мне? По какому праву вы осмелились ко мне писать письма? По какому праву вы заявляете поминутно, ему и мне, что вы его любите, после того как сами же его кинули и от него с такою обидой и... позором убежали?

[¶84] “I never told either him or you that I loved him!” replied Nastasia Philipovna, with an effort. “And—and I did run away from him—you are right there,” she added, scarcely audibly.

> Russian: — Я не заявляла ни ему, ни вам, что его люблю, — с усилием выговорила Настасья Филипповна, — и... вы правы, я от него убежал а... — прибавила она едва слышно.

[¶85] “Never told either him or me?” cried Aglaya. “How about your letters? Who asked you to try to persuade me to marry him? Was not that a declaration from you? Why do you force yourself upon us in this way? I confess I thought at first that you were anxious to arouse an aversion for him in my heart by your meddling, in order that I might give him up; and it was only afterwards that I guessed the truth. You imagined that you were doing an heroic action! How could you spare any love for him, when you love your own vanity to such an extent? Why could you not simply go away from here, instead of writing me those absurd letters? Why do you not _now_ marry that generous man who loves you, and has done you the honour of offering you his hand? It is plain enough why; if you marry Rogojin you lose your grievance; you will have nothing more to complain of. You will be receiving too much honour. Evgenie Pavlovitch was saying the other day that you had read too many poems and are too well educated for—your position; and that you live in idleness. Add to this your vanity, and, there you have reason enough—”

> Russian: — Как не заявляли «ни ему, ни мне»? — вскричала Аглая. — А письма-то ваши? Кто вас просил нас сватать и меня уговаривать идти за него? Разве это не заявление? Зачем вы к нам напрашиваетесь? Я сначала было подумала, что вы хотите, напротив, отвращение во мне к нему поселить тем, что к нам замешались, и чтоб я его бросила, и потом только догадалась, в чем дело: вам просто вообразилось, что вы высокий подвиг делаете всеми этими кривляниями... Ну могли ли вы его любить, если так любите свое тщеславие? Зачем вы просто не уехали отсюда, вместо того чтобы мне смешные письма писать? Зачем вы не выходите теперь за благородного человека, который вас так любит и сделал вам честь, предложив свою руку? Слишком ясно зачем: выйдете за Рогожина, какая же тогда обида останется? Даже слишком уж много чести получите! Про вас Евгений Павлыч сказал, что вы слишком много поэм прочли и «слишком много образованны для вашего... положения»; что вы книжная женщина и белоручка; прибавьте ваше тщеславие, вот и все ваши причины...

[¶86] “And do you not live in idleness?”

> Russian: — А вы не белоручка?

[¶87] Things had come to this unexpected point too quickly. Unexpected because Nastasia Philipovna, on her way to Pavlofsk, had thought and considered a good deal, and had expected something different, though perhaps not altogether good, from this interview; but Aglaya had been carried away by her own outburst, just as a rolling stone gathers impetus as it careers downhill, and could not restrain herself in the satisfaction of revenge. It was strange, Nastasia Philipovna felt, to see Aglaya like this. She gazed at her, and could hardly believe her eyes and ears for a moment or two. Whether she were a woman who had read too many poems, as Evgenie Pavlovitch supposed, or whether she were mad, as the prince had assured Aglaya, at all events, this was a woman who, in spite of her occasionally cynical and audacious manner, was far more refined and trustful and sensitive than appeared. There was a certain amount of romantic dreaminess and caprice in her, but with the fantastic was mingled much that was strong and deep. The prince realized this, and great suffering expressed itself in his face. Aglaya observed it, and trembled with anger.

> Russian: Слишком поспешно, слишком обнаженно дошло дело до такой неожиданной точки, неожиданной, потому что Настасья Филипповна, отправляясь в Павловск, еще мечтала о чем-то, хотя, конечно, предполагала скорее дурное, чем хорошее; Аглая же решительно была увлечена порывом в одну минуту, точно падала с горы, и не могла удержаться пред ужасным наслаждением мщения. Настасье Филипповне даже странно было так увидеть Аглаю; она смотрела на нее, и точно себе не верила, и решительно не нашлась в первое мгновение. Была ли она женщина, прочитавшая много поэм, как предположил Евгений Павлович, или просто была сумасшедшая, как уверен был князь, во всяком случае эта женщина, — иногда с такими циническими и дерзкими приемами, — на самом деле была гораздо стыдливее, нежнее и доверчивее, чем бы можно было о ней заключить. Правда, в ней было много книжного, мечтательного, затворившегося в себе и фантастического, но зато сильного и глубокого... Князь понимал это; страдание выразилось в лице его. Аглая это заметила и задрожала от ненависти.

[¶88] “How dare you speak so to me?” she said, with a haughtiness which was quite indescribable, replying to Nastasia’s last remark.

> Russian: — Как вы смеете так обращаться ко мне? — проговорила она с невыразимым высокомерием, отвечая на замечание Настасьи Филипповны.

[¶89] “You must have misunderstood what I said,” said Nastasia, in some surprise. “If you wished to preserve your good name, why did you not give up your—your ‘guardian,’ Totski, without all that theatrical posturing?” said Aglaya, suddenly a propos of nothing.

> Russian: — Вы, вероятно, ослышались, — удивилась Настасья Филипповна. — Как обращалась я к вам? — Если вы хотели быть честною женщиной, так отчего вы не бросили тогда вашего обольстителя, Тоцкого, просто... без театральных представлений? — сказала вдруг Аглая ни с того ни с сего.

[¶90] “What do you know of my position, that you dare to judge me?” cried Nastasia, quivering with rage, and growing terribly white.

> Russian: — Что вы знаете о моем положении, чтобы сметь судить меня? — вздрогнула Настасья Филипповна, ужасно побледнев.

[¶91] “I know this much, that you did not go out to honest work, but went away with a rich man, Rogojin, in order to pose as a fallen angel. I don’t wonder that Totski was nearly driven to suicide by such a fallen angel.”

> Russian: — Знаю то, что вы не пошли работать, а ушли с богачом Рогожиным, чтобы падшего ангела из себя представить. Не удивляюсь, что Тоцкий от падшего ангела застрелиться хотел!

[¶92] “Silence!” cried Nastasia Philipovna. “You are about as fit to understand me as the housemaid here, who bore witness against her lover in court the other day. She would understand me better than you do.”

> Russian: — Оставьте! — с отвращением и как бы чрез боль проговорила Настасья Филипповна. — Вы так же меня поняли, как... горничная Дарьи Алексеевны, которая с женихом своим намедни у мирового судилась. Та бы лучше вас поняла...

[¶93] “Probably an honest girl living by her own toil. Why do you speak of a housemaid so contemptuously?”

> Russian: — Вероятно, честная девушка и живет своим трудом. Почему вы-то с таким презрением относитесь к горничной?

[¶94] “I do not despise toil; I despise you when you speak of toil.”

> Russian: — Я не к труду с презрением отношусь, а к вам, когда вы об труде говорите.

[¶95] “If you had cared to be an honest woman, you would have gone out as a laundress.”

> Russian: — Захотела быть честною, так в прачки бы шла.

[¶96] Both had risen, and were gazing at one another with pallid faces.

> Russian: Обе поднялись и бледные смотрели друг на друга.

[¶97] “Aglaya, don’t! This is unfair,” cried the prince, deeply distressed. Rogojin was not smiling now; he sat and listened with folded arms, and lips tight compressed.

> Russian: — Аглая, остановитесь! Ведь это несправедливо, — вскричал князь как потерянный. Рогожин уже не улыбался, но слушал, сжав губы и скрестив руки.

[¶98] “There, look at her,” cried Nastasia, trembling with passion. “Look at this young lady! And I imagined her an angel! Did you come to me without your governess, Aglaya Ivanovna? Oh, fie, now shall I just tell you why you came here today? Shall I tell you without any embellishments? You came because you were afraid of me!”

> Russian: — Вот, смотрите на нее, — говорила Настасья Филипповна, дрожа от озлобления, — на эту барышню! И я ее за ангела почитала! Вы без гувернантки ко мне пожаловали, Аглая Ивановна?.. А хотите... хотите, я вам скажу сейчас прямо, без прикрас, зачем вы ко мне пожаловали? Струсили, оттого и пожаловали.

[¶99] “Afraid of _you?_” asked Aglaya, beside herself with naive amazement that the other should dare talk to her like this.

> Russian: — Вас струсила? — спросила Аглая, вне себя от наивного и дерзкого изумления, что та смела с нею так заговорить.

[¶100] “Yes, me, of course! Of course you were afraid of me, or you would not have decided to come. You cannot despise one you fear. And to think that I have actually esteemed you up to this very moment! Do you know why you are afraid of me, and what is your object now? You wished to satisfy yourself with your own eyes as to which he loves best, myself or you, because you are fearfully jealous.”

> Russian: — Конечно, меня! Меня боитесь, если решились ко мне прийти. Кого боишься, того не презираешь. И подумать, что я вас уважала, даже до этой самой минуты! А знаете, почему вы боитесь меня и в чем теперь ваша главная цель? Вы хотели сами лично удостовериться: больше ли он меня, чем вас, любит, или нет, потому что вы ужасно ревнуете...

[¶101] “He has told me already that he hates you,” murmured Aglaya, scarcely audibly.

> Russian: — Он мне уже сказал, что вас ненавидит... — едва пролепетала Аглая.

[¶102] “Perhaps, perhaps! I am not worthy of him, I know. But I think you are lying, all the same. He cannot hate me, and he cannot have said so. I am ready to forgive you, in consideration of your position; but I confess I thought better of you. I thought you were wiser, and more beautiful, too; I did, indeed! Well, take your treasure! See, he is gazing at you, he can’t recollect himself. Take him, but on one condition; go away at once, this instant!”

> Russian: — Может быть; может быть, я и не стою его, только... только солгали вы, я думаю! Не может он меня ненавидеть, и не мог он так сказать! Я, впрочем, готова вам простить... во внимание к вашему положению... только все-таки я о вас лучше думала; думала, что вы и умнее, да и получше даже собой, ей-богу!.. Ну, возьмите же ваше сокровище... вот он, на вас глядит, опомниться не может, берите его себе, но под условием: ступайте сейчас же прочь! Сию же минуту!..

[¶103] She fell back into a chair, and burst into tears. But suddenly some new expression blazed in her eyes. She stared fixedly at Aglaya, and rose from her seat.

> Russian: Она упала в кресла и залилась слезами. Но вдруг что-то новое заблистало в глазах ее; она пристально и упорно посмотрела на Аглаю и встала с места:

[¶104] “Or would you like me to bid him, _bid him_, do you hear, _command him_, now, at once, to throw you up, and remain mine for ever? Shall I? He will stay, and he will marry me too, and you shall trot home all alone. Shall I?—shall I say the word?” she screamed like a madwoman, scarcely believing herself that she could really pronounce such wild words.

> Russian: — А хочешь, я сейчас... при-ка-жу, слышишь ли? только ему при-ка-жу, и он тотчас же бросит тебя и останется при мне навсегда, и женится на мне, а ты побежишь домой одна? Хочешь, хочешь? — крикнула она как безумная, может быть почти сама не веря, что могла выговорить такие слова.

[¶105] Aglaya had made for the door in terror, but she stopped at the threshold, and listened. “Shall I turn Rogojin off? Ha! ha! you thought I would marry him for your benefit, did you? Why, I’ll call out _now_, if you like, in your presence, ‘Rogojin, get out!’ and say to the prince, ‘Do you remember what you promised me?’ Heavens! what a fool I have been to humiliate myself before them! Why, prince, you yourself gave me your word that you would marry me whatever happened, and would never abandon me. You said you loved me and would forgive me all, and—and resp—yes, you even said that! I only ran away from you in order to set you free, and now I don’t care to let you go again. Why does she treat me so—so shamefully? I am not a loose woman—ask Rogojin there! He’ll tell you. Will you go again now that she has insulted me, before your eyes, too; turn away from me and lead her away, arm-in-arm? May you be accursed too, for you were the only one I trusted among them all! Go away, Rogojin, I don’t want you,” she continued, blind with fury, and forcing the words out with dry lips and distorted features, evidently not believing a single word of her own tirade, but, at the same time, doing her utmost to prolong the moment of self-deception. The outburst was so terribly violent that the prince thought it would have killed her. “There he is!” she shrieked again, pointing to the prince and addressing Aglaya. “There he is! and if he does not approach me at once and take _me_ and throw you over, then have him for your own—I give him up to you! I don’t want him!”

> Russian: Аглая в испуге бросилась было к дверям, но остановилась в дверях, как бы прикованная, и слушала. — Хочешь, я прогоню Рогожина? Ты думала, что я уж и повенчалась с Рогожиным для твоего удовольствия? Вот сейчас при тебе крикну: «Уйди, Рогожин!», а князю скажу: «Помнишь, что ты обещал?». Господи! Да для чего же я себя так унизила пред ними? Да не ты ли же, князь, меня сам уверял, что пойдешь за мною, что бы ни случилось со мной, и никогда меня не покинешь; что ты меня любишь, и всё мне прощаешь, и меня у... ува... Да, ты и это говорил! И я, чтобы только тебя развязать, от тебя убежала, а теперь не хочу! За что она со мной как с беспутной поступила? Беспутная ли я, спроси у Рогожина, он тебе скажет! Теперь, когда она опозорила меня, да еще в твоих же глазах, и ты от меня отвернешься, а ее под ручку с собой уведешь? Да будь же ты проклят после того за то, что я в тебя одного поверила. Уйди, Рогожин, тебя не нужно! — кричала она почти без памяти, с усилием выпуская слова из груди, с исказившимся лицом и с запекшимися губами, очевидно сама не веря ни на каплю своей фанфаронаде, но в то же время хоть секунду еще желая продлить мгновение и обмануть себя. Порыв был так силен, что, может быть, она бы и умерла, так, по крайней мере, показалось князю. — Вот он, смотри! — прокричала она наконец Аглае, указывая рукой на князя. — Если он сейчас не подойдет ко мне, не возьмет меня и не бросит тебя, то бери же его себе, уступаю, мне его не надо!..

[¶106] Both she and Aglaya stood and waited as though in expectation, and both looked at the prince like madwomen. But he, perhaps, did not understand the full force of this challenge; in fact, it is certain he did not. All he could see was the poor despairing face which, as he had said to Aglaya, “had pierced his heart for ever.” He could bear it no longer, and with a look of entreaty, mingled with reproach, he addressed Aglaya, pointing to Nastasia the while: “How can you?” he murmured; “she is so unhappy.”

> Russian: И она и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе как помешанные смотрели на князя. Но он, может быть, и не понимал всей силы этого вызова, даже наверно можно сказать. Он только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него «пронзено навсегда сердце». Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну: — Разве это возможно! Ведь она... такая несчастная!

[¶107] But he had no time to say another word before Aglaya’s terrible look bereft him of speech. In that look was embodied so dreadful a suffering and so deadly a hatred, that he gave a cry and flew to her; but it was too late. She could not hold out long enough even to witness his movement in her direction. She had hidden her face in her hands, cried once “Oh, my God!” and rushed out of the room. Rogojin followed her to undo the bolts of the door and let her out into the street.

> Russian: Но только это и успел выговорить, онемев под ужасным взглядом Аглаи. В этом взгляде выразилось столько страдания и в то же время бесконечной ненависти, что он всплеснул руками, вскрикнул и бросился к ней, но уже было поздно! Она не перенесла даже и мгновения его колебания, закрыла руками лицо, вскрикнула: «Ах, боже мой!» — и бросилась вон из комнаты, за ней Рогожин, чтоб отомкнуть ей задвижку у дверей на улицу.

[¶108] The prince made a rush after her, but he was caught and held back. The distorted, livid face of Nastasia gazed at him reproachfully, and her blue lips whispered:

> Russian: Побежал и князь, но на пороге обхватили его руками. Убитое, искаженное лицо Настасьи Филипповны глядело на него в упор, и посиневшие губы шевелились, спрашивая:

[¶109] “What? Would you go to her—to her?”

> Russian: — За ней? За ней?..

[¶110] She fell senseless into his arms. He raised her, carried her into the room, placed her in an arm-chair, and stood over her, stupefied. On the table stood a tumbler of water. Rogojin, who now returned, took this and sprinkled a little in her face. She opened her eyes, but for a moment she understood nothing. Suddenly she looked around, shuddered, gave a loud cry, and threw herself in the prince’s arms.

> Russian: Она упала без чувств ему на руки. Он поднял ее, внес в комнату, положил в кресла и стал над ней в тупом ожидании. На столике стоял стакан с водой; воротившийся Рогожин схватил его и брызнул ей в лицо воды; она открыла глаза и с минуту ничего не понимала; но вдруг осмотрелась, вздрогнула, вскрикнула и бросилась к князю.

[¶111] “Mine, mine!” she cried. “Has the proud young lady gone? Ha, ha, ha!” she laughed hysterically. “And I had given him up to her! Why—why did I? Mad—mad! Get away, Rogojin! Ha, ha, ha!”

> Russian: — Мой! Мой! — вскричала она. — Ушла гордая барышня? Ха-ха-ха! — смеялась она в истерике, — ха-ха-ха! Я его этой барышне отдавала! Да зачем? Для чего? Сумасшедшая! Сумасшедшая!.. Поди прочь, Рогожин, ха-ха-ха!

[¶112] Rogojin stared intently at them; then he took his hat, and without a word, left the room. A few moments later, the prince was seated by Nastasia on the sofa, gazing into her eyes and stroking her face and hair, as he would a little child’s. He laughed when she laughed, and was ready to cry when she cried. He did not speak, but listened to her excited, disconnected chatter, hardly understanding a word of it the while. No sooner did he detect the slightest appearance of complaining, or weeping, or reproaching, than he would smile at her kindly, and begin stroking her hair and her cheeks, soothing and consoling her once more, as if she were a child.

> Russian: Рогожин пристально посмотрел на них, не сказал ни слова, взял свою шляпу и вышел. Чрез десять минут князь сидел подле Настасьи Филипповны, не отрываясь смотрел на нее и гладил ее по головке и по лицу обеими руками, как малое дитя. Он хохотал на ее хохот и готов был плакать на ее слезы. Он ничего не говорил, но пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и бессвязный лепет, вряд ли понимал что-нибудь, но тихо улыбался, и чуть только ему казалось, что она начинала опять тосковать или плакать, упрекать или жаловаться, тотчас же начинал ее опять гладить по головке и нежно водить руками по ее щекам, утешая и уговаривая ее, как ребенка.

## 47. Part Four · Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/47/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/47/#p-N

[¶0] A fortnight had passed since the events recorded in the last chapter, and the position of the actors in our story had become so changed that it is almost impossible for us to continue the tale without some few explanations. Yet we feel that we ought to limit ourselves to the simple record of facts, without much attempt at explanation, for a very patent reason: because we ourselves have the greatest possible difficulty in accounting for the facts to be recorded. Such a statement on our part may appear strange to the reader. How is anyone to tell a story which he cannot understand himself? In order to keep clear of a false position, we had perhaps better give an example of what we mean; and probably the intelligent reader will soon understand the difficulty. More especially are we inclined to take this course since the example will constitute a distinct march forward of our story, and will not hinder the progress of the events remaining to be recorded.

> Russian: Прошло две недели после события, рассказанного в последней главе, и положение действующих лиц нашего рассказа до того изменилось, что нам чрезвычайно трудно приступать к продолжению без особых объяснений. И однако, мы чувствуем, что должны ограничиться простым изложением фактов, по возможности без особых объяснений, и по весьма простой причине: потому что сами, во многих случаях, затрудняемся объяснить происшедшее. Такое предуведомление с нашей стороны должно показаться весьма странным и неясным читателю: как рассказывать то, о чем не имеешь ни ясного понятия, ни личного мнения? Чтобы не ставить себя еще в более фальшивое положение, лучше постараемся объясниться на примере, и, может быть, благосклонный читатель поймет, в чем именно мы затрудняемся, тем более что этот пример не будет отступлением, а, напротив, прямым и непосредственным продолжением рассказа.

[¶1] During the next fortnight—that is, through the early part of July—the history of our hero was circulated in the form of strange, diverting, most unlikely-sounding stories, which passed from mouth to mouth, through the streets and villas adjoining those inhabited by Lebedeff, Ptitsin, Nastasia Philipovna and the Epanchins; in fact, pretty well through the whole town and its environs. All society—both the inhabitants of the place and those who came down of an evening for the music—had got hold of one and the same story, in a thousand varieties of detail—as to how a certain young prince had raised a terrible scandal in a most respectable household, had thrown over a daughter of the family, to whom he was engaged, and had been captured by a woman of shady reputation whom he was determined to marry at once—breaking off all old ties for the satisfaction of his insane idea; and, in spite of the public indignation roused by his action, the marriage was to take place in Pavlofsk openly and publicly, and the prince had announced his intention of going through with it with head erect and looking the whole world in the face. The story was so artfully adorned with scandalous details, and persons of so great eminence and importance were apparently mixed up in it, while, at the same time, the evidence was so circumstantial, that it was no wonder the matter gave food for plenty of curiosity and gossip. According to the reports of the most talented gossip-mongers—those who, in every class of society, are always in haste to explain every event to their neighbours—the young gentleman concerned was of good family—a prince—fairly rich—weak of intellect, but a democrat and a dabbler in the Nihilism of the period, as exposed by Mr. Turgenieff. He could hardly talk Russian, but had fallen in love with one of the Miss Epanchins, and his suit met with so much encouragement that he had been received in the house as the recognized bridegroom-to-be of the young lady. But like the Frenchman of whom the story is told that he studied for holy orders, took all the oaths, was ordained priest, and next morning wrote to his bishop informing him that, as he did not believe in God and considered it wrong to deceive the people and live upon their pockets, he begged to surrender the orders conferred upon him the day before, and to inform his lordship that he was sending this letter to the public press,—like this Frenchman, the prince played a false game. It was rumoured that he had purposely waited for the solemn occasion of a large evening party at the house of his future bride, at which he was introduced to several eminent persons, in order publicly to make known his ideas and opinions, and thereby insult the “big-wigs,” and to throw over his bride as offensively as possible; and that, resisting the servants who were told off to turn him out of the house, he had seized and thrown down a magnificent china vase. As a characteristic addition to the above, it was currently reported that the young prince really loved the lady to whom he was engaged, and had thrown her over out of purely Nihilistic motives, with the intention of giving himself the satisfaction of marrying a fallen woman in the face of all the world, thereby publishing his opinion that there is no distinction between virtuous and disreputable women, but that all women are alike, free; and a “fallen” woman, indeed, somewhat superior to a virtuous one. It was declared that he believed in no classes or anything else, excepting “the woman question.” All this looked likely enough, and was accepted as fact by most of the inhabitants of the place, especially as it was borne out, more or less, by daily occurrences. Of course much was said that could not be determined absolutely. For instance, it was reported that the poor girl had so loved her future husband that she had followed him to the house of the other woman, the day after she had been thrown over; others said that he had insisted on her coming, himself, in order to shame and insult her by his taunts and Nihilistic confessions when she reached the house. However all these things might be, the public interest in the matter grew daily, especially as it became clear that the scandalous wedding was undoubtedly to take place.

> Russian: Две недели спустя, то есть уже в начале июля, и в продолжение этих двух недель история нашего героя, и особенно последнее приключение этой истории, обращаются в странный, весьма увеселительный, почти невероятный и в то же время почти наглядный анекдот, распространяющийся мало-помалу по всем улицам, соседним с дачами Лебедева, Птицына, Дарьи Алексеевны, Епанчиных, короче сказать, почти по всему городу и даже по окрестностям его. Почти всё общество — туземцы, дачники, приезжающие на музыку, — все принялись рассказывать одну и ту же историю, на тысячу разных вариаций, о том, как один князь, произведя скандал в честном и известном доме и отказавшись от девицы из этого дома, уже невесты своей, увлекся известною лореткой, порвал все прежние связи и, несмотря ни на что, несмотря на угрозы, несмотря на всеобщее негодование публики, намеревается обвенчаться на днях с опозоренною женщиной, здесь же в Павловске, открыто, публично, подняв голову и смотря всем прямо в глаза. Анекдот до того становился изукрашен скандалами, до того много вмешано было в него известных и значительных лиц, до того придано было ему разных фантастических и загадочных оттенков, а с другой стороны, он представлялся в таких неопровержимых и наглядных фактах, что всеобщее любопытство и сплетни были, конечно, очень извинительны. Самое тонкое, хитрое и в то же время правдоподобное толкование оставалось за несколькими серьезными сплетниками из того слоя разумных людей, которые всегда, в каждом обществе, спешат прежде всего уяснить другим событие, в чем находят свое призвание, а нередко и утешение. По их толкованию, молодой человек, хорошей фамилии, князь, почти богатый, дурачок, но демократ и помешавшийся на современном нигилизме, обнаруженном господином Тургеневым, почти не умеющий говорить по-русски, влюбился в дочь генерала Епанчина и достиг того, что его приняли в доме как жениха. Но подобно тому французу-семинаристу, о котором только что напечатан был анекдот и который нарочно допустил посвятить себя в сан священника, нарочно сам просил этого посвящения, исполнил все обряды, все поклонения, лобызания, клятвы и пр., чтобы на другой же день публично объявить письмом своему епископу, что он, не веруя в бога, считает бесчестным обманывать народ и кормиться от него даром, а потому слагает с себя вчерашний сан, а письмо свое печатает в либеральных газетах, — подобно этому атеисту сфальшивил будто бы в своем роде и князь. Рассказывали, будто он нарочно ждал торжественного званого вечера у родителей своей невесты, на котором он был представлен весьма многим значительным лицам, чтобы вслух и при всех заявить свой образ мыслей, обругать почтенных сановников, отказаться от своей невесты", публично и с оскорблением, и, сопротивляясь выводившим его слугам, разбить прекрасную китайскую вазу. К этому прибавляли, в виде современной характеристики нравов, что бестолковый молодой человек действительно любил свою невесту, генеральскую дочь, но отказался от нее единственно из нигилизма и ради предстоящего скандала, чтобы не отказать себе в удовольствии жениться пред всем светом на потерянной женщине и тем доказать, что в его убеждении нет ни потерянных, ни добродетельных женщин, а есть только одна свободная женщина; что он в светское и старое разделение не верит, а верует в один только «женский вопрос». Что, наконец, потерянная женщина, в глазах его, даже еще несколько выше, чем непотерянная. Это объяснение показалось весьма вероятным и было принято большинством дачников, тем более что подтверждалось ежедневными фактами. Правда, множество вещей оставались неразъясненными: рассказывали, что бедная девушка до того любила своего жениха, по некоторым — «обольстителя», что прибежала к нему на другой же день, как он ее бросил и когда он сидел у своей любовницы; другие уверяли, напротив, что она им же была нарочно завлечена к любовнице, единственно из нигилизма, то есть для срама и оскорбления. Как бы то ни было, а интерес события возрастал ежедневно, тем более что не оставалось ни малейшего сомнения в том, что скандальная свадьба действительно совершится.

[¶2] So that if our readers were to ask an explanation, not of the wild reports about the prince’s Nihilistic opinions, but simply as to how such a marriage could possibly satisfy his real aspirations, or as to the spiritual condition of our hero at this time, we confess that we should have great difficulty in giving the required information. All we know is, that the marriage really was arranged, and that the prince had commissioned Lebedeff and Keller to look after all the necessary business connected with it; that he had requested them to spare no expense; that Nastasia herself was hurrying on the wedding; that Keller was to be the prince’s best man, at his own earnest request; and that Burdovsky was to give Nastasia away, to his great delight. The wedding was to take place before the middle of July. But, besides the above, we are cognizant of certain other undoubted facts, which puzzle us a good deal because they seem flatly to contradict the foregoing. We suspect, for instance, that having commissioned Lebedeff and the others, as above, the prince immediately forgot all about masters of ceremonies and even the ceremony itself; and we feel quite certain that in making these arrangements he did so in order that he might absolutely escape all thought of the wedding, and even forget its approach if he could, by detailing all business concerning it to others. What did he think of all this time, then? What did he wish for? There is no doubt that he was a perfectly free agent all through, and that as far as Nastasia was concerned, there was no force of any kind brought to bear on him. Nastasia wished for a speedy marriage, true!—but the prince agreed at once to her proposals; he agreed, in fact, so casually that anyone might suppose he was but acceding to the most simple and ordinary suggestion. There are many strange circumstances such as this before us; but in our opinion they do but deepen the mystery, and do not in the smallest degree help us to understand the case.

> Russian: И вот; если бы спросили у нас разъяснения, — не насчет нигилистических оттенков события, а просто лишь насчет того, в какой степени удовлетворяет назначенная свадьба действительным желаниям князя, в чем именно состоят в настоящую минуту эти желания, как именно определить состояние духа нашего героя в настоящий момент и пр,. и пр. в этом же роде, — то мы, признаемся, были бы в большом затруднении ответить. Мы знаем только одно, что свадьба назначена действительно и что сам князь уполномочил Лебедева, Келлера и какого-то знакомого Лебедева, которого тот представил князю на этот случай, принять на себя все хлопоты по этому делу, как церковные, так и хозяйственные; что денег велено было не жалеть, что торопила и настаивала на свадьбе Настасья Филипповна; что шафером князя назначен был Келлер, по собственной его пламенной просьбе, а к Настасье Филипповне — Бурдовский, принявший это назначение с восторгом, и что день свадьбы назначен был в начале июля. Но кроме этих, весьма точных, обстоятельств, нам известны и еще некоторые факты, которые решительно нас сбивают с толку, именно потому, что противоречат с предыдущими. Мы крепко подозреваем, например, что, уполномочив Лебедева и прочих принять на себя все хлопоты, князь чуть ли не забыл в тот же самый день, что у него есть и церемониймейстер, и шафера, и свадьба, и что если он и распорядился поскорее, передав другим хлопоты, то единственно для того, чтоб уж самому и не думать об этом и даже, может быть, поскорее забыть об этом. О чем же думал он сам в таком случае, о чем хотел помнить и к чему стремился? Сомнения нет тоже, что тут не было над ним никакого насилия (со стороны, например, Настасьи Филипповны), что Настасья Филипповна действительно непременно пожелала скорей свадьбы и что она свадьбу выдумала, а вовсе не князь; но князь согласился свободно; даже как-то рассеянно и вроде того, как если бы попросили у него какую-нибудь довольно обыкновенную вещь. Таких странных фактов пред нами очень много, но они не только не разъясняют, а, по нашему мнению, даже затемняют истолкование дела, сколько бы их ни приводили; но, однако, представим еще пример.

[¶3] However, let us take one more example. Thus, we know for a fact that during the whole of this fortnight the prince spent all his days and evenings with Nastasia; he walked with her, drove with her; he began to be restless whenever he passed an hour without seeing her—in fact, to all appearances, he sincerely loved her. He would listen to her for hours at a time with a quiet smile on his face, scarcely saying a word himself. And yet we know, equally certainly, that during this period he several times set off, suddenly, to the Epanchins’, not concealing the fact from Nastasia Philipovna, and driving the latter to absolute despair. We know also that he was not received at the Epanchins’ so long as they remained at Pavlofsk, and that he was not allowed an interview with Aglaya;—but next day he would set off once more on the same errand, apparently quite oblivious of the fact of yesterday’s visit having been a failure,—and, of course, meeting with another refusal. We know, too, that exactly an hour after Aglaya had fled from Nastasia Philipovna’s house on that fateful evening, the prince was at the Epanchins’,—and that his appearance there had been the cause of the greatest consternation and dismay; for Aglaya had not been home, and the family only discovered then, for the first time, that the two of them had been to Nastasia’s house together. It was said that Elizabetha Prokofievna and her daughters had there and then denounced the prince in the strongest terms, and had refused any further acquaintance and friendship with him; their rage and denunciations being redoubled when Varia Ardalionovna suddenly arrived and stated that Aglaya had been at her house in a terrible state of mind for the last hour, and that she refused to come home. This last item of news, which disturbed Lizabetha Prokofievna more than anything else, was perfectly true. On leaving Nastasia’s, Aglaya had felt that she would rather die than face her people, and had therefore gone straight to Nina Alexandrovna’s. On receiving the news, Lizabetha and her daughters and the general all rushed off to Aglaya, followed by Prince Lef Nicolaievitch—undeterred by his recent dismissal; but through Varia he was refused a sight of Aglaya here also. The end of the episode was that when Aglaya saw her mother and sisters crying over her and not uttering a word of reproach, she had flung herself into their arms and gone straight home with them. It was said that Gania managed to make a fool of himself even on this occasion; for, finding himself alone with Aglaya for a minute or two when Varia had gone to the Epanchins’, he had thought it a fitting opportunity to make a declaration of his love, and on hearing this Aglaya, in spite of her state of mind at the time, had suddenly burst out laughing, and had put a strange question to him. She asked him whether he would consent to hold his finger to a lighted candle in proof of his devotion! Gania—it was said—looked so comically bewildered that Aglaya had almost laughed herself into hysterics, and had rushed out of the room and upstairs,—where her parents had found her. Hippolyte told the prince this last story, sending for him on purpose. When Muishkin heard about the candle and Gania’s finger he had laughed so that he had quite astonished Hippolyte,—and then shuddered and burst into tears. The prince’s condition during those days was strange and perturbed. Hippolyte plainly declared that he thought he was out of his mind;—this, however, was hardly to be relied upon.

> Russian: Так, нам совершенно известно, что в продолжение этих двух недель князь целые дни и вечера проводил вместе с Настасьей Филипповной; что она брала его с собой на прогулки, на музыку; что он разъезжал с нею каждый день в коляске; что он начинал беспокоиться о ней, если только час не видел ее (стало быть, по всем признакам, любил ее искренно); что слушал ее с тихою и кроткою улыбкой, о чем бы она ему ни говорила, по целым часам, и сам ничего почти не говоря. Но мы знаем также, что он в эти же дни, несколько раз и даже много паз, вдруг отправлялся к Епанчиным, не скрывая этого от Настасьи Филипповны, отчего та приходила чуть не в отчаяние. Мы знаем, что у Епанчиных, пока они оставались в Павловске, его не принимали, в свидании с Аглаей Ивановной ему постоянно отказывали; что он уходил ни слова не говоря, а на другой же день шел к ним опять, как бы совершенно позабыв о вчерашнем отказе, и, разумеется, получал новый отказ. Нам известно также, что час спустя после того, как Аглая Ивановна выбежала от Настасьи Филипповны, а может даже и раньше часу, князь уже был у Епанчиных, конечно в уверенности найти там Аглаю, и что появление его у Епанчиных произвело тогда чрезвычайное смущение и страх в доме, потому что Аглая домой еще не возвратилась и от него только в первый раз и услышали, что она уходила с ним к Настасье Филипповне. Рассказывали, что Лизавета Прокофьевна, дочери и даже князь Щ. обошлись тогда с князем чрезвычайно жестко, неприязненно и что тогда же и отказали ему, в горячих выражениях, и в знакомстве и в дружбе, особенно когда Варвара Ардалионовна вдруг явилась к Лизавете Прокофьевне и объявила, что Аглая Ивановна уже с час как у ней в доме, в положении ужасном, и домой, кажется, идти не хочет. Это последнее известие поразило Лизавету Прокофьевну более всего и было совершенно справедливо: выйдя от Настасьи Филипповны, Аглая действительно скорей согласилась бы умереть, чем показаться теперь на глаза своим домашним, и потому кинулась к Нине Александровне. Варвара же Ардалионовна тотчас нашла с своей стороны необходимым уведомить обо всем этом, нимало не медля, Лизавету Прокофьевну. И мать и дочери, все тотчас же бросились к Нине Александровне, за ними сам отец семейства, Иван Федорович, только что явившийся домой; за ними же поплелся и князь Лев Николаевич, несмотря на изгнание и жесткие слова; но, по распоряжению Варвары Ардалионовны, его и там не пустили к Аглае. Дело кончилось, впрочем, тем, что когда Аглая увидала мать и сестер, плачущих над нею и нисколько ее не упрекающих, то бросилась к ним в объятия и тотчас же воротилась с ними домой. Рассказывали, хотя слухи были и не совершенно точные, что Гавриле Ардалионовичу и тут ужасно не посчастливилось; что, улучив время, когда Варвара Ардалионовна бегала к Лизавете Прокофьевне, он, наедине с Аглаей, вздумал было заговорить о любви своей; что, слушая его, Аглая, несмотря на всю свою тоску и слезы, вдруг расхохоталась и вдруг предложила ему странный вопрос: сожжет ли он, в доказательство своей любви, свой палец сейчас же на свечке? Гаврила Ардалионович был, говорили, ошеломлен предложением и до того не нашелся, выразил до того чрезвычайное недоумение в своем лице, что Аглая расхохоталась на него как в истерике и убежала от него наверх к Нине Александровне, где уже и нашли ее родители. Этот анекдот дошел до князя чрез Ипполита, на другой день. Уже не встававший с постели Ипполит нарочно послал за князем, чтобы передать ему это известие. Как дошел до Ипполита этот слух, нам неизвестно, но когда и князь услышал о свечке и о пальце, то рассмеялся так, что даже удивил Ипполита; потом вдруг задрожал и залился слезами... Вообще он был в эти дни в большом беспокойстве и в необыкновенном смущении, неопределенном и мучительном. Ипполит утверждал прямо, что находит его не в своем уме; но этого еще никак нельзя было сказать утвердительно.

[¶4] Offering all these facts to our readers and refusing to explain them, we do not for a moment desire to justify our hero’s conduct. On the contrary, we are quite prepared to feel our share of the indignation which his behaviour aroused in the hearts of his friends. Even Vera Lebedeff was angry with him for a while; so was Colia; so was Keller, until he was selected for best man; so was Lebedeff himself,—who began to intrigue against him out of pure irritation;—but of this anon. In fact we are in full accord with certain forcible words spoken to the prince by Evgenie Pavlovitch, quite unceremoniously, during the course of a friendly conversation, six or seven days after the events at Nastasia Philipovna’s house. We may remark here that not only the Epanchins themselves, but all who had anything to do with them, thought it right to break with the prince in consequence of his conduct. Prince S. even went so far as to turn away and cut him dead in the street. But Evgenie Pavlovitch was not afraid to compromise himself by paying the prince a visit, and did so, in spite of the fact that he had recommenced to visit at the Epanchins’, where he was received with redoubled hospitality and kindness after the temporary estrangement. Evgenie called upon the prince the day after that on which the Epanchins left Pavlofsk. He knew of all the current rumours,—in fact, he had probably contributed to them himself. The prince was delighted to see him, and immediately began to speak of the Epanchins;—which simple and straightforward opening quite took Evgenie’s fancy, so that he melted at once, and plunged _in medias res_ without ceremony.

> Russian: Представляя все эти факты и отказываясь их объяснить, мы вовсе не желаем оправдать нашего героя в глазах наших читателей. Мало того, мы вполне готовы разделить и самое негодование, которое он возбудил к себе даже в друзьях своих. Даже Вера Лебедева некоторое время негодовала на него; даже Коля негодовал; негодовал даже Келлер, до того времени как выбран был в шафера, не говоря уже о самом Лебедеве, который даже начал интриговать против князя, и тоже от негодования, и даже весьма искреннего. Но об этом мы скажем после. Вообще же мы вполне и в высшей степени сочувствуем некоторым, весьма сильным и даже глубоким по своей психологии словам Евгения Павловича, которые тот прямо и без церемонии высказал князю в дружеском разговоре, на шестой или на седьмой день после события у Настасьи Филипповны. Заметим кстати, что не только сами Епанчины, но и все, принадлежавшие прямо или косвенно к дому Епанчиных, нашли нужным совершенно порвать с князем всякие отношения. Князь Щ., например, даже отвернулся, встретив князя, и не отдал ему поклона. Но Евгений Павлович не побоялся скомпрометировать себя, посетив князя, несмотря на то что опять стал бывать у Епанчиных каждый день и был принят даже с видимым усилением радушия. Он пришел к князю ровно на другой день после выезда всех Епанчиных из Павловска. Входя, он уже знал обо всех распространившихся в публике слухах, даже, может, и сам им отчасти способствовал. Князь ему ужасно обрадовался и тотчас же заговорил об Епанчиных; такое простодушное и прямое начало совершенно развязало и Евгения Павловича, так что и он без обиняков приступил прямо к делу.

[¶5] The prince did not know, up to this, that the Epanchins had left the place. He grew very pale on hearing the news; but a moment later he nodded his head, and said thoughtfully: “I knew it was bound to be so.” Then he added quickly: “Where have they gone to?”

> Russian: Князь еще и не знал, что Епанчины выехали; он был поражен, побледнел; но чрез минуту покачал головой, в смущении и в раздумье, и сознался, что «так и должно было быть»; затем быстро осведомился, «куда же выехали?».

[¶6] Evgenie meanwhile observed him attentively, and the rapidity of the questions, their simplicity, the prince’s candour, and at the same time, his evident perplexity and mental agitation, surprised him considerably. However, he told Muishkin all he could, kindly and in detail. The prince hardly knew anything, for this was the first informant from the household whom he had met since the estrangement. Evgenie reported that Aglaya had been really ill, and that for two nights she had not slept at all, owing to high fever; that now she was better and out of serious danger, but still in a nervous, hysterical state. “It’s a good thing that there is peace in the house, at all events,” he continued. “They never utter a hint about the past, not only in Aglaya’s presence, but even among themselves. The old people are talking of a trip abroad in the autumn, immediately after Adelaida’s wedding; Aglaya received the news in silence.” Evgenie himself was very likely going abroad also; so were Prince S. and his wife, if affairs allowed of it; the general was to stay at home. They were all at their estate of Colmina now, about twenty miles or so from St. Petersburg. Princess Bielokonski had not returned to Moscow yet, and was apparently staying on for reasons of her own. Lizabetha Prokofievna had insisted that it was quite impossible to remain in Pavlofsk after what had happened. Evgenie had told her of all the rumours current in town about the affair; so that there could be no talk of their going to their house on the Yelagin as yet.

> Russian: Евгений Павлович между тем пристально его наблюдал, и всё это, то есть быстрота вопросов, простодушие их, смущение и в то же время какая-то странная откровенность, беспокойство и возбуждение, — всё это немало удивило его. Он, впрочем, любезно и подробно сообщил обо всем князю: тот многого еще не знал, и это был первый вестник из дома. Он подтвердил, что Аглая действительно была больна и трое суток почти напролет не спала все ночи, в жару; что теперь ей легче и она вне всякой опасности, но в положении нервном, истерическом... «Хорошо еще, что в доме полнейший мир! О прошедшем стараются не намекать даже и промежду себя, не только при Аглае, Родители уже переговорили между собой о путешествии за границу, осенью, тотчас после свадьбы Аделаиды; Аглая молча приняла первые заговаривания об этом». Он, Евгений Павлович, тоже, может быть, за границу поедет. Даже князь Щ., может быть, соберется, месяца на два, с Аделаидой, если позволят дела. Сам генерал останется. Переехали все теперь в Колмино, их имение, верстах в двадцати от Петербурга, где поместительный господский дом. Белоконская еще не уезжала в Москву и даже, кажется, нарочно осталась. Лизавета Прокофьевна сильно настаивала на том, что нет возможности оставаться в Павловске после всего происшедшего; он, Евгений Павлович, сообщал ей каждодневно о слухах по городу. На елагинской даче тоже не нашли возможным поселиться.

[¶7] “And in point of fact, prince,” added Evgenie Pavlovitch, “you must allow that they could hardly have stayed here, considering that they knew of all that went on at your place, and in the face of your daily visits to their house, visits which you insisted upon making in spite of their refusal to see you.” “Yes—yes, quite so; you are quite right. I wished to see Aglaya Ivanovna, you know!” said the prince, nodding his head.

> Russian: — Ну, да и в самом деле, — прибавил Евгений Павлович, — согласитесь сами, можно ли выдержать... особенно зная всё, что у вас здесь ежечасно делается, в вашем доме, князь, и после ежедневных ваших посещений _туда,_ несмотря на отказы... — Да, да, да, вы правы, я хотел видеть Аглаю Ивановну... — закачал опять головою князь.

[¶8] “Oh, my dear fellow,” cried Evgenie, warmly, with real sorrow in his voice, “how could you permit all that to come about as it has? Of course, of course, I know it was all so unexpected. I admit that you, only naturally, lost your head, and—and could not stop the foolish girl; that was not in your power. I quite see so much; but you really should have understood how seriously she cared for you. She could not bear to share you with another; and you could bring yourself to throw away and shatter such a treasure! Oh, prince, prince!” “Yes, yes, you are quite right again,” said the poor prince, in anguish of mind. “I was wrong, I know. But it was only Aglaya who looked on Nastasia Philipovna so; no one else did, you know.”

> Russian: — Ах, милый князь, — воскликнул вдруг Евгений Павлович с одушевлением и с грустью, — как могли вы тогда допустить... всё, что произошло? Конечно, конечно, всё это было для вас так неожиданно... Я согласен, что вы должны были потеряться и... не могли же вы остановить безумную девушку, это было не в ваших силах! Но ведь должны же вы были понять, до какой степени серьезно и сильно эта девушка... к вам относилась. Она не захотела делиться с другой, и вы... и вы могли покинуть и разбить такое сокровище! — Да, да, вы правы; да, я виноват, — заговорил опять князь в ужасной тоске, — и знаете: ведь она одна, одна только Аглая смотрела так на Настасью Филипповну... Остальные никто ведь так не смотрели.

[¶9] “But that’s just the worst of it all, don’t you see, that there was absolutely nothing serious about the matter in reality!” cried Evgenie, beside himself: “Excuse me, prince, but I have thought over all this; I have thought a great deal over it; I know all that had happened before; I know all that took place six months since; and I know there was _nothing_ serious about the matter, it was but fancy, smoke, fantasy, distorted by agitation, and only the alarmed jealousy of an absolutely inexperienced girl could possibly have mistaken it for serious reality.”

> Russian: — Да тем-то и возмутительно всё это, что тут и серьезного не было ничего! — вскричал Евгений Павлович, решительно увлекаясь. — Простите меня, князь, но... я... я думал об этом, князь; я много передумал; я знаю всё, что происходило прежде, я знаю всё, что было полгода назад, всё, и — всё это было несерьезно! Всё это было одно только головное увлечение, картина, фантазия, дым, и только одна испуганная ревность совершенно неопытной девушки могла принять это за что-то серьезное!

[¶10] Here Evgenie Pavlovitch quite let himself go, and gave the reins to his indignation. Clearly and reasonably, and with great psychological insight, he drew a picture of the prince’s past relations with Nastasia Philipovna. Evgenie Pavlovitch always had a ready tongue, but on this occasion his eloquence, surprised himself. “From the very beginning,” he said, “you began with a lie; what began with a lie was bound to end with a lie; such is the law of nature. I do not agree, in fact I am angry, when I hear you called an idiot; you are far too intelligent to deserve such an epithet; but you are so far _strange_ as to be unlike others; that you must allow, yourself. Now, I have come to the conclusion that the basis of all that has happened, has been first of all your innate inexperience (remark the expression ‘innate,’ prince). Then follows your unheard-of simplicity of heart; then comes your absolute want of sense of proportion (to this want you have several times confessed); and lastly, a mass, an accumulation, of intellectual convictions which you, in your unexampled honesty of soul, accept unquestionably as also innate and natural and true. Admit, prince, that in your relations with Nastasia Philipovna there has existed, from the very first, something democratic, and the fascination, so to speak, of the ‘woman question’? I know all about that scandalous scene at Nastasia Philipovna’s house when Rogojin brought the money, six months ago. I’ll show you yourself as in a looking-glass, if you like. I know exactly all that went on, in every detail, and why things have turned out as they have. You thirsted, while in Switzerland, for your home-country, for Russia; you read, doubtless, many books about Russia, excellent books, I dare say, but hurtful to _you_; and you arrived here; as it were, on fire with the longing to be of service. Then, on the very day of your arrival, they tell you a sad story of an ill-used woman; they tell _you_, a knight, pure and without reproach, this tale of a poor woman! The same day you actually _see_ her; you are attracted by her beauty, her fantastic, almost demoniacal, beauty—(I admit her beauty, of course). “Add to all this your nervous nature, your epilepsy, and your sudden arrival in a strange town—the day of meetings and of exciting scenes, the day of unexpected acquaintanceships, the day of sudden actions, the day of meeting with the three lovely Epanchin girls, and among them Aglaya—add your fatigue, your excitement; add Nastasia’ s evening party, and the tone of that party, and—what were you to expect of yourself at such a moment as that?”

> Russian: Тут Евгений Павлович, уже совершенно без церемонии, дал волю своему негодованию. Разумно и ясно, и, повторяем, с чрезвычайною даже психологией, развернул он пред князем картину всех бывших собственных отношений князя к Настасье Филипповне. Евгений Павлович и всегда владел даром слова; теперь же достиг даже красноречия. «С самого начала, — провозгласил он, — началось у вас ложью; что ложью началось, то ложью и должно было кончиться; это закон природы. Я не согласен, и даже в негодовании, когда вас, — ну там кто-нибудь, — называют идиотом; вы слишком умны для такого названия; но вы и настолько странны, чтобы не быть, как все люди, согласитесь сами. Я решил, что фундамент всего происшедшего составился, во-первых, из вашей, так сказать, врожденной неопытности (заметьте, князь, это слово: «врожденной»), потом из необычайного вашего простодушия, далее из феноменального отсутствия чувства меры (в чем вы несколько раз уже сознавались сами) — и, наконец, из огромной, наплывной массы головных убеждений, которые вы, со всею необычайною честностью вашею, принимаете до сих пор за убеждения истинные, природные и непосредственные! Согласитесь сами, князь, что в ваши отношения к Настасье Филипповне с самого начала легло нечто _условно-демократическое_(я выражаюсь для краткости), так сказать, обаяние „женского вопроса“ (чтобы выразиться еще короче). Я ведь в точности знаю всю эту странную скандальную сцену, происшедшую у Настасьи Филипповны, когда Рогожин принес свои деньги. Хотите, я разберу вам вас самих как по пальцам, покажу вам вас же самого как в зеркале, до такой точности я знаю, в чем было дело и почему оно так обернулось! Вы, юноша, жаждали в Швейцарии родины, стремились в Россию, как в страну неведомую, но обетованную; прочли много книг о России, книг, может быть, превосходных, но для вас вредных; явились с первым пылом жажды деятельности, так сказать, набросились на деятельность! И вот, в тот же день, вам передают грустную и подымающую сердце историю об обиженной женщине, передают вам, то есть рыцарю, девственнику, — и о женщине! В тот же день вы видите эту женщину; вы околдованы ее красотой, фантастическою, демоническою красотой (я ведь согласен, что она красавица). Прибавьте нервы, прибавьте вашу падучую, прибавьте нашу петербургскую, потрясающую нервы, оттепель; прибавьте весь этот день в незнакомом и почти фантастическом для вас городе, день встреч и сцен, день неожиданных знакомств, день самой неожиданной действительности, день трех красавиц Епанчиных и в их числе Аглаи; прибавьте усталость, головокружение; прибавьте гостиную Настасьи Филипповны и тон этой гостиной, и... чего же вы могли ожидать от себя самого в ту минуту, как вы думаете?».

[¶11] “Yes, yes, yes!” said the prince, once more, nodding his head, and blushing slightly. “Yes, it was so, or nearly so—I know it. And besides, you see, I had not slept the night before, in the train, or the night before that, either, and I was very tired.”

> Russian: — Да, да; да, да, — качал головою князь, начиная краснеть, — да, это почти что ведь так; и, знаете, я действительно почти всю ночь накануне не спал, в вагоне, и всю запрошлую ночь, и очень был расстроен...

[¶12] “Of course, of course, quite so; that’s what I am driving at!” continued Evgenie, excitedly. “It is as clear as possible, and most comprehensible, that you, in your enthusiasm, should plunge headlong into the first chance that came of publicly airing your great idea that you, a prince, and a pure-living man, did not consider a woman disgraced if the sin were not her own, but that of a disgusting social libertine! Oh, heavens! it’s comprehensible enough, my dear prince, but that is not the question, unfortunately! The question is, was there any reality and truth in your feelings? Was it nature, or nothing but intellectual enthusiasm? What do you think yourself? We are told, of course, that a far worse woman was _forgiven_, but we don’t find that she was told that she had done well, or that she was worthy of honour and respect! Did not your common-sense show you what was the real state of the case, a few months later? The question is now, not whether she is an innocent woman (I do not insist one way or the other—I do not wish to); but can her whole career justify such intolerable pride, such insolent, rapacious egotism as she has shown? Forgive me, I am too violent, perhaps, but—”

> Russian: — Ну да, конечно, к чему же я и клоню? — продолжал горячась Евгений Павлович. — Ясное дело, что вы, так сказать в упоении восторга, набросились на возможность заявить публично великодушную мысль, что вы, родовой князь и чистый человек, не считаете бесчестною женщину, опозоренную не по ее вине, а по вине отвратительного великосветского развратника. О, господи, да ведь это понятно! Но не в том дело, милый князь, а в том, была ли тут правда, была ли истина в вашем чувстве, была ли натура или один только головной восторг? Как вы думаете: во храме прощена была женщина, такая же женщина, но ведь не сказано же ей было, что она хорошо делает, достойна всяких почестей и уважения? Разве не подсказал вам самим здравый смысл, чрез три месяца, в чем было дело? Да пусть она теперь невинна, — я настаивать не буду, потому что не хочу, — но разве все ее приключения могут оправдать такую невыносимую, бесовскую гордость ее, такой наглый, такой алчный ее эгоизм? Простите, князь, я увлекаюсь, но...

[¶13] “Yes—I dare say it is all as you say; I dare say you are quite right,” muttered the prince once more. “She is very sensitive and easily put out, of course; but still, she...”

> Russian: — Да, всё это может быть; может быть, вы и правы... — забормотал опять князь, — она действительно очень раздражена, и вы правы, конечно, но...

[¶14] “She is worthy of sympathy? Is that what you wished to say, my good fellow? But then, for the mere sake of vindicating her worthiness of sympathy, you should not have insulted and offended a noble and generous girl in her presence! This is a terrible exaggeration of sympathy! How can you love a girl, and yet so humiliate her as to throw her over for the sake of another woman, before the very eyes of that other woman, when you have already made her a formal proposal of marriage? And you _did_ propose to her, you know; you did so before her parents and sisters. Can you be an honest man, prince, if you act so? I ask you! And did you not deceive that beautiful girl when you assured her of your love?”

> Russian: — Сострадания достойна? Это хотите вы сказать, добрый мой князь? Но ради сострадания и ради ее удовольствия разве можно было опозорить другую, высокую и чистую девушку, унизить ее в _тех_ надменных, в тех ненавистных глазах? Да до чего же после того будет доходить сострадание? Ведь это невероятное преувеличение! Да разве можно, любя девушку, так унизить ее пред ее же соперницей, бросить ее для другой, в глазах той же другой, после того как уже сами сделали ей честное предложение... а ведь вы сделали ей предложение, вы высказали ей это при родителях и при сестрах! После этого честный ли вы человек, князь, позвольте вас спросить? И... и разве вы не обманули божественную девушку, уверив, что любили ее?

[¶15] “Yes, you are quite right. Oh! I feel that I am very guilty!” said Muishkin, in deepest distress.

> Russian: — Да, да, вы правы, ах, я чувствую, что я виноват! — проговорил князь в невыразимой тоске.

[¶16] “But as if that is enough!” cried Evgenie, indignantly. “As if it is enough simply to say: ‘I know I am very guilty!’ You are to blame, and yet you persevere in evil-doing. Where was your heart, I should like to know, your _christian heart_, all that time? Did she look as though she were suffering less, at that moment? You saw her face—was she suffering less than the other woman? How could you see her suffering and allow it to continue? How could you?”

> Russian: — Да разве этого довольно? — вскричал Евгений Павлович в негодовании, — разве достаточно только вскричать: «Ах, я виноват!». Виноваты, а сами упорствуете! И где у вас сердце было тогда, ваше «христианское»-то сердце! Ведь вы видели же ее лицо в ту минуту: что она, меньше ли страдала, чем _та,_ чем _ваша_ другая, разлучница? Как же вы видели и допустили? Как?

[¶17] “But I did not allow it,” murmured the wretched prince.

> Russian: — Да... ведь я и не допускал... — пробормотал несчастный князь.

[¶18] “How—what do you mean you didn’t allow?”

> Russian: — Как не допускали?

[¶19] “Upon my word, I didn’t! To this moment I don’t know how it all happened. I—I ran after Aglaya Ivanovna, but Nastasia Philipovna fell down in a faint; and since that day they won’t let me see Aglaya—that’s all I know.” “It’s all the same; you ought to have run after Aglaya though the other was fainting.”

> Russian: — Я, ей-богу, ничего не допускал. Я до сих пор не понимаю, как всё это сделалось... я — я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна упала в обморок; а потом меня всё не пускают до сих пор к Аглае Ивановне. — Всё равно! Вы должны были бежать за Аглаей, хотя бы другая и в обмороке лежала!

[¶20] “Yes, yes, I ought—but I couldn’t! She would have died—she would have killed herself. You don’t know her; and I should have told Aglaya everything afterwards—but I see, Evgenie Pavlovitch, you don’t know all. Tell me now, why am I not allowed to see Aglaya? I should have cleared it all up, you know. Neither of them kept to the real point, you see. I could never explain what I mean to you, but I think I could to Aglaya. Oh! my God, my God! You spoke just now of Aglaya’s face at the moment when she ran away. Oh, my God! I remember it! Come along, come along—quick!” He pulled at Evgenie’s coat-sleeve nervously and excitedly, and rose from his chair.

> Russian: — Да... да, я должен был... она ведь умерла бы! Она бы убила себя, вы ее не знаете, и... всё равно, я бы всё рассказал потом Аглае Ивановне и... Видите, Евгений Павлович, я вижу, что вы, кажется, всего не знаете. Скажите, зачем меня не пускают к Аглае Ивановне? Я бы ей всё объяснил. Видите: обе они говорили тогда не про то, совсем не про то, потому так у них и вышло... Я никак не могу вам этого объяснить; но я, может быть, и объяснил бы Аглае... Ах, боже мой, боже мой! Вы говорите про ее лицо в ту минуту, как она тогда выбежала... о, боже мой, я помню!.. Пойдемте, пойдемте! — потащил он вдруг за рукав Евгения Павловича, торопливо вскакивая с места.

[¶21] “Where to?”

> Russian: — Куда?

[¶22] “Come to Aglaya—quick, quick!”

> Russian: — Пойдемте к Аглае Ивановне, пойдемте сейчас!..

[¶23] “But I told you she is not at Pavlofsk. And what would be the use if she were?” “Oh, she’ll understand, she’ll understand!” cried the prince, clasping his hands. “She would understand that all this is not the point—not a bit the real point—it is quite foreign to the real question.”

> Russian: — Да ведь ее же в Павловске нет, я говорил, и зачем идти? — Она поймет, она поймет! — бормотал князь, складывая в мольбе свои руки, — она поймет, что всё это не _то,_ а совершенно, совершенно другое!

[¶24] “How can it be foreign? You _are_ going to be married, are you not? Very well, then you are persisting in your course. _Are_ you going to marry her or not?”

> Russian: — Как совершенно другое? Ведь вот вы все-таки женитесь? Стало быть, упорствуете... Женитесь вы или нет?

[¶25] “Yes, I shall marry her—yes.”

> Russian: — Ну, да... женюсь; да, женюсь!

[¶26] “Then why is it ‘not the point’?”

> Russian: — Так как же не то?

[¶27] “Oh, no, it is not the point, not a bit. It makes no difference, my marrying her—it means nothing.”

> Russian: — О нет, не то, не то! Это, это всё равно, что я женюсь, это ничего!

[¶28] “How ‘means nothing’? You are talking nonsense, my friend. You are marrying the woman you love in order to secure her happiness, and Aglaya sees and knows it. How can you say that it’s ‘not the point’?”

> Russian: — Как всё равно и ничего? Не пустяки же ведь и это? Вы женитесь на любимой женщине, чтобы составить ее счастие, а Аглая Ивановна это видит и знает, так как же всё равно?

[¶29] “Her happiness? Oh, no! I am only marrying her—well, because she wished it. It means nothing—it’s all the same. She would certainly have died. I see now that that marriage with Rogojin was an insane idea. I understand all now that I did not understand before; and, do you know, when those two stood opposite to one another, I could not bear Nastasia Philipovna’s face! You must know, Evgenie Pavlovitch, I have never told anyone before—not even Aglaya—that I cannot bear Nastasia Philipovna’s face.” (He lowered his voice mysteriously as he said this.) “You described that evening at Nastasia Philipovna’s (six months since) very accurately just now; but there is one thing which you did not mention, and of which you took no account, because you do not know. I mean her _face_—I looked at her face, you see. Even in the morning when I saw her portrait, I felt that I could not _bear_ to look at it. Now, there’s Vera Lebedeff, for instance, her eyes are quite different, you know. I’m _afraid_ of her face!” he added, with real alarm.

> Russian: — Счастье? О нет! Я так только просто женюсь; она хочет; да и что в том, что я женюсь: я... Ну, да это всё равно! Только она непременно умерла бы. Я вижу теперь, что этот брак с Рогожиным был сумасшествие! Я теперь всё понял, чего прежде не понимал, и видите: когда они обе стояли тогда одна против другой, то я тогда лица Настасьи Филипповны не мог вынести... Вы не знаете, Евгений Павлович (понизил он голос таинственно), я этого никому не говорил, никогда, даже Аглае, но я не могу лица Настасьи Филипповны выносить... Вы давеча правду говорили про этот тогдашний вечер у Настасьи Филипповны; но тут было еще одно, что вы пропустили, потому что не знаете: я смотрел на _ее лицо!_ Я еще утром, на портрете, не мог его вынести... Вот у Веры, у Лебедевой, совсем другие глаза; я... я боюсь ее лица! — прибавил он с чрезвычайным страхом.

[¶30] “You are _afraid_ of it?”

> Russian: — Боитесь?

[¶31] “Yes—she’s mad!” he whispered, growing pale.

> Russian: — Да; она — сумасшедшая! — прошептал он бледнея.

[¶32] “Do you know this for certain?” asked Evgenie, with the greatest curiosity.

> Russian: — Вы наверно это знаете? — спросил Евгений Павлович с чрезвычайным любопытством.

[¶33] “Yes, for certain—quite for certain, now! I have discovered it _absolutely_ for certain, these last few days.”

> Russian: — Да, наверно; теперь уже наверно; теперь, в эти дни, совсем уже наверно узнал!

[¶34] “What are you doing, then?” cried Evgenie, in horror. “You must be marrying her solely out of _fear_, then! I can’t make head or tail of it, prince. Perhaps you don’t even love her?”

> Russian: — Что же вы над собой делаете? — в испуге вскричал Евгений Павлович. — Стало быть, вы женитесь с какого-то страху? Тут понять ничего нельзя... Даже и не любя, может быть?

[¶35] “Oh, no; I love her with all my soul. Why, she is a child! She’s a child now—a real child. Oh! you know nothing about it at all, I see.”

> Russian: — О, нет, я люблю ее всей душой! Ведь это... дитя; теперь она дитя, совсем дитя! О, вы ничего не знаете!

[¶36] “And are you assured, at the same time, that you love Aglaya too?”

> Russian: — И в то же время уверяли в своей любви Аглаю Ивановну?

[¶37] “Yes—yes—oh; yes!”

> Russian: — О, да, да!

[¶38] “How so? Do you want to make out that you love them _both?_”

> Russian: — Как же? Стало быть, обеих хотите любить?

[¶39] “Yes—yes—both! I do!”

> Russian: — О, да, да!

[¶40] “Excuse me, prince, but think what you are saying! Recollect yourself!” “Without Aglaya—I—I _must_ see Aglaya!—I shall die in my sleep very soon—I thought I was dying in my sleep last night. Oh! if Aglaya only knew all—I mean really, _really_ all! Because she must know _all_—that’s the first condition towards understanding. Why cannot we ever know all about another, especially when that other has been guilty? But I don’t know what I’m talking about—I’m so confused. You pained me so dreadfully. Surely—surely Aglaya has not the same expression now as she had at the moment when she ran away? Oh, yes! I am guilty and I know it—I know it! Probably I am in fault all round—I don’t quite know how—but I am in fault, no doubt. There is something else, but I cannot explain it to you, Evgenie Pavlovitch. I have no words; but Aglaya will understand. I have always believed Aglaya will understand—I am assured she will.”

> Russian: — Помилуйте князь, что вы говорите, опомнитесь! — Я без Аглаи... я непременно должен ее видеть! Я... я скоро умру во сне; я думал, что я нынешнюю ночь умру во сне. О, если б Аглая знала, знала бы всё... то есть непременно всё. Потому что тут надо знать всё, это первое дело! Почему мы никогда не можем _всего_ узнать про другого, когда это надо, когда этот другой виноват!.. Я, впрочем, не знаю, что говорю, я запутался; вы ужасно поразили меня... И неужели у ней и теперь такое лицо, как тогда, когда она выбежала? О да, я виноват! Вероятнее всего, что я во всем виноват! Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват... Тут есть что-то такое, чего я не могу вам объяснить, Евгений Павлович, и слов не имею, но... Аглая Ивановна поймет! О, я всегда верил, что она поймет.

[¶41] “No, prince, she will not. Aglaya loved like a woman, like a human being, not like an abstract spirit. Do you know what, my poor prince? The most probable explanation of the matter is that you never loved either the one or the other in reality.”

> Russian: — Нет, князь, не поймет! Аглая Ивановна любила как женщина, как человек, а не как... отвлеченный дух. Знаете ли что, бедный мой князь: вернее всего, что вы ни ту, ни другую никогда не любили!

[¶42] “I don’t know—perhaps you are right in much that you have said, Evgenie Pavlovitch. You are very wise, Evgenie Pavlovitch—oh! how my head is beginning to ache again! Come to her, quick—for God’s sake, come!”

> Russian: — Я не знаю... может быть, может быть; вы во многом правы, Евгений Павлович. Вы чрезвычайно умны, Евгений Павлович; ах, у меня голова начинает опять болеть, пойдемте к ней! Ради бога, ради бога!

[¶43] “But I tell you she is not in Pavlofsk! She’s in Colmina.”

> Russian: — Да говорю же нам, что ее в Павловске нет, она в Колмине.

[¶44] “Oh, come to Colmina, then! Come—let us go at once!”

> Russian: — Поедемте в Колмино, поедемте сейчас!

[¶45] “No—no, impossible!” said Evgenie, rising.

> Russian: — Это не-воз-можно! — протянул Евгений Павлович, вставая.

[¶46] “Look here—I’ll write a letter—take a letter for me!”

> Russian: — Послушайте, я напишу письмо; отвезите письмо!

[¶47] “No—no, prince; you must forgive me, but I can’t undertake any such commissions! I really can’t.”

> Russian: — Нет, князь, нет! Избавьте от таких поручений, не могу!

[¶48] And so they parted. Evgenie Pavlovitch left the house with strange convictions. He, too, felt that the prince must be out of his mind. “And what did he mean by that _face_—a face which he so fears, and yet so loves? And meanwhile he really may die, as he says, without seeing Aglaya, and she will never know how devotedly he loves her! Ha, ha, ha! How does the fellow manage to love two of them? Two different kinds of love, I suppose! This is very interesting—poor idiot! What on earth will become of him now?”

> Russian: Они расстались. Евгений Павлович ушел с убеждениями странными: и, по его мнению, выходило, что князь несколько не в своем уме. И что такое значит это _лицо,_ которого он боится и которое так любит! И в то же время ведь он действительно, может быть, умрет без Аглаи, так что, может быть, Аглая никогда и не узнает, что он ее до такой степени любит! Ха-ха! И как это любить двух? Двумя разными любвями какими-нибудь? Это интересно... бедный идиот! И что с ним будет теперь?

## 48. Part Four · Chapter X

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/48/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/48/#p-N

[¶0] The prince did not die before his wedding—either by day or night, as he had foretold that he might. Very probably he passed disturbed nights, and was afflicted with bad dreams; but, during the daytime, among his fellow-men, he seemed as kind as ever, and even contented; only a little thoughtful when alone. The wedding was hurried on. The day was fixed for exactly a week after Evgenie’s visit to the prince. In the face of such haste as this, even the prince’s best friends (if he had had any) would have felt the hopelessness of any attempt to save “the poor madman.” Rumour said that in the visit of Evgenie Pavlovitch was to be discerned the influence of Lizabetha Prokofievna and her husband... But if those good souls, in the boundless kindness of their hearts, were desirous of saving the eccentric young fellow from ruin, they were unable to take any stronger measures to attain that end. Neither their position, nor their private inclination, perhaps (and only naturally), would allow them to use any more pronounced means. We have observed before that even some of the prince’s nearest neighbours had begun to oppose him. Vera Lebedeff’s passive disagreement was limited to the shedding of a few solitary tears; to more frequent sitting alone at home, and to a diminished frequency in her visits to the prince’s apartments. Colia was occupied with his father at this time. The old man died during a second stroke, which took place just eight days after the first. The prince showed great sympathy in the grief of the family, and during the first days of their mourning he was at the house a great deal with Nina Alexandrovna. He went to the funeral, and it was observable that the public assembled in church greeted his arrival and departure with whisperings, and watched him closely. The same thing happened in the park and in the street, wherever he went. He was pointed out when he drove by, and he often overheard the name of Nastasia Philipovna coupled with his own as he passed. People looked out for her at the funeral, too, but she was not there; and another conspicuous absentee was the captain’s widow, whom Lebedeff had prevented from coming. The funeral service produced a great effect on the prince. He whispered to Lebedeff that this was the first time he had ever heard a Russian funeral service since he was a little boy. Observing that he was looking about him uneasily, Lebedeff asked him whom he was seeking.

> Russian: Князь, однако же, не умер до своей свадьбы, ни наяву, ни «во сне», как предсказал Евгению Павловичу. Может, он и в самом деле спал нехорошо и видел дурные сны; но днем, с людьми, казался добрым и даже довольным, иногда только очень задумчивым, но это когда бывал один. Со свадьбой спешили; она пришлась около недели спустя после посещения Евгения Павловича. При такой поспешности даже самые лучшие друзья князя, если б он имел таковых, должны были бы разочароваться в своих усилиях «спасти» несчастного сумасброда. Ходили слухи, будто бы в визите Евгения Павловича были отчасти виновны генерал Иван Федорович и супруга его, Лизавета Прокофьевна. Но если б они оба, по безмерной доброте своего сердца, и могли пожелать спасти жалкого безумца от бездны, то, конечно, должны были ограничиться только одною этою слабою попыткой; ни положение их, ни даже, может быть, сердечное расположение (что натурально) не могли соответствовать более серьезным усилиям. Мы упоминали, что даже и окружавшие князя отчасти восстали против него. Вера Лебедева, впрочем, ограничилась одними слезами наедине да еще тем, что больше сидела у себя дома и меньше заглядывала к князю, чем прежде. Коля в это время хоронил своего отца; старик умер от второго удара, дней восемь спустя после первого. Князь принял большое участие в горе семейства и в первые дни по нескольку часов проводил у Нины Александровны; был на похоронах и в церкви. Многие заметили, что публика, бывшая в церкви, с невольным шепотом встречала и провожала князя; то же бывало и на улицах и в саду: когда он проходил или проезжал, раздавался говор, называли его, указывали, слышалось имя Настасьи Филипповны. Ее искали и на похоронах, но на похоронах ее не было. Не было на похоронах и капитанши, которую успел-таки остановить и сократить вовремя Лебедев. Отпевание произвело на князя впечатление сильное и болезненное; он шепнул Лебедеву еще в церкви, в ответ на какой-то его вопрос, что в первый раз присутствует при православном отпевании и только в детстве помнит еще другое отпевание в какой-то деревенской церкви. — Да-с, точно ведь и не тот самый человек лежит, во гробе-то-с, которого мы еще так недавно к себе председателем посадили, помните-с? — шепнул Лебедев князю. — Кого ищете-с?

[¶1] “Nothing. I only thought I—”

> Russian: — Так, ничего, мне показалось...

[¶2] “Is it Rogojin?”

> Russian: — Не Рогожина?

[¶3] “Why—is he here?”

> Russian: — Разве он здесь?

[¶4] “Yes, he’s in church.”

> Russian: — В церкви-с.

[¶5] “I thought I caught sight of his eyes!” muttered the prince, in confusion. “But what of it!—Why is he here? Was he asked?”

> Russian: — То-то мне как будто его глаза показались, — пробормотал князь в смущении, — да что ж... зачем он? Приглашен?

[¶6] “Oh, dear, no! Why, they don’t even know him! Anyone can come in, you know. Why do you look so amazed? I often meet him; I’ve seen him at least four times, here at Pavlofsk, within the last week.”

> Russian: — И не думали-с. Он ведь и не знакомый совсем-с. Здесь ведь всякие-с, публика-с. Да чего вы так изумились? Я его теперь часто встречаю; раза четыре уже в последнюю неделю здесь встречал, в Павловске.

[¶7] “I haven’t seen him once—since that day!” the prince murmured.

> Russian: — Я его ни разу еще не видал... с того времени, — пробормотал князь.

[¶8] As Nastasia Philipovna had not said a word about having met Rogojin since “that day,” the prince concluded that the latter had his own reasons for wishing to keep out of sight. All the day of the funeral our hero was in a deeply thoughtful state, while Nastasia Philipovna was particularly merry, both in the daytime and in the evening.

> Russian: Так как Настасья Филипповна тоже ни разу еще не сообщала ему о том, что встречала «с тех пор» Рогожина, то князь и заключил теперь, что Рогожин нарочно почему-нибудь на глаза не кажется. Весь этот день он был в сильной задумчивости; Настасья же Филипповна была необыкновенно весела весь тот день и в тот вечер.

[¶9] Colia had made it up with the prince before his father’s death, and it was he who urged him to make use of Keller and Burdovsky, promising to answer himself for the former’s behaviour. Nina Alexandrovna and Lebedeff tried to persuade him to have the wedding in St. Petersburg, instead of in the public fashion contemplated, down here at Pavlofsk in the height of the season. But the prince only said that Nastasia Philipovna desired to have it so, though he saw well enough what prompted their arguments.

> Russian: Коля, помирившийся с князем еще до смерти отца, предложил ему пригласить в шафера (так как дело было насущное и неотлагательное) Келлера и Бурдовского. Он ручался за Келлера, что тот будет вести себя прилично, а может быть, и «пригодится», а про Бурдовского и говорить было нечего, человек тихий и скромный. Нина Александровна и Лебедев замечали князю, что если уж решена свадьба, то по крайней мере зачем в Павловске, да еще в дачный, в модный сезон, зачем так публично? Не лучше ли в Петербурге и даже на дому? Князю слишком ясно было, к чему клонились все эти страхи; но он ответил коротко и просто, что таково непременное желание Настасьи Филипповны.

[¶10] The next day Keller came to visit the prince. He was in a high state of delight with the post of honour assigned to him at the wedding. Before entering he stopped on the threshold, raised his hand as if making a solemn vow, and cried:

> Russian: Назавтра явился к князю и Келлер, повещенный о том, что он шафер. Прежде чем войти, он остановился в дверях и, как только увидел князя, поднял кверху правую руку с разогнутым указательным пальцем и прокричал в виде клятвы:

[¶11] “I won’t drink!”

> Russian: — Не пью!

[¶12] Then he went up to the prince, seized both his hands, shook them warmly, and declared that he had at first felt hostile towards the project of this marriage, and had openly said so in the billiard-rooms, but that the reason simply was that, with the impatience of a friend, he had hoped to see the prince marry at least a Princess de Rohan or de Chabot; but that now he saw that the prince’s way of thinking was ten times more noble than that of “all the rest put together.” For he desired neither pomp nor wealth nor honour, but only the truth! The sympathies of exalted personages were well known, and the prince was too highly placed by his education, and so on, not to be in some sense an exalted personage! “But all the common herd judge differently; in the town, at the meetings, in the villas, at the band, in the inns and the billiard-rooms, the coming event has only to be mentioned and there are shouts and cries from everybody. I have even heard talk of getting up a ‘charivari’ under the windows on the wedding-night. So if ‘you have need of the pistol’ of an honest man, prince, I am ready to fire half a dozen shots even before you rise from your nuptial couch!” Keller also advised, in anticipation of the crowd making a rush after the ceremony, that a fire-hose should be placed at the entrance to the house; but Lebedeff was opposed to this measure, which he said might result in the place being pulled down.

> Russian: Затем подошел к князю, крепко сжал и потряс ему обе руки и объявил, что, конечно, он вначале, как услышал, был враг, что и провозгласил за бильярдом, и не почему другому, как потому, что прочил за князя и ежедневно, с нетерпением друга, ждал видеть за ним не иначе как принцессу де Роган; но теперь видит сам, что князь мыслит по крайней мере в двенадцать раз благороднее, чем все они «вместе взятые»! Ибо ему нужны не блеск, не богатство и даже не почесть, а только — истина! Симпатии высоких особ слишком известны, а князь слишком высок своим образованием, чтобы не быть высокою особой, говоря вообще! «Но сволочь и всякая шушера судят иначе; в городе, в домах, в собраниях, на дачах, на музыке, в распивочных, за бильярдами только и толку, только и крику, что о предстоящем событии. Слышал, что хотят даже шаривари устроить под окнами, и это, так сказать, в первую ночь! Если вам нужен, князь, пистолет честного человека, то с полдюжины благородных выстрелов готов обменять, прежде еще чем вы подниметесь на другое утро с медового ложа». Советовал тоже, в опасении большого прилива жаждущих, по выходе из церкви, пожарную трубу на дворе приготовить; но Лебедев воспротивился: «Дом, говорит, на щепки разнесут, в случае пожарной-то трубы».

[¶13] “I assure you, prince, that Lebedeff is intriguing against you. He wants to put you under control. Imagine that! To take ‘from you the use of your free-will and your money’—that is to say, the two things that distinguish us from the animals! I have heard it said positively. It is the sober truth.”

> Russian: — Этот Лебедев интригует против вас, князь, ей-богу! Они хотят вас под казенную опеку взять, можете вы себе это представить, со всем, со свободною волей и с деньгами, то есть с двумя предметами, отличающими каждого из нас от четвероногого! Слышал, доподлинно слышал! Одна правда истинная!

[¶14] The prince recollected that somebody had told him something of the kind before, and he had, of course, scoffed at it. He only laughed now, and forgot the hint at once. Lebedeff really had been busy for some little while; but, as usual, his plans had become too complex to succeed, through sheer excess of ardour. When he came to the prince—the very day before the wedding—to confess (for he always confessed to the persons against whom he intrigued, especially when the plan failed), he informed our hero that he himself was a born Talleyrand, but for some unknown reason had become simple Lebedeff. He then proceeded to explain his whole game to the prince, interesting the latter exceedingly. According to Lebedeff’s account, he had first tried what he could do with General Epanchin. The latter informed him that he wished well to the unfortunate young man, and would gladly do what he could to “save him,” but that he did not think it would be seemly for him to interfere in this matter. Lizabetha Prokofievna would neither hear nor see him. Prince S. and Evgenie Pavlovitch only shrugged their shoulders, and implied that it was no business of theirs. However, Lebedeff had not lost heart, and went off to a clever lawyer,—a worthy and respectable man, whom he knew well. This old gentleman informed him that the thing was perfectly feasible if he could get hold of competent witnesses as to Muishkin’s mental incapacity. Then, with the assistance of a few influential persons, he would soon see the matter arranged. Lebedeff immediately procured the services of an old doctor, and carried the latter away to Pavlofsk to see the prince, by way of viewing the ground, as it were, and to give him (Lebedeff) counsel as to whether the thing was to be done or not. The visit was not to be official, but merely friendly. Muishkin remembered the doctor’s visit quite well. He remembered that Lebedeff had said that he looked ill, and had better see a doctor; and although the prince scouted the idea, Lebedeff had turned up almost immediately with his old friend, explaining that they had just met at the bedside of Hippolyte, who was very ill, and that the doctor had something to tell the prince about the sick man. The prince had, of course, at once received him, and had plunged into a conversation about Hippolyte. He had given the doctor an account of Hippolyte’s attempted suicide; and had proceeded thereafter to talk of his own malady,—of Switzerland, of Schneider, and so on; and so deeply was the old man interested by the prince’s conversation and his description of Schneider’s system, that he sat on for two hours. Muishkin gave him excellent cigars to smoke, and Lebedeff, for his part, regaled him with liqueurs, brought in by Vera, to whom the doctor—a married man and the father of a family—addressed such compliments that she was filled with indignation. They parted friends, and, after leaving the prince, the doctor said to Lebedeff: “If all such people were put under restraint, there would be no one left for keepers.” Lebedeff then, in tragic tones, told of the approaching marriage, whereupon the other nodded his head and replied that, after all, marriages like that were not so rare; that he had heard that the lady was very fascinating and of extraordinary beauty, which was enough to explain the infatuation of a wealthy man; that, further, thanks to the liberality of Totski and of Rogojin, she possessed—so he had heard—not only money, but pearls, diamonds, shawls, and furniture, and consequently she could not be considered a bad match. In brief, it seemed to the doctor that the prince’s choice, far from being a sign of foolishness, denoted, on the contrary, a shrewd, calculating, and practical mind. Lebedeff had been much struck by this point of view, and he terminated his confession by assuring the prince that he was ready, if need be, to shed his very life’s blood for him.

> Russian: Князь припомнил, что как будто и сам он что-то в этом роде уже слышал, но, разумеется, не обратил внимания. Он и теперь только рассмеялся и тут же опять забыл. Лебедев действительно некоторое время хлопотал; расчеты этого человека всегда зарождались как бы по вдохновению и от излишнего жару усложнялись, разветвлялись и удалялись от первоначального пункта во все стороны; вот почему ему мало что и удавалось в его жизни. Когда он пришел потом, почти уже в день свадьбы, к князю каяться (у него была непременная привычка приходить всегда каяться к тем, против кого он интриговал, и особенно если не удавалось), то объявил ему, что он рождён Талейраном и неизвестно каким образом остался лишь Лебедевым. Затем обнаружил пред ним всю игру, причем заинтересовал князя чрезвычайно. По словам его, он начал с того, что принялся искать покровительства высоких особ, на которых бы в случае надобности ему опереться, и ходил к генералу Ивану Федоровичу. Генерал Иван Федорович был в недоумении, очень желал добра «молодому человеку», но объявил, что, «при всем желании спасти, ему здесь действовать неприлично». Лизавета Прокофьевна ни слышать, ни видеть его не захотела; Евгений Павлович и князь Щ. только руками отмахивались. Но он, Лебедев, духом не упал и советовался с одним тонким юристом, почтенным старичком, большим ему приятелем и почти благодетелем; тот заключил, что это дело совершенно возможное, лишь бы были свидетели компетентные умственного расстройства и совершенного помешательства, да при этом, главное, покровительство высоких особ. Лебедев не уныл и тут и однажды привел к князю даже доктора, тоже почтенного старичка, дачника, с Анной на шее, единственно для того, чтоб осмотреть, так сказать, самую местность, ознакомиться с князем и покамест не официально, но, так сказать, дружески сообщить о нем свое заключение. Князь помнил это посещение к нему доктора; он помнил, что Лебедев еще накануне приставал к нему, что он нездоров, и когда князь решительно отказался от медицины, то вдруг явился с доктором, под предлогом, что сейчас они оба от господина Терентьева, которому очень худо, и что доктор имеет кое-что сообщить о больном князю. Князь похвалил Лебедева и принял доктора с чрезвычайным радушием. Тотчас же разговорились о больном Ипполите; доктор попросил рассказать подробнее тогдашнюю сцену самоубийства, и князь совершенно увлек его своим рассказом и объяснением события. Заговорили о петербургском климате, о болезни самого князя, о Швейцарии, о Шнейдере. Изложением системы лечения Шнейдера и рассказами князь до того заинтересовал доктора, что тот просидел два часа; при этом курил превосходные сигары князя, а со стороны Лебедева явилась превкусная наливка, которую принесла Вера, причем доктор, женатый и семейный человек, пустился перед Верой в особые комплименты, чем и возбудил в ней глубокое негодование. Расстались друзьями. Выйдя от князя, доктор сообщил Лебедеву, что если всё таких брать в опеку, так кого же бы приходилось делать опекунами? На трагическое же изложение, со стороны Лебедева, предстоящего вскорости события доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил, что, не говоря уже о том, «мало ли кто на ком женится», «обольстительная особа, сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий выбор не только не выражает со стороны дорогого князя, так сказать, особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого светского ума и расчета, а стало быть, способствует к заключению противоположному и для князя совершенно приятному...». Эта мысль поразила и Лебедева; с тем он и остался, и теперь, прибавил он князю, «теперь, кроме преданности и пролития крови, ничего от меня не увидите; с тем и явился».

[¶15] Hippolyte, too, was a source of some distraction to the prince at this time; he would send for him at any and every hour of the day. They lived,—Hippolyte and his mother and the children,—in a small house not far off, and the little ones were happy, if only because they were able to escape from the invalid into the garden. The prince had enough to do in keeping the peace between the irritable Hippolyte and his mother, and eventually the former became so malicious and sarcastic on the subject of the approaching wedding, that Muishkin took offence at last, and refused to continue his visits. A couple of days later, however, Hippolyte’s mother came with tears in her eyes, and begged the prince to come back, “or _he_ would eat her up bodily.” She added that Hippolyte had a great secret to disclose. Of course the prince went. There was no secret, however, unless we reckon certain pantings and agitated glances around (probably all put on) as the invalid begged his visitor to “beware of Rogojin.” “He is the sort of man,” he continued, “who won’t give up his object, you know; he is not like you and me, prince—he belongs to quite a different order of beings. If he sets his heart on a thing he won’t be afraid of anything—” and so on. Hippolyte was very ill, and looked as though he could not long survive. He was tearful at first, but grew more and more sarcastic and malicious as the interview proceeded. The prince questioned him in detail as to his hints about Rogojin. He was anxious to seize upon some facts which might confirm Hippolyte’s vague warnings; but there were none; only Hippolyte’s own private impressions and feelings. However, the invalid—to his immense satisfaction—ended by seriously alarming the prince. At first Muishkin had not cared to make any reply to his sundry questions, and only smiled in response to Hippolyte’s advice to “run for his life—abroad, if necessary. There are Russian priests everywhere, and one can get married all over the world.” But it was Hippolyte’s last idea which upset him. “What I am really alarmed about, though,” he said, “is Aglaya Ivanovna. Rogojin knows how you love her. Love for love. You took Nastasia Philipovna from him. He will murder Aglaya Ivanovna; for though she is not yours, of course, now, still such an act would pain you,—wouldn’t it?” He had attained his end. The prince left the house beside himself with terror.

> Russian: Развлекал в эти последние дни князя и Ипполит; он слишком часто присылал за ним. Они жили недалеко, в маленьком домике; маленькие дети, брат и сестра Ипполита, были по крайней мере тем рады даче, что спасались от больного в сад; бедная же капитанша оставалась во всей его воле и вполне его жертвой; князь должен был их делить и мирить ежедневно, и больной продолжал называть его своею «нянькой», в то же время как бы не смея и не презирать его за роль примирителя. Он был в чрезвычайной претензии на Колю за то, что тот почти не ходил к нему, оставаясь сперва с умиравшим отцом, а потом с овдовевшею матерью. Наконец, он поставил целью своих насмешек ближайший брак князя с Настасьей Филипповной и кончил тем, что оскорбил князя и вывел его наконец из себя: тот перестал посещать его. Через два дня приплелась поутру капитанша и в слезах просила князя пожаловать к ним, не то _тот_ ее сгложет. Она прибавила, что он желает открыть большой секрет. Князь пошел. Ипполит желал помириться, заплакал и после слез, разумеется, еще пуще озлобился, но только трусил выказать злобу. Он был очень плох, и по всему было видно, что теперь уже умрет скоро. Секрета не было никакого, кроме одних чрезвычайных, так сказать задыхающихся от волнения (может быть, выделанного), просьб «беречься Рогожина». «Это человек такой, который своего не уступит; это, князь, не нам с вами чета: этот если захочет, то уж не дрогнет...» и пр., и пр. Князь стал расспрашивать подробнее, желал добиться каких-нибудь фактов; но фактов не было никаких, кроме личных ощущений и впечатлений Ипполита. К чрезвычайному удовлетворению своему, Ипполит кончил тем, что напугал наконец князя ужасно. Сначала князь не хотел отвечать на некоторые особенные его вопросы и только улыбался на советы «бежать даже хоть за границу; русские священники есть везде, и там обвенчаться можно». Но наконец Ипполит кончил следующею мыслью: «Я ведь боюсь лишь за Аглаю Ивановну: Рогожин знает, как вы ее любите; любовь за любовь; вы у него отняли Настасью Филипповну, он убьет Аглаю Ивановну; хоть она теперь и не ваша, а все-таки ведь вам тяжело будет, не правда ли?». Он достиг цели: князь ушел от него сам не свой.

[¶16] These warnings about Rogojin were expressed on the day before the wedding. That evening the prince saw Nastasia Philipovna for the last time before they were to meet at the altar; but Nastasia was not in a position to give him any comfort or consolation. On the contrary, she only added to his mental perturbation as the evening went on. Up to this time she had invariably done her best to cheer him—she was afraid of his looking melancholy; she would try singing to him, and telling him every sort of funny story or reminiscence that she could recall. The prince nearly always pretended to be amused, whether he were so actually or no; but often enough he laughed sincerely, delighted by the brilliancy of her wit when she was carried away by her narrative, as she very often was. Nastasia would be wild with joy to see the impression she had made, and to hear his laugh of real amusement; and she would remain the whole evening in a state of pride and happiness. But this evening her melancholy and thoughtfulness grew with every hour. The prince had told Evgenie Pavlovitch with perfect sincerity that he loved Nastasia Philipovna with all his soul. In his love for her there was the sort of tenderness one feels for a sick, unhappy child which cannot be left alone. He never spoke of his feelings for Nastasia to anyone, not even to herself. When they were together they never discussed their “feelings,” and there was nothing in their cheerful, animated conversation which an outsider could not have heard. Daria Alexeyevna, with whom Nastasia was staying, told afterwards how she had been filled with joy and delight only to look at them, all this time.

> Russian: Эти предостережения о Рогожине пришлись уже накануне свадьбы. В этот же вечер, в последний раз пред венцом, виделся князь и с Настасьей Филипповной; но Настасья Филипповна не в состоянии была успокоить его, и даже, напротив, в последнее время всё более и более усиливала его смущение. Прежде, то есть несколько дней назад, она при свиданиях с ним употребляла все усилия, чтобы развеселить его, боялась ужасно его грустного вида: пробовала даже петь ему; всего же чаще рассказывала ему всё, что могла запомнить смешного. Князь всегда почти делал вид, что очень смеется, а иногда и в самом деле смеялся блестящему уму и светлому чувству, с которым она иногда рассказывала, когда увлекалась, а она увлекалась часто. Видя же смех князя, видя произведенное на него впечатление, она приходила в восторг и начинала гордиться собой. Но теперь грусть и задумчивость ее возрастали почти с каждым часом. Мнения его о Настасье Филипповне были установлены, не то, разумеется, всё в ней показалось бы ему теперь загадочным и непонятным. Но он искренно верил, что она может еще воскреснуть. Он совершенно справедливо сказал Евгению Павловичу, что искренно и вполне ее любит, и в любви его к ней заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому и больному ребенку, которого трудно и даже невозможно оставить на свою волю. Он не объяснял никому своих чувств к ней и даже не любил говорить об этом, если и нельзя было миновать разговора; с самою же Настасьей Филипповной они никогда, сидя вместе, не рассуждали «о чувстве», точно оба слово себе такое дали. В их обыкновенном, веселом и оживленном разговоре мог всякий участвовать. Дарья Алексеевна рассказывала потом, что всё это время только любовалась и радовалась, на них глядя.

[¶17] Thanks to the manner in which he regarded Nastasia’s mental and moral condition, the prince was to some extent freed from other perplexities. She was now quite different from the woman he had known three months before. He was not astonished, for instance, to see her now so impatient to marry him—she who formerly had wept with rage and hurled curses and reproaches at him if he mentioned marriage! “It shows that she no longer fears, as she did then, that she would make me unhappy by marrying me,” he thought. And he felt sure that so sudden a change could not be a natural one. This rapid growth of self-confidence could not be due only to her hatred for Aglaya. To suppose that would be to suspect the depth of her feelings. Nor could it arise from dread of the fate that awaited her if she married Rogojin. These causes, indeed, as well as others, might have played a part in it, but the true reason, Muishkin decided, was the one he had long suspected—that the poor sick soul had come to the end of its forces. Yet this was an explanation that did not procure him any peace of mind. At times he seemed to be making violent efforts to think of nothing, and one would have said that he looked on his marriage as an unimportant formality, and on his future happiness as a thing not worth considering. As to conversations such as the one held with Evgenie Pavlovitch, he avoided them as far as possible, feeling that there were certain objections to which he could make no answer.

> Russian: Но этот же взгляд его на душевное и умственное состояние Настасьи Филипповны избавлял его отчасти и от многих других недоумений. Теперь это была совершенно иная женщина, чем та, какую он знал месяца три назад. Он уже не задумывался теперь, например, почему она тогда бежала от брака с ним, со слезами, с проклятиями и упреками, а теперь настаивает сама скорее на свадьбе? «Стало быть, уж не боится, как тогда, что браком с ним составит его несчастье», — думал князь. Такая быстро возродившаяся уверенность в себе, на его взгляд, не могла быть в ней натуральною Не из одной же ненависти к Аглае, опять-таки, могла произойти эта уверенность: Настасья Филипповна несколько глубже умела чувствовать. Не из страху же перед участью с Рогожиным? Одним словом, тут могли иметь участие и все эти причины вместе с прочим; но для него было всего яснее, что тут именно то, что он подозревает уже давно, и что бедная, больная душа не вынесла. Всё это, хоть и избавляло, в своем роде, от недоумений, не могло дать ему ни спокойствия, ни отдыха во всё это время. Иногда он как бы старался ни о чем не думать; на брак он, кажется, и в самом деле смотрел как бы на какую-то неважную формальность; свою собственную судьбу он слишком дешево ценил. Что же касается до возражений, до разговоров, вроде разговора с Евгением Павловичем, то тут он решительно бы ничего не мог ответить и чувствовал себя вполне некомпетентным, а потому и удалялся от всякого разговора в этом роде.

[¶18] The prince had observed that Nastasia knew well enough what Aglaya was to him. He never spoke of it, but he had seen her face when she had caught him starting off for the Epanchins’ house on several occasions. When the Epanchins left Pavlofsk, she had beamed with radiance and happiness. Unsuspicious and unobservant as he was, he had feared at that time that Nastasia might have some scheme in her mind for a scene or scandal which would drive Aglaya out of Pavlofsk. She had encouraged the rumours and excitement among the inhabitants of the place as to her marriage with the prince, in order to annoy her rival; and, finding it difficult to meet the Epanchins anywhere, she had, on one occasion, taken him for a drive past their house. He did not observe what was happening until they were almost passing the windows, when it was too late to do anything. He said nothing, but for two days afterwards he was ill. Nastasia did not try that particular experiment again. A few days before that fixed for the wedding, she grew grave and thoughtful. She always ended by getting the better of her melancholy, and becoming merry and cheerful again, but not quite so unaffectedly happy as she had been some days earlier. The prince redoubled his attentive study of her symptoms. It was a most curious circumstance, in his opinion, that she never spoke of Rogojin. But once, about five days before the wedding, when the prince was at home, a messenger arrived begging him to come at once, as Nastasia Philipovna was very ill. He had found her in a condition approaching to absolute madness. She screamed, and trembled, and cried out that Rogojin was hiding out there in the garden—that she had seen him herself—and that he would murder her in the night—that he would cut her throat. She was terribly agitated all day. But it so happened that the prince called at Hippolyte’s house later on, and heard from his mother that she had been in town all day, and had there received a visit from Rogojin, who had made inquiries about Pavlofsk. On inquiry, it turned out that Rogojin visited the old lady in town at almost the same moment when Nastasia declared that she had seen him in the garden; so that the whole thing turned out to be an illusion on her part. Nastasia immediately went across to Hippolyte’s to inquire more accurately, and returned immensely relieved and comforted.

> Russian: Он, впрочем, заметил, что Настасья Филипповна слишком хорошо знала и понимала, что значила для него Аглая. Она только не говорила, но он видел ее «лицо» в то время, когда она заставала его иногда, еще вначале, собирающимся к Епанчиным. Когда выехали Епанчины, она точно просияла. Как ни был он незаметлив и недогадлив, но его стала было беспокоить мысль, что Настасья Филипповна решится на какой-нибудь скандал, чтобы выжить Аглаю из Павловска. Шум и грохот по всем дачам о свадьбе был, конечно, отчасти поддержан Настасьей Филипповной для того, чтобы раздражить соперницу. Так как Епанчиных трудно было встретить, то Настасья Филипповна, посадив однажды в свою коляску князя, распорядилась проехать с ним мимо самых окон их дачи. Это было для князя ужасным сюрпризом; он спохватился, по своему обыкновению, когда уже нельзя было поправить дела и когда коляска уже проезжала мимо самых окон. Он не сказал ничего, но после этого был два дня сряду болен; Настасья Филипповна уже не повторяла более опыта. В последние дни пред свадьбой она сильно стала задумываться; она кончала всегда тем, что побеждала свою грусть и становилась опять весела, но как-то тише, не так шумно, не так счастливо весела, как прежде, еще так недавно. Князь удвоил свое внимание. Любопытно было ему, что она никогда не заговаривала с ним о Рогожине. Только раз, дней за пять до свадьбы, к нему вдруг прислали от Дарьи Алексеевны, чтоб он шел немедля, потому что с Настасьей Филипповной очень дурно. Он нашел ее в состоянии, похожем на совершенное помешательство: она вскрикивала, дрожала, кричала, что Рогожин спрятан в саду, у них же в доме, что она его сейчас видела, что он ее убьет ночью... зарежет! Целый день она не могла успокоиться. Но в тот же вечер, когда князь на минуту зашел к Ипполиту, капитанша, только что возвратившаяся из города, куда ездила по каким-то своим делишкам, рассказала, что к ней в Петербурге заходил сегодня на квартиру Рогожин и расспрашивал о Павловске. На вопрос князя, когда именно заходил Рогожин, капитанша назвала почти тот самый час, в который видела будто бы его сегодня в своем саду Настасья Филипповна. Дело объяснялось простым миражем; Настасья Филипповна сама ходила к капитанше подробнее справиться и была чрезвычайно утешена.

[¶19] On the day before the wedding, the prince left Nastasia in a state of great animation. Her wedding-dress and all sorts of finery had just arrived from town. Muishkin had not imagined that she would be so excited over it, but he praised everything, and his praise rendered her doubly happy. But Nastasia could not hide the cause of her intense interest in her wedding splendour. She had heard of the indignation in the town, and knew that some of the populace was getting up a sort of charivari with music, that verses had been composed for the occasion, and that the rest of Pavlofsk society more or less encouraged these preparations. So, since attempts were being made to humiliate her, she wanted to hold her head even higher than usual, and to overwhelm them all with the beauty and taste of her toilette. “Let them shout and whistle, if they dare!” Her eyes flashed at the thought. But, underneath this, she had another motive, of which she did not speak. She thought that possibly Aglaya, or at any rate someone sent by her, would be present incognito at the ceremony, or in the crowd, and she wished to be prepared for this eventuality. The prince left her at eleven, full of these thoughts, and went home. But it was not twelve o’clock when a messenger came to say that Nastasia was very bad, and he must come at once. On hurrying back he found his bride locked up in her own room and could hear her hysterical cries and sobs. It was some time before she could be made to hear that the prince had come, and then she opened the door only just sufficiently to let him in, and immediately locked it behind him. She then fell on her knees at his feet. (So at least Dana Alexeyevna reported.) “What am I doing? What am I doing to you?” she sobbed convulsively, embracing his knees.

> Russian: Накануне свадьбы князь оставил Настасью Филипповну в большом одушевлении: из Петербурга прибыли от модистки завтрашние наряды, венчальное платье, головной убор и пр., и пр. Князь и не ожидал, что она будет до такой степени возбуждена нарядами; сам он всё хвалил, и от похвал его она становилась еще счастливее. Но она проговорилась: она уже слышала, что в городе негодование и что действительно устраивается какими-то повесами шаривари, с музыкой и чуть ли не со стихами, нарочно сочиненными, и что всё это чуть ли не одобряется и остальным обществом. И вот ей именно захотелось теперь еще больше поднять пред ними голову, затмить всех вкусом и богатством своего наряда, — «пусть же кричат, пусть свистят, если осмелятся!». От одной мысли об этом у ней сверкали глаза. Была у ней еще одна тайная мечта, но вслух она ее не высказывала: ей мечталось, что Аглая, или по крайней мере кто-нибудь из посланных ею, будет тоже в толпе, инкогнито, в церкви, будет смотреть и видеть, и она про себя приготовлялась. Рассталась она с князем вся занятая этими мыслями, часов в одиннадцать вечера; но еще не пробило и полуночи, как прибежали к князю от Дарьи Алексеевны, чтобы «шел скорее, что очень худо». Князь застал невесту запертою в спальне, в слезах, в отчаянии, в истерике; она долго ничего не слыхала, что говорили ей сквозь запертую дверь, наконец отворила, впустила одного князя, заперла за ним дверь и пала пред ним на колени. (Так, по крайней мере, передавала потом Дарья Алексеевна, успевшая кое-что подглядеть). — Что я делаю! Что я делаю! Что я с тобой-то делаю! — восклицала она, судорожно обнимая его ноги.

[¶20] The prince was a whole hour soothing and comforting her, and left her, at length, pacified and composed. He sent another messenger during the night to inquire after her, and two more next morning. The last brought back a message that Nastasia was surrounded by a whole army of dressmakers and maids, and was as happy and as busy as such a beauty should be on her wedding morning, and that there was not a vestige of yesterday’s agitation remaining. The message concluded with the news that at the moment of the bearer’s departure there was a great confabulation in progress as to which diamonds were to be worn, and how. This message entirely calmed the prince’s mind.

> Russian: Князь целый час просидел с нею; мы не знаем, про что они говорили. Дарья Алексеевна рассказывала, что они расстались через час примиренно и счастливо. Князь присылал еще раз в эту ночь осведомиться, но Настасья Филипповна уже заснула. Наутро, еще до пробуждения ее, являлись еще два посланные к Дарье Алексеевне от князя, и уже третьему посланному поручено было передать, что «около Настасьи Филипповны теперь целый рой модисток и парикмахеров из Петербурга, что вчерашнего и следу нет, что она занята, как только может быть занята своим нарядом такая красавица пред венцом, и что теперь, именно в сию минуту, идет чрезвычайный конгресс о том, что именно надеть из бриллиантов и как надеть?». Князь успокоился совершенно.

[¶21] The following report of the proceedings on the wedding day may be depended upon, as coming from eye-witnesses.

> Russian: Весь последующий анекдот об этой свадьбе рассказывался людьми знающими следующим образом и, кажется, верно:

[¶22] The wedding was fixed for eight o’clock in the evening. Nastasia Philipovna was ready at seven. From six o’clock groups of people began to gather at Nastasia’s house, at the prince’s, and at the church door, but more especially at the former place. The church began to fill at seven. Colia and Vera Lebedeff were very anxious on the prince’s account, but they were so busy over the arrangements for receiving the guests after the wedding, that they had not much time for the indulgence of personal feelings. There were to be very few guests besides the best men and so on; only Dana Alexeyevna, the Ptitsins, Gania, and the doctor. When the prince asked Lebedeff why he had invited the doctor, who was almost a stranger, Lebedeff replied: “Why, he wears an ‘order,’ and it looks so well!” This idea amused the prince. Keller and Burdovsky looked wonderfully correct in their dress-coats and white kid gloves, although Keller caused the bridegroom some alarm by his undisguisedly hostile glances at the gathering crowd of sight-seers outside. At about half-past seven the prince started for the church in his carriage. We may remark here that he seemed anxious not to omit a single one of the recognized customs and traditions observed at weddings. He wished all to be done as openly as possible, and “in due order.” Arrived at the church, Muishkin, under Keller’s guidance, passed through the crowd of spectators, amid continuous whispering and excited exclamations. The prince stayed near the altar, while Keller made off once more to fetch the bride. On reaching the gate of Daria Alexeyevna’s house, Keller found a far denser crowd than he had encountered at the prince’s. The remarks and exclamations of the spectators here were of so irritating a nature that Keller was very near making them a speech on the impropriety of their conduct, but was luckily caught by Burdovsky, in the act of turning to address them, and hurried indoors. Nastasia Philipovna was ready. She rose from her seat, looked into the glass and remarked, as Keller told the tale afterwards, that she was “as pale as a corpse.” She then bent her head reverently, before the ikon in the corner, and left the room. A torrent of voices greeted her appearance at the front door. The crowd whistled, clapped its hands, and laughed and shouted; but in a moment or two isolated voices were distinguishable.

> Russian: Венчание назначено было в восемь часов пополудни; Настасья Филипповна готова была еще в семь. Уже с шести часов начали мало-помалу собираться толпы зевак кругом дачи Лебедева, но особенно у дома Дарьи Алексеевны; с семи часов начала наполняться и церковь. Вера Лебедева и Коля были в ужаснейшем страхе за князя; у них, однако, было много хлопот дома: они распоряжались в комнатах князя приемом и угощением. Впрочем, после венца почти и не предполагалось никакого собрания; кроме необходимых лиц, присутствующих при бракосочетании, приглашены были Лебедевым Птицыны, Ганя, доктор с Анной на шее, Дарья Алексеевна. Когда князь полюбопытствовал у Лебедева, для чего он вздумал позвать доктора, «почти вовсе незнакомого», то Лебедев самодовольно отвечал: «Орден на шее, почтенный человек-с, для виду-с», — и рассмешил князя. Келлер и Бурдовский, во фраках и в перчатках, смотрели очень прилично; только Келлер всё еще смущал немного князя и своих доверителей некоторыми откровенными наклонностями к битве и смотрел на зевак, собиравшихся около дома, очень враждебно. Наконец, в половине восьмого, князь отправился в церковь, в карете. Заметим кстати, что он сам нарочно не хотел пропустить ни одного из принятых обычаев и обыкновений; всё делалось гласно, явно, открыто и «как следует». В церкви, пройдя кое-как сквозь толпу, при беспрерывном шепоте и восклицаниях публики, под руководством Келлера, бросавшего направо и налево грозные взгляды, князь скрылся на время в алтаре, а Келлер отправился за невестой, где у крыльца дома Дарьи Алексеевны нашел толпу не только вдвое или втрое погуще, чем у князя, но даже, может быть, и втрое поразвязнее. Подымаясь на крыльцо, он услышал такие восклицания, что не мог выдержать и уже совсем было обратился к публике с намерением произнести надлежащую речь, но, к счастию, был остановлен Бурдовским и самою Дарьей Алексеевной, выбежавшею с крыльца; они подхватили и увели его силой в комнаты. Келлер был раздражен и торопился. Настасья Филипповна поднялась, взглянула еще раз в зеркало, заметила, с «кривою» улыбкой, как передавал потом Келлер, что она «бледна как мертвец», набожно поклонилась образу и вышла на крыльцо. Гул голосов приветствовал ее появление. Правда, в первое мгновение послышался смех, аплодисменты, чуть не свистки; но через мгновение же раздались и другие голоса:

[¶23] “What a beauty!” cried one.

> Russian: — Экая красавица! — кричали в толпе.

[¶24] “Well, she isn’t the first in the world, nor the last,” said another.

> Russian: — Не она первая, не она и последняя!

[¶25] “Marriage covers everything,” observed a third.

> Russian: — Венцом всё прикрывается, дураки!

[¶26] “I defy you to find another beauty like that,” said a fourth.

> Russian: — Нет, вы найдите-ка такую раскрасавицу, ура! — кричали ближайшие.

[¶27] “She’s a real princess! I’d sell my soul for such a princess as that!”

> Russian: — Княгиня! За такую княгиню я бы душу продал! — закричал какой-то канцелярист. — «Ценою жизни ночь мою!..».

[¶28] Nastasia came out of the house looking as white as any handkerchief; but her large dark eyes shone upon the vulgar crowd like blazing coals. The spectators’ cries were redoubled, and became more exultant and triumphant every moment. The door of the carriage was open, and Keller had given his hand to the bride to help her in, when suddenly with a loud cry she rushed from him, straight into the surging crowd. Her friends about her were stupefied with amazement; the crowd parted as she rushed through it, and suddenly, at a distance of five or six yards from the carriage, appeared Rogojin. It was his look that had caught her eyes. Nastasia rushed to him like a madwoman, and seized both his hands.

> Russian: Настасья Филипповна вышла действительно бледная как платок; но большие черные глаза ее сверкали на толпу как раскаленные угли; этого-то взгляда толпа и не вынесла; негодование обратилось в восторженные крики. Уже отворились дверцы кареты, уже Келлер подал невесте руку, как вдруг она вскрикнула и бросилась с крыльца прямо в народ. Все провожавшие ее оцепенели от изумления, толпа раздвинулась пред нею, и в пяти, в шести шагах от крыльца показался вдруг Рогожин. Его-то взгляд и поймала в толпе Настасья Филипповна. Она добежала до него как безумная и схватила его за обе руки:

[¶29] “Save me!” she cried. “Take me away, anywhere you like, quick!”

> Russian: — Спаси меня! Увези меня! Куда хочешь, сейчас!

[¶30] Rogojin seized her in his arms and almost carried her to the carriage. Then, in a flash, he tore a hundred-rouble note out of his pocket and held it to the coachman.

> Russian: Рогожин подхватил ее почти на руки и чуть не поднес к карете. Затем, в один миг, вынул из портмоне сторублевую и протянул ее к кучеру.

[¶31] “To the station, quick! If you catch the train you shall have another. Quick!” He leaped into the carriage after Nastasia and banged the door. The coachman did not hesitate a moment; he whipped up the horses, and they were off. “One more second and I should have stopped him,” said Keller, afterwards. In fact, he and Burdovsky jumped into another carriage and set off in pursuit; but it struck them as they drove along that it was not much use trying to bring Nastasia back by force.

> Russian: — На железную дорогу, а поспеешь к машине, так еще сторублевую! И сам прыгнул в карету за Настасьей Филипповной и затворил дверцы. Кучер не сомневался ни одной минуты и ударил по лошадям. Келлер сваливал потом на нечаянность: «Еще одна секунда, и я бы нашелся, я бы не допустил!» — объяснял он, рассказывая приключение. Он было схватил с Бурдовским другой экипаж, тут же случившийся, и бросился было в погоню, но раздумал, уже дорогой, что «во всяком случае поздно! Силой не воротишь!».

[¶32] “Besides,” said Burdovsky, “the prince would not like it, would he?” So they gave up the pursuit.

> Russian: — Да и князь не захочет! — решил потрясенный Бурдовский.

[¶33] Rogojin and Nastasia Philipovna reached the station just in time for the train. As he jumped out of the carriage and was almost on the point of entering the train, Rogojin accosted a young girl standing on the platform and wearing an old-fashioned, but respectable-looking, black cloak and a silk handkerchief over her head.

> Russian: А Рогожин и Настасья Филипповна доскакали до станции вовремя. Выйдя из кареты, Рогожин, почти садясь на машину, успел еще остановить одну проходившую девушку в старенькой, но приличной темной мантильке и в фуляровом платочке, накинутом на голову.

[¶34] “Take fifty roubles for your cloak?” he shouted, holding the money out to the girl. Before the astonished young woman could collect her scattered senses, he pushed the money into her hand, seized the mantle, and threw it and the handkerchief over Nastasia’s head and shoulders. The latter’s wedding-array would have attracted too much attention, and it was not until some time later that the girl understood why her old cloak and kerchief had been bought at such a price.

> Russian: — Угодно пятьдесят рублев за вашу мантилью! — протянул он вдруг деньги девушке. Покамест та успела изумиться, пока еще собиралась понять, он уже всунул ей в руку пятидесятирублевую, снял мантилью с платком и накинул всё на плечи и на голову Настасье Филипповне. Слишком великолепный наряд ее бросался в глаза, остановил бы внимание в вагоне, и потом только поняла девушка, для чего у нее купили, с таким для нее барышом, ее старую, ничего не стоившую рухлядь.

[¶35] The news of what had happened reached the church with extraordinary rapidity. When Keller arrived, a host of people whom he did not know thronged around to ask him questions. There was much excited talking, and shaking of heads, even some laughter; but no one left the church, all being anxious to observe how the now celebrated bridegroom would take the news. He grew very pale upon hearing it, but took it quite quietly. “I was afraid,” he muttered, scarcely audibly, “but I hardly thought it would come to this.” Then after a short silence, he added: “However, in her state, it is quite consistent with the natural order of things.” Even Keller admitted afterwards that this was “extraordinarily philosophical” on the prince’s part. He left the church quite calm, to all appearances, as many witnesses were found to declare afterwards. He seemed anxious to reach home and be left alone as quickly as possible; but this was not to be. He was accompanied by nearly all the invited guests, and besides this, the house was almost besieged by excited bands of people, who insisted upon being allowed to enter the verandah. The prince heard Keller and Lebedeff remonstrating and quarrelling with these unknown individuals, and soon went out himself. He approached the disturbers of his peace, requested courteously to be told what was desired; then politely putting Lebedeff and Keller aside, he addressed an old gentleman who was standing on the verandah steps at the head of the band of would-be guests, and courteously requested him to honour him with a visit. The old fellow was quite taken aback by this, but entered, followed by a few more, who tried to appear at their ease. The rest remained outside, and presently the whole crowd was censuring those who had accepted the invitation. The prince offered seats to his strange visitors, tea was served, and a general conversation sprang up. Everything was done most decorously, to the considerable surprise of the intruders. A few tentative attempts were made to turn the conversation to the events of the day, and a few indiscreet questions were asked; but Muishkin replied to everybody with such simplicity and good-humour, and at the same time with so much dignity, and showed such confidence in the good breeding of his guests, that the indiscreet talkers were quickly silenced. By degrees the conversation became almost serious. One gentleman suddenly exclaimed, with great vehemence: “Whatever happens, I shall not sell my property; I shall wait. Enterprise is better than money, and there, sir, you have my whole system of economy, if you wish!” He addressed the prince, who warmly commended his sentiments, though Lebedeff whispered in his ear that this gentleman, who talked so much of his “property,” had never had either house or home. Nearly an hour passed thus, and when tea was over the visitors seemed to think that it was time to go. As they went out, the doctor and the old gentleman bade Muishkin a warm farewell, and all the rest took their leave with hearty protestations of good-will, dropping remarks to the effect that “it was no use worrying,” and that “perhaps all would turn out for the best,” and so on. Some of the younger intruders would have asked for champagne, but they were checked by the older ones. When all had departed, Keller leaned over to Lebedeff, and said: “With you and me there would have been a scene. We should have shouted and fought, and called in the police. But he has simply made some new friends—and such friends, too! I know them!” Lebedeff, who was slightly intoxicated, answered with a sigh: “Things are hidden from the wise and prudent, and revealed unto babes. I have applied those words to him before, but now I add that God has preserved the babe himself from the abyss, He and all His saints.”

> Russian: Гул о приключении достиг в церковь с необыкновенною быстротой. Когда Келлер проходил к князю, множество людей, совершенно ему незнакомых, бросались его расспрашивать. Шел громкий говор, покачиванья головами, даже смех; никто не выходил из церкви, все ждали, как примет известие жених. Он побледнел, но принял известие тихо, едва слышно проговорив: «Я боялся; но я все-таки не думал, что будет это...» — и потом, помолчав немного, прибавил: «Впрочем... в ее состоянии... это совершенно в порядке вещей». Такой отзыв уже сам Келлер называл потом «беспримерною философией». Князь вышел из церкви, по-видимому, спокойный и бодрый; так по крайней мере многие заметили и потом рассказывали. Казалось, ему очень хотелось добраться до дому и остаться поскорей одному; но этого ему не дали. Вслед за ним вошли в комнату некоторые из приглашенных, между прочими Птицын, Гаврила Ардалионович и с ними доктор, который тоже не располагал уходить. Кроме того, весь дом был буквально осажден праздною публикой. Еще с террасы услыхал князь, как Келлер и Лебедев вступили в жестокий спор с некоторыми, совершенно неизвестными, хотя на вид и чиновными людьми, во что бы то ни стало желавшими войти на террасу. Князь подошел к спорившим, осведомился в чем дело и, вежливо отстранив Лебедева и Келлера, деликатно обратился к одному уже седому и плотному господину, стоявшему на ступеньках крыльца во главе нескольких других желающих, и пригласил его сделать честь удостоить его своим посещением. Господин законфузился, но, однако ж, пошел; за ним другой, третий. Из всей толпы выискалось человек семь-восемь посетителей, которые и вошли, стараясь сделать это как можно развязнее; но более охотников не оказалось, и вскоре, в толпе же, стали осуждать выскочек. Вошедших усадили, начался разговор, стали подавать чай, — всё это чрезвычайно прилично, скромно, к некоторому удивлению вошедших. Было, конечно, несколько попыток подвеселить разговор и навести на «надлежащую» тему; произнесено было несколько нескромных вопросов, сделано несколько «лихих» замечаний. Князь отвечал всем так просто и радушно и в то же время с таким достоинством, с такою доверчивостью к порядочности своих гостей, что нескромные вопросы затихли сами собой. Мало-помалу разговор начал становиться почти серьезным. Один господин, привязавшись к слову, вдруг поклялся, в чрезвычайном негодовании, что не продаст имения, что бы там ни случилось; что, напротив, будет ждать и выждет и что «предприятия лучше денег»; «вот-с, милостивый государь, в чем состоит моя экономическая система-с, можете узнать-с». Так как он обращался к князю, то князь с жаром похвалил его, несмотря на то что Лебедев шептал ему на ухо, что у этого господина ни кола ни двора и никогда никакого имения не бывало. Прошел почти час, чай отпили, и после чаю гостям стало наконец совестно еще дольше сидеть. Доктор и седой господин с жаром простились с князем; да и все прощались с жаром и с шумом. Произносились пожелания и мнения, вроде того, что «горевать нечего и что, может быть, оно всё этак и к лучшему», и пр. Были, правда, попытки спросить шампанского, но старшие из гостей остановили младших. Когда все разошлись, Келлер нагнулся к Лебедеву и сообщил ему: «Мы бы с тобой затеяли крик, подрались, осрамились, притянули бы полицию; а он вон друзей себе приобрел новых, да еще каких; я их знаю!». Лебедев, который был довольно «готов», вздохнул и произнес: «Утаил от премудрых и разумных и открыл младенцам, я это говорил еще и прежде про него, но теперь прибавляю, что и самого младенца бог сохранил, спас от бездны, он и все святые его!».

[¶36] At last, about half-past ten, the prince was left alone. His head ached. Colia was the last to go, after having helped him to change his wedding clothes. They parted on affectionate terms, and, without speaking of what had happened, Colia promised to come very early the next day. He said later that the prince had given no hint of his intentions when they said good-bye, but had hidden them even from him. Soon there was hardly anyone left in the house. Burdovsky had gone to see Hippolyte; Keller and Lebedeff had wandered off together somewhere. Only Vera Lebedeff remained hurriedly rearranging the furniture in the rooms. As she left the verandah, she glanced at the prince. He was seated at the table, with both elbows upon it, and his head resting on his hands. She approached him, and touched his shoulder gently. The prince started and looked at her in perplexity; he seemed to be collecting his senses for a minute or so, before he could remember where he was. As recollection dawned upon him, he became violently agitated. All he did, however, was to ask Vera very earnestly to knock at his door and awake him in time for the first train to Petersburg next morning. Vera promised, and the prince entreated her not to tell anyone of his intention. She promised this, too; and at last, when she had half-closed the door, he called her back a third time, took her hands in his, kissed them, then kissed her forehead, and in a rather peculiar manner said to her, “Until tomorrow!” Such was Vera’s story afterwards. She went away in great anxiety about him, but when she saw him in the morning, he seemed to be quite himself again, greeted her with a smile, and told her that he would very likely be back by the evening. It appears that he did not consider it necessary to inform anyone excepting Vera of his departure for town.

> Russian: Наконец, около половины одиннадцатого, князя оставили одного, у него болела голова; всех позже ушел Коля, помогший ему переменить подвенечное одеяние на домашнее платье. Они расстались горячо. Коля не распространялся о событии, но обещался прийти завтра пораньше. Он же засвидетельствовал потом, что князь ни о чем не предупредил его в последнее прощанье, стало быть, и от него даже скрывал свои намерения. Скоро во всем доме почти никого не осталось: Бурдовский ушел к Ипполиту, Келлер и Лебедев куда-то отправились. Одна только Вера Лебедева оставалась еще некоторое время в комнатах, приводя их наскоро из праздничного в обыкновенный вид. Уходя, она заглянула к князю. Он сидел за столом, опершись на него обоими локтями и закрыв руками голову. Она тихо подошла к нему и тронула его за плечо; князь в недоумении посмотрел на нее и почти с минуту как бы припоминал; но припомнив и всё сообразив, он вдруг пришел в чрезвычайное волнение. Всё, впрочем, разрешилось чрезвычайною и горячею просьбой к Вере, чтобы завтра утром, с первой машиной, в семь часов, постучались к нему в комнату. Вера обещалась; князь начал с жаром просить ее никому об этом не сообщать; она пообещалась и в этом, и наконец, когда уже совсем отворила дверь, чтобы выйти, князь остановил ее еще в третий раз, взял за руки, поцеловал их, потом поцеловал ее самое в лоб и с каким-то «необыкновенным» видом выговорил ей: «До завтра!». Так, по крайней мере, передавала потом Вера. Она ушла в большом за него страхе. Поутру она несколько ободрилась, когда в восьмом часу, по уговору, постучалась в его дверь и возвестила ему, что машина в Петербург уйдет через четверть часа; ей показалось, что он отворил ей совершенно бодрый, и даже с улыбкой. Он почти не раздевался ночью, но, однако же, спал. По его мнению, он мог возвратиться сегодня же. Выходило, стало быть, что одной ей он нашел возможным и нужным сообщить в эту минуту, что отправляется в город.

## 49. Part Four · Chapter XI

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/49/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/49/#p-N

[¶0] An hour later he was in St. Petersburg, and by ten o’clock he had rung the bell at Rogojin’s. He had gone to the front door, and was kept waiting a long while before anyone came. At last the door of old Mrs. Rogojin’s flat was opened, and an aged servant appeared.

> Russian: Час спустя он уже был в Петербурге, а в десятом часу звонил к Рогожину. Он вошел с парадного входа, и ему долго не отворяли. Наконец отворилась дверь из квартиры старушки Рогожиной, и показалась старенькая, благообразная служанка.

[¶1] “Parfen Semionovitch is not at home,” she announced from the doorway. “Whom do you want?”

> Russian: — Парфена Семеновича дома нет, — возвестила она из двери, — вам кого?

[¶2] “Parfen Semionovitch.”

> Russian: — Парфена Семеновича.

[¶3] “He is not in.”

> Russian: — Их дома нет-с.

[¶4] The old woman examined the prince from head to foot with great curiosity.

> Russian: Служанка осматривала князя с диким любопытством.

[¶5] “At all events tell me whether he slept at home last night, and whether he came alone?”

> Russian: — По крайней мере скажите, ночевал ли он дома? И... один ли воротился вчера?

[¶6] The old woman continued to stare at him, but said nothing.

> Russian: Служанка продолжала смотреть, но не отвечала.

[¶7] “Was not Nastasia Philipovna here with him, yesterday evening?”

> Russian: — Не было ли с ним, вчера, здесь... ввечеру... Настасьи Филипповны?

[¶8] “And, pray, who are you yourself?”

> Russian: — А позвольте спросить, вы кто таков сами изволите быть?

[¶9] “Prince Lef Nicolaievitch Muishkin; he knows me well.”

> Russian: — Князь Лев Николаевич Мышкин, мы очень хорошо знакомы.

[¶10] “He is not at home.”

> Russian: — Их нету дома-с.

[¶11] The woman lowered her eyes.

> Russian: Служанка потупила глаза.

[¶12] “And Nastasia Philipovna?”

> Russian: — А Настасьи Филипповны?

[¶13] “I know nothing about it.”

> Russian: — Ничего я этого не знаю-с.

[¶14] “Stop a minute! When will he come back?”

> Russian: — Постойте, постойте! Когда же воротится?

[¶15] “I don’t know that either.”

> Russian: — И этого не знаем-с.

[¶16] The door was shut with these words, and the old woman disappeared. The prince decided to come back within an hour. Passing out of the house, he met the porter.

> Russian: Двери затворились. Князь решил зайти через час. Заглянув во двор, он повстречал дворника.

[¶17] “Is Parfen Semionovitch at home?” he asked.

> Russian: — Парфен Семенович дома?

[¶18] “Yes.”

> Russian: — Дома-с.

[¶19] “Why did they tell me he was not at home, then?”

> Russian: — Как же мне сейчас сказали, что нет дома?

[¶20] “Where did they tell you so,—at his door?”

> Russian: — У него сказали?

[¶21] “No, at his mother’s flat; I rang at Parfen Semionovitch’s door and nobody came.”

> Russian: — Нет, служанка, от матушки ихней, а к Парфену Семеновичу я звонил, никто не отпер.

[¶22] “Well, he may have gone out. I can’t tell. Sometimes he takes the keys with him, and leaves the rooms empty for two or three days.”

> Russian: — Может, и вышел, — решил дворник, — ведь не сказывается. А иной раз и ключ с собой унесет, по три дня комнаты запертые стоят.

[¶23] “Do you know for certain that he was at home last night?”

> Russian: — Вчера ты наверно знаешь, что дома был?

[¶24] “Yes, he was.” “Was Nastasia Philipovna with him?”

> Russian: — Был. Иной раз с парадного хода зайдет, и не увидишь. — А Настасьи Филипповны с ним вчера не было ли?

[¶25] “I don’t know; she doesn’t come often. I think I should have known if she had come.”

> Russian: — Этого не знаем-с. Жаловать-то не часто изволит; кажись бы, знамо было, кабы пожаловала.

[¶26] The prince went out deep in thought, and walked up and down the pavement for some time. The windows of all the rooms occupied by Rogojin were closed, those of his mother’s apartments were open. It was a hot, bright day. The prince crossed the road in order to have a good look at the windows again; not only were Rogojin’s closed, but the white blinds were all down as well.

> Russian: Князь вышел и некоторое время ходил в раздумье по тротуару. Окна комнат, занимаемых Рогожиным, были все заперты; окна половины, занятой его матерью, почти все были отперты; день был ясный, жаркий; князь перешел через улицу на противоположный тротуар и остановился взглянуть еще раз на окна: не только они были заперты, но почти везде были опущены белые сторы.

[¶27] He stood there for a minute and then, suddenly and strangely enough, it seemed to him that a little corner of one of the blinds was lifted, and Rogojin’s face appeared for an instant and then vanished. He waited another minute, and decided to go and ring the bell once more; however, he thought better of it again and put it off for an hour.

> Russian: Он стоял с минуту, и — странно — вдруг ему показалось, что край одной сторы приподнялся и мелькнуло лицо Рогожина, мелькнуло и исчезло в то же мгновение. Он подождал еще и уже решил было идти и звонить опять, но раздумал и отложил на час: «А кто знает, может, оно только померещилось...».

[¶28] The chief object in his mind at this moment was to get as quickly as he could to Nastasia Philipovna’s lodging. He remembered that, not long since, when she had left Pavlofsk at his request, he had begged her to put up in town at the house of a respectable widow, who had well-furnished rooms to let, near the Ismailofsky barracks. Probably Nastasia had kept the rooms when she came down to Pavlofsk this last time; and most likely she would have spent the night in them, Rogojin having taken her straight there from the station. The prince took a droshky. It struck him as he drove on that he ought to have begun by coming here, since it was most improbable that Rogojin should have taken Nastasia to his own house last night. He remembered that the porter said she very rarely came at all, so that it was still less likely that she would have gone there so late at night. Vainly trying to comfort himself with these reflections, the prince reached the Ismailofsky barracks more dead than alive.

> Russian: Главное, он спешил теперь в Измайловский полк, на бывшую недавно квартиру Настасьи Филипповны. Ему известно было, что она, переехав, по его просьбе, три недели назад из Павловска, поселилась в Измайловском полку у одной бывшей своей доброй знакомой, вдовы-учительши, семейной и почтенной дамы, которая отдавала от себя хорошую меблированную квартиру, чем почти и жила. Вероятнее всего, что Настасья Филипповна, переселяясь опять в Павловск, оставила квартиру за собой; по крайней мере весьма вероятно, что она ночевала в этой квартире, куда, конечно, доставил ее вчера Рогожин. Князь взял извозчика. Дорогой ему пришло в голову, что отсюда и следовало бы начать, потому что невероятно, чтоб она приехала прямо ночью к Рогожину. Тут припомнились ему и слова дворника, что Настасья Филипповна не часто изволила жаловать. Если и без того не часто, то с какой стати теперь останавливаться у Рогожина? Ободряя себя этими утешениями, князь приехал наконец в Измайловский полк ни жив ни мертв.

[¶29] To his consternation the good people at the lodgings had not only heard nothing of Nastasia, but all came out to look at him as if he were a marvel of some sort. The whole family, of all ages, surrounded him, and he was begged to enter. He guessed at once that they knew perfectly well who he was, and that yesterday ought to have been his wedding-day; and further that they were dying to ask about the wedding, and especially about why he should be here now, inquiring for the woman who in all reasonable human probability might have been expected to be with him in Pavlofsk. He satisfied their curiosity, in as few words as possible, with regard to the wedding, but their exclamations and sighs were so numerous and sincere that he was obliged to tell the whole story—in a short form, of course. The advice of all these agitated ladies was that the prince should go at once and knock at Rogojin’s until he was let in: and when let in insist upon a substantial explanation of everything. If Rogojin was really not at home, the prince was advised to go to a certain house, the address of which was given, where lived a German lady, a friend of Nastasia Philipovna’s. It was possible that she might have spent the night there in her anxiety to conceal herself. The prince rose from his seat in a condition of mental collapse. The good ladies reported afterwards that “his pallor was terrible to see, and his legs seemed to give way underneath him.” With difficulty he was made to understand that his new friends would be glad of his address, in order to act with him if possible. After a moment’s thought he gave the address of the small hotel, on the stairs of which he had had a fit some five weeks since. He then set off once more for Rogojin’s.

> Russian: К совершенному поражению его, у учительши не только не слыхали ни вчера, ни сегодня о Настасье Филипповне, но на него самого выбежали смотреть как на чудо. Всё многочисленное семейство учительши, — всё девочки и погодки, начиная с пятнадцати до семи лет, — высыпало вслед за матерью и окружило его, разинув на него рты. За ними вышла тощая, желтая тетка их, в черном платке, и, наконец, показалась бабушка семейства, старенькая старушка в очках. Учительша очень просила войти и сесть, что князь и исполнил. Он тотчас догадался, что им совершенно известно, кто он такой, и что они отлично знают, что вчера должна была быть его свадьба, и умирают от желания расспросить и о свадьбе и о том чуде, что вот он спрашивает у них о той, которая должна бы быть теперь не иначе как с ним вместе, в Павловске, но деликатятся. В кратких чертах он удовлетворил их любопытство насчет свадьбы. Начались удивления, ахи и вскрикивания, так что он принужден был рассказать почти и всё остальное, в главных чертах разумеется. Наконец совет премудрых и волновавшихся дам решил, что надо непременно и прежде всего достучаться к Рогожину и узнать от него обо всем положительно. Если же его нет дома (о чем узнать наверно) или он не захочет сказать, то съездить в Семеновский полк, к одной даме, немке, знакомой Настасьи Филипповны, которая живет с матерью: может быть, Настасья Филипповна, в своем волнении и желая скрыться, заночевала у них. Князь встал совершенно убитый; они рассказывали потом, что он «ужасно как побледнел»; действительно, у него почти подсекались ноги. Наконец сквозь ужасную трескотню голосов он различил, что они уговариваются действовать вместе с ним и спрашивают его городской адрес. Адреса у него не оказалось; посоветовали где-нибудь остановиться в гостинице. Князь подумал и дал адрес своей прежней гостиницы, той самой, где с ним недель пять назад был припадок. Затем отправился опять к Рогожину.

[¶30] This time they neither opened the door at Rogojin’s flat nor at the one opposite. The prince found the porter with difficulty, but when found, the man would hardly look at him or answer his questions, pretending to be busy. Eventually, however, he was persuaded to reply so far as to state that Rogojin had left the house early in the morning and gone to Pavlofsk, and that he would not return today at all.

> Russian: На этот раз не только не отворили у Рогожина, но не отворилась даже и дверь в квартиру старушки. Князь сошел к дворнику и насилу отыскал его на дворе; дворник был чем-то занят и едва отвечал, едва даже глядел, но все-таки объявил положительно, что Парфен Семенович «вышел с самого раннего утра, уехал в Павловск и домой сегодня не будет».

[¶31] “I shall wait; he may come back this evening.”

> Russian: — Я подожду; может, он к вечеру будет?

[¶32] “He may not be home for a week.”

> Russian: — А может, и неделю не будет, кто его знает.

[¶33] “Then, at all events, he _did_ sleep here, did he?”

> Russian: — Стало быть, все-таки ночевал же сегодня?

[¶34] “Well—he did sleep here, yes.”

> Russian: — Ночевал-то он ночевал...

[¶35] All this was suspicious and unsatisfactory. Very likely the porter had received new instructions during the interval of the prince’s absence; his manner was so different now. He had been obliging—now he was as obstinate and silent as a mule. However, the prince decided to call again in a couple of hours, and after that to watch the house, in case of need. His hope was that he might yet find Nastasia at the address which he had just received. To that address he now set off at full speed.

> Russian: Всё это было подозрительно и нечисто. Дворник, очень, могло быть, успел в этот промежуток получить новые инструкции: давеча даже был болтлив, а теперь просто отворачивается. Но князь решил еще раз зайти часа через два и даже постеречь у дома, если надо будет, а теперь оставалась еще надежда у немки, и он поскакал в Семеновский полк.

[¶36] But alas! at the German lady’s house they did not even appear to understand what he wanted. After a while, by means of certain hints, he was able to gather that Nastasia must have had a quarrel with her friend two or three weeks ago, since which date the latter had neither heard nor seen anything of her. He was given to understand that the subject of Nastasia’s present whereabouts was not of the slightest interest to her; and that Nastasia might marry all the princes in the world for all she cared! So Muishkin took his leave hurriedly. It struck him now that she might have gone away to Moscow just as she had done the last time, and that Rogojin had perhaps gone after her, or even _with_ her. If only he could find some trace! However, he must take his room at the hotel; and he started off in that direction. Having engaged his room, he was asked by the waiter whether he would take dinner; replying mechanically in the affirmative, he sat down and waited; but it was not long before it struck him that dining would delay him. Enraged at this idea, he started up, crossed the dark passage (which filled him with horrible impressions and gloomy forebodings), and set out once more for Rogojin’s. Rogojin had not returned, and no one came to the door. He rang at the old lady’s door opposite, and was informed that Parfen Semionovitch would not return for three days. The curiosity with which the old servant stared at him again impressed the prince disagreeably. He could not find the porter this time at all. As before, he crossed the street and watched the windows from the other side, walking up and down in anguish of soul for half an hour or so in the stifling heat. Nothing stirred; the blinds were motionless; indeed, the prince began to think that the apparition of Rogojin’s face could have been nothing but fancy. Soothed by this thought, he drove off once more to his friends at the Ismailofsky barracks. He was expected there. The mother had already been to three or four places to look for Nastasia, but had not found a trace of any kind. The prince said nothing, but entered the room, sat down silently, and stared at them, one after the other, with the air of a man who cannot understand what is being said to him. It was strange—one moment he seemed to be so observant, the next so absent; his behaviour struck all the family as most remarkable. At length he rose from his seat, and begged to be shown Nastasia’s rooms. The ladies reported afterwards how he had examined everything in the apartments. He observed an open book on the table, Madam Bovary, and requested the leave of the lady of the house to take it with him. He had turned down the leaf at the open page, and pocketed it before they could explain that it was a library book. He had then seated himself by the open window, and seeing a card-table, he asked who played cards. He was informed that Nastasia used to play with Rogojin every evening, either at “preference” or “little fool,” or “whist”; that this had been their practice since her last return from Pavlofsk; that she had taken to this amusement because she did not like to see Rogojin sitting silent and dull for whole evenings at a time; that the day after Nastasia had made a remark to this effect, Rogojin had whipped a pack of cards out of his pocket. Nastasia had laughed, but soon they began playing. The prince asked where were the cards, but was told that Rogojin used to bring a new pack every day, and always carried it away in his pocket.

> Russian: Но у немки его даже и не поняли. По некоторым промелькнувшим словечкам он даже мог догадаться, что красавица немка, недели две тому назад, рассорилась с Настасьей Филипповной, так что во все эти дни о ней ничего не слыхала, и всеми силами давала теперь знать, что и не интересуется слышать, «хотя бы она за всех князей в мире вышла». Князь поспешил выйти. Ему пришла, между прочим, мысль, что она, может быть, уехала, как тогда, в Москву, а Рогожин, разумеется, за ней, а может, и с ней. «По крайней мере хоть какие-нибудь следы отыскать!». Он вспомнил, однако, что ему нужно остановиться в трактире, и поспешил на Литейную; там тотчас же отвели ему нумер. Коридорный осведомился, не желает ли он закусить; он в рассеянии ответил, что желает, и, спохватившись, ужасно бесился на себя, что закуска задержала его лишних полчаса, и только потом догадался, что его ничто не связывало оставить поданную закуску и не закусывать. Странное ощущение овладело им в этом тусклом и душном коридоре, ощущение, мучительно стремившееся осуществиться в какую-то мысль; но он всё не мог догадаться, в чем состояла эта новая напрашивающаяся мысль. Он вышел наконец сам не свой из трактира; голова его кружилась; но — куда, однако же, ехать? Он бросился опять к Рогожину. Рогожин не возвращался; на звон не отпирали; он позвонил к старушке Рогожиной; отперли и тоже объявили, что Парфена Семеновича нет и, может, дня три не будет. Смущало князя то, что его по-прежнему с таким диким любопытством осматривали. Дворника на этот раз он совсем не нашел. Он вышел, как давеча, на противоположный тротуар, смотрел на окна и ходил на мучительном зное с полчаса, может и больше; на этот раз ничего не шевельнулось; окна не отворились, белые сторы были неподвижны. Ему окончательно пришло в голову, что, наверно, и давеча ему только так померещилось, что даже и окна, по всему видно, были так тусклы и так давно не мыты, что трудно было бы различить, если бы даже и в самом деле посмотрел кто-нибудь сквозь стекла. Обрадовавшись этой мысли, он поехал опять в Измайловский полк к учительше. Там его уже ждали. Учительша уже перебывала в трех, в четырех местах и даже заезжала к Рогожину: ни слуху ни духу. Князь выслушал молча, вошел в комнату, сел на диван и стал смотреть на всех, как бы не понимая, о чем ему говорят. Странно: то был он чрезвычайно заметлив, то вдруг становился рассеян до невозможности. Всё семейство заявляло потом, что это был «на удивление» странный человек в этот день, так что, «может, тогда уже всё и обозначилось». Он наконец поднялся и попросил, чтоб ему показали комнаты Настасьи Филипповны. Это были две большие, светлые, высокие комнаты, весьма порядочно меблированные и не дешево стоившие. Все эти дамы рассказывали потом, что князь осматривал в комнатах каждую вещь, увидал на столике развернутую книгу из библиотеки для чтения, французский роман «Madame Bovary», заметил, загнул страницу, на которой была развернута книга, попросил позволения взять ее с собой и тут же, не выслушав возражения, что книга из библиотеки, положил ее себе в карман. Сел у отворенного окна и, увидав ломберный столик, исписанный мелом, спросил: кто играл? Они рассказали ему, что играла Настасья Филипповна каждый вечер с Рогожиным в дураки, в преферанс, в мельники, в вист, в свои козыри — во все игры, и что карты завелись только в самое последнее время, по переезде из Павловска в Петербург, потому что Настасья Филипповна всё жаловалась, что скучно и что Рогожин сидит целые вечера, молчит и говорить ни о чем не умеет, и часто плакала; и вдруг на другой вечер Рогожин вынимает из кармана карты; тут Настасья Филипповна рассмеялась, и стали играть. Князь спросил: где карты, в которые играли? Но карт не оказалось; карты привозил всегда сам Рогожин в кармане, каждый день по новой колоде, и потом увозил с собой.

[¶37] The good ladies recommended the prince to try knocking at Rogojin’s once more—not at once, but in the evening. Meanwhile, the mother would go to Pavlofsk to inquire at Dana Alexeyevna’s whether anything had been heard of Nastasia there. The prince was to come back at ten o’clock and meet her, to hear her news and arrange plans for the morrow. In spite of the kindly-meant consolations of his new friends, the prince walked to his hotel in inexpressible anguish of spirit, through the hot, dusty streets, aimlessly staring at the faces of those who passed him. Arrived at his destination, he determined to rest awhile in his room before he started for Rogojin’s once more. He sat down, rested his elbows on the table and his head on his hands, and fell to thinking.

> Russian: Эти дамы посоветовали съездить еще раз к Рогожину и еще раз покрепче постучаться, но не сейчас, а уже вечером: «Может, что и окажется». Сама же учительша вызвалась между тем съездить до вечера в Павловск к Дарье Алексеевне: не знают ли там чего? Князя просили пожаловать часов в десять вечера, во всяком случае, чтобы сговориться на завтрашний день. Несмотря на все утешения и обнадеживания, совершенное отчаяние овладело душой князя. В невыразимой тоске дошел он пешком до своего трактира. Летний, пыльный, душный Петербург давил его как в тисках; он толкался между суровым или пьяным народом, всматривался без цели в лица, может быть, прошел гораздо больше, чем следовало; был уже совсем почти вечер, когда он вошел в свой нумер. Он решил отдохнуть немного и потом идти опять к Рогожину, как советовали, сел на диван, облокотился обоими локтями на стол и задумался.

[¶38] Heaven knows how long and upon what subjects he thought. He thought of many things—of Vera Lebedeff, and of her father; of Hippolyte; of Rogojin himself, first at the funeral, then as he had met him in the park, then, suddenly, as they had met in this very passage, outside, when Rogojin had watched in the darkness and awaited him with uplifted knife. The prince remembered his enemy’s eyes as they had glared at him in the darkness. He shuddered, as a sudden idea struck him.

> Russian: Бог знает, сколько времени, и бог знает, о чем он думал. Многого он боялся и чувствовал, больно и мучительно, что боится ужасно. Пришла ему в голову Вера Лебедева; потом подумалось, что, может, Лебедев и знает что-нибудь в этом деле, а если не знает, то может узнать и скорее, и легче его. Потом вспомнился ему Ипполит и то, что Рогожин к Ипполиту ездил. Потом вспомнился сам Рогожин: недавно на отпевании, потом в парке, потом — вдруг здесь в коридоре, когда он спрятался тогда в углу и ждал его с ножом. Глаза его теперь ему вспоминались, глаза, смотревшие тогда в темноте. Он вздрогнул: давешняя напрашивавшаяся мысль вдруг вошла ему теперь в голову.

[¶39] This idea was, that if Rogojin were in Petersburg, though he might hide for a time, yet he was quite sure to come to him—the prince—before long, with either good or evil intentions, but probably with the same intention as on that other occasion. At all events, if Rogojin were to come at all he would be sure to seek the prince here—he had no other town address—perhaps in this same corridor; he might well seek him here if he needed him. And perhaps he did need him. This idea seemed quite natural to the prince, though he could not have explained why he should so suddenly have become necessary to Rogojin. Rogojin would not come if all were well with him, that was part of the thought; he would come if all were not well; and certainly, undoubtedly, all would not be well with him. The prince could not bear this new idea; he took his hat and rushed out towards the street. It was almost dark in the passage. “What if he were to come out of that corner as I go by and—and stop me?” thought the prince, as he approached the familiar spot. But no one came out. He passed under the gateway and into the street. The crowds of people walking about—as is always the case at sunset in Petersburg, during the summer—surprised him, but he walked on in the direction of Rogojin’s house. About fifty yards from the hotel, at the first cross-road, as he passed through the crowd of foot-passengers sauntering along, someone touched his shoulder, and said in a whisper into his ear:

> Russian: Она состояла отчасти в том, что если Рогожин в Петербурге, то хотя бы он и скрывался на время, а все-таки непременно кончит тем, что придет к нему, к князю, с добрым или с дурным намерением, пожалуй, хоть как тогда. По крайней мере, если бы Рогожину почему-нибудь понадобилось прийти, то ему некуда больше идти, как сюда, опять в этот же коридор. Адреса он не знает; стало быть, очень может подумать, что князь в прежнем трактире остановился; по крайней мере попробует здесь поискать... если уж очень понадобится. А почем знать, может быть, ему и очень понадобится? Так он думал, и мысль эта казалась ему почему-то совершенно возможною. Он ни за что бы не дал себе отчета, если бы стал углубляться в свою мысль: «Почему, например, он так вдруг понадобится Рогожину и почему даже быть того не может, чтоб они наконец не сошлись?». Но мысль была тяжелая: «Если ему хорошо, то он не придет, — продолжал думать князь, — он скорее придет, если ему нехорошо; а ему ведь наверно нехорошо...». Конечно, при таком убеждении, следовало бы ждать Рогожина дома, в нумере; но он как будто не мог вынести своей новой мысли, вскочил, схватил шляпу и побежал. В коридоре было уже почти совсем темно: «Что, если он вдруг теперь выйдет из того угла и остановит меня у лестницы?» — мелькнуло ему, когда он подходил к знакомому месту. Но никто не вышел. Он спустился под ворота, вышел на тротуар, подивился густой толпе народа, высыпавшего с закатом солнца на улицу (как и всегда в Петербурге в каникулярное время), и пошел по направлению к Гороховой. В пятидесяти шагах от трактира, на первом перекрестке, в толпе, кто-то вдруг тронул его за локоть и вполголоса проговорил над самым ухом:

[¶40] “Lef Nicolaievitch, my friend, come along with me.” It was Rogojin.

> Russian: — Лев Николаевич, ступай, брат, за мной, надоть. Это был Рогожин.

[¶41] The prince immediately began to tell him, eagerly and joyfully, how he had but the moment before expected to see him in the dark passage of the hotel.

> Russian: Странно: князь начал ему вдруг, с радости, рассказывать, лепеча и почти не договаривая слов, как он ждал его сейчас в коридоре, в трактире.

[¶42] “I was there,” said Rogojin, unexpectedly. “Come along.” The prince was surprised at this answer; but his astonishment increased a couple of minutes afterwards, when he began to consider it. Having thought it over, he glanced at Rogojin in alarm. The latter was striding along a yard or so ahead, looking straight in front of him, and mechanically making way for anyone he met.

> Russian: — Я там был, — неожиданно ответил Рогожин, — пойдем. Князь удивился ответу, но он удивился спустя уже по крайней мере две минуты, когда сообразил. Сообразив ответ, он испугался и стал приглядываться к Рогожину. Тот уже шел почти на полшага впереди, смотря прямо пред собой и не взглядывая ни на кого из встречных, с машинальною осторожностию давая всем дорогу.

[¶43] “Why did you not ask for me at my room if you were in the hotel?” asked the prince, suddenly.

> Russian: — Зачем же ты меня в нумере не спросил... коли был в трактире? — спросил вдруг князь.

[¶44] Rogojin stopped and looked at him; then reflected, and replied as though he had not heard the question:

> Russian: Рогожин остановился, посмотрел на него, подумал и, как бы совсем не поняв вопроса, сказал:

[¶45] “Look here, Lef Nicolaievitch, you go straight on to the house; I shall walk on the other side. See that we keep together.”

> Russian: — Вот что, Лев Николаевич, ты иди здесь прямо, вплоть до дому, знаешь? А я пойду по той стороне. Да поглядывай, чтобы нам вместе...

[¶46] So saying, Rogojin crossed the road. Arrived on the opposite pavement, he looked back to see whether the prince were moving, waved his hand in the direction of the Gorohovaya, and strode on, looking across every moment to see whether Muishkin understood his instructions. The prince supposed that Rogojin desired to look out for someone whom he was afraid to miss; but if so, why had he not told _him_ whom to look out for? So the two proceeded for half a mile or so. Suddenly the prince began to tremble from some unknown cause. He could not bear it, and signalled to Rogojin across the road. The latter came at once.

> Russian: Сказав это, он перешел через улицу, ступил на противоположный тротуар, поглядел, идет ли князь, и, видя, что он стоит и смотрит на него во все глаза, махнул ему рукой к стороне Гороховой и пошел, поминутно поворачиваясь взглянуть на князя и приглашая его за собой. Он был видимо ободрен, увидев, что князь понял его и не переходит к нему с другого тротуара. Князю пришло в голову, что Рогожину надо кого-то высмотреть и не пропустить на дороге и что потому он и перешел на другой тротуар. «Только зачем же он не сказал, кого смотреть надо?». Так прошли они шагов пятьсот, и вдруг князь начал почему-то дрожать; Рогожин хоть и реже, но не переставал оглядываться; князь не выдержал и поманил его рукой. Тот тотчас же перешел к нему через улицу.

[¶47] “Is Nastasia Philipovna at your house?”

> Russian: — Настасья Филипповна разве у тебя?

[¶48] “Yes.”

> Russian: — У меня.

[¶49] “And was it you looked out of the window under the blind this morning?”

> Russian: — А давеча это ты в окно на меня из-за гардины смотрел?

[¶50] “Yes.”

> Russian: — Я...

[¶51] “Then why did—”

> Russian: — Как же ты...

[¶52] But the prince could not finish his question; he did not know what to say. Besides this, his heart was beating so that he found it difficult to speak at all. Rogojin was silent also and looked at him as before, with an expression of deep thoughtfulness.

> Russian: Но князь не знал, что спросить дальше и чем окончить вопрос; к тому же сердце его так стучало, что и говорить трудно было. Рогожин тоже молчал и смотрел на него по-прежнему, то есть как бы в задумчивости.

[¶53] “Well, I’m going,” he said, at last, preparing to recross the road. “You go along here as before; we will keep to different sides of the road; it’s better so, you’ll see.”

> Russian: — Ну, я пойду, — сказал он вдруг, приготовляясь опять переходить, — а ты себе иди. Пусть мы на улице розно будем... так нам лучше... по разным сторонам... увидишь.

[¶54] When they reached the Gorohovaya, and came near the house, the prince’s legs were trembling so that he could hardly walk. It was about ten o’clock. The old lady’s windows were open, as before; Rogojin’s were all shut, and in the darkness the white blinds showed whiter than ever. Rogojin and the prince each approached the house on his respective side of the road; Rogojin, who was on the near side, beckoned the prince across. He went over to the doorway.

> Russian: Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что почти трудно было уж и идти. Было уже около десяти часов вечера. Окна на половине старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.

[¶55] “Even the porter does not know that I have come home now. I told him, and told them at my mother’s too, that I was off to Pavlofsk,” said Rogojin, with a cunning and almost satisfied smile. “We’ll go in quietly and nobody will hear us.”

> Russian: — Про меня и дворник не знает теперь, что я домой воротился. Я сказал давеча, что в Павловск еду, и у матушки тоже сказал, — прошептал он с хитрою и почти довольною улыбкой, — мы войдем, и не услышит никто.

[¶56] He had the key in his hand. Mounting the staircase he turned and signalled to the prince to go more softly; he opened the door very quietly, let the prince in, followed him, locked the door behind him, and put the key in his pocket.

> Russian: В руках его уже был ключ. Поднимаясь по лестнице, он обернулся и погрозил князю, чтобы тот шел тише, тихо отпер дверь в свои комнаты, впустил князя, осторожно прошел за ним, запер дверь за собой и положил ключ в карман.

[¶57] “Come along,” he whispered.

> Russian: — Пойдем, — произнес он шепотом.

[¶58] He had spoken in a whisper all the way. In spite of his apparent outward composure, he was evidently in a state of great mental agitation. Arrived in a large salon, next to the study, he went to the window and cautiously beckoned the prince up to him.

> Russian: Он еще с тротуара на Литейной заговорил шепотом. Несмотря на всё свое наружное спокойствие, он был в какой-то глубокой внутренней тревоге. Когда вошли в залу, пред самым кабинетом, он подошел к окну и таинственно поманил к себе князя:

[¶59] “When you rang the bell this morning I thought it must be you. I went to the door on tip-toe and heard you talking to the servant opposite. I had told her before that if anyone came and rang—especially you, and I gave her your name—she was not to tell about me. Then I thought, what if he goes and stands opposite and looks up, or waits about to watch the house? So I came to this very window, looked out, and there you were staring straight at me. That’s how it came about.”

> Russian: — Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что это ты самый и есть; подошел к дверям на цыпочках и слышу, что ты с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам придешь меня спрашивать, и имя твое ей объявил. А потом, как ты вышел, мне пришло в голову: что, если он тут теперь стоит и выглядывает али сторожит чего с улицы? Подошел я к этому самому окну, отвернул гардину-то, глядь, а ты там стоишь, прямо на меня смотришь... Вот как это дело было.

[¶60] “Where is Nastasia Philipovna?” asked the prince, breathlessly.

> Russian: — Где же... Настасья Филипповна? — выговорил князь задыхаясь.

[¶61] “She’s here,” replied Rogojin, slowly, after a slight pause.

> Russian: — Она... здесь, — медленно проговорил Рогожин, как бы капельку выждав ответить.

[¶62] “Where?”

> Russian: — Где же?

[¶63] Rogojin raised his eyes and gazed intently at the prince.

> Russian: Рогожин поднял глаза на князя и пристально посмотрел на него:

[¶64] “Come,” he said.

> Russian: — Пойдем...

[¶65] He continued to speak in a whisper, very deliberately as before, and looked strangely thoughtful and dreamy. Even while he told the story of how he had peeped through the blind, he gave the impression of wishing to say something else. They entered the study. In this room some changes had taken place since the prince last saw it. It was now divided into two equal parts by a heavy green silk curtain stretched across it, separating the alcove beyond, where stood Rogojin’s bed, from the rest of the room. The heavy curtain was drawn now, and it was very dark. The bright Petersburg summer nights were already beginning to close in, and but for the full moon, it would have been difficult to distinguish anything in Rogojin’s dismal room, with the drawn blinds. They could just see one anothers faces, however, though not in detail. Rogojin’s face was white, as usual. His glittering eyes watched the prince with an intent stare.

> Russian: Он всё говорил шепотом и не торопясь, медленно и по-прежнему как-то странно задумчиво. Даже когда про стору рассказывал, то как будто рассказом своим хотел высказать что-то другое, несмотря на всю экспансивность рассказа. Вошли в кабинет. В этой комнате, с тех пор как был в ней князь, произошла некоторая перемена: через всю комнату протянута была зеленая, штофная, шелковая занавеска, с двумя входами по обоим концам, и отделяла от кабинета альков, в котором устроена была постель Рогожина. Тяжелая занавеска была спущена и входы за крыты. Но в комнате было очень темно; летние «белые» петербургские ночи начинали темнеть, и если бы не полная луна, то в темных комнатах Рогожина, с опущенными сторами, трудно было бы что-нибудь разглядеть. Правда, можно было еще различать лица, хотя очень неотчетливо. Лицо Рогожина было бледно, по обыкновению; глаза смотрели на князя пристально, с сильным блеском, но как-то неподвижно.

[¶66] “Had you not better light a candle?” said Muishkin.

> Russian: — Ты бы свечку зажег? — сказал князь.

[¶67] “No, I needn’t,” replied Rogojin, and taking the other by the hand he drew him down to a chair. He himself took a chair opposite and drew it up so close that he almost pressed against the prince’s knees. At their side was a little round table. “Sit down,” said Rogojin; “let’s rest a bit.” There was silence for a moment. “I knew you would be at that hotel,” he continued, just as men sometimes commence a serious conversation by discussing any outside subject before leading up to the main point. “As I entered the passage it struck me that perhaps you were sitting and waiting for me, just as I was waiting for you. Have you been to the old lady at Ismailofsky barracks?”

> Russian: — Нет, не надо, — ответил Рогожин и, взяв князя за руку, нагнул его к стулу; сам сел напротив, придвинул стул так, что почти соприкасался с князем коленями. Между ними, несколько сбоку, приходился маленький круглый столик. — Садись, посидим пока! — сказал он, словно уговаривая посидеть. С минуту молчали. — Я так и знал, что ты в эфтом же трактире остановишься, — заговорил он, как иногда, приступая к главному разговору, начинают с посторонних подробностей, не относящихся прямо к делу, — как в коридор зашел, то и подумал: а ведь, может, и он сидит, меня ждет теперь, как я его, в эту же самую минуту? У учительши-то был?

[¶68] “Yes,” said the prince, squeezing the word out with difficulty owing to the dreadful beating of his heart.

> Russian: — Был, — едва мог выговорить князь от сильного биения сердца.

[¶69] “I thought you would. ‘They’ll talk about it,’ I thought; so I determined to go and fetch you to spend the night here—‘We will be together,’ I thought, ‘for this one night—’”

> Russian: — Я и об том подумал. Еще разговор пойдет, думаю... а потом еще думаю: я его ночевать сюда приведу, так чтоб эту ночь вместе...

[¶70] “Rogojin, _where_ is Nastasia Philipovna?” said the prince, suddenly rising from his seat. He was quaking in all his limbs, and his words came in a scarcely audible whisper. Rogojin rose also.

> Russian: — Рогожин! Где Настасья Филипповна? — прошептал вдруг князь и встал, дрожа всеми членами. Поднялся и Рогожин.

[¶71] “There,” he whispered, nodding his head towards the curtain.

> Russian: — Там, — шепнул он, кивнув головой на занавеску.

[¶72] “Asleep?” whispered the prince.

> Russian: — Спит? — шепнул князь.

[¶73] Rogojin looked intently at him again, as before.

> Russian: Опять Рогожин посмотрел на него пристально, как давеча.

[¶74] “Let’s go in—but you mustn’t—well—let’s go in.”

> Russian: — Аль уж пойдем!.. Только ты... ну, да пойдем!

[¶75] He lifted the curtain, paused—and turned to the prince. “Go in,” he said, motioning him to pass behind the curtain. Muishkin went in.

> Russian: Он приподнял портьеру, остановился и оборотился опять к князю. — Входи! — кивал он за портьеру, приглашая проходить вперед. Князь прошел.

[¶76] “It’s so dark,” he said.

> Russian: — Тут темно, — сказал он.

[¶77] “You can see quite enough,” muttered Rogojin.

> Russian: — Видать! — пробормотал Рогожин.

[¶78] “I can just see there’s a bed—”

> Russian: — Я чуть вижу... кровать.

[¶79] “Go nearer,” suggested Rogojin, softly.

> Russian: — Подойди ближе-то, — тихо предложил Рогожин.

[¶80] The prince took a step forward—then another—and paused. He stood and stared for a minute or two. Neither of the men spoke a word while at the bedside. The prince’s heart beat so loud that its knocking seemed to be distinctly audible in the deathly silence. But now his eyes had become so far accustomed to the darkness that he could distinguish the whole of the bed. Someone was asleep upon it—in an absolutely motionless sleep. Not the slightest movement was perceptible, not the faintest breathing could be heard. The sleeper was covered with a white sheet; the outline of the limbs was hardly distinguishable. He could only just make out that a human being lay outstretched there. All around, on the bed, on a chair beside it, on the floor, were scattered the different portions of a magnificent white silk dress, bits of lace, ribbons and flowers. On a small table at the bedside glittered a mass of diamonds, torn off and thrown down anyhow. From under a heap of lace at the end of the bed peeped a small white foot, which looked as though it had been chiselled out of marble; it was terribly still. The prince gazed and gazed, and felt that the more he gazed the more death-like became the silence. Suddenly a fly awoke somewhere, buzzed across the room, and settled on the pillow. The prince shuddered.

> Russian: Князь шагнул еще ближе, шаг, другой, и остановился. Он стоял и всматривался минуту или две; оба, во всё время, у кровати ничего не выговорили; у князя билось сердце так, что, казалось, слышно было в комнате, при мертвом молчании комнаты. Но он уже пригляделся, так что мог различать всю постель; на ней кто-то спал, совершенно неподвижным сном; не слышно было ни малейшего шелеста, ни малейшего дыхания. Спавший был закрыт с головой белою простыней, но члены как-то неясно обозначались; видно только было, по возвышению, что лежит протянувшись человек. Кругом в беспорядке, на постели, в ногах, у самой кровати на креслах, на полу даже, разбросана была снятая одежда, богатое белое шелковое платье, цветы, ленты. На маленьком столике, у изголовья, блистали снятые и разбросанные бриллианты. В ногах сбиты были в комок какие-то кружева, и на белевшех кружевах, выглядывая из-под простыни, обозначался кончик обнаженной ноги; он казался как бы выточенным из мрамора и ужасно был неподвижен. Князь глядел и чувствовал, что, чем больше он глядит, тем еще мертвее и тише становится в комнате. Вдруг зажужжала проснувшаяся муха, пронеслась над кроватью и затихла у изголовья. Князь вздрогнул.

[¶81] “Let’s go,” said Rogojin, touching his shoulder. They left the alcove and sat down in the two chairs they had occupied before, opposite to one another. The prince trembled more and more violently, and never took his questioning eyes off Rogojin’s face.

> Russian: — Выйдем, — тронул его за руку Рогожин. Они вышли, уселись опять в тех же стульях, опять один против другого. Князь дрожал всё сильнее и сильнее и не спускал своего вопросительного взгляда с лица Рогожина.

[¶82] “I see you are shuddering, Lef Nicolaievitch,” said the latter, at length, “almost as you did once in Moscow, before your fit; don’t you remember? I don’t know what I shall do with you—”

> Russian: — Ты вот, я замечаю, Лев Николаевич, дрожишь, — проговорил наконец Рогожин, — почти так, как когда с тобой бывает твое расстройство, помнишь, в Москве было? Или как раз было перед припадком. И не придумаю, что теперь с тобой буду делать...

[¶83] The prince bent forward to listen, putting all the strain he could muster upon his understanding in order to take in what Rogojin said, and continuing to gaze at the latter’s face.

> Russian: Князь вслушивался, напрягая все силы, чтобы понять, и всё спрашивая взглядом.

[¶84] “Was it you?” he muttered, at last, motioning with his head towards the curtain.

> Russian: — Это ты? — выговорил он наконец, кивнув головой на портьеру.

[¶85] “Yes, it was I,” whispered Rogojin, looking down.

> Russian: — Это... я... — прошептал Рогожин и потупился.

[¶86] Neither spoke for five minutes.

> Russian: Помолчали минут пять.

[¶87] “Because, you know,” Rogojin recommenced, as though continuing a former sentence, “if you were ill now, or had a fit, or screamed, or anything, they might hear it in the yard, or even in the street, and guess that someone was passing the night in the house. They would all come and knock and want to come in, because they know I am not at home. I didn’t light a candle for the same reason. When I am not here—for two or three days at a time, now and then—no one comes in to tidy the house or anything; those are my orders. So that I want them to not know we are spending the night here—”

> Russian: — Потому, — стал продолжать вдруг Рогожин, как будто и не прерывал речи, — потому как если твоя болезнь, и припадок, и крик теперь, то, пожалуй, с улицы аль со двора кто и услышит, и догадаются, что в квартире ночуют люди; станут стучать, войдут... потому они все думают, что меня дома нет. Я и свечи не зажег, чтобы с улицы аль со двора не догадались. Потому, когда меня нет, я и ключи увожу, и никто без меня по три, по четыре дня и прибирать не входит, таково мое заведение. Так вот, чтоб не узнали, что мы заночуем...

[¶88] “Wait,” interrupted the prince. “I asked both the porter and the woman whether Nastasia Philipovna had spent last night in the house; so they knew—”

> Russian: — Постой, — сказал князь, — я давеча и дворника и старушку спрашивал: не ночевала ли Настасья Филипповна? Они, стало быть, уже знают.

[¶89] “I know you asked. I told them that she had called in for ten minutes, and then gone straight back to Pavlofsk. No one knows she slept here. Last night we came in just as carefully as you and I did today. I thought as I came along with her that she would not like to creep in so secretly, but I was quite wrong. She whispered, and walked on tip-toe; she carried her skirt over her arm, so that it shouldn’t rustle, and she held up her finger at me on the stairs, so that I shouldn’t make a noise—it was you she was afraid of. She was mad with terror in the train, and she begged me to bring her to this house. I thought of taking her to her rooms at the Ismailofsky barracks first; but she wouldn’t hear of it. She said, ‘No—not there; he’ll find me out at once there. Take me to your own house, where you can hide me, and tomorrow we’ll set off for Moscow.’ Thence she would go to Orel, she said. When she went to bed, she was still talking about going to Orel.”

> Russian: — Знаю, что ты спрашивал. Я Пафнутьевне сказал, что вчера заехала Настасья Филипповна и вчера же в Павловск уехала, а что у меня десять минут пробыла. И не знают они, что она ночевала, — никто. Вчера мы так же вошли, совсем потихоньку, как сегодня с тобой. Я еще про себя подумал дорогой, что она не захочет потихоньку входить, — куды! Шепчет, на цыпочках прошла, платье обобрала около себя, чтобы не шумело, в руках несет, мне сама пальцем на лестнице грозит, — это она тебя всё пужалась. На машине как сумасшедшая совсем была, всё от страху, и сама сюда ко мне пожелала заночевать; я думал сначала на квартиру к учительше везти, — куды! «Там он меня, говорит, чем свет разыщет, а ты меня скроешь, а завтра чем свет в Москву», а потом в Орел куда-то хотела. И ложилась, всё говорила, что в Орел поедем...

[¶90] “Wait! What do you intend to do now, Parfen?”

> Russian: — Постой; что же ты теперь, Парфен, как же хочешь?

[¶91] “Well, I’m afraid of you. You shudder and tremble so. We’ll pass the night here together. There are no other beds besides that one; but I’ve thought how we’ll manage. I’ll take the cushions off all the sofas, and lay them down on the floor, up against the curtain here—for you and me—so that we shall be together. For if they come in and look about now, you know, they’ll find her, and carry her away, and they’ll be asking me questions, and I shall say I did it, and then they’ll take me away, too, don’t you see? So let her lie close to us—close to you and me.”

> Russian: — Да вот сумлеваюсь на тебя, что ты всё дрожишь. Ночь мы здесь заночуем, вместе. Постели, окромя той, тут нет, а я так придумал, что с обоих диванов подушки снять, и вот тут, у занавески, рядом и постелю, и тебе и мне, так чтобы вместе. Потому, коли войдут, станут осматривать али искать, ее тотчас увидят и вынесут. Станут меня опрашивать, я расскажу, что я, и меня тотчас отведут. Так пусть уж она теперь тут лежит, подле нас, подле меня и тебя...

[¶92] “Yes, yes,” agreed the prince, warmly.

> Russian: — Да, да! — с жаром подтвердил князь.

[¶93] “So we will not say anything about it, or let them take her away?”

> Russian: — Значит, не признаваться и выносить не давать.

[¶94] “Not for anything!” cried the other; “no, no, no!”

> Russian: — Н-ни за что! — решил князь, — ни-ни-ни!

[¶95] “So I had decided, my friend; not to give her up to anyone,” continued Rogojin. “We’ll be very quiet. I have only been out of the house one hour all day, all the rest of the time I have been with her. I dare say the air is very bad here. It is so hot. Do you find it bad?”

> Russian: — Так я и порешил, чтоб ни за что, парень, и никому не отдавать! Ночью проночуем тихо. Я сегодня только на час один и из дому вышел, поутру, а то всё при ней был. Да потом повечеру за тобой пошел. Боюсь вот тоже еще, что душно и дух пойдет. Слышишь ты дух или нет?

[¶96] “I don’t know—perhaps—by morning it will be.”

> Russian: — Может, и слышу, не знаю. К утру наверно пойдет.

[¶97] “I’ve covered her with oilcloth—best American oilcloth, and put the sheet over that, and four jars of disinfectant, on account of the smell—as they did at Moscow—you remember? And she’s lying so still; you shall see, in the morning, when it’s light. What! can’t you get up?” asked Rogojin, seeing the other was trembling so that he could not rise from his seat.

> Russian: — Я ее клеенкой накрыл, хорошею, американскою клеенкой, а сверх клеенки уж простыней, и четыре стклянки ждановской жидкости откупоренной поставил, там и теперь стоят. — Это как там... в Москве? — Потому, брат, дух. А она ведь как лежит... К утру, как посветлеет, посмотри. Что ты, и встать не можешь? — с боязливым удивлением спросил Рогожин, видя, что князь так дрожит, что и подняться не может.

[¶98] “My legs won’t move,” said the prince; “it’s fear, I know. When my fear is over, I’ll get up—”

> Russian: — Ноги нейдут, — пробормотал князь, — это от страху, это я знаю... Пройдет страх, я и стану...

[¶99] “Wait a bit—I’ll make the bed, and you can lie down. I’ll lie down, too, and we’ll listen and watch, for I don’t know yet what I shall do... I tell you beforehand, so that you may be ready in case I—”

> Russian: — Постой же, я пока нам постель постелю, и пусть уж ты ляжешь... и я с тобой... и будем слушать... потому я, парень, еще не знаю... я, парень, еще всего не знаю теперь, так и тебе заранее говорю, чтобы ты всё про это заранее знал...

[¶100] Muttering these disconnected words, Rogojin began to make up the beds. It was clear that he had devised these beds long before; last night he slept on the sofa. But there was no room for two on the sofa, and he seemed anxious that he and the prince should be close to one another; therefore, he now dragged cushions of all sizes and shapes from the sofas, and made a sort of bed of them close by the curtain. He then approached the prince, and gently helped him to rise, and led him towards the bed. But the prince could now walk by himself, so that his fear must have passed; for all that, however, he continued to shudder.

> Russian: Бормоча эти неясные слова, Рогожин начал стлать постели. Видно было, что он эти постели, может, еще утром про себя придумал. Прошлую ночь он сам ложился на диване. Но на диване двоим рядом нельзя было лечь, а он непременно хотел постлать теперь рядом, вот почему и стащил теперь, с большими усилиями, через всю комнату, к самому входу за занавеску, разнокалиберные подушки с обоих диванов. Кое-как постель устроилась; он подошел к князю, нежно и восторженно взял его за руку, приподнял и подвел к постели; но оказалось, что князь и сам мог ходить; значит, «страх проходил»; и однако же, он все-таки продолжал дрожать.

[¶101] “It’s hot weather, you see,” continued Rogojin, as he lay down on the cushions beside Muishkin, “and, naturally, there will be a smell. I daren’t open the window. My mother has some beautiful flowers in pots; they have a delicious scent; I thought of fetching them in, but that old servant will find out, she’s very inquisitive.”

> Russian: — Потому оно, брат, — начал вдруг Рогожин, уложив князя на левую, лучшую подушку и протянувшись сам с правой стороны, не раздеваясь и закинув обе руки за голову, — ноне жарко, и, известно, дух... Окна я отворять боюсь; а есть у матери горшки с цветами, много цветов, и прекрасный от них такой дух; думал перенести, да Пафнутьевна догадается, потому она любопытная.

[¶102] “Yes, she is inquisitive,” assented the prince.

> Russian: — Она любопытная, — поддакнул князь.

[¶103] “I thought of buying flowers, and putting them all round her; but I was afraid it would make us sad to see her with flowers round her.”

> Russian: — Купить разве, пукетами и цветами всю обложить? Да, думаю, жалко будет, друг, в цветах-то!

[¶104] “Look here,” said the prince; he was bewildered, and his brain wandered. He seemed to be continually groping for the questions he wished to ask, and then losing them. “Listen—tell me—how did you—with a knife?—That same one?”

> Russian: — Слушай... — спросил князь, точно запутываясь, точно отыскивая, что именно надо спросить, и как бы тотчас же забывая, — слушай, скажи мне: чем ты ее? Ножом? Тем самым?

[¶105] “Yes, that same one.”

> Russian: — Тем самым.

[¶106] “Wait a minute, I want to ask you something else, Parfen; all sorts of things; but tell me first, did you intend to kill her before my wedding, at the church door, with your knife?” “I don’t know whether I did or not,” said Rogojin, drily, seeming to be a little astonished at the question, and not quite taking it in.

> Russian: — Стой еще! Я, Парфен, еще хочу тебя спросить... я много буду тебя спрашивать, обо всем... но ты лучше мне сначала скажи, с первого начала, чтоб я знал: хотел ты убить ее перед моей свадьбой, перед венцом, на паперти, ножом? Хотел или нет? — Не знаю, хотел или нет... — сухо ответил Рогожин, как бы даже несколько подивившись на вопрос и не уразумевая его.

[¶107] “Did you never take your knife to Pavlofsk with you?”

> Russian: — Ножа с собой никогда в Павловск не привозил? 1

[¶108] “No. As to the knife,” he added, “this is all I can tell you about it.” He was silent for a moment, and then said, “I took it out of the locked drawer this morning about three, for it was in the early morning all this—happened. It has been inside the book ever since—and—and—this is what is such a marvel to me, the knife only went in a couple of inches at most, just under her left breast, and there wasn’t more than half a tablespoonful of blood altogether, not more.”

> Russian: — Никогда не привозил. Я про нож этот только вот. что могу тебе сказать, Лев Николаевич, — прибавил он, помолчав, — я его из запертого ящика ноне утром достал, потому что всё дело было утром, в четвертом часу. Он у меня всё в книге заложен лежал... И... и вот еще что мне чудно: совсем нож как бы на полтора... али даже на два вершка прошел... под самую левую грудь... а крови всего этак с пол-ложки столовой на рубашку вытекло; больше не было...

[¶109] “Yes—yes—yes—” The prince jumped up in extraordinary agitation. “I know, I know, I’ve read of that sort of thing—it’s internal haemorrhage, you know. Sometimes there isn’t a drop—if the blow goes straight to the heart—”

> Russian: — Это, это, это, — приподнялся вдруг князь в ужасном волнении, — это, это я знаю, это я читал... это внутреннее излияние называется... Бывает, что даже и ни капли. Это коль удар прямо в сердце... — Стой, слышишь? — быстро перебил вдруг Рогожин и испуганно присел на подстилке, — слышишь?

[¶110] “Wait—listen!” cried Rogojin, suddenly, starting up. “Somebody’s walking about, do you hear? In the hall.” Both sat up to listen.

> Russian: — Нет! — так же быстро и испуганно выговорил князь, смотря на Рогожина. — Ходит! Слышишь? В зале... Оба стали слушать.

[¶111] “I hear,” said the prince in a whisper, his eyes fixed on Rogojin.

> Russian: — Слышу, — твердо прошептал князь.

[¶112] “Footsteps?”

> Russian: — Ходит?

[¶113] “Yes.”

> Russian: — Ходит.

[¶114] “Shall we shut the door, and lock it, or not?”

> Russian: — Затворить али нет дверь?

[¶115] “Yes, lock it.”

> Russian: — Затворить...

[¶116] They locked the door, and both lay down again. There was a long silence.

> Russian: Дверь затворили, и оба опять улеглись. Долго молчали.

[¶117] “Yes, by-the-by,” whispered the prince, hurriedly and excitedly as before, as though he had just seized hold of an idea and was afraid of losing it again. “I—I wanted those cards! They say you played cards with her?”

> Russian: — Ах, да! — зашептал вдруг князь прежним взволнованным и торопливым шепотом, как бы поймав опять мысль и ужасно боясь опять потерять ее, даже привскочив на постели, — да... я ведь хотел... эти карты! карты... Ты, говорят, с нею в карты играл?

[¶118] “Yes, I played with her,” said Rogojin, after a short silence.

> Russian: — Играл, — сказал Рогожин после некоторого молчания.

[¶119] “Where are the cards?”

> Russian: — Где же... карты?

[¶120] “Here they are,” said Rogojin, after a still longer pause.

> Russian: — Здесь карты... — выговорил Рогожин, помолчав еще больше, — вот...

[¶121] He pulled out a pack of cards, wrapped in a bit of paper, from his pocket, and handed them to the prince. The latter took them, with a sort of perplexity. A new, sad, helpless feeling weighed on his heart; he had suddenly realized that not only at this moment, but for a long while, he had not been saying what he wanted to say, had not been acting as he wanted to act; and that these cards which he held in his hand, and which he had been so delighted to have at first, were now of no use—no use... He rose, and wrung his hands. Rogojin lay motionless, and seemed neither to hear nor see his movements; but his eyes blazed in the darkness, and were fixed in a wild stare. The prince sat down on a chair, and watched him in alarm. Half an hour went by. Suddenly Rogojin burst into a loud abrupt laugh, as though he had quite forgotten that they must speak in whispers.

> Russian: Он вынул игранную, завернутую в бумажку колоду из кармана и протянул к князю. Тот взял, но как бы с недоумением. Новое, грустное и безотрадное чувство сдавило ему сердце; он вдруг понял, что в эту минуту, и давно уже, всё говорит не о том, о чем надо ему говорить, и делает всё не то, что бы надо делать, и что вот эти карты, которые он держит в руках и которым он так обрадовался, ничему, ничему не помогут теперь. Он встал и всплеснул руками. Рогожин лежал неподвижно и как бы не слыхал и не видал его движения; но глаза его ярко блистали сквозь темноту и были совершенно открыты и неподвижны. Князь сел на стул и стал со страхом смотреть на него. Прошло с полчаса; вдруг Рогожин громко и отрывисто закричал и захохотал, как бы забыв, что надо говорить шепотом:

[¶122] “That officer, eh!—that young officer—don’t you remember that fellow at the band? Eh? Ha, ha, ha! Didn’t she whip him smartly, eh?”

> Russian: — Офицера-то, офицера-то... помнишь, как она офицера того, на музыке, хлестнула, помнишь, ха-ха-ха! Еще кадет... кадет... кадет подскочил...

[¶123] The prince jumped up from his seat in renewed terror. When Rogojin quieted down (which he did at once) the prince bent over him, sat down beside him, and with painfully beating heart and still more painful breath, watched his face intently. Rogojin never turned his head, and seemed to have forgotten all about him. The prince watched and waited. Time went on—it began to grow light. Rogojin began to wander—muttering disconnectedly; then he took to shouting and laughing. The prince stretched out a trembling hand and gently stroked his hair and his cheeks—he could do nothing more. His legs trembled again and he seemed to have lost the use of them. A new sensation came over him, filling his heart and soul with infinite anguish. Meanwhile the daylight grew full and strong; and at last the prince lay down, as though overcome by despair, and laid his face against the white, motionless face of Rogojin. His tears flowed on to Rogojin’s cheek, though he was perhaps not aware of them himself.

> Russian: Князь вскочил со стула в новом испуге. Когда Рогожин затих (а он вдруг затих), князь тихо нагнулся к нему, уселся с ним рядом и с сильно бьющимся сердцем, тяжело дыша, стал его рассматривать. Рогожин не поворачивал к нему головы и как бы даже и забыл о нем. Князь смотрел и ждал; время шло, начинало светать. Рогожин изредка и вдруг начинал иногда бормотать, громко, резко и бессвязно; начинал вскрикивать и смеяться; князь протягивал к нему тогда свою дрожащую руку и тихо дотрогивался до его головы, до его волос, гладил их и гладил его щеки... больше он ничего не мог сделать! Он сам опять начал дрожать, и опять как бы вдруг отнялись его ноги. Какое-то совсем новое ощущение томило его сердце бесконечною тоской. Между тем совсем рассвело; наконец он прилег на подушку, как бы совсем уже в бессилии и в отчаянии, и прижался своим лицом к бледному и неподвижному лицу Рогожина; слезы текли из его глаз на щеки Рогожина, но, может быть, он уж и не слыхал тогда своих собственных слез и уже не знал ничего о них....

[¶124] At all events when, after many hours, the door was opened and people thronged in, they found the murderer unconscious and in a raging fever. The prince was sitting by him, motionless, and each time that the sick man gave a laugh, or a shout, he hastened to pass his own trembling hand over his companion’s hair and cheeks, as though trying to soothe and quiet him. But alas! he understood nothing of what was said to him, and recognized none of those who surrounded him. If Schneider himself had arrived then and seen his former pupil and patient, remembering the prince’s condition during the first year in Switzerland, he would have flung up his hands, despairingly, and cried, as he did then: “An idiot!”

> Russian: По крайней мере, когда, уже после многих часов, отворилась дверь и вошли люди, то они застали убийцу в полном беспамятстве и горячке. Князь сидел подле него неподвижно на подстилке и тихо, каждый раз при взрывах крика или бреда больного, спешил провесть дрожащею рукой по его волосам и щекам, как бы лаская и унимая его. Но он уже ничего не понимал, о чем его спрашивали, и не узнавал вошедших и окруживших его людей. И если бы сам Шнейдер явился теперь из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь рукой и сказал бы, как тогда: «Идиот!».

## 50. Part Four · Chapter XII

Source: https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/50/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/dostoevsky-the-idiot/50/#p-N

[¶0] When the widow hurried away to Pavlofsk, she went straight to Daria Alexeyevna’s house, and telling all she knew, threw her into a state of great alarm. Both ladies decided to communicate at once with Lebedeff, who, as the friend and landlord of the prince, was also much agitated. Vera Lebedeff told all she knew, and by Lebedeff’s advice it was decided that all three should go to Petersburg as quickly as possible, in order to avert “what might so easily happen.”

> Russian: Учительша, прискакав в Павловск, явилась прямо к расстроенной со вчерашнего дня Дарье Алексеевне и, рассказав ей всё, что знала, напугала ее окончательно. Обе дамы немедленно решились войти в сношения с Лебедевым, тоже бывшим в волнении в качестве друга своего жильца и в качестве хозяина квартиры. Вера Лебедева сообщила всё, что знала. По совету Лебедева решили отправиться в Петербург всем троим для скорейшего предупреждения того, «что очень могло случиться».

[¶1] This is how it came about that at eleven o’clock next morning Rogojin’s flat was opened by the police in the presence of Lebedeff, the two ladies, and Rogojin’s own brother, who lived in the wing.

> Russian: Таким образом вышло, что на другое уже утро, часов около одиннадцати, квартира Рогожина была отперта при полиции, при Лебедеве, при дамах и при братце Рогожина, Семене Семеновиче Рогожине, квартировавшем во флигеле.

[¶2] The evidence of the porter went further than anything else towards the success of Lebedeff in gaining the assistance of the police. He declared that he had seen Rogojin return to the house last night, accompanied by a friend, and that both had gone upstairs very secretly and cautiously. After this there was no hesitation about breaking open the door, since it could not be got open in any other way.

> Russian: Успеху дела способствовало всего более показание дворника, что он видел вчера ввечеру Парфена Семеновича с гостем, вошедших с крыльца и как бы потихоньку. После этого показания уже не усомнились сломать двери, не отворявшиеся по звонку.

[¶3] Rogojin suffered from brain fever for two months. When he recovered from the attack he was at once brought up on trial for murder.

> Russian: Рогожин выдержал два месяца воспаления в мозгу, а когда выздоровел — следствие и суд.

[¶4] He gave full, satisfactory, and direct evidence on every point; and the prince’s name was, thanks to this, not brought into the proceedings. Rogojin was very quiet during the progress of the trial. He did not contradict his clever and eloquent counsel, who argued that the brain fever, or inflammation of the brain, was the cause of the crime; clearly proving that this malady had existed long before the murder was perpetrated, and had been brought on by the sufferings of the accused.

> Russian: Он дал во всем прямые, точные и совершенно удовлетворительные показания, вследствие которых князь, с самого начала, от суда был устранен. Рогожин был молчалив во время своего процесса. Он не противоречил ловкому и красноречивому своему адвокату, ясно и логически доказывавшему, что совершившееся преступление было следствием воспаления мозга, начавшегося еще задолго до преступления вследствие огорчений подсудимого.

[¶5] But Rogojin added no words of his own in confirmation of this view, and as before, he recounted with marvellous exactness the details of his crime. He was convicted, but with extenuating circumstances, and condemned to hard labour in Siberia for fifteen years. He heard his sentence grimly, silently, and thoughtfully. His colossal fortune, with the exception of the comparatively small portion wasted in the first wanton period of his inheritance, went to his brother, to the great satisfaction of the latter.

> Russian: Но он ничего не прибавил от себя в подтверждение этого мнения и по-прежнему, ясно и точно, подтвердил и припомнил все малейшие обстоятельства совершившегося события. Он был осужден, с допущением облегчительных обстоятельств, в Сибирь, в каторгу, на пятнадцать лет, и выслушал свой приговор сурово, безмолвно и «задумчиво». Всё огромное состояние его, кроме некоторой, сравнительно говоря, весьма малой доли, истраченной в первоначальном кутеже, перешло к братцу его, Семену Семеновичу, к большому удовольствию сего последнего.

[¶6] The old lady, Rogojin’s mother, is still alive, and remembers her favourite son Parfen sometimes, but not clearly. God spared her the knowledge of this dreadful calamity which had overtaken her house.

> Russian: Старушка Рогожина продолжает жить на свете и как будто вспоминает иногда про любимого сына Парфена, но неясно: бог спас ее ум и сердце от сознания ужаса, посетившего грустный дом ее.

[¶7] Lebedeff, Keller, Gania, Ptitsin, and many other friends of ours continue to live as before. There is scarcely any change in them, so that there is no need to tell of their subsequent doings.

> Russian: Лебедев, Келлер, Ганя, Птицын и многие другие лица нашего рассказа живут по-прежнему, изменились мало, и нам почти нечего о них передать.

[¶8] Hippolyte died in great agitation, and rather sooner than he expected, about a fortnight after Nastasia Philipovna’s death. Colia was much affected by these events, and drew nearer to his mother in heart and sympathy. Nina Alexandrovna is anxious, because he is “thoughtful beyond his years,” but he will, we think, make a useful and active man.

> Russian: Ипполит скончался в ужасном волнении и несколько раньше, чем ожидал, недели две спустя после смерти Настасьи Филипповны. Коля был глубоко поражен происшедшим; он окончательно сблизился с своею матерью. Нина Александровна боится за него, что он не по летам задумчив; из него, может быть, выйдет человек хороший.

[¶9] The prince’s further fate was more or less decided by Colia, who selected, out of all the persons he had met during the last six or seven months, Evgenie Pavlovitch, as friend and confidant. To him he made over all that he knew as to the events above recorded, and as to the present condition of the prince. He was not far wrong in his choice. Evgenie Pavlovitch took the deepest interest in the fate of the unfortunate “idiot,” and, thanks to his influence, the prince found himself once more with Dr. Schneider, in Switzerland.

> Russian: Между прочим, отчасти по его старанию, устроилась и дальнейшая судьба князя: давно уже отличил он, между всеми лицами, которых узнал в последнее время, Евгения Павловича Радомского; он первый пошел к нему и передал ему все подробности совершившегося события, какие знал, и о настоящем положении князя. Он не ошибся: Евгений Павлович принял самое горячее участие в судьбе несчастного «идиота», и вследствие его стараний и попечений князь попал опять за границу в швейцарское заведение Шнейдера.

[¶10] Evgenie Pavlovitch, who went abroad at this time, intending to live a long while on the continent, being, as he often said, quite superfluous in Russia, visits his sick friend at Schneider’s every few months. But Dr. Schneider frowns ever more and more and shakes his head; he hints that the brain is fatally injured; he does not as yet declare that his patient is incurable, but he allows himself to express the gravest fears.

> Russian: Сам Евгений Павлович, выехавший за границу, намеревающийся очень долго прожить в Европе и откровенно называющий себя «совершенно лишним человеком в России», — довольно часто, по крайней мере в несколько месяцев раз, посещает своего больного друга у Шнейдера; но Шнейдер всё более и более хмурится и качает головой; он намекает на совершенное повреждение умственных органов; он не говорит еще утвердительно о неизлечимости, но позволяет себе самые грустные намеки.

[¶11] Evgenie takes this much to heart, and he has a heart, as is proved by the fact that he receives and even answers letters from Colia. But besides this, another trait in his character has become apparent, and as it is a good trait we will make haste to reveal it. After each visit to Schneider’s establishment, Evgenie Pavlovitch writes another letter, besides that to Colia, giving the most minute particulars concerning the invalid’s condition. In these letters is to be detected, and in each one more than the last, a growing feeling of friendship and sympathy.

> Russian: Евгений Павлович принимает это очень к сердцу, а у него есть сердце, что он доказал уже тем, что получает письма от Коли и даже отвечает иногда на эти письма. Но кроме того, стала известна и еще одна странная черта его характера; и так как эта черта хорошая, то мы и поспешим ее обозначить: после каждого посещения Шнейдерова заведения Евгений Павлович, кроме Коли, посылает и еще одно письмо одному лицу в Петербург, с самым подробнейшим и симпатичным изложением состояния болезни князя в настоящий момент. Кроме самого почтительного изъявления преданности, в письмах этих начинают иногда появляться (и всё чаще и чаще) некоторые откровенные изложения взглядов, понятий, чувств, — одним словом, начинает проявляться нечто похожее на чувства дружеские и близкие.

[¶12] The individual who corresponds thus with Evgenie Pavlovitch, and who engages so much of his attention and respect, is Vera Lebedeff. We have never been able to discover clearly how such relations sprang up. Of course the root of them was in the events which we have already recorded, and which so filled Vera with grief on the prince’s account that she fell seriously ill. But exactly how the acquaintance and friendship came about, we cannot say.

> Russian: Это лицо, состоящее в переписке (хотя все-таки довольно редкой) с Евгением Павловичем и заслужившее настолько его внимание и уважение, есть Вера Лебедева. Мы никак не могли узнать в точности, каким образом могли завязаться подобные отношения; завязались они, конечно, по поводу всё той же истории с князем, когда Вера Лебедева была поражена горестью до того, что даже заболела; но при каких подробностях произошло знакомство и дружество, нам неизвестно.

[¶13] We have spoken of these letters chiefly because in them is often to be found some news of the Epanchin family, and of Aglaya in particular. Evgenie Pavlovitch wrote of her from Paris, that after a short and sudden attachment to a certain Polish count, an exile, she had suddenly married him, quite against the wishes of her parents, though they had eventually given their consent through fear of a terrible scandal. Then, after a six months’ silence, Evgenie Pavlovitch informed his correspondent, in a long letter, full of detail, that while paying his last visit to Dr. Schneider’s establishment, he had there come across the whole Epanchin family (excepting the general, who had remained in St. Petersburg) and Prince S. The meeting was a strange one. They all received Evgenie Pavlovitch with effusive delight; Adelaida and Alexandra were deeply grateful to him for his “angelic kindness to the unhappy prince.”

> Russian: Упомянули же мы об этих письмах наиболее с тою целью, что в некоторых из них заключались сведения о семействе Епанчиных и, главное, об Аглае Ивановне Епанчиной. Про нее уведомлял Евгений Павлович в одном довольно нескладном письме из Парижа, что она, после короткой и необычайной привязанности к одному эмигранту, польскому графу, вышла вдруг за него замуж, против желания своих родителей, если и давших наконец согласие, то потому, что дело угрожало каким-то необыкновенным скандалом. Затем, почти после полугодового молчания, Евгений Павлович уведомил свою корреспондентку, опять в длинном и подробном письме, о том, что он, во время последнего своего приезда к профессору Шнейдеру, в Швейцарию, съехался у него со всеми Епанчиными (кроме, разумеется, Ивана Федоровича, который, по делам, остается в Петербурге) и князем Щ. Свидание было странное; Евгения Павловича встретили они все с каким-то восторгом; Аделаида и Александра сочли себя почему-то даже благодарными ему за его «ангельское попечение о несчастном князе».

[¶14] Lizabetha Prokofievna, when she saw poor Muishkin, in his enfeebled and humiliated condition, had wept bitterly. Apparently all was forgiven him.

> Russian: Лизавета Прокофьевна, увидав князя в его больном и униженном состоянии, заплакала от всего сердца. По-видимому, ему уже всё было прощено.

[¶15] Prince S. had made a few just and sensible remarks. It seemed to Evgenie Pavlovitch that there was not yet perfect harmony between Adelaida and her fiance, but he thought that in time the impulsive young girl would let herself be guided by his reason and experience. Besides, the recent events that had befallen her family had given Adelaida much to think about, especially the sad experiences of her younger sister. Within six months, everything that the family had dreaded from the marriage with the Polish count had come to pass. He turned out to be neither count nor exile—at least, in the political sense of the word—but had had to leave his native land owing to some rather dubious affair of the past. It was his noble patriotism, of which he made a great display, that had rendered him so interesting in Aglaya’s eyes. She was so fascinated that, even before marrying him, she joined a committee that had been organized abroad to work for the restoration of Poland; and further, she visited the confessional of a celebrated Jesuit priest, who made an absolute fanatic of her. The supposed fortune of the count had dwindled to a mere nothing, although he had given almost irrefutable evidence of its existence to Lizabetha Prokofievna and Prince S.

> Russian: Князь Щ. сказал при этом несколько счастливых и умных истин. Евгению Павловичу показалось, что он и Аделаида еще не совершенно сошлись друг с другом; но в будущем казалось неминуемым совершенно добровольное и сердечное подчинение пылкой Аделаиды уму и опыту князя Щ. К тому же и уроки, вынесенные семейством, страшно на нее подействовали и, главное, последний случай с Аглаей и эмигрантом-графом. Всё, чего трепетало семейство, уступая этому графу Аглаю, всё уже осуществилось в полгода, с прибавкой таких сюрпризов, о которых даже и не мыслили. Оказалось, что этот граф даже и не граф, а если и эмигрант действительно, то с какою-то темною и двусмысленною историей. Пленил он Аглаю необычайным благородством своей истерзавшейся страданиями по отчизне души, и до того пленил, что та, еще до выхода замуж, стала членом какого-то заграничного комитета по восстановлению Польши и, сверх того, попала в католическую исповедальню какого-то знаменитого патера, овладевшего ее умом до исступления. Колоссальное состояние графа, о котором он представлял Лизавете Прокофьевне и князю Щ. почти неопровержимые сведения, оказалось совершенно небывалым.

[¶16] Besides this, before they had been married half a year, the count and his friend the priest managed to bring about a quarrel between Aglaya and her family, so that it was now several months since they had seen her. In a word, there was a great deal to say; but Mrs. Epanchin, and her daughters, and even Prince S., were still so much distressed by Aglaya’s latest infatuations and adventures, that they did not care to talk of them, though they must have known that Evgenie knew much of the story already.

> Russian: Мало того, в какие-нибудь полгода после брака граф и друг его, знаменитый исповедник, успели совершенно поссорить Аглаю с семейством, так что те ее несколько месяцев уже и не видали... Одним словом, много было бы чего рассказать, но Лизавета Прокофьевна, ее дочери и даже князь Щ. были до того уже поражены всем «террором», что даже боялись и упоминать об иных вещах в разговоре с Евгением Павловичем, хотя и знали, что он и без них хорошо знает историю последних увлечений Аглаи Ивановны.

[¶17] Poor Lizabetha Prokofievna was most anxious to get home, and, according to Evgenie’s account, she criticized everything foreign with much hostility. “They can’t bake bread anywhere, decently; and they all freeze in their houses, during winter, like a lot of mice in a cellar. At all events, I’ve had a good Russian cry over this poor fellow,” she added, pointing to the prince, who had not recognized her in the slightest degree. “So enough of this nonsense; it’s time we faced the truth. All this continental life, all this Europe of yours, and all the trash about ‘going abroad’ is simply foolery, and it is mere foolery on our part to come. Remember what I say, my friend; you’ll live to agree with me yourself.” So spoke the good lady, almost angrily, as she took leave of Evgenie Pavlovitch.

> Russian: Бедной Лизавете Прокофьевне хотелось бы в Россию, и, по свидетельству Евгения Павловича, она желчно и пристрастно критиковала ему всё заграничное: «Хлеба нигде испечь хорошо не умеют, зиму, как мыши в подвале, мерзнут, — говорила она, — по крайней мере вот здесь, над этим бедным, хоть по-русски поплакала», — прибавила она, в волнении указывая на князя, совершенно ее не узнававшего. «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия... помяните мое слово, сами увидите!» — заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем.